Русский.Писарро

РУССКИЙ. ПИСАРРО

ПРОЛОГ

История географических открытий, освоения новых земель европейцами, насыщена яростной борьбой, циничным обманом, невероятной нечеловеческой жестокостью с обилием пролитой крови, насаждением своих богов и обычаев, диктатом, рабством и геноцидом. Существенно более редки примеры стремления к созиданию с милосердием к людям, живущим на открываемых островах и континентах, возможно и отставших в уровне средств войны и производства, но духовно развитых, верующих в высшие силы, настроенных на сотрудничество и дружбу.

Александр Баранов, – сын Русского Севера, исконной глубинки русского духа и православия, явил миру и твердость характера при освоении новых рубежей Отечества, и желание и способность созидать и развивать территории, озаботившись нуждами аборигенов, принимая их, как граждан огромной страны с вековыми традициями межнационального общения – России.

Баранов называл себя Русским Писарро, увлечённый яркими подвигами испанского конкистадора Франсиско Писарро, уничтожившего высокоразвитое государство инков и ограбивший со своими подельниками народ с великой историей и традициями, имевших и высокую культуру, и религию, свои идеалы и начертанный поколениями путь к ним.

Не обошлось без насилия и над народами Русской Америки, чаще в первые годы экспансии, но всегда в ответ на агрессию в угоду местных вождей, теряющих свое влияние, подстрекаемые колонистами из Европы. И теперь, после двух столетий, вместивших страшные войны, глобальный прогресс технологий, модернизации культуры, на территории Аляски помнят русских. Сохранилась, ни смотря, ни на что, православная вера, и высятся храмы, слышатся порой русские фамилии и имена православных священников и прихожан под звон колоколов творящих молитву на русском. Окрестности западных побережий Аляски полны, такими понятными русскому слуху, названиями островов и заливов, проливов, рек и озёр, горных вершин.

Поэтому перед тем как начинать повествование акцент в теме ставится так: Русский. Писарро. В этом и общность и межа, ‒ кардинальные различия в философии освоения географических пространств:

– овладеть ‒ отстроить-приобщить – интегрировать-развивать;

– завоевать – разрушить-умертвить ‒ ограбить-поработить.

Как это удавалось Баранову – основному конструктору Русской Америки? Ответ на этот вопрос неочевиден, ибо любое вторжение болезненно. Но, что осталось на этой далёкой от всех центров земле теперь, когда прошло более полутора столетий, как русские официально покинули далёкий континент? Осталась ли память о них, тех первых упрямцах, что торили путь на восток, заметны ли добрые последствия долгих, часто героических усилий российских землепроходцев?

ФРАНСИСКО ‒ ПУТЬ ЖЕСТОКОГО АВАНТЮРИСТА

Солнце палило с утра, разогрев каменистый, без зелени склон, на котором торчали выжженные стебли и кусты, а пара ящериц притаилась за выступом скалы, греясь и настороженно наблюдая за потасовкой двух мальчишек. Один из них был им знаком – проводил здесь у чахлой рощи день за днем со своими свиньями, которых выгонял на выпас, и сам во многом походил на своих подопечных – грязный, неухоженный и вечно голодный, а второй был явно другого круга человеческого племени – разодет заботливо, чистенький и сыто-надменный.

Франсиско влепил в пухлую рожицу мальчишки жёстким кулачком в отместку за оскорбление и долго возил лицом по земле, вопя, что убьёт, если тот посмеет снова обзывать его.

‒ El Roperо! ‒ «сын кастелянши» ‒ орал в отчаянии пацан после взбучки, сердито топал ногой в бессилии, не способный противостоять злому и ловкому свинопасу, которого встретил в окрестностях городка на лугах у реки среди хрюкающих в поисках желудей подопечных.

‒ Ты, кто? Ты ничтожество! Незаконнорожденный недоносок прачки! ‒ продолжал вопить, размазывая слёзы на грязном, испачканном кровью и песком, лице, пацан и шмыгал разбитым носом.

Побитый мальчишка брел вниз по улице, ревел, потом долго всхлипывал, шмыгал разбитым носом, задыхаясь от обиды, но поглядывал назад украдкой, готовый припустить во весь дух, если свинопас ринется за ним вдогонку.

Жил Франсиско с мамой в доме бабушки в городке Трухильо на юго-западе Испанского королевства: выживали, как могли. Здесь на гранитной горе-батолите, Франсиско постигал азы выживания и испытывал горечь и спазмы унижения ибо был всего-то сыном безродной служанки из монастыря Фрейлас, родившей во внебрачии от заезжего идальго.

Скудная земля, палящее нещадное солнце, постоянно пустой, урчащий, как недовольный упрятанный в будку пёс, желудок, – вот оно бытие, которое формирует сознание: хочешь иметь – отними и не будь снисходителен к тому, кто также, как и ты нуждается в самом насущном.

Пройдут годы и в Перу, на другом обширном континенте, появится еще один Трухильо, ‒ город Вечной весны, основанный завоевателем Франсиско и поименованный в честь родного городка в Испании.

Теперь в испанском Трухильо музей бывшего свинопаса, а в Трухильо, основанного покорителем Перу, было объявлено о независимости от Испании. Вот так устроено мироздание – на всякий плюс, непременно будет свой минус, а знаки эти, множась, громоздят величие героя, имя которого рождается в противоречиях.

Заезжим идальго, от которого пошёл новый корень фамилии Писарро, был Гонсало, ‒ высокомерный господин из знатного рода дона Эрнандо. Это мало помогло Франсиско в жизни материально, не сделало его добрым малым, но выковало, закалило его презрением и недоверием к людям, сохранило на всю жизнь обиду на этот жестокий мир и так рано выучило не верить словам. Если же что-то и приходилось обещать тем, кто зависим от тебя, то изначально (пошло на ум) сознавать ничтожную цену сказанному, словно берёшь задаток, который возвращать и не собирался.

Отец по прозвищу Римлянин был армейским служакой и держал в кулаке воинов терции в Италии. Сына Гонсало не признавал и не переносил даже упоминания о нём, полагая, что мимолетная связь со служанкой, ‒ это не повод считать себя обязанным, чем либо, матери новорожденного: от него ли? И читался негласно упрёк к тем, кто пытался заявить о своём кровном родстве:

«Сколько таких неприкаянных раскидано в городах и селениях, где довелось идальго тешить своё сладострастие, которым он также ничем не обязан».

Как-то Франсиско, прознал о том, что отец прибыл в Испанию и посетил Трухильо, и попытался с ним встретиться. Подросток стоял в долгом ожидании у ворот особняка на вершине горы, укрывшись среди цветущей ореховой рощи, а, дождавшись отца, попытался с ним заговорить.

‒ Ты кто, оборванец? ‒ был ответ, полный презрения.

Франсиско, потрясенный оскорблением, смотрел с такой ненавистью на отца, что тот нервически деланно рассмеялся ему в глаза, а, не выдержав прямого вызывающего взгляда парнишки, грязно выругался и замахнулся на сына, предлагая убраться с дороги немедленно.

