Вампир. Естественная история воскрешения

Рождество, когда мертвые вернулись

Умирая во второй раз, Арнольд Паоле* неистово кричал. И крик его был похож на свист. Может, он хотел добавить что-то свое в сценарий, написанный другими, и почувствовать себя наконец главным героем в спектакле о собственной кончине. В первую смерть Паоле упал с повозки с сеном и сломал себе шею. А при таком падении велик риск ничего не осознать. Мгновение – и даже рта раскрыть не успеешь – не то что произнести важные слова и сообщить об уходе со сцены, если кто-то вообще удосужился заметить, что ты на эту сцену выходил. Выкрикнуть в зал: «Прошу тишины! Я умираю!» И ничего больше. В таких случаях обычно ничего больше и не нужно. Паоле предоставили возможность повторить кульминацию. Он увидел, как разъяренная толпа рвется к его сердцу, желая вонзить в него кол, и понял, что нужно кричать изо всех сил, и лучше – с присвистом, словно адская флейта. Ведь сейчас он – звезда, и обманывать ожидания публики – непрофессионально. Пожалуй, каждый должен иметь право умереть как минимум дважды: первый раз – на репетиции, второй – на самом представлении.

Какими бы верными словами описать возвращение мертвых? Австрийский военный хирург Иоганн Флюкингер обмакнул перо в чернильницу и торжественно – от осознания того, что его наблюдения могут изрядно расшатать величественную башню рациональности, сделал запись, стараясь быть как можно более сдержанным и точным. Нет, крика вампира он не слышал. Потому как, по самым приблизительным подсчетам, события, которые Флюкингер описывал, произошли за пять лет до проклятого 7 января 1732 года – до того дня, когда он отправился с миссией в сербское село Медведжа, на земли, недавно отвоеванные у османов. Местные крестьяне-повстанцы, сражавшиеся с турками, поведали ему, что один из них – из гайдуков – Арнольд Паоле, неоднократно рассказывал, будто «в турецкой Сербии… его истязал вампир, и что он ел землю из могилы того вампира и натирался его кровью, чтобы только освободиться от мучений». Кто знает, не оказало ли средство, известное в те времена как отпугивающее нежить, обратного эффекта. А может, все эти рассказы – и вовсе из серии историй у костра – первое, что пришло в голову гайдукам на следующий день после похорон товарища, чтобы разрядить обстановку. Смеха ради, так сказать. Но, как бы то ни было, через двадцать или тридцать дней после погребения

…люди стали жаловаться, что их преследует тот самый Арнольд Паоле; и действительно, он убил четырех человек. Чтобы положить этому конец… указанного Арнольда Паоле через сорок дней после его смерти подняли из могилы и обнаружили, что он практически цел и невредим [vollkommen und unverwesen]; из его глаз, носа, рта и ушей сочилась свежая кровь; его рубашка, саван и гроб были насквозь пропитаны кровью; старые ногти на руках и ногах, а также кожа сошли, и на их месте выросли новые. Заключив из этого, что он настоящий вампир, жители селения, согласно своему обычаю, вонзили в его сердце кол, после чего Паоле издал громкий крик и истек кровью. В тот же день тело его сожгли, а пепел бросили в могилу. Эти люди также утверждали, что те, кого мучают и убивают вампиры, сами становятся вампирами. Поэтому они откопали и казнили, как Паоле, четырех вышеупомянутых человек*, 1.

«Вампир», «кол», «стонал», «истек кровью»: все детали Флюкингер отмечал с габсбургской точностью и внимательностью. А все же надо признать: когда военный лекарь взялся за перо, прошло уже пять лет с тех пор, как некогда полнокровное и стонущее тело, что он описывал, стало прахом. Поэтому автор «Visum et repertum» опирался лишь на чужие воспоминания. И в этих воспоминаниях ситуация вырисовывалась куда мрачнее, чем та, которая была на самом деле. Не будь этих красочных свидетельств, власти бы никогда не заинтересовались далекой сербской деревней и вряд ли бы она попала в заголовки газет. Глушь, одинокие домишки, и он, Флюкингер, – прячется в пальто от ветра и пронзающего холода, пытаясь держать нервы в узде. Пытаясь понять, как это он оказался здесь, в этом забытом Богом и людьми захолустье, да еще и по такому странному делу. По делу о вампирах.

