Тёмный Восход
Глава 1 Погоди стрелять, Док!
Шестизарядный кольт сделал уже третью дырку в груди Эрпа Блэйка, судя по тёмным пятнам на светлом пальто, но проклятый шериф не хотел умирать!
Джон Холл по прозвищу Док успел порадоваться кучности стрельбы своей машинки и тому, что ему сегодня везёт. Засада удалась, всё прошло гладко, без сучка и задоринки. Но обнаружилось, что этого болвана пули тридцать шестого калибра не берут, а ведь его труп должен был давно валяться под ногами испуганной лошади!
А начиналось всё неплохо.
Луна залила Белые горы мертвенным светом. Док отступил от каменистой тропы и затаился в кустах под скалой. Свой верный кольт он положил рядом на остывающую землю.
Док прижал ладонь к земле, пытаясь уловить топот конских копыт. Почва и правда задрожала, лошадей было явно больше двух.
Провидение благоволило ему. Замершая внизу долина дышала покоем, наполняя Холла уверенностью в успехе. Он не мог промахнуться с тридцати шагов по цели, медленно движущейся по горной дороге.
Лошадь шерифа неспешно выбралась на ровное место. Эрп Блейк сидел в седле как изваяние – даже поля его стетсона ни разу не шелохнулись. Братья этого плута и лицемера отстали где-то внизу, у подъёма.
И грянул выстрел, а потом ещё два.
Но когда дым рассеялся, а грохот выстрелов затерялся среди горных вершин, всадник остался в седле и даже не покачнулся.
«Может, это не он?» – растерянно подумал Джон Холл, опуская пушку.
Всадник по-прежнему неторопливо ехал, не шевеля поводьями. Он просто повернул лошадь в сторону Дока.
«Может, этот сопляк Вилли Барнет сообщил братьям шерифа, что видел меня в здешних местах? – Док поёжился. – И они решили поглумиться, усадив в седло куклу и нацепив на неё одежду Эрпа?»
Он не знал, как быть! Бежать к коню, привязанному довольно далеко, было поздно. Этот неубиенный шериф настигнет его в два счета! Если Эрп всё-таки мёртв, то сюда, на грохот выстрелов, скоро прилетит стая бешеных койотов – его братьев. Джону казалось, что эхо до сих пор гуляет по Белым горам.
Оставаться в кустах было страшно: пугала необъяснимая живучесть чёртова шерифа.
– Погоди стрелять, Док! – послышался негромкий спокойный голос.
Когда шериф успел появиться прямо перед ним, Док не понял. Эрп Блэйк высился перед испуганным мистером Холлом бесформенной тёмной глыбой на фоне луны.
Он говорил тихим, равнодушным голосом.
– Выйди из кустов, Док. Встань передо мной и, клянусь всеми известными тебе святыми, ты не умрёшь этой ночью.
В мёртвой тишине Холл показалось, что он слышил то, от чего кровь застыла в жилах: свист воздуха, проходящего сквозь дыры в груди шерифа.
Док решил быть благоразумным, в эту минуту за свою жизнь он не дал бы и ломаного пенни.
– Положи ствол на землю, старина Эрп! И я выйду к тебе. Видит бог, выйду, как тогда, у корраля «О кей», и с самым добрым расположением к тебе.
– У меня нет оружия, Док! – голос шерифа звучал по-прежнему ровно. – Зачем дырявить свинцом тушки своих бывших приятелей, как это только что сделал ты?
Как славно текла жизнь Джона до этого момента!
Доктор Джон Холл исколесил все земли от Северной Дакоты до Колорадо. Его унылые лошадки – пегая Крылатка и гнедой Штопор – тянули крытую повозку не одну сотню миль по пыльному бездорожью.
Он врачевал обитателей тогдашнего Дикого Запада: свободных, грязных и чертовски нетерпеливых граждан, которые в спорах лезли в кобуру за более «весомым аргументом» быстрее, чем за словом в карман.