Франсиско не стал продолжать диалог, спешно отошел в сторонку, а когда на следующий день отец следовал верхом из поместья, запустил в него умело камнем из пращи, укрывшись на вершине скалы у лесной тропы. Камень угодил в круп лошади и удар был настолько болезненным, что конь помчался с диким ржанием и даже такой опытный наездник, как Гонсало, не смог укротить лошадиный бунт. Инцидент закончился плачевно: конь не удержался на скалистой тропе, споткнулся о валун и упал, придавив и травмировав идальго.

Франсиско злорадствовал, наблюдая, как увели под руки травмированного отца. Об этом паренёк никому не рассказывал, но часто вспоминал, делая вывод, что так следует поступать со всяким, кто к нему не проявляет должного почтения.

«Сила, натиск и обман, только они дают преимущество в схватке, и решают всё, если зародился замысел захвата, овладения и ограбления», ‒ так сложились незамысловатые пазлы жизненной программы будущего завоевателя земель и покорителя народа.

Мама работала не покладая рук, чтобы прокормить себя и сына. Франсиско рано усвоил правила выживания в нищете и когда его руки стали сильными, взгляд на собеседника твёрд, характер окреп, он отправился на службу по призыву губернатора Гаити: требовались провести колонизацию острова силами молодых дерзких головорезов.

Именно здесь в Сан-Доминго и оформился окончательно характер циника и вероломного захватчика чужих смыслов, ценностей и надежд агрессора Франсиско Писарро.

Усвоив азы насилия и основы воинской выучки, молодой дерзкий конкистадор Писарро отправился в Южную Америку, – континент, наполненный сокровищами и доверчивыми, слабо защищенными аборигенами, не познавшими яростной энергии пороха, крепости боевой и защитной стали и преимуществ конного воина. Южная Америка, представлялась особой тучной на источники богатства и влекла авантюристов из Европы огромными возможностями отнимать безнаказанно чужое, сделать её народы покорной служанкой-рабыней. Миссия эта, как новый крестовый поход, освещена была церковью и, вновь насилие и смерть правили миром долгие столетия под католические псалмы преступников в чёрных, как ночь, рясах, с могильными крестами в руках.

КАРГОПОЛЬ

Жгучий ветерок с севера трепал ворот тулупа и обжигал лицо. Возок покачивало на неровностях зимней дороги, а горизонт ровный в перспективе с зубчиками далёкого лесного урочища и обширного заснеженного поля, на котором ещё не растаяли, не проявились русла многочисленных речушек и озерков, заболоченных полян, казался недвижим, как декорация космического размаха. Впечатление множила ранняя пора, при которой солнце опроставшись за ночь еще не вышло, а луна висела полупрозрачным диском, окруженная блеклыми крупными звёздами.

Земля, все урочища необъятного северного края, ещё спали укрытые снегом и льдом после долгой зимы, но признаки пробуждения становились всё отчетливее, всё смелее. Снег, уже более плотный слежалый, не был таким свежим, злым, колючим, как в новогоднюю позёмку. На обрывах земного полотна – оврагах, крутых берегах реки или озера, с южной стороны уже проглядывала земля, словно кто-то укрытый зимним покровом, зевнул спросонья тёмным, полным тайны нутром. Ручьи, пока несмелые, поверх льда, уже набирали силы, разгоняясь к середине дня, пробуя голос, и замирали, едва чурча к вечеру, словно в испуге, когда солнце пряталось за край вершин лесных угодий. Воздух, – оттаял от заморозки, стал гуще, и дышалось таким его настоем с наслаждением, глядя, прикрыв глаза, на набирающее день ото дня яркость, светило. «Скоро, скоро оковы зимние падут», – думалось в такой момент, и уже мечталось о зелени трав, деревьев, запахах нагретой и политой дождями земле, о легких одеждах и теплых вечерах на веранде с чаем и свежесваренным из ягод с куста вареньем, на самом закате уходящего в прошлое дня.

С утра морозило. Александр Баранов прикрыл глаза и в тепле овчины, удобно вытянув ноги, размышлял об оставленных дома хлопотах и событиях последних дней. Думал Баранов о планах, пока не завершенных делах, о встречах по своему купеческому промыслу, намечаемому расширению торговых домов. Вспомнилась, как уходил он нынче ранним утром из отчего дома: пахло свежеиспеченными хлебами и мама, простоволосая, с раннего утра не прибранная, но с рушником и духовитой ковригой, предлагала взять в дорогу хлебца домашнего.

Стало светло на душе от такой заботы. Знал Баранов матушкину сердобольность: каравай взял и долго его держал с утра рядом, завернутый в расшитое полотенце и долго ещё ощущал боком жжение горячей ковриги, ядрёное тепло домашнего очага. Вспомнив теперь маму, глаза её из-под платка, когда вышла на крыльцо проводить сына, Баранов улыбнулся, сунул лицо под шубу, с удовольствием уловил аромат свежеиспеченного мамиными руками хлеба. Не удержался от хлебного приятного духа, отщипнул кусочек от ковриги и взялся жевать теплый еще хлеб с ломкой корочкой. Прожевывая вкуснейший хлеб, Александр вспомнил детство, когда слаще не было отломить украдкой горячую корочку от свежевыпеченного каравая и съесть, таясь. Мама качала головой, грозила пальцем, глядя на «порченный» праздничный каравай, укрытый до поры рушником. Теперь таиться не надо, теперь он взрослый и многое ему доступно, но пришло понимание, что хлеб сей, не только еда, а еще и мамина забота, и защита, надежа от напастей, которых нет числа на пути свершений.

Финансовое состояние купца Баранова позволяло увеличить оборот закупаемого товара у промысловиков и наконец-то выбраться на уровень крупного дела, отстроить добротный двор со складами и лавками в Петрозаводске и подумать о развитии дела и в Петербурге. Об этом заботился Александр Андреевич, и было азартно провернуть задуманное, утереть нос некоторым недоброжелателям своим.

В воздухе – необычайно стылом поутру, густом от тумана, разносился запах конского пота, и едва уловимый дух кожаной сбруи. Привычно тренькал бубенец под дугой лохматого трудяги-мерина, позвякивала упряжь, слышались гулкие удары копыт о плотный снег поверх ледяной дороги. Кони, укрытые попонами, были в инее: гривы, шерсть, ноги и кончики ушей серебрились, пушились, на просвет сияли кристаллами льда. Пофыркивая, лошади размеренно стучали о снежный накат зимней дороги копытами, обутыми накануне в кузне у Шароварова – знатного кузнеца в Каргополе.

Шароваров был колоритен: бородач, крепыш и балагур. Грудь бугрилась натренированными мышцами под ситцем рубахи, мощная шея уверенно держала, казалось, невеликую голову в кудряшках русых волос. Из кузни выходил на морозец в рубахе кузнец и, могло показаться, что лютый холод тушуется, плавится, соприкасаясь с его большим пышущим жаром и здоровьем телом. Снежинки озорно кружились вокруг широких плеч богатыря, садились и исчезали, едва коснувшись, выдав бесчисленные микроны влаги на рубаху, делая её скоро влажной, облегающей могучие покатые плечи, грудь и слегка выпирающий живот. Снежинки опускались и на кудри, и ресницы молодца, и продолжали еще жить несколько мгновений, раскрашивая напоследок и без того живописную фигуру крепыша. Озорно оглядывая очередного клиента, Шароваров обычно шёл поговорить и с лошадью: приобняв за косматую шею, приникал к животному и что-то шептал личное, а похлопав по загривку и погладив конягу, успокаивая, сразу устанавливал с ним доверительные отношения. И только после разговора с животинкой брался смотреть ноги, избитые о дорогу копыта северного трудяги. Оценив состояние копыт, как плачевное, тут же, качал головой и начинал выговаривать мужику о том, что скотина тут не лошадь, а её нерадивый хозяин, ибо негоже так вот лошадку гонять без ограничений по ледяной или каменистой дороге без обувки доброй. Мужики не обижались, – привыкли, лыбились смиренно, глуповато и почитали за честь получить нагоняй от кузнеца. Уважали, ценили, и что таиться, − побаивались суда мастера, что мог и телегу починить и ведро залатать, самовар отладить и так сковать цветок – лютик дивный, что не отличишь от живого, особливо, когда с пылу-жару горел огнём железный бутон.