Он был не первым, кто отправился в Медведжу. Эта пугающая история началась поздней осенью 1731 года, когда подполковника Шнецера, командующего габсбургской армией в сербском округе Ягодина, назначили расследовать серию подозрительных смертей в отдаленной деревне. Предполагая обычную эпидемию, он направил в Медведжу комиссию, в которую среди прочих входил Contagions-Medicus деревни Парачин, проще говоря, специалист по инфекционным заболеваниям – Глазер. Этот врач, чье имя нам неизвестно, прибыл в Медведжу 12 декабря 1731 года, за месяц до Флюкингера, и стал первым исследователем загадочной эпидемии*.

Глазер констатировал общее недоедание, связанное с православным рождественским постом, но никаких признаков «болезни или заражения» не обнаружил. Вот тут бы и сказать «Слава Богу» и разойтись. Но только это не конец истории. Ситуация, казалось, была хуже, чем при самом страшном море: всего за шесть недель не менее тридцати человек ушли в мир иной, и почти все они до самого конца жаловались на боли в боку, чувство сдавленности в груди и истощение. Глазер признался, что не знает, в чем тут дело. А вот жители деревни знали. Для них причиной «всех этих частых похорон стали не обычные обстоятельства, а так называемые вампиры, или кровососы»2.

Глазер старался как мог: в присутствии местных властей он изо всех сил пытался объяснить, что это только суеверие, что мертвые не возвращаются. Но напрасно. Некоторые жители деревни уже готовы были покинуть свои дома и уйти куда глаза глядят, лишь бы их не убили, как беспомощных овец. Семьи собирались в группы и дежурили по ночам: пока одни спали, другие – караулили. Все были напуганы. Но еще и разгневаны. Люди требовали от властей казни так называемых «вампиров». Смерть мертвецам.

Странно, но до прибытия Флюкингера никто и не вспоминал про случай с Арнольдом Паоле. Это, в общем-то, подтверждает то, что все подобные легенды живут лишь благодаря непрерывным пересказам, придающим новые смыслы событиям прошлого. А иначе они умирают. История Паоле, о которой узнал военный хирург и которую он впоследствии поведал изумленной Европе, казалось бы, должна была стать для местных жителей официальным открытием врат адовых, сопровождаемым фанфарами и вампирическим воем. Вот он! Король вампиров, зловещий Арнольд, упавший с повозки с сеном. Но нет. В тот вечер 1731 года все в деревне только и обсуждали, что двух женщин, которые скончались семь недель назад и были, по мнению местных, «вампиризированы [vervampyret] при жизни, а после смерти сами стали вампирами и принялись заражать других». Это они были виноваты. Две вампирши декабря.

Безусловные виновницы. Покойницы, восставшие от одиночества

«Нет, про такое точно не написано в книгах по медицине», – должно быть, думал Глазер в том странном, страшном декабре. Первый врач, столкнувшийся с этим жутким явлением. Его словно бы загнали в угол, и, поддавшись давлению, он приказал вскрыть могилы. Среди них были, разумеется, и могилы двух подозреваемых. Первая – Милица, женщина в возрасте. Шесть лет назад она приехала из Османской империи и «при жизни рассказывала соседям, что съела двух овец, убитых вампирами в Турции, и вот потому, умерев, она сама стала вампиром». Другая покойница – молодая. Ее звали Стана, и умерла она при родах вместе с сыном. Говорят, как-то Стана обмолвилась, что «когда еще была на турецкой территории, где правили вампиры, она натерлась их кровью, чтобы от них же и защититься. В селении все верили, что из‑за этого после смерти она неизбежно превратилась в вампира»3.

Сюжет всегда был примерно одним и тем же. Место действия – деревушка на краю юго-восточных территорий Габсбургской монархии, которую от Османской империи – а ее частью Медведжа была всего несколько лет назад – отделял лишь мостик через реку Мораву. Далее – страшное событие, например внезапная смерть нескольких членов общины. И в таком случае ответственность за случившееся возлагалась на тех, кто был близко знаком с традициями «неверных», через кого на христианскую землю проникало страшное посмертное зло.

Население в Медведже было смешанным. Здесь жили «семьи, поселившиеся в этом месте давно и надолго, а также беженцы из Османской империи и представители габсбургского ополчения. Можно сказать, здесь сложилась среда, способствующая социальным конфликтам», – комментирует исследователь славянских стран, историк Томас М. Бон4. Таким образом, нельзя недооценивать тот факт, что предполагаемыми распространителями вампиризма назвали двух женщин, которые, насколько мы можем судить, являлись – в глазах жителей общины – маргинальными и оттого одинокими.

