КРАСАВИЦА ДИКОГО ПОЛЯ
Станислав Ленский
КРАСАВИЦА ДИКОГО ПОЛЯ
повесть
Часть первая. ТАТАРСКАЯ ЖЕНА
Глава 1. Полон
Лето 7159 года от сотворения мира выдалось знойным и тревожным. Крымские татары, как злые пчёлы роем влетели через Изюмский шлях на Русь. Тридцать тысяч всадников под началом царевича Мубарак-Гирея, сына самого хана, жгли, резали и захватывали ясырь, углубляясь в сердцевину русских земель, будто нож в масло.
Весть о надвигающейся туче достигла Тулы за три дня. Заскрипели ворота кремля, застучали топоры, укреплявшие посадские тыны. На колокольне Успенского собора дозорный не сходил с места, вглядываясь в дымную даль.
А «дети боярские», костяк поместной конницы, собирались на съезжем дворе. Среди них был и Данила Масалов, двадцати трёх лет от роду, сын владельца десятка крестьянских дворов в Тульском уезде и уже старого, но верного коня по кличке Буян.
Двадцать второго июля, на закате, дым на юге стал густым и чёрным. Пожар. А затем с вышки донесся крик, перекрывший городской гам: «Поганые! На горизонте показались!»
Тула взорвалась звоном набата. Воевода, лицо его было жёстким, как кремень, выстроил конную рать у Никитских ворот.
Данила перекрестился, поправил на голове шишак – добротный, отцовский, хоть и помятый в прежних стычках. Под шлемом стягивало виски тугой подшлемник. Он взглянул на небо – багровое, как кровь, закатное. Господи, помилуй и сохрани, – прошептали губы. Рядом с ним, крестя широким, грубым крестом, сидел на коне его сосед и названый брат Григорий Колтовский. Их взгляды встретились. Ни слова не сказано, но всё понятно: стоять насмерть.
Вылетели из ворот, как ядро из пищали. Мчались во весь опор. Луг у Червлёной горы уже кишел врагами. Крики на ломаном языке, ржание коней сливались в леденящий душу гул. Татарские загоны, оторвавшиеся от главных сил царевича, кружили, осыпая русских стрелами, выискивая слабину.
«В копья! С Богом!» – рявкнул сотник.
Данила пришпорил Буяна. Тот, старый воин, сам рванул вперёд, почуяв знакомый запах битвы. Первый татарин, в цветном халате и с кривой саблей наголо, возник справа. Удар копья пришёлся точно – под мышку, сквозь лёгкие доспехи. Тот свалился с седла с булькающим криком. Данила вырвал наконечник, уже оглядываясь на следующего.
Бой превратился в хаос. Клубилась пыль, мешалась с дымом. Слева Григорий рубился с двумя ногайцами, отчаянно отбиваясь. Данила рванулся к нему, но путь преградил всадник в дорогих, чеканных доспехах, на могучем вороном жеребце. Лицо под остроконечным шлемом с позолотой было смуглым, с узкими, хитрыми глазами и чёрной, клинышком, бородкой. Мурза.
Мурза не спешил. Он оценил Данилу взглядом торговца, меряющего скот. Потом двинул коня. Удар был страшен. Данила успел подставить клинок своей сабли, но сила, вложенная в удар кривой татарской палаш, согнула его руку. Сталь звякнула о сталь, высекая сноп искр. Второй удар, молниеносный, пришёлся сверху, по самой макушке шишака.
Звук ударил не в уши, а прямо в мозг. Мир взорвался ослепительной белой вспышкой, затем погрузился в оглушительный гул, как будто он нырнул на дно глубокой, бурлящей реки. Свет померк, расплылся. Он не почувствовал, как выпустил из пальцев саблю. Не почувствовал, как свалился с седла на мягкую, пахнущую полынью и кровью землю.
Звуки доносились до него через вату – далёкие крики, топот, звон. Он попытался подняться, но тело не слушалось. В глазах двоилось. Над ним возникла тень – высокая, в сверкающем шлеме. Мурза слез с коня, наклонился. Холодные пальцы в кожаной перчатке грубо схватили его за подбородок, повернули лицо к свету.
– Жив. Крепкая башка у руса. Хороший товар будет! – произнёс воин по-татарски.
Потом его грубо подняли и перекинули через седло, как тюк. Лицом вниз. Он видел мелькающую под ним траву, копыта чужого коня. С каждым ударом копыт боль в голове накатывала новой волной тошноты. Последнее, что запомнил его смутный взор, прежде чем тьма окончательно поглотила сознание, – это вид на горящий посад Тулы, окрашенный в багрянец заката и пожарищ, и одинокий крест на колокольне, чернеющий на фоне алого неба.
Очнулся он уже в темноте, в движении. Его руки были связаны сыромятным ремнём за спиной, ноги болтались, пристёгнутые под брюхом лошади к стременам. Он лежал на грубой кошме, брошенной поперёк седла чьего-то коня. С каждой тряской по ухабистой степи раскалённый наковальней внутри черепа.
Впереди и сзади, сливаясь с ночным мраком, двигались тени всадников. Слышался плач, сдержанные рыдания, короткие окрики на татарском. Он был частью длинной, скорбной вереницы – полона. Татары пожгли тульские предместья, похватали не успевших укрыться в кремле людей.
Путь на юг, в неволю, для Данилы и тысяч других невольников и невольниц только начинался. Теперь он не Данила Масалов, один из «детей боярских» и защитник Тулы. Он ясырь, товар, добыча.