По этому поводу шутили:

− 

Иваныч, а блоху подковать сможешь?

− 

Блоху не возьмусь, а вот козу запросто, − смеялся, балагуря Шароваров, и сам, развеселившись, склонялся телом в смехе и хлопал огромными натруженными ладонями по коленкам, словно пытался взлететь.

А вскоре пропал козёл у Касьянихи. Та всё обошла – и овраги, и заросли вдоль реки, и перелески – нет живности. Решила было: задрали скотинку то ли псы, вечно голодные, то ли какие пришлые, − народец безбожный, что шлындает в округе, без стыда и совести, без веры в душе.

Но ошиблась: вернулся козлик и так игриво «цоки-цок» выдал коваными копытцами по двору, устланному тёсом, словно солдат на плацу. Пригляделась, а у козла подковы миниатюрные новенькие на все четыре ноги.

Шароваров потом рассказывал:

− Чу, ‒ слышу, кто-то у кузни шастает, топочет и скребёт чего-то. Выглянул – козлина с бородой жуёт мою рубаху, что давеча повесил сушиться. Жуёт, мордой дёргает, корчит. Я взялся у него забирать – добрая такая косоворотка, а тот ни в какую, − жуёт, глазища пучит и что-то речéт, как будто недовольный. Я рубаху вырвал, − порвал всю поперёк, так он головёнку свою опустил и ну, на меня с рогами, и давай долбить. Поймал тогда я чёрта за рога, а он ни в какую, – никак не угомонится: пришлось опрокинуть, уронить и стреножить мерзавца. А потом подумал, глядучи на повязанного паршивца, и решил подковать ради забавы и в отместку за испорченную рубаху.

Баранов усмехнулся, вспомнив тот курьёз, и как Касьяниха костерила поначалу Шароварова, а потом гордая ходила, что только у неё есть подкованный козёл, − единственный на весь Каргополь. А разошедшись, порой, хвасталась:

− А может и на всю Рассею один такой! − и пучила глаза, словно подковали не козла, а саму Касьяниху.

Баранов вспомнил свой приезд в кузню накануне поездки и, припоминая разговор с Шароваровым, улыбнулся, – все ж таки заметный и занятный он мужик и бабы его сильно любят.

Сказывали, что молодайки, которые только в бабью пору начинали входить, мечтали попасть в крепкие объятия кузнеца, − такой от него мужицкий здоровый дух исходил. И на Купалу рядились, свеколкой щеки красили, подкатывали без стеснений, упаковав объемные свои телеса в тесные кофтейки, в коих груди не умещались и норовили, порвав «оковы» ринуться на свет божий. А кузнец, и вовсе не против был потискать бабье племя: помять-растревожить добротные мягкости бабьи. И порой уже в темноте можно было видеть очередную молодуху, раскрасневшуюся и толком не прибранную, на дороге от кузни в пригород.

Устроившись уютно в санках, вспомнил Баранов рассказ своего ездового Демьяна:

− Еду как-то ввечеру, а навстречу деваха бежит, чуть ли не босая, рубаха до пупа разорвана. Бежит, рыдает, трясет грудями, раскраснелась, испуганная. Видать под кузнеца угодила – бежала от кузни. Они все бегают к нему и думают − забава, а тот видать и подмял дуреху, словно молотом по наковальне отработал с добром. А та, с перепугу, с непривычки взялась от него убегать. И смех, и дело грешное, но людское!

Обоз купца Александра Баранова шёл в направлении Петрозаводска с мороженной рыбой и остатками пушнины. Грядущая весна не располагала к торговле мягкой рухлядью, а вот рыбу брали охотно: хороша, сытна северная рыбка – сиг, лосось да нельма, а ещё щука в достатке да корюшка на любителя в довесок.

Озеро Лача раскинулось вширь и глубину, и дорога по верному зимнику была скорая. Шла, петляла натоптанная твердь ледяная через озеро по крепкому льду и вела обозы северян-промысловиков с побережья и глубинки в места, обжитые с рынками по выходным дням да праздникам. Весной же быстро ехать, не выходило: часто лёд ветшал и лопался, и вода растекалась и накрывала полотно дороги. Тогда могли быть серьёзные задержки да маята. Поэтому ехали, уже осторожно вглядываясь вдаль и ожидая сложностей на дороге: где лёд просел, и вода выступила, а где трещина открылась и ширилась.

Когда уже подходили к противоположному берегу, навстречу показался встречный обоз из трех санок, а поравнявшись с головными санями, пробираясь осторожно по рыхлому снегу обочины дороги, распознал Баранов в мужике, что сидел в полудреме за кучером самого Мишку Маркова − своего давнего недруга. Мишка дремал, уронив голову, но кучер, как углядел санки и Баранова в них, позвал хозяина и саданул его локтем, а сам взялся пялиться на проезжавшие мимо сани. Марков, разбуженный кучером, встрепенулся, выпростал из тулупа голову, словно тетерев во время гона, стал ею вертеть, вытянув шею, а разглядев своего соперника, долгим взглядом вперился в него, смотрел долго вслед так, что почувствовал адов огонь этого взгляда Баранов, казалось и под тулупом. Тут же загорелись щеки и запылали уши и захотелось настучать кулаком по этой настырной и неприятной роже своего извечного недруга.

− «Вот ведь, леший, не ждал, не ведал, что встречу Мишку, − дурная примета!» − подумал Баранов, понимая, что приметил его Марков и теперь тоже сидит и чертыхается.

Так вот непросто сложились отношения у молодых каргопольских купцов, что вечно они были в противостоянии. Началось всё с детства ещё: росли на соседних улицах мальчишками и в затеях пацанских частенько сталкивались. Если в лапту играть, то только в разных командах, в казаки-разбойники то и вовсе не только в противниках были, но в игре всё норовили друг дружку зашибить покрепче, по голове огреть да в коленку садануть.

А когда повзрослее стали, голоса загрубели, начали женихаться, тут и вовсе пошла вражда, дело и до драк доходило. Если на масленицу сходились на площади парни в схватке при взятии снежного города, − то непременно Мишка и Сашка были в разных командах и сходились в кучу и рубку не шутя. Каждый норовил подстеречь противника и как следует его приложить, извалять в снегу, влепить затрещину и напихать снегу за пазуху, а то и так «приголубить», чтобы запомнил надолго и был обсмеян зеваками. А уж если кто одолевал в генеральной битве, то настроения было на всю масличную неделю – ходил гордый с заломленной на затылок шапкой и победно в глаза сопернику ухмылялся при встрече.