Лечение и заговаривание зубных болей принесло доктору славу. Но вида гнилых зубов и вонючих ртов американских поселенцев, сбившихся в стаи в своих медвежьих углах, Холлу хватило сполна. Этого зрелища было достаточно, чтобы обрести лютую мизантропию до скончания веков.
Местные захватчики прерий полагали, что лекарем может быть только настоящий джентльмен. Док не мог сдержать брезгливости, обслуживая пациентов, не уступающих в дикости нравов аборигенам, но умел соответствовать их ожиданиям. Он был вежлив, учтив и мог поддержать беседу о скоте, погоде и женщинах с самым чванливым и тупым обитателем Дикого Запада.
У него имелись два исключительных качества: он вспыхивал как спичка, если что-то было не по нему, и умел стрелять из своего кольта образца 1851 года быстрее всех.
Какая слава катилась по пыльному бездорожью быстрее, до сих пор было неясно. Кто он, вежливый лекарь или бесстрашный ганфайтер? Док Холл излечил много добропорядочных душ, но и отправил на тот свет немало.
«Все рано или поздно будем молить святого апостола Петра!» – размышлял Джон Холл, дырява пулей очередную жертву.
Сам он, впрочем, в небесные чертоги не торопился. Ему претили классические дуэли и пальба на виду у всех. Доку было неинтересно стоять напротив противника, уравненного с ним правом на досрочную смерть.
Однако вспыльчивость бродячего эскулапа всегда шла об руку с благоразумием.
Пара ответных фраз на настоящие или померещившиеся ему оскорбления дополнялись метким выстрелом. Док Холл не играл в рыцарство: он стрелял из засады, расчётливо поджидая обидчика в полуразвалившихся зданиях или за пустыми бочками у питейных заведений.
А иной раз, спрятав лошадь, висел перезревшей сливой на солнцепёке в гуще ветвей над ручьем. Он часами ожидал противника, пока тот не появлялся, чтобы напоить уставшего коня и улечься отдохнуть в тени дерева под нацеленным на него револьвером.
И вот теперь он попал впросак, пытаясь посчитаться со странным человеком по имени Эрп Блэйк. Док думал, что знает о нём всё. Но…
Выбор был невелик. Скажем прямо: его совсем не было.
Проклятый иллиноец стоял перед ним неубиенный и страшный как дьявол из преисподней.
«А может, это не человек? Тогда кто стоит передо мной, чёрт возьми?»
Док был христианином, однако мало верил в нечистую силу. Он опустил кольт дулом вниз, с треском раздвинул кусты и вышел к шерифу.
Мрачные фигуры трёх братьев Блейк уже чернели на замерших лошадях чуть поодаль. Док смирился с их внезапным и бесшумным появлением. Разум его пошатнулся впервые за много лет: лекарь понял, что стал частью чего-то необъяснимого.
Джон Холл держался из последних сил. Он всё еще полагался на свою удачу и способность выскакивать сухим из любых передряг.
Внезапно грусть навалилась на Дока. Настолько, что пропало всякое желание в четвёртый раз палить в мрачную фигуру шерифа на фоне луны.
Кто заплачет о несчастном Холле? Кто смахнёт горькую слезу батистовым платком с вензелем?
Его жизнь повисла на волоске. На нити тоньше серебряной паутины, затянувшей углы заброшенного отцовского дома в Северной Дакоте.
«Смирись и прими свою судьбу так, как принял её мистер Махлоу из Пенсильвании – с гордо поднятой головой и с чистым сердцем! – повторял он. Дырявый Эрп Блэйк вязал ему руки и ноги, усадив на землю посреди молчаливо стоящих братьев.
И всё-таки старина Эрп достал из голенища орудие убийства – арканзасскую зубочистку. Кинжал с шестнадцатидюймовым обоюдоострым клинком, хищно блеснул в его руках.