Милица и Стана, выходит, восстали от чувства одиночества и покинутости. Как, впрочем, и многие другие их сестры по возвращении с того света. Оно и понятно: на протяжении веков решение о том, кому можно восстать из мертвых, кому – нет, неизменно принимали мужчины5. И в этом случае не важно, общались те женщины с так называемыми вампирами или нет, тем более исторически это уже никак не проверить и не доказать. Одиночество, отвергнутость – вот истинная причина. И при таких обстоятельствах, даже если бы Милица, Стана и им подобные ни слова не произнесли о каком-либо контакте с вампирами, всегда бы нашелся «доброжелатель», готовый – конечно, из лучших побуждений – отыскать давних предвестников страшной болезни у обвиняемых.

Так на чем мы остановились? А, да. Глазер распорядился об эксгумации. Милицу и Стану, как и следовало ожидать, нашли почти нетронутыми. Первая – «худощавого телосложения», даже располнела после погребения. Можно сказать, раздулась. Вторая тоже была в хорошей форме, «как и ее недоношенный ребенок. Но поскольку этот ребенок умер некрещеным, его похоронили не на кладбище, а недалеко от места, где жила его мать». Также целыми и невредимыми оказались еще четыре трупа, а в остальных случаях (в том числе упомянем супругу и маленького ребенка местного лейтенанта) природа распорядилась по своему усмотрению. И выглядели эти находки, судя по всему, весьма плачевно. Трудно сказать, насколько достоверным было свидетельство о позднем разложении тел, не явилась ли эта фиксация «фактов» результатом предрассудков, давления, иных внешних воздействий – сейчас установить сложно. Глазер, однако, в своих записях не слишком подробно рассматривал происхождение данного феномена, но отметил, что местные жители «почтительно просят, чтобы после заключения эксперта казнь [вампиров] была разрешена высшей властью, дабы окончательно покончить со злом», что он сам посчитал целесообразным для успокоения этих людей6.

Звучит как проблема общественного порядка, не более. Такая формальная, что даже скучно. Однако за нарочито канцелярским слогом Глазера скрывается «довольно путаный, но сдержанно тревожный» отчет, как назвал его историк эзотерики Антуан Февр. Отчет, который подтверждал деревенские слухи7. «И я не могу винить местных жителей в этом их желании», – заключает Глазер.

Западное Рождество было не за горами. Долгожданный, расцвеченный огнями праздник тех, кто оказался в Медведже по воле начальства, кто неустанно инспектировал, делал записи, раздавал поручения. Во время праздничных застолий в те дни Глазер наверняка не раз возвращался мыслями к усопшим, столь дерзко потревоженным всей этой суетой, и считал, что выполнил свой долг. Он в срочном порядке отправил рапорт подполковнику Шнецеру, а тот, в свою очередь, понимая всю остроту вопроса, счел нужным переслать его вышестоящему командованию в Белград.

И вот тут уже проблема не показалась надуманной и несерьезной. Со скоростью молнии начальство отдало приказ отправиться в Медведжу самому титулованному специалисту – Флюкингеру в сопровождении нескольких офицеров, которые, как и он, были хирургами. 7 января 1732 года Флюкингер ступил на землю той самой деревни, что жила в ожидании апокалипсиса. Его задачей было не просто осмотреть тела, как это сделали до него, а изучить их с помощью хирургических инструментов, чтобы снять с покойников клеймо проклятия. Нужны были доказательства или опровержения дьявольского следа. И он найдет ответ. Не будь он Иоганн Флюкингер! Он развернет цепочку событий прошлого и узнает правду!

Второе Рождество той же зимы

Было Рождество. Да, снова Рождество. Сербское православное – по юлианскому календарю, который в XVIII веке на одиннадцать дней отставал от григорианского, официально принятого на территории Габсбургов. И хотя Флюкингер, как он полагал, прибыл на место загадочных смертей 7 января 1732 года, по местному исчислению времени он оказался там 27 декабря 1731-го. Возможно, офицер даже не задумывался об этих календарных особенностях, но благодаря важной миссии он стал своего рода духом грядущего Рождества. Кем-то, кто был способен показать человеку, что такое смерть. Выставить ее напоказ. Без пощады. Без стеснения. Об интересе местных жителей к расследованию свидетельствует письменный отчет Флюкингера, в котором сказано, что представители общины, вместо того чтобы заниматься рождественскими ритуалами и приготовлениями к празднику, лихорадочно выслушивали жуткие подробности дела и комментировали посмертное состояние тех, кто еще несколько недель назад жил вместе с ними на этой земле.