На масленицу как-то припозднился Баранов и когда явился, то увидел, что Мишка уже отметился: добыл приз с крестовины столба – яловые сапоги отличного пошива. Мишка ликовал, а когда завидел Баранова, взялся громко хвастаться. Что тут скажешь, – умел Мишка ловко лазать по гладкому столбу, прилипал, словно клееный. Баранов не стерпел, скинул тёплый зипун, рубаху, сапоги и полез, зло про себя чертыхаясь. Когда уже почти добрался в горячке до крестовины, увидел, как Мишка кинулся за ним вдогонку под крики зрителей и скоро уже догнал, ухватил за штаны и потянул вниз. Баранов вцепился в столб, сплетя ноги, и потянулся к мешку с призом, но Марков дёрнул за штаны и те не сдюжили, порвались. Внизу народ заходился от смеха. Особо девчата, с усмешкой поглядывали, посмеиваясь в платочки. Баранов изловчился и, оценив всю вероломность Мишки, как недопустимую, пихнул его второй ногой в голову, и так едва держась за столб, они свалились вместе под хохот собравшегося плотной толпой народа. Баранов вскочил и хотел уже врезать Мишке, как, по заведённому обычаю, обоих добытчиков потащили мужики в сугроб и изваляли под развесёлые крики толпы, утихомирив забияк. Долго ещё носил обиду Баранов после той стычки с Мишкой, но скоро забылось и это.

Так вот вышло, что запали оба парня на Матрёну, дочку купца местного Поликарпа Урываева. Красива была Матрёна, да несколько ветрена. Настолько ветрена, что кружила голову обоим парням, давая надежду каждому, что сшибались порой за деревней, хватались за грудки, рвали рубахи, в ярости решая, кто более достоин быть рядом с ней на гулянии. А Матрёна всё посмеивалась, наблюдая нешуточное молодецкое состязание, и не давала ни одному, ни другому предпочтения. Гордилась девка таким вот противостоянием первых женихов городка. Так тянулось пару годков и стало даже привычным соперничество, но взрослели молодцы, и набирала крепости вражда, набирала зрелости и молодуха.

На Ивана-Купалу, славянский Солнцекрес пришлось Александру задержаться на рыбном промысле на побережье, а когда вернулся в город, то сразу дружок его, Ванька Неустроев, доложил, примчавшись во двор к Барановым запыхавшись, что спуталась окончательно Матрёна с Мишкой.

− Чё мелешь, дружок ты мой, душевный! – сгреб Ванькá, и встряхнул Баранов, так, что у того голова дернулась, как у куклы.

− Многие видели, вот крест, как на праздник обжимались да голубились, − забожился дружок, начертав рукой крест, и тут же зарёкся впредь таскать неугодные вести Сашке Баранову.

А потом вместе уже потешались над Мишкой Марковым, которого застал и прижал прямо на улице отец Матрёны.

Прознал, видать батя о шалостях дочкиных и отхлестал Мишку вожжами так, что тот долго со своего двора не показывался, − ждал, чтобы следы от вожжей сошли с лица.

Но выходило так, что поздно батя Матренин спохватился: понесла гулёна-дочка после шумливых гуляний, и пришлось срочно по осени гулять свадьбу. Не очень весёлыми выглядели на гулянье молодые – Матрёна припухшая ликом, всё слезы норовила лить, а Мишка сидел, словно на кол угодил и только косился на отца Матрёнина и, как заведённая кукла, кивал часто и испугано. Тесть и вовсе сидел сумрачный, а оно и понятно, от чего: истый купец Урываев желал отдать дочь за кандидата на роль зятя равного по капитальцу. Задумка эта была в приоритете, дабы сложить мощь купеческую, взяться и сообща вершить большие дела, помножив возможности. А на поверку приходилось с нуждой отдавать дочь за проныру без роду, племени и голому, как горбыль на крыше.

− Гол, яки тесаный кол, − сокрушался, выпив горькой Урываев, уронив косматую голову, но вскоре смирился, как разбарабанило Матрёну и покуда не родила дочка купцу внученьку по весне.

Так или иначе, а к лету родила Матрёна дочку. Заматерела баба и уже не казалось такой испуганной, но на мужа смотрела по-прежнему как бы со стороны и надменно – знать не до конца приняла суженого и норов свой показывала, ощущая свободной в помыслах и поступках. Случалось такое с поморской женкой, что порой и мужские обязанности тянут наравне с мужьями на промыслах и весь дом с детьми на них, а от того и вольности им не так запретны, в сравнении с бабами средней полосы. А тут вдруг прозрела Матрёна, дошли отцовы наставления, что за неровню вышла, от неровни понесла – загордилась запоздало бабёнка, но поздно видать.

Мишку тесть пристроил поначалу приказчиком на прибрежном промысле. Мужик пропадал там неделями, а в путину и вовсе месяцами. Тесть правил торговлю и мотался то в Петрозаводск, то в Санкт-Петербург. Вот так и сладилось пока, но надрыв чувствовался между молодыми, да и отец не шибко зятем был доволен: всё ворчал, попрекал и старался сослать подальше с глаз долой.

Поднялся Урываев и вышел в первые купцы Каргополя после того, как случился большой пожар, и выгорело поболее половины города. Дом Урываева на горе на берегу реки уцелел чудом, а сам Поликарп, как прознал – примчался из Петрозаводска и обомлел – дом его стоял как перст среди обгорелых дворов и печных труб, среди раздуваемого ветром пепелища. Чудеса на этом не закончились. Из Петербурга вскоре приехала комиссия от самой Екатерины Великой во главе с владетелем Олонецкой губернии Гавриилом Державиным.

Сам Гаврила, спустившись с возка, походил вдоль выгоревшей улицы, трогая палкой с набалдашником из серебра головёшки обгорелые, а переговорив с городским головой, дал распоряжение дело выправить и стройку начинать, чтоб до зимы погорельцы под крышей уже дневали и ночевали.

Комиссия, оценив ущерб от пожара, объявила Указ о выделении средств на обустройство сгоревших подворий. И закипела работа в Каргополе. Купцы наняли артели строителей, привезли мастеров со всей округи и взялись рубить дома споро да ладно. Удалось тогда и Урываеву ухватить подряды и крепко заработать. После такой вот двойной удачи резко поднялся купец Урываев и не забывал сходить на заутреню в храм Архангела Николая Угодника, отстроенный после пожара на пепелище прежней ветхой церкви.

Теперь же, отметив старания зятя, стал купец Урываев доверять ему торговые дела смелее и стал мотаться Мишка в торговые ряды и править торговыми домами купца Урываева в столице и Петрозаводске. От такого вот разворота в Мишке поднялась уверенность, появилась степенность и даже властность. Побаивались приказчики, извозчики да грузчики молодого хозяина. Мишка, подражая тестю, частенько перегибал палку: мог в запале, задыхаясь от злобы, в зубы «заехать» и затрещину влепить; одарить «лещом» мимоходом; рассчитать в скорую, не глянувшегося ему работника.