Шериф приблизил к Доку своё страшное бледное лицо.
– Это ты, Эрп? – Док совсем перепугался: лицо склонившегося над ним типа лишь отдалённо смахивало на физиономию шерифа!
– Это я, дружище Джон! – тонкие чёрные губы на белеющим в сумраке круглом лице едва шевелились. – Я… и не я. При любом раскладе перед тобой твой друг и товарищ, и ты сейчас поймёшь почему!
– Что происходит, Эрп? – Док старательно тянул время, лихорадочно пытаясь найти пути спасения от этой проклятой зубочистки.
Ледяной страх сковал лекаря. Сердце медленно и гулко билось в парализованном теле, как поминальный колокол над городом.
Свет луны стал нестерпимо ярким. Пряный воздух гор сгустился, став липким, и завибрировал в такт гортанным звукам.
Низкое длинное «о» переходило в короткое «а», обрывающееся щёлканьем языка и молчанием. Братья Блейк спешились и встали, образуя полукруг. Они покачивались в такт издаваемому ими древнему заклятию.
Дрожало всё: земля, кусты и горы с долиной. Над ними с неподвижной мёртвой улыбкой устроилась луна – ночная мать упокоения.
Страх вытек из Джона Холла во врата вечности. Они открылись теперь для несчастного доктора. Тело его наполнилось мощью древнего заклятия. Как гулкий сосуд под испепеляющей звездой пустыни наливается прохладной водой из источника в долгожданном оазисе.
Холл вибрировал заодно с песней «вечных». В доктора входило каждое слово, каждая нота, зовущая к перерождению для хрупкой бесконечности.
Древняя таинственная песнь говорила о любви к людям. О желании быть неразделимым с каждым из них. Она взывала к перерождению из «исходника» в новую, сверхчеловеческую сущность.
Великое дело – исцеление от смерти – вот что сулил обряд посвящения. Жажда, великая жажда исходила от древнего заклятия! И эта жажда должна была стать смыслом бытия новоиспечённого последователя!
Эрп Блейк сел на корточки возле затихшего Дока. Он положил руку ему на плечо и шепнул короткое слово.
Но Джон его уже не слышал! Он сидел неподвижно, вскинув лицо к луне. Его застывшие глаза, прозрачные в холодном свете, были глазами восхищённого человека, узревшего красоту собственной смерти.
– Он готов! – негромко бросил в сторону братьев Эрп. Сняв перчатку с левой руки, шериф поднёс к раскрытой бледной ладони остриё кинжала.
Братья замолчали, оборвав пение. Всё стихло, исчезли звуки ночи. Горы и долины замерли в ожидании. Мрачные, неподвижно стоящие на открытой площадке фигуры застыли над одной, кротко сидящей на земле!
– Прими этот дар, старина Док! – громко произнёс старший Блейк и провёл лезвием по своей ладони. – Да будет вечность для избранных!
Чёрная кровь тягучими каплями выступила из надреза. Несколько из них сорвались вниз и ядовито зашипели, прожигая сухую траву.
Эрп Блейк – отважный человек, шериф, картёжник и сутенёр – протянул окровавленную руку к губам опустошённого лекаря Джона Холла…
Глава 2 Нетленка
Луна сияла холодным голубым светом.
Самые яркие и сильные звёзды пробивались сквозь белёсые, светящиеся ночные облака. Огромная северная страна, покрытая глубокими снегами, стеснённая льдами, спала чутким и болезненным сном.
До слабого дневного отблеска, дарующим своё малое тепло и бедный свет всему тому, что сумело перенести страшную, мёрзлую зиму с её ветрами, метелями, вьюгами над костями погибших существ в бесконечных заснеженных полях и лесах этой земли, должны были протянутся долгие ночные часы.
Посреди этого великолепия заснеженных полей и лесов, на террасе дачного дома сидел в плетёном кресле вампир Клычков и дремал. В недалёком буреломе выли голодные волки.