Зимой мертвые особенно активны. В холодное время года там, под землей, они получают большую власть над природой и над нами, ведь они находятся там же, где и семена, что мы посеяли, семена, которые прорастут и помогут нам выжить в следующем году. В темном земляном чреве мертвецы оплодотворяют посевы, которые сами по себе не в силах пробиться весной к солнцу и свету. «Гиппократ говорит нам, что души умерших помогают семенам прорастать, а в „Геопонике“ сказано, что ветры (то есть души умерших) дают жизнь растениям и всему сущему», – отмечает Мирча Элиаде8. Вот почему Рождество, если отбросить риторику, – это праздник мертвых. Обманчивый праздник, скрывающий страдания истинной тьмы за прославлением желанного света. Эхо бездны. Сердце ночи, за которой не обязательно придет рассвет.

Святое Рождество. «Жуткое» и «завораживающее» Рождество9. Праздник потустороннего, противоречивый во всем, в том числе и в гастрономических проявлениях. Одно из тех зимних торжеств, призванных укротить хтонические и смертоносные силы, которые всегда готовы высунуть когтистые лапы из недр земли10. И если на то пошло, это праздник подарков. Их приносит Дед Мороз (в разных традициях его называют по-разному), при мысли о котором дети не могут уснуть и прислушиваются к каждому случайному шороху. А ведь этот Дед Мороз – все тот же древний святой Николай, возвращенный к жизни своеобразным ритуалом с элементами танатологии и эстетики. По сути, это выходец из загробного мира, покойник, которому малыши, следуя обычаям определенных областей, предлагают молоко и печенье в обмен на подарок. Но также и затем, чтобы он не наказывал их, чтобы не отдавал их рождественскому черту Крампусу или другим слугам дьявола (в некоторых французских регионах куклы этих зловещих мифологических персонажей наряду с изображениями вампиров публично сжигают)11.

Такие уж мы – с особенной тягой к неизведанному. И это несмотря на все старания Coca-Cola и ее рекламщиков, словно по волшебству превративших византийского епископа с Ближнего Востока, с изможденным от поста и морских ветров лицом, в упитанного голубоглазого владельца фабрики подарков, которого окружают веселые эльфы12. Во всяком случае, еще недавно мы были такими. Еще недавно мы верили, что между Рождеством и Богоявлением – а вернее, в период между лунным и солнечным календарными циклами – есть двенадцать дней вне времени и пространства, двенадцать магических дней, когда в кристаллах льда медленно рождаются неземные пейзажи. И тогда, ночами, что кажутся бесконечными, открываются «таинственные врата» в мир мертвых. И тогда все они – из того мира – приходят в этот, на время становясь свободными: светлые и темные, святые и проклятые, дарующие радость и приносящие болезни и смерть. И тогда – в разных уголках Европы, порой совсем не похожих, в ночном тумане можно различить целые полчища призрачных фигур, идущих следом за древним божеством13. Страшным, могущественным и, возможно, в облике волка: в те времена волков почитали с особенным благоговением14.

Выходит, Флюкингер прибыл в Медведжу именно в это жуткое безвременье. В те дни, которые – особенно в славянских православных общинах – воспринимались как темные и нечистые. Дни хаоса. И в это время лучше не высовываться наружу, тем более по вечерам, если, конечно, не хочешь встретиться с караконджулами, или, как их называют по-гречески, каликандзарами – мифическими существами, напоминающими гоблинов. Также они могли быть похожи на детей – лохматых, с длинными ногтями, которым никогда уже не суждено вырасти. Каждый год в эти темные двенадцать дней они, отбывая свое наказание, бродили по городам и деревням, жестоко разыгрывая, а иногда и поколачивая богобоязненных христиан15.

В такое время принято было крепко-накрепко запирать двери – чтобы в дом не проникло воплощенное зло16. Нежданным гостем мог оказаться, например, вампир или оборотень, которых люди этих мест не особенно различали – даже на уровне названий17. И ни за что на свете их страшные имена нельзя было произносить: тсс, пожалуйста, тише18.