Личная жизнь Матрёны и Михаила вершилась без потрясений, но явно и без огонька. Скоро стало известно о том, что новоявленный купец – муженёк Матрены завел зазнобу в Петрозаводске и, как будто, там уже наследник на свет божий явился. В гневе теребил самолюбие своего зятя Поликарп, но добившись от зятя объяснений, и самых что ни на есть откровенных извинений и заверений, успокоился и махнул рукой, − будь, что будет, главное, чтобы делом занимался исправно. А что баба на стороне, так это дело житейское, рассудил Поликарп, сам не безгрешный по бабьей части: главное, чтобы о своей семье не забывал да дело исправно делал и множил состояние.

А Матрёна затаила липкую, как смола обиду и взялась лелеять лютую месть в сердце. Ходила, высоко задрав голову на людях – типа, всё мне нипочем, а сама ревела в спаленке до полуночи, измочив не одну подушку, пребывая в одиночестве, пока Мишка был в отъезде. А наревевшись вдоволь, глядела в зеркало на заплаканное опухшее лицо, глаза красные и клялась себе, что отольются слёзоньки горючие непутевому муженьку.

Баранов, достигнув и тридцати лет, пары не обрел: дела влекли, поездки частые случались – очень хотелось увеличить капиталец да выйти в первые купцы северного края. Всё дела, да новые идеи влекли лысеющего уже мужика, а на семью времени не оставалось. Да и то верно, − в каждом уголке поморского края по сладкой знакомице находилось, с которыми проводил краткие встречи и делился своим мужским избытком энергии, получая женское плодородное участие вдосталь. А от этого расклада выходило, что не досуг было искать избранницу, доверившись времени свершить сей вопрос по случаю.

В такой вот душевной раскоряке, неустрое сердечном сошлись вновь Матрёна и Александр.

Конечно, помнилась ему Матрёна, которую казалось, любил он серьезно всей пылкой своей юной душой. Не забываются долго волнующие душу приливы, любовь первая. Кажется по молодости, что нет важнее этих чувств, волнения и нет краше девицы, разволновавшей впервые кровь. Но было это давно, а теперь при встрече кивал, обычно опустив глаза, и сразу долой с глаз старался убраться, чтобы бес не попутал. Но на то он и бес, чтобы спутать всё и всех, выбрав удобный греховодный момент, направить по дорожке скользкой.

В один весенний мартовский день, когда ещё и снегу вдоволь и солнце уже не шутит, явив свою могучесть, встретились на задворках Александр и Матрёна. Встретились как бы невзначай, но на поверку вышло, – по сговору негласному. А случилось так, что когда шли с утренней воскресной молитвы от храма, как бы случайно пересеклись и, кивнув, друг дружке, было разошлись стороной, но Матрёна вдруг шепнула в след:

− К вечеру за дворами, за косогором у нашей берёзы.

Александр сразу и не понял, что сказала ему Матрёна, − не ждал он от неё такого решительного и откровенного предложения. Но голос, как ответ на призыв, вдруг зазвучал в нём набатом, забарабанило сердце, когда женщина, окинув его испытывающим взглядом, прошла мимо и пошла далее по улице, качая подолом, так, словно и не было ничего. Стал прикидывать Баранов – где да когда встреча. Выходило, что на окраине, − там уже улица притирается к лесу, за знатным косогором, где летом хороводились обычно парни с девчатами, и стояла приметная берёза, вокруг которой частенько гуляла молодежь.

И уже в сумерках, когда пробирался Александр дворами, думал о том, − ну что я ей скажу, и зачем мне всё это нужно с замужней бабой. Но при встрече забыл обо всем и потянулся в ответ на Матрёнин порыв, и сгрёб её неловко всю сразу и тискал, мял так, что руки от напряжения заболели, а Матрёна попискивала, скулила от удовольствия и нетерпения, поощряя Баранова. Дотискались-дообжимались молодые до того, что оказались в баньке, что стояла тёплая со вчерашнего банного дня на заднем чужом дворе. А в бане в сумерках, среди шаек и лоханок, поварёшек и разбросанных иссохших на жаре веников свершили великий грех, который им вовсе грехом не показался, а был прорывом в иное телесное и душевное измерение, неким светлым откровением, тайной, что несли и берегли в себе долгие годы. Несли, как бы, не замечая, а на поверку лелеяли и едва дотащив, выплеснули вместе, и получилось чудо, после которого расставаться было так болезненно, так мучительно, что казалось, отстранил её от себя, ушёл, а душа осталась и требует вернуться. Но ты ушёл и живёшь теперь без того, без чего и жить то может показаться не получается и, мучишься, страдаешь, болеешь душой, пока ждешь новой встречи.

Конечно, прознал Мишка про то, что жёнка его спуталась с Барановым. Пару раз сшибались они петухами, но Баранов таился, всё отрицал, а дать отпор всегда мог, так, что Мишка Марков, хоть зубами и скрипел, ломая эмаль, но поделать с греховодниками до поры ничего не мог и только грозился прибить.

И вот эта нечаянная встреча на озере с мужем Матрёны. Знал конечно Баранов, что Марков в Петрозаводск отбыл с обозом и повстречаться с ним не желал, но отложить свой выезд не мог – время поджимало: того и гляди лёд начнет худеть да зимняя дорога по озеру водой заполняться. Поехал, не дождавшись возвращения мужа Матрёны прямо из жаркой постели после долгой сладкой ночи с женой Маркова. И вот тебе, − встреча, как ушат ледяной воды. Но разминулись удачно, а значит, на базаре и в торговых домах им уже пересечься не суждено, а это было хорошо. А не то при встрече могли и за грудки друг дружку потаскать, да с расквашенными лицами явить миру свою несерьёзность. Всё же скандал на чужих людях не нужен. Делу вредит, и не любил Баранов скандалить, всё старался миром решать. Правда в любовной этой истории уже так запутался, что выпутаться не выходило, и приходилось терпеть пока неустроенность чувств, неудобье в жизни.

В Петрозаводске дела сделал Баранов быстро. Рыбку удачно сдал в торговый дом, мех по ранней договоренности продал заезжему купцу. Деньги получил сразу и тут же засобирался домой: что-то гнало назад, какое-никакое неудобье душевное, незавершенность дел и намерений. С утра и тронулись, а уже ближе к Каргополю, на станции встрял в разговор знакомцев, что только накануне выехали из города. Знакомые поведали, что по городу пошёл слух, что не вернулся из поездки Михаил Марков. Весь его обоз сгинул, а уже на озере, совсем близко от берега нашли опрокинутые сани, вещи, раскиданные и околевшего коня с оторванными постромками. На месте, было это видно, произошла изрядная сутолока: снег истоптан, перемят, местами кровь и большая промоина у дороги. Гадают теперь в городе о том, что приключилось, какая-такая напасть случиться могла, и все склоняются в своих размышлениях, что ограбили купца с деньгами, а всё, что было при нём, тела Маркова и его спутников спустили в озеро.

Растерялся Баранов. Весть огрела, словно обухом по затылку, – нежданно, исподтишка. Всего он ждал, но такого вот исхода не предвидел и не желал. Радости от того, что соперник его пропал не испытал, а подумал, что видимо провалился Марков в озеро, когда ехал вдоль берега. В этих местах всегда раньше всего начинал лёд разрушаться и мог провалиться обоз. Дорога эта была покороче. Но зимой мало кто по ней ездил, так как из-за обрывистого берега наметало там снега поболее, чем на открытом льду. К весне правда начинали и там ездить, когда метели уже были не столь злыми и снежными, снег улежался и появлялась наезженная дорога. Но вот уже к оттепели эта более короткая дорога становилась опасной.