Напротив него, в другом плетёном кресле сидела вампирша Козинская, девица неопределённого возраста. Она считала себя отвратительно роковой женщиной, и потому предпочитала выходить в свет в антикварном дезабилье своей первой жертвы – баронессы фон Туппенберг.
Той самой, которая прославилась в отдалённых отсюда местах весьма низким коварством в присвоении капиталов и имущества своих сорока убиенных мужей.
Начиная дымиться на серебряном электрическом стуле, когда рубильник готов был пасть в контакты правосудия, баронесса широко открыла маленькие глаза и, прощаясь с самым дорогим в жизни, крикнула:
– Брунгильда! Я знаю, ты здесь, со мной!
Но Брунгильды Козинской уже не было с ней!
Она спокойно, без снов, спала в полусгнившем, почти рассыпавшемся, безродном гробу где-то под Могилёвым.
Гроб был арендован ею у местного подельника по ночным налётам на спящих белорусских, польских, еврейских и прочих граждан. Он обходился ей в два галлона крови, очищенной по новейшей методе – внутрисосудистым лазерным облучением.
Естественно, подельнику доставался лишь полгаллона обещанного. Брунгильда, в силу своего характера, не имела сколько-нибудь значимого терпения и употребляла раз за разом большую часть арендной платы при очередной попытке доставить кровь нетронутой.
Ей не была свойственна простота!
В этом милом рассохшимся гробу она спала из-за обстоятельств бурной мотыльковой жизни, непосредственности бытия и абсолютной неосторожности к чужим мнениям и чужим вещам.
Обладание имуществом, слишком дорогим, чтобы быть достойными участи принадлежать Брунгильде, приносило ей хлопоты. Иногда даже заставляло её быстро, очень быстро переменять своё местонахождение, проще сказать, бежать, и бежать без оглядки!
Из полученного по какому-то вампирскому случаю раритетного кассетника со сломанной клавишей перемотки «вперед» начались заунывные хлюпанья.
Магнитофон стоял на полу веранды около кресла Клычкова и в который раз крутил так полюбившейся хозяину суперхит одной навозной группы. В нём грустным мужским фальцетом сообщалось о приближении северного циклона с осадками и о том, что на дорогах опасно и гражданам лучше остаться дома.
Пел отнюдь не Андрейка!
И это порой радовало, а иногда огорчало старого вампира Андрея Андреевича Клычкова!
Протянув белую, с зеленоватым отливом кожи руку, Брунгильда Козинская украдкой, стараясь не греметь посудой и не звякать о стекло, надетым на указательный палец кольцом с камнем в два карата, зацепила высокую бутылку дорогой бургундской крови.
Девица бережно пронесла бутылку над стеклянным мозаичным орнаментом сверху дачного столика и наполнила гранёный стакан почти доверху. Пыталась быть осторожной, чтобы не привлекать внимание к своей главной черте – получать блага даром!
Бутылку она поставила подле себя. Старалась поставить тихо, но всё-таки ёмкость произвела звук при касании дном о стекло на столике.
Клычков недовольно качнулся в кресле, но глаз не открыл и ничего не сказал.
– Дело надо делать! — с апломбом, утробным голосом начала шипеть Козинская, – а не спать по ночам!
Она приоткрыла клыкастый нежный рот и смахнула раздвоенным языком чёрную капельку крови с уголков тонких обескровленных губ.
Вампир Клычков поднял правое веко и присмотрелся к совершенному лицу воровки, ещё более прекрасному на холодном зимнем ветру.
Мечущиеся от метели снежинки пытались прилипнуть к фарфоровой коже светской львицы, найти там тепло и превратиться в мелкие дрожащие капельки, столь милые на коже любой женщины. Но ни для них, ни для кого другого тепла в этом теле не было!