Период между Рождеством и Богоявлением – время становления исключительной власти пухлощекого младенца Иисуса, эгоистичного и избалованного, каким может быть только сын хозяина. Он уже родился, но еще не был крещен. Как ни парадоксально звучит, в эти двенадцать дней Иисус – нехристианский Христос. И, будучи могущественным, диким еще божеством, он превратил это время года в так называемые «языческие», «некрещеные» или, как еще говорят, «нечистые» дни. Все, что происходило до 6 января, было вне Божьей милости и Божьего промысла. Было проклятым, носило на себе печать дьявола. И потому даже родиться в это время считалось дурным предзнаменованием. Младенец, появившийся на свет в один из «некрещеных» дней, мог превратиться в кого-то из тысяч жутких созданий, бродивших по лесам, творивших зло на перекрестках и в домах19. В том числе, конечно же, и в вампира. И уж тем более не стоило в эти дни уходить к праотцам, разве что умирающий готов был после смерти стать чем-то вроде мумии или сушеной трески, а потом еще и вернуться в этот мир – преследовать живых20. Отсюда и название такого времени – «вампирские дни»21.

В общем, лучше затаиться в эти двенадцать дней, когда «мертвые и живые внезапно становятся ближе, и границы между человеком и животным, деревней и лесом, разумом и безумием, кажется, почти исчезают»22. Может, потому в ту зиму вампиры, как послушные школьники, тихонько ждали, когда придет именно это – «нечистое» время, чтобы во всей красе предстать перед австрийским хирургом. А через него – и пред всей Европой. В самом деле, Рождество – вот истинный праздник воскрешения, а не Пасха, теплая, дарящая надежду, вся в лучах солнца, стоящего уже высоко над горизонтом.

Нулевой пациент

С нетерпением в сырых могилах ждут этих дней мертвецы. Ждут почти что с вызовом. С неумолимым желанием продемонстрировать живым, как на самом деле легко им вернуться из подземных глубин, куда так поспешно загнали их оставшиеся на земле. А в это время Флюкингер размышлял, как вообще все это могло произойти. Он пытался сопоставить факты, связать нити событий и выявить первопричину. Кто же занес инфекцию? Кто был первым?

Возможно, хирургу даже и не пришлось прилагать особых усилий: ответ пришел к нему сам, вернее, прозвучал, правда, голосом живого – не мертвого. В те самые дни в тайниках памяти одного из жителей деревни отыскалась пугающая история Арнольда Паоле, упавшего с повозки с сеном. Это придало всем последующим событиям определенный смысл и последовательность. И все же полностью полагаться на слова местного жителя Флюкингер не спешил: воспоминания людей часто бывают обманчивы, особенно когда они отчаянно ищут виновного. События, о которых поведали хирургу, произошли давно и, вероятно, не были связаны с тем, что творилось непосредственно в те месяцы. А все же идея некоего единого, пусть и отдаленного источника опасности казалась значительно понятнее и привлекательнее по сравнению с версией о двух разных причинах бедствий. Словно желая подкрепить свою догадку, рассказчик вспомнил и о четверых несчастных, умерших вслед за Паоле. Значит, он и есть виновник: все логично. Если бы и Глазер услышал эту историю, она, скорее всего, нашла бы отражение в его сочинении. А так – у него об этом ни слова.

В итоге Арнольд Паоле был объявлен, как бы мы сейчас сказали, «нулевым пациентом» – тем, с кого в деревне и началась эта странная эпидемия. Но «нулевым» он был еще и потому, что от него ничего не осталось. Это отсутствующее «вещественное доказательство» было подобно чистому листу: на нем предстояло нарисовать множество портретов и записать множество историй. А далее – как в кино – все пошло по нарастающей: от шепота – к крику, от одного упоминания в прессе – к другому, третьему, и вот уже об этой истории знают далеко за пределами деревни Медведжа. Осталось решить вопрос с временным разрывом в пять лет: как мог покойник, причем умерший дважды, в течение долгих лет как ни в чем не бывало лишать жизни своих односельчан? И на первый план здесь выходит тот факт, что нападал он не только на людей, но и на животных. После укусов Паоле его жертвы сами становились вампирами и заражали других жителей деревни. Вовлечение в это живописное действо еще и животных помогло воссоздать причинно-следственные отношения, так что повествование наконец обрело логику: связь между прошлым и настоящим была установлена. Что ж, можно было уже переходить и к подсчету жертв.