− «Что это так погнал в Каргополь Мишка?» − задумался Баранов и сам себе ответил:

− «Видать, как меня распознал в санках, закипела в нём ревность, и стал торопиться домой, чтобы с бабой своей − Матрёной разобраться. А чего спешил, коли я уже уехал и с Матрёной попрощался?».

Что-то не сходилось в логике событий.

«Да кто его знает, что у Мишки было на уме?» − решил в итоге Баранов и перестал думать и переживать об этом.

С такими мыслями и прибыл Баранов на свое подворье в Каргополе. А с утра во двор ввалился Поликарп Урываев – тесть Мишкин. Прибыл не один, а со своими плечистыми работниками и с ходу заявил, что считает, это он – Баранов причастен к гибели зятя.

− С чего взял-то, дурень ты старый? – отмахнулся Баранов и погнал пришлых со двора.

Но Урываев в запале кинулся на Баранова с палкой, на которую опирался в последние годы. Баранов увернулся и свалил промахнувшегося и потерявшего равновесие купца: тот неловко упал лицом прямёхонько в кучку лошадиного помета. От такого кульбита всем стало смешно, и даже помощники Поликарпа невольно захмыкали, сдерживая смешки, но вскоре встрепенулись и кинулись поднимать хозяина. На этом стычка угасла, но садясь в санки, Урываев тряс своей тяжелой тростью с полированным набалдашником и грозился отправить Баранова в Сибирь в кандалах.

После этакой разборки понял Баранов, что наступили непростые времена, и против него ополчилось купечество Каргополя, настроенное Урываевым: ссуду, а банке для строительства амбаров не дали, а оформить займ никто из купцов не решился, опасаясь гнева тестя сгинувшего Мишки Маркова.

Была ещё надежда, что объявится Мишка, но прошла неделя, вторая, дорога на озере разрушилась и скоро сгинула, а расследование зашло в тупик. Каких-либо сведений о причастности Баранова, конечно, не нашлось, но от того стало не проще. Матрёна при встрече сторонилась Александра, словно и не было у них ничего: ходила теперь то ли вдовой, то ли брошенной женой, но неизменно в чёрном платке. Но скоро стало ясно, что просто баба блюдет порядок, коли мужик сгинул, и нужно было по-людски перейти в статус опечаленной событиями вдовы. Этот порядок требовал держать дистанцию, не путаться и, прощаясь мысленно с супругом, отдать ему честь и взять с собой память.

Весна между тем набирала ход, и зелень закурчавилась на деревьях и поля зазеленели. И в такой вот день явилась Матрёна, уже не хоронясь к Баранову, и глянула ему в глаза. Конечно, не верила Матрёна, что причастен он к погибели мужа, но решила удостовериться и, припав к груди мужика, отдала ему свою судьбу, уже не таясь.

Вечерком, когда весть о том, что Матрена и Баранов сошлись в открытую, облетела Каргополь и во двор уже несколько раз наведались проверить весточку знакомые да заглядывали ушлые товарки.

Баранов и Матрена решились быть вместе и взялись обсуждать своё положение.

− Ехать куда-то надо нам. Здесь уже толку не будет, особенно после последних происшествий, − предлагал Баранов, вспомнив недавнюю ссору с тестем.

− И куда нам деться-то? А может все уладиться? Отец строжится, да всё понимает: уже как будто и успокоился. Мишку не вернешь, да и не любил он его по-настоящему, − прижавшись к Баранову, отвечала Матрёна, впрочем, уже готовая ехать, − так уже наскучила ей размеренная провинциальная жизнь, которая не могла измениться и после гибели мужа и вероятно нового замужества. А хотелось чего-то нового, хотелось многое в жизни поменять, убежать от пересудов, попреков, перевернуть память на новый лад, узнать новые в жизни события и изведать яркие эмоции.

− Знаешь, я на днях со знакомцем из купцов говорил, так он рассказывал, что нынче в Сибири открываются большие возможности для купеческого дела. Туда всё более народа отправляется: служивые, ссыльные, вольные поселенцы и есть нужда в торговых домах. И потом из Сибири можно многое везти – меха, золото, специи, чай из Китая, посуду фарфоровую, ту же рыбу, оленину. Торговые пути там с востока совсем рядом. Знай, вкладывай свой труд да деньги и навар будет всегда. Сказывают можно быстро встать на ноги, коли будет капиталец начальный и не лениться. Многие приводят пример Григория Шелихова. Он мужик из России и за несколько лет высоко поднялся и расширяет свое дело купеческое. Промыслы ведут на морях восточных, на Камчатке и уже дальше заглядываются на Америку. Так, что думаю попробовать и в новых краях начать своё большое купеческое дело.

− Боязно, Саша. Все же и дочка у меня. Не хочу её оставлять.

− Что же с вами поделаешь, − поедемте вместе. И в Сибири люди живут и не худо. Что Сибирь? Да тот же северный наш край, только далее будет.

Отец Матрёны, сдавший уже в последний год, равнодушно воспринял весть об отъезде дочери и внучки, только когда понял, что не шутят молодые, буркнул:

− Обвенчались бы, а то срамота, – грех жить-то в безбрачии.

Перед отъездом решились и отправились к батюшке в церковь Вознесения господня, где крестились. Батюшка поначалу противился, но после того, как увидел, что родители Матрёны и Александра не против и дали на церковь солидную подать, согласился и обвенчал молодых.

Так установился зыбкий, без сердца мир у Баранова с зятем и засобирались с чистым сердцем, не таясь.

Когда выезжали с подворья, из подъехавшего тарантаса вышел проводить и сухо перекрестил отъезжающих сам Поликарп Урываев с женой. Теща вынесла икону Николая Угодника и перекрестила путников в дальнюю дорогу.

В доме Баранова прощание было долгим. Отец и матушка, брат и сёстры прощались долго, со слезами, поминая, что в Сибирь по своему согласию едут немногие, и просила сына и брата возвращаться, коли дела не сложатся, а не упрямиться и стараться чрез меру добиться успеха.

− Там, поди, и разбойников как в старой шубе клопов? – спрашивал Андрей Ильич и ему поддакивала Анна Григорьевна.

− У нас их мало? – смеялись над вопросом младшие сестры Евдокия и Васса.

− Ты меня заберёшь, когда постарше стану? − интересовался брат Пётр, − дюже хочется мир посмотреть.

− Так туда ехать-то сколь? – опять сокрушалась Анна Григорьевна и качала головой, когда сын ответил, что месяца три нужно будет потратить на дорогу.

С тем и отбыли в Новгород, а оттуда в Петербург, чтобы с обозом под казенным присмотром тронуться в путь.

Сборы затянулись до лета, путь до столицы и ожидание обоза потребовали еще месяц, но уже осенью 1780 года, одолев нешуточное расстояние, которое поначалу просто повергло в уныние, Александр Баранов в возрасте Христа с венчанной женой и приёмной дочкой, оказался в Иркутске.