В своём отчаянном неглиже, полуживая, полумёртвая, вытянувшая стройные белые ноги с чёрным лаком на пальцах ступней Брунгильда Козинская была холодна, расчётлива и очень соблазнительна!
Урождённая когда-то полунемка, полурусская, а ныне вампир-космополит, эта женщина не знала покоя и обладала удивительной способностью огребать приключения на свою…
«А ведь у неё и взаправду прикус неправильный» – отметил в который раз Андрей Андреевич!
Раздался хлопок лопнувшего пузыря от жвачки, за ним ещё один, и ещё несколько, затем полилась мелкая барабанная дробь этих звуков! Клычков недовольно пошевелил левым плечом и растянул рот в гримасе.
Воспоминания обсыпались в прах как песочная фигура на пляже от полуденного зноя. В ушах опять сыпались звуки магнитофона, перемежающиеся грохотом пузырей. Мир стал скучным и привычным.
Брунгильда лениво оторвалась от полупустого гранёного стакана с бургундским напитком, освободила руку и вынула из-под себя мобильный телефон.
Он когда-то принадлежал Роману Акакиевичу Дюну, тёмной личности, известной по всей огромной северной стране своими светлыми делами!
Роман Акакьевич купался в больших деньгах, радовал население великой страны зрелищами с участием своих спортивных команд, от которых временами избавлялся за суммы не меньше миллиарда. Господин Дюн одно время ценил этот гаджет даже больше, чем вложенные в него деньги.
Однажды уставшего от болтанки по свету, задумчивого Романа Акакьевича привезли в очередную столицу мира утрясать конфликт между фабрикой по производству мясных изделий в Мучинске и министерством труда Республики Бокерия.
Роковая и обольстительная Брунгильда Козинская ночью вползла в королевскую кровать огромного президентского номера через приоткрытое окно на двадцать втором этаже гостиницы «Питц» и оказалась в объятиях полусонного олигарха.
Нетрезвый Роман явлением прекрасной незнакомой дивы не успел ни озадачиться, ни насладиться.
В городском зоосаде столицы нашёлся петух, сохранивший честь, достоинство и наследственное право мужской части отряда курообразных изгонять нечисть по утрам.
Звук, не очень похожий на классический крик петуха, применяемый во всех киношных и прочих озвучках, оказался достаточно громким.
Золотовласая, с атласной белой кожей в зелёный отлив, нагая и пьяняще сексуальная Вячеслава, каковой представилась Брунгильда изумлённому мужчине в самом расцвете олигархических сил вынуждена была быстро ретироваться.
Она оставила восхищённого и потерянного от внезапного расставания Рому до следующей ночи, не надкусив его ни разу, в аромате удивительно сильных женских духов. Выскочила из холмов постельного белья и, мило улыбнувшись, покинула его, обнажённая и гибкая, обычным человеческим путём – через дверь великолепного номера, растаяв в пустых и светлых коридорах гостиницы.
Телефон Вячеслава совершенно случайно прихватила в третью, последнюю, ночь после их знакомства.
Накануне, через Клычкова, ей передали, чтобы она не смела и носа показывать в номере на двадцать втором этаже в связи с исключительным статусом постояльца.
Клычков муторно медленным голосом пытался вытащить из древнего окостеневшего нутра своего эмоциональные фразы. Он толковал печальной Брунгильде о тяжести последствий непослушания, но соорудил только что-то наподобие: «…Ни волосинки, ни единой капельки…забудь, не нашего ума…!».
Всё-таки эмоции старика были сильны, потому что для острастки он слегка прихлопнул ладонью по какой-то горизонтальной поверхности.
Этого оказалось достаточно!
Вячеслава исчезла из жизни совсем потерявшего голову от её проделок Романа Акакьевича, прихватив приглянувшийся ей телефон. Исчезновение непонятной прекрасной дивы с дорогим гаджетом устроило всех, в первую очередь охрану олигарха.