Только вот после таких подсчетов стало ясно, что за последний месяц скорбный список, составленный Глазером, удлинился всего лишь на несколько фамилий23. Выходит, смертность все-таки снижалась. Однако как быть с теми, кто еще не умер, но уже стал вампиром? Эта цифра наверняка не учитывалась. Не стоит и забывать, что община была малочисленной: мы не знаем точное количество жителей Медведжи, но, судя по всему, в ней значилось меньше десятка дворов24. При таком крохотном населении все эти смерти волновали людей так, словно они присутствовали при Страшном суде. Отсюда же милленаристское безумие, охватившее деревню.

Вероятнее всего, Флюкингер не владел сербским настолько, чтобы без труда и во всех деталях понимать жителей Медведжи, и потому ему пришлось просить помощи переводчика. Но жизнь-то он знал неплохо и быстро сообразил, что эти нечленораздельные речи могли быть всего лишь деревенскими сплетнями, создававшими шум из ничего. И только анатомическое исследование способно было предоставить искомые доказательства. Вооружившись инструментами, он приступил к препарированию, чтобы хирургия наконец дала ответы на все медицинские вопросы. Вот для чего он был здесь. И он разберется с этим. Раз и навсегда.

Вскрытия вампиров

Первым Флюкингер исследовал тело несчастной роженицы Станы. Предположительно, молодая женщина была вампиром, потому что, по его же наблюдениям, «тело оказалось почти целым и не тронутым разложением», а в грудной клетке обнаружилось большое скопление крови, что особенно символично – в области сердца, а не в желудке, где, как логично было бы предположить, и должен находиться живительный гумор, якобы отнятый у жертв. Флюкингер, казалось, был уверен в сохранности тела, несмотря на то что матку бедной девушки он описал как «находящуюся в состоянии гниения» и сообщил, что «кожа на руках и ногах вместе с отросшими ногтями самопроизвольно сошла, обнажив под собой кожу с новыми ногтями». Иными словами, то было обычное посмертное отхождение эпидермиса, которое в медицинской литературе первой половины XVIII века еще не было полностью описано25.

С другой стороны, вполне можно себе представить, что женщина, умершая в расцвете сил и вдобавок при родах, была идеальным кандидатом для того, чтобы навеки остаться меж двух миров. Она будто бы никак не могла покинуть место, которое стало свидетелем ее последних минут, ее столь внезапного угасания. По некоторым легендам, такие девушки становятся зловредными существами, связанными с водой. Они наводят морок на людей, щекочут их до полусмерти. Эти создания называются по-разному: у сербов они – «вилы», у русских – всем известные «русалки»26.

Юные покойницы – своего рода воплощение «вечного девичества». И приходят они на землю, когда цветы готовятся уступить место сочным плодам27. В иных преданиях это время – середина лета – называется «русальной неделей». С настойчивым постоянством, совершив переход из одного мира в другой, они исчезают, чтобы потом вновь возникнуть из небытия. И вновь. И вновь…

В то же время о ребенке мало что можно было сказать «из‑за неудачного погребения: его тело наполовину растерзали собаки». Бедный малыш, с самого его рождения к нему цеплялись несчастья. Если предположить, что он вообще закричал и увидел свет. Никто его, конечно, не крестил, и это тоже причина, по которой он мог стремиться в мир живых. Именно поэтому в не столь уж далеком прошлом некрещеных детей презрительно называли «маленькими евреями»28. Иногда их хоронили с колом, воткнутым в тельце, а сердца их вырывали и пригвождали к земле. Зачастую такие младенцы покоились рядом с матерями, которые тоже не выживали в родах. Тем более что все женщины считались «нечистыми» еще в течение шести недель после рождения ребенка29. А в более поздние времена этих детей погребали в стороне от основного кладбища, подкладывая им в гроб ножницы. На неосвященной земле, в двух шагах от могил самоубийц. Без креста. Без таблички. О них попросту хотели забыть30.

Словом, принимались все меры, чтобы эти крохотные покойники не превратились в нечто страшное, например в то, что в Болгарии иногда называли «устрел» – дух младенца, умершего без крещения, который становился жутким тощим существом с клыками и когтями, ходившим в погребальном саване. Порой он представал в виде птицы, лишенной перьев31.