На дорогу без малого ушло два месяца пути и всё, что увидел Александр Баранов, привело его в необычайное состояние. Огромные, практически пустынные пространства и пугали, и манили. Широкие реки – Иртыш, Обь, Тобол, Енисей, Ангара и бескрайняя тайга, даже в сравнении с севером, создавали впечатление достойное восторга.

− Ну, как здесь не развернуться! – тормошил жену Баранов, представляя себе размах своих дел во благо личное и на пользу Отечества.

ИРКУТСК

Сразу за рекой обоз, за которым следовал и тарантас Баранова, оказался в городе, преимущественно деревянном, с резными наличниками и высоченными деревянными воротами.

Из-за осенней распутицы город казался ещё более неухоженным, обветшалым и неудобным. Радовали стройностью и яркостью храмы города, возвышающиеся над низкорослой убогостью основной части домов и строений. Храмы жили, − напоминали о своем предназначении разногласьем перезвонов колоколов малых и больших, их звон разносился над городом и рекой, окрестными деревнями, что лепились к воде вдоль Иркута и Ангары, создавая обширное предместье. Вдоль Ангары и в центре города было уже достаточно каменных зданий, а город насчитывал более тридцати тысяч жителей и более десятка тысяч дворов и домов, с деревянными тротуарами вдоль улиц в центре города.

В сентябре Баранов въехал с Московского тракта в город, едва успев пересечь Иркут, а затем и Ангару по переправе Троицкого перевоза, оценив размах и мощь реки, несущей свежее дыхание Байкала. Перевоз связывал городское предместье с центром города.

Город на берегу могучей реки, необъятная вокруг Иркутска тайга и Байкал, к которому удалось наведаться вскоре, сразили космизмом Баранова. Конечно, север то же не обделен масштабом и природными закромами и вероятно для человека малосведущего Сибирский размах был бы не столь удивителен, но для Баранова всё увиденное легло на душу так легко и просто, словно встретился он с некогда оставленным, но своим, душевным и притягательным знакомцем.

По приезду обратился Баранов без обиняков напрямую к Григорию Шелихову, полагая, что пришлый из Рыльска купец сможет дать дельный совет и вновь прибывшему деятельному человеку.

Шелихов – ровесник Баранова, принял его в своем доме и, выслушав сказ о дороге, о причинах, что позвали в путь далёкий, пригласил работать у него, чтобы оглядеться и вникнуть в тонкости местного купеческого дела, познакомиться с деловыми людьми города. Баранов такой вариант отклонил, ссылаясь на то, что всегда работал самостоятельно, капиталец, хотя бы и не великий, у него имеется, и хотелось бы самому вести дела.

Шелихов усмехнулся, и одобрительно покивал головой, и было не ясно, то ли одобряет он стремление Баранова работать самостоятельно, то ли сомневается в том, что это разумно.

− Знаешь, мы тут с Иваном Голиковым и его племянником Михаилом учредили торгово-промысловую компанию. Хотим, знаешь Александр Андреевич, шагнуть за пределы Империи нашей в сторону Американского континента. На Камчатке пушной зверь уж не даёт высокой прибыли, − что говорить, подвыбили, истощили племя звериное основательно. А от Камчатки на восток к берегам Америки тянется дугой гряда островов, на которых зверь не тронутый. Побережье американское то же пока ждёт своего часа, не занятое кем-либо, полное до краёв зверьём. Так, что планы великие у нас. Подумай сам: дело для тебя найдётся, ‒ со временем и в долю войдешь компаньоном.

− А Иван Голиков, он кто? Не встречал его в Иркутске.

− Иван Голиков большой человек и купец. Живёт в Петербурге, сам из Курска, где был даже главой города. А купеческие дела у него обширные, но в основном по питейным делам. Ввозит коньяки из-за границы, производит спирт и имеет обширные торговые дела по всей Сибири. Занимается и пушниной. Теперь он основной владелец акций нашей торговой компании, её главный руководитель. Здесь на месте правит за него племянник, которого он отправил для этого из столицы. Это Алешка Полевой. Мы с ним сошлись здесь коротко. Парень он ещё молодой, любит покуролесить, картишки разложить, пображничать, а в дела сильно не вникает. Ну и ладно, − нам это на руку, − Шелихов усмехнулся, глянул весело на Баранова и довольный каким-то ему ведомым воспоминанием, разгладил бороду.

− Ты не гневайся, Георгий Иванович, я пока хочу сам попробовать заняться делами. Есть у меня несколько идей промышленного дела. Готовлю предложения и хочу обратиться к губернатору за поддержкой.

‒ Экий, ты Змей Гордыныч, Александр Андреевич! Но, знай, на новом месте оно всегда не просто дело начинать, даже мало-мальское дельце-затею. А дело крупное купеческое, ой, как непросто – втрое. В Сибири, дорогой мой, народец собрался себе на уме: не просто будет.

‒ Я с севера, не из столиц сюда прибыл: сдюжу никак! А тебе поклон за поддержку. Может и сладится у нас! А пока, не зарекаясь, попробую сам.

− Что же, братец, тогда тебе я не советчик. Но коли «налил чай, ‒ пей, не то остынет», ‒ взялся за дело, делай без сомнений, глядишь, чего и выйдет. Но ты мне тогда прямой конкурент будешь.

‒ Думаю, не переругаемся, Григорий Иванович!

‒ Да, уж! Хотя у нас здесь простор для деловых людей, каждому места хватит. Многие занимаются торговлей с Китаем, не брезгуем и лавки открывать, торговать водкою. Но основной промысел у нас пушной. Промышляем и местной, и привезенной из дальних мест рухлядью. Везём и с Камчатки, а теперь уж и из Америки, до которой от Камчатки «по за огороду» рукой подать.

‒ Это что за такое ‒ «по за огороду», Григорий Иванович?

‒ Такой, знаешь, у нас маршрут наметился в Америку: не огибая Лопатку камчатскую, напрямки от берега моря по суше в Нижнекамчатск добираемся, а там собираем баркас, а то и коч лёгкий и идём к островам, что меж собой зовём Алеутскими. Острова эти дугой тянутся чуть ли не от Камчатского берега к берегу американскому. Так вот от острова к острову идём до большого острова Кадьяк. Он рядом с материковой сушею. Выходит такой маршрут часто надёжнее, с пути не собьёшься, правда, удобно это когда без груза идёшь. Здесь сам понимаешь, по суше, ‒ по земле камчатской от моря Камчатского до океана без дороги да лошадок много не утащишь. А потому маршрут вокруг Камчатки крайне важен. От того и порт в бухте Авача следует развивать, как место важнейшее на этом пути. А без крепкого порта на пути в Америку, и тем более назад, – восвояси, худо бывает.

‒ От чего так, Григорий Иванович?

‒ Непрост этот путь для нас пока. Суда, отправившиеся из Охотска, никогда не доходят в тот же год до Аналашки, Кадьяка, – самых крупных островов у берегов Америки. Причин много: шторма да худые корабли, что строгаем из сырого леса. Опять же, – отсутствие учёных навигаторов. А в сентябре уже Море-Акиян штормит, а потому, как настигает осень корабль в пути, ищут залив купцы с пологим песчаным мягким берегом или закрытую бухту, высаживаются и зимуют, пережидая период штормов. Живут порой впроголодь, в болезнях, в построенных наспех землянках, питаясь битым зверьём и рыбой. Этого добра на побережье в достатке, но при обилии еды, тем не менее, болеют промысловики, мрут без доброго хлеба, овощей. Так до июля месяца порой терпят, ибо только с этого летнего месяца льды на Камчатском холодном море расходятся и выброшенные на берег, остаются здесь таять до осени и следующей за ней зимы. Штормы к середине короткого лета успокаиваются, и начинается в здешних местах короткое холодное лето и безопасное плавание. С наступлением лета судно стаскивают на воду и плывут дальше, достигая островов Уналашка и Кадьяк, если всё удачно складывается с ветром, уже к осени.