Охранники были напугана одним известным фильмом. Там герой носился во всю прыть на белом лимузине в поисках загадочной немеркантильной красотки.
Шеф от скуки мог позволить себе такое действие и тогда охранникам пришлось бы много излишне работать и отвечать на вопросы.
В силу таинственности появления Вячеславы в их совместной жизни с господином Дюном вопросов было много. Но ответы на них охрана Дюна не могла прояснить, сколько не пыталась. А так ситуация определилась просто и буднично: воровка, из тех, кто обольщает и исчезает, отпетая и милая мошенница!
Роман Акакьевич услышал доводы службы безопасности, принял их и, слегка пригорюнившись, отправился разруливать следующий конфликт интересов на другой край планеты.
Добыча Брунгильды была действительно хороша!
Телефон неожиданно оказался кнопочным и выглядел очень раритетным. Но всё то, что было дополнением к кнопкам, делало его безумно дорогим и очень ценным для фотосессий, сторис, рилс и прочего вампирского паблика!
Задняя панель из белого золота с чёрной керамикой. Откидная крышка из тёмно-серой кожи, инкрустированная бриллиантами. Удобные кнопки из того же белого золота. Сапфировое стекло, устойчивое к царапинам.
Несколько мелодий звонка были записаны мсье Шарль Дютуа вместе с Королевским филармоническим оркестром из Лондона.
А вот хлопок жвачки в мессенджере был установлен лично кровососущей Брунгильдой. Как говорится, у каждого своё чувство прекрасного. Хотя чего можно ожидать от особы, склонной получать приятные безделушки, не испрашивая разрешения у их владельцев.
Мадам Козинская заглянула в него, и лицо её сделалось ещё более красивым и задумчивым, как у китайской кинозвезды Анны Мэй Вонг из немого фильма «Красный фонарь».
Брунгильда в 1919 году была в восторге от премьеры фильма в «Стрэнде» и в отчаянии от невозможности самой так выступить в кино.
Анна сыграла тридесятую носильщицу кувшина с водой в свите главной героини, роль которой исполнила, кстати, забытая на голливудских холмах русская актриса – Алла Назимова.
Гонорар, полученный русской, составлял тринадцать тысяч долларов в неделю и затмил своими размерами доходы самой Мэри Пикфорд.
Брови на лице Брунгильды слегка приподнялись. Красотка повернула голову на длинной шее вполоборота к собеседнику и кротко подняла восточные очи на Клычкова.
Она обнаружила, что тот опять возлежит на своём кресле с закрытыми глазами, повесив мощные руки в коротких парусиновых рукавах вниз, по сторонам подлокотников, и склонив лохматую седую голову на правое плечо.
– Нет! – тихо пророкотал Андрей Андреевич и переместил голову на другое плечо.
– Но он уже здесь?!
– Гнать взашей, тем более он к этому приспособлен!
– Я не сумею! — проговорила низким голосом кокетливая Брунгильда, с интересом всматриваясь в сторону лестницы из сада на веранду. Фонарь от порывов зимнего ветра давал качающиеся тени по всей террасе, пугая и отталкивая темноту от потрёпанных перил на дощатой площадке.
С дуновениями ветра снопы ярких бело-жёлтых снежинок залетали на веранду, наметав местами маленькие скрипучие сугробы. Они смотрелись по-рождественски очень мило на фоне пары вампиров.
Нега и праздность царили здесь на этой старой террасе. Два праздных существа вместо того, чтобы наполнять себя предначертанной им живительной влагой, текущей по сосудам, венам и аортам теплокровных существ, возлежали в своих креслах и ничегошеньки не делали.
Фонарь жалобно взвизгнул под потолком от порыва неспокойной атмосферы зимней ночи средней российской полосы. Полутень на входе с лестницы опять качнулась, и оттуда на плохо сбитые некрашеные доски пола выползло мокрое, серое существо кошачьей породы с обвисшими усами и грязными лапами…