Иногда – впрочем, эта традиция довольно быстро изжила себя – таких младенцев даже в католической Западной Европе погребали под водосточными трубами, чтобы капающая вода служила своего рода вечным крещением. А порой их тела увозили далеко от дома в особые святилища «временного воскрешения», так называемые à répis. Это было сопряжено с немалыми трудностями и хлопотами. Но тех, кто решался на подобное, ничто уже не могло остановить: ими двигал не только страх возвращения младенца-нежити, но и боль родителей, не желавших душе своего ребенка застрять где-то между мирами32.

И люди приезжали в эти загадочные места скорби и надежды, в эти места, где нарушались все божественные законы. По обеим сторонам Альп – от Фриули до Прованса, а также и в долине Рейна – от Швейцарии до Бельгии они умоляли Господа дать их детям отсрочку от смерти, даровать им жизнь длиною в один только вдох. И тогда младенцы, насколько известно из разного рода источников – иной раз без того, чтобы к ним кто-то прикасался, а другой раз – после долгих ритуальных манипуляций «временно воскресали», что выражалось на физиологическом уровне: то вдруг дергалось веко, или выделялась жидкость, или подрагивало перо, которое держали над носом и ртом (что, как мы понимаем теперь, могло быть простым следствием выделения гнилостных газов). Пользуясь этой секундой чуда, младенцу давали имя и крестили его, ведь рожденного мертвым нельзя было ни крестить, ни именовать. Отныне он мог покоиться с миром33.

Сын Станы, как мы понимаем, был брошен на произвол судьбы. И вместо упокоения среди других христианских могил он удостоился того, что традиционно называется «ослиным погребением»: его похоронили как домашнее животное, или казненного узника, или – опять же – самоубийцу. Он лежал в неосвященной земле, «за домом, где жила его мать». Заметьте: не «где жили родители». Одна эта фраза позволяет предположить отсутствие полной семьи. Кто знает. В эпизоде со Станой и ее ребенком есть одна странная деталь: после осмотра Глазера их тела тут же были заново погребены и наспех засыпаны землей в ожидании дальнейшего расследования.

Однако, судя по записям Флюкингера, ключевую роль в этом деле сыграла Милица. И вовсе не потому, что австрийский хирург зафиксировал небывалые изменения в ее теле, сделавшие ее вновь молодой и цветущей, а потому, что, судя по рассказам очевидцев, именно Милицу можно было назвать связующим звеном между событиями пятилетней давности и теми, что случились недавно: «Это она породила нынешних вампиров, это она съела плоть овцы, на которую напал прежний вампир!»34 Кто именно? Конечно, Арнольд Паоле! И, вероятнее всего, сделал он это прямо в Медведже, так что в данном случае вовсе и не нужно искать богом забытое место на карте Османской империи. Да и само это место не имело столь уж большого значения.

По сути, поспешно проведенное Флюкингером расследование (а он осмотрел тринадцать трупов за один зимний день!) оказалось весьма бессистемным: он не анализировал фактические причины смерти и, надо сказать, не имел инструментария для подобного анализа, а это бы, возможно, пролило свет на причину столь хорошей сохранности тел. Около тридцати лет оставалось еще до рывка в патоморфологии, достигнутого благодаря «королю патологической анатомии» Джованни Баттисте Морганьи35. Кроме того, Флюкингер, очевидно, позволил кому-то из жителей деревни наблюдать за работой, и этот сторонний наблюдатель также разбавил расследование своими домыслами.

Все это делает еще более подозрительным тот факт, что пять тел, признанных полностью разложившимися, а значит, подлежавшими законному захоронению, пять тел, с которых снималось клеймо вампиризма, оказались, так или иначе, связаны с местными военными авторитетами, которые в этих краях были известны своими темными делами и различного рода злоупотреблениями36. В то же время среди прочих покойников были люди, в значительной мере изолированные от социума. Последние из последних. Ведь когда воскрешение – это наказание, а не награда, желательно, чтобы оно досталось тому, у кого нет ни семьи, ни друзей, способных постоять за ославленного покойника. «Граф» Дракула – это литературный миф. В реальности же те, кто возвращался из небытия, прекрасно понимали, что единственный украшенный гербами замок, который когда-либо им принадлежал, это замок их собственного отчаяния37.