Бывали, представь, Александр Андреевич, случаи, когда суда терялись на просторах океана и приходили в порт на Кадьяке через два, три, а то и четыре года. О таких уже и позабывали, памятую лишь о пропаже русских людей, а они тут как тут, ‒ вдруг возвертаются. И радостно это, а бывало и странно и нелепо: груз утрачен, всплывают долги да претензии, так, что порой вернувшиеся и не рады были, что нашлись. Спрос за утерянный, сгубленный товар бывает таков, ‒ словно удавка на шее.

Случалось такое, что суда носились в море по месяцу и по два, не зная в какой стороне у них суша. Мореходы тогда доходили до крайности от недостатка пищи, а ещё более нехватки воды. От голода съедали свои сапоги и кожи, которыми обвертывали такелаж и ждали дождя, молясь и прося небеса о влаге.

Случались с мореходами и совершенно необычные истории.

Одно судно, пустившись от Камчатки к Алеутским островам, потерялось и зашло далеко на юг, гонимое попутным ветром. Но когда в ноябре стало уже нестерпимо жарко в южных широтах и возникло чувство, что несет их в дышащую жарким огнём пасть южного чудища, мореходы, мучаясь от отсутствия воды, решились положиться на волю божью. От безысходности вынесли на палубу образа Богоматери и взялись молиться все хором, призывая внимание господа к их горестной судьбе.

И чудо свершилось!

Через некоторое время полил дождь и задул южный ветер, который не стихал более двух недель: подхватил южак суденышко и понёс на север.

Так, следуя в северном направлении, они оказались уже в широтах острова Афогнак, что уже недалече от Кадьяка, на коем вскоре и были обнаружены людьми с русских колоний, прибывших на остров для промысла.

Другой случай был с судном, которое носило по морю так долго, что всем уже казалось, что они или у Японии, или Америки. И тогда увидев пологий берег, решили на него «взойти», что значило просто выброситься, направив судно на берег по крутой волне. И так «счастливо взошли» тогда на берег, что судно осталось целым, а морские валы и вовсе не достигали уже посудины. Так и сидели, покуда не появился на берегу океана солдат расхристанный, но с ружьём. Мореходы затаились, приготовились отбиваться, ружьишки выставили. Солдат в ответ поначалу схоронился за бугром песчаным – взялся приглядываться, а затем, осмелел и к удивлению скитальцев, заговорил с ними по-русски, и объявил, что они высадились на берегу камчатском и рядом с Большерецком. Тут все загалдели, вышли обниматься со служивым человеком и попросить помощи. С помощью солдат местного гарнизона спустили судно снова на воду, поправили его и пошли вдоль берега по назначению.

Другой случай вспомнился и вовсе из разряда удивительных.

Носились по волнам купцы, не сохраняя курса месяца два, и когда увидели скалистый берег, то решили оставить корабль на якорях и сойти на сушу, чтобы пополнить запас воды и просто отдохнуть от выворачивающей нутро качки. Удачно высадились, а на второй или третий день разыгралось на море такое представление, что на глазах страдальцев судно их сорвало с якорей и унесло в море с глаз долой. Остров, на котором оказались промысловики, был скалист и малопригоден для долгой жизни. Не было на нём и леса, чтобы построить какое-никакое суденышко. Да и чем было строить-то неказистую посудинку?

Оставалось одно – ждать погибели и молиться.

Молились от безысходности, а как-то под вечер вдруг увидели корабль, что шёл к острову. Давай его зазывать кострами, а когда разглядели, то убедились, что Бог есть и вершит свою волю, спасая страждущих, – к острову несло их потерянное судно. Тут уже сподобились, быстро сели в шлюп и кинулись к нему на встречу, не жалея жил. Настигли судёнышко, забрались на борт и развернули родимое свое прибежище, сродни «Ноевому ковчегу», которое разыгравшийся шквал нёс прямехонько на прибрежные скалы.

‒ Бедовое у тебя дело, Григорий Иванович! Но чего ради, так упираешься, с риском великим дело ведешь? Неужто здесь у Байкала нет, чем заняться иным? Здесь и промыслы таёжные и рыбные угодья. Можно, я слыхивал вести горный промысел: золотишко добывать.

‒ Эх, Александр Андревич, ты бы видел те края, обильные и прекрасные! И потом, это все ради Отечества стараюсь! Хочу выстроить в дальнем крае, на другом континенте колонию «Славороссия». Звучит-то как! Имеется у нас Белороссия, Малороссия, ‒ будет и Славороссия! Но чтобы нам укрепиться на американской землице, надобно на юге выстроить нам колонию по обеспечению северной территории продуктами, прежде всего, хлебом. Пока же только поставками спасаемся из России, а это дело долгое, рисковое, а потому часто колонии живут впроголодь.

Из долгого, обильного на планы разговора понял Баранов, что большие дела делает Шелихов, строит далекие перспективы освоения новых рубежей Отечества. Для этого строились планы налаживания отношений и просвещения алеутов, местных индейцев кониага и тлинклитов-колошей, которые должны были стать добропорядочными подданными России, православными людьми и пополнить штат лояльных к российской власти работников.

Троих уже мальчиков, рождённых алеутками от промысловиков, отправил Шелихов учиться навигации в Петербург и ждал теперь их с надеждою укрепить мореходство.

Одной из первых задач Григорий Шелихов считал необходимым исследование побережья в устье Амура с целью постройки незамерзающего порта для налаживания торговли с Южным Китаем, Японией, Кореей и другими странами региона. Место в устье могучей реки уже обследовали и заложили обширную избу, чтобы можно было причалить и остановиться тем, кто возьмется обустраивать причалы и будущий порт.

Для освоения дальних рубежей и добычи морского зверя, ловли рыбы ставилась цель заселить промышленными людьми Сахалин и острова Курильской гряды.

В планы компании Шелихова входило снаряжение экспедиции по Ледовитому океану от устья Лены до Берингова пролива, для налаживания морского пути на Камчатку и в Америку. Этот путь был более рациональным, так как проходил по рекам и далее морем. Но следовало серьезно изучить движение льдов и их состояние в прибрежной зоне, чтобы налаживать движение товаров.

Среди важных решений была определена задача налаживания торговли с испанской Калифорнией и с недавно возникшими Соединенными Областями Америки. И конечно намечалось развивать колонию на американском берегу, расширение границ этой территории.

Для поездок на восток и доставки грузов к морю планировалась постройка дороги от Иркутска до реки Лены, станций и причалов на всем пути от Иркутска до Якутска и далее до Охотска.

Планы были грандиозными, устремленными в далёкую будущность и возник соблазн взяться вместе с Шелиховым за общее дело, но решил-таки �