Одно все же остается несомненным: большинство тел были наполнены кровью и находились в хорошей сохранности. О климатических условиях тех недель ничего не известно, кроме того, что выпало много осадков. Тем не менее можно допустить, что суровость зимы в этих краях все же сыграла определяющую роль, ведь и позднее в зимний сезон там обнаруживали необычно сохранные тела38. Стоит отметить и тот факт, что само название деревни – Медведжа – как можно догадаться, происходит от слова «медведь», что также указывает на холодный климат этой местности. Однако это всего лишь предположение. И, вполне вероятно, состав и свойства почвы в данном случае не имели особенного значения, ведь все тела покоились в одной земле – и те, которые сохранились, и те, что подверглись разложению. Флюкингер прямо указал на это обстоятельство, предполагая, что его руководство попытается объяснить состояние тел разными условиями захоронения. Он не хотел делать из себя дурака и потому заранее предупредил подобную ситуацию.

По сравнению с Глазером у него было совсем немного времени, чтобы составить сколько-нибудь внятный отчет: вся эта ситуация с таинственными покойниками свалилась на него как снег на голову. И в своем многословном послании Флюкингер в конце концов написал, что «тела находятся в вампирическом состоянии» (im Vampyr-Stande). И написал он это сам, не прячась за словами местных жителей. Нужно было взять на себя ответственность, и Флюкингер это сделал. В конце концов, он был убежден: вампиры существуют. И вскрытие это доказало.

С точки зрения общественного порядка «расправа» над вампирами, к чему столь страстно призывали жители, бесспорно имела смысл. «После проведения экспертизы местные цыгане отрезали вампирам головы, которые вскоре были сожжены вместе с телами». То, что местом проведения этого отвратительного обряда выбрали цыганскую общину, объясняется, с одной стороны, нежеланием привлекать к процедуре осквернения тел родственников покойных, подозреваемых в вампиризме, а с другой – профессиональными навыками: в подобных делах цыгане славились по всем Балканам39. «Пепел выбросили в реку Мораву. Тела же, подвергшиеся разложению, поместили обратно в соответствующие могилы»40. Ситуация наконец успокоилась. Можно было вздохнуть с облегчением. Теперь-то уж точно вампиры никого не побеспокоят, ведь умершие не могут воскреснуть дважды. Во всяком случае, без разрешения на то короля и чиновников.

История перемещается в Венгрию

Если бы кто-нибудь спросил, к примеру, голландца, где находится Медведжа, он бы наверняка ответил, что и понятия не имеет. В крайнем случае взял бы карту и пальцем правой руки пробежался по названиям восточноевропейских городов, а после поместил бы эту самую Медведжу наугад – где-нибудь между Балтийским и Черным морями. Так примерно и произошло. Все-таки Медведжа не была пупом земли, и почти никто за пределами ее окрестностей о ней не слышал.

Несколько веков назад дело осложнялось еще и тем, что варианты названия этого населенного пункта различались: например, Medveđa по-сербски или Mettwett по-немецки, да  и на картах его обычно не обозначали, разве что на самых подробных. Стоит ли говорить о том, что ни одной карты самой Медведжи не было.

Так где же тогда этот богом забытый угол? Редакторам гаагского журнала Glaneur Historique, которым удалось заполучить копию столь заманчивого отчета Флюкингера, пришлось, вероятно, изрядно поломать голову, прежде чем опубликовать статью, которая сделала то, что не удалось предыдущим эпизодическим печатным заметкам, – положила начало оживленной европейской дискуссии о вампирах. Что тут сказать: тайна на тайне. В тех записях, пришедших издалека, к примеру, часто повторялось слово hajduk («гайдук»). Но сколько сотрудники редакции ни старались, они так и не смогли отыскать его ни в одном словаре. Тот же Арнольд Паоле именовался гайдуком и при этом описывался как «архивампир», видимо от греческого arché, что значит «главный». Гайдук Паоле, с которого и началась страшная эпидемия. Иначе говоря, «нулевой пациент», как, собственно, мы его и назвали прежде. Прочие люди, упомянутые в показаниях офицера, тоже звались гайдуками – живые ли, мертвые или даже живые и мертвые одновременно.

Напомним, что термин «гайдук», несмотря на некоторые смысловые оттенки, в целом обозначал славянина, в нашем случае – серба, обычно православного*, входившего в состав нерегулярных вооруженных формирований, которые, оказав сопротивление османам, теперь, в условиях мира, охраняли весьма размытые границы тех территорий, что оказались под властью Габсбургской монархии41.

Другими словами, гайдуки создали своего рода импровизированное местное ополчение: скорее это были вооруженные пастухи, которые, хотя и явл