Формула деда Асана
Глава 1. Новый поворот
Толстобрюхая неуклюжая сигара флегматично рулила по лётному полю, повторяя траекторию движения суетливой легковушки с мигалкой на крыше. Загнутые вверх концы непропорционально тонких крыльев мелко подрагивали на стыках бетонных плит. Неприлично пузатые бочонки-турбины, каким-то чудом технической мысли державшиеся под плоскостями, лохматили столичную пыль, жадно глотали по-летнему сладкий воздух и сплевывали в атмосферу смрадный выхлоп сгоревшего керосина.
Рождённый летать аппарат полз по рулёжной дорожке к уже выделенной ему взлётной полосе.
Лёхе всегда была интересна авиация. Когда-то он собирался поступить в лётное училище и выучиться «на Мимино». Но сейчас, растёкшись по пассажирскому креслу, он просто закрыл глаза. Лёха был с крепкого бодуна. Ему казалось, что мозги раскручиваются по спирали, а черепная коробка, не выдержав напора, вот-вот лопнет и прошьёт своими осколками фюзеляж. Неизвестно, где гудело громче: в турбинах или в Лёхиной голове.
Под дежурные фразы командира корабля две стройные стюардессы плыли по салону:
– Ремешок, пожалуйста! Столик поднимите… У Вас всё хорошо, молодой человек?
Лёха, словно сдаваясь, поднял обе руки вверх, демонстрируя защелкнутый замок и тут же провалился в тяжелое забытьё.
Самолет на несколько мгновений задержался на старте, словно думая о чём-то важном, потом, наконец, решился, дрогнул всем телом, сорвался, будто с цепи, и отважно, теперь уже безо всяких сомнений, начал разбег, чтобы, наконец, пробиться сквозь облака от серой земли к манящему свету, покою и синеве. Шевельнув элеронами, лайнер заложил плавный вираж и взял курс на северо-восток нашей страны.
Рядом с Лёхой привычно коротали полётное время северяне – горняки и металлурги, учителя, врачи, водители, продавцы и даже охотник-промысловик из далёкого посёлка. Лёхе предстояло стать для них земляком года на два – на три. А, может, и больше – кто знает, как дело пойдёт?
В Лёхиной душе было пусто и звонко до гулкого эха. Да и в кармане, признаться, тоже – там шаром катались остатки последней университетской стипендии. Брать у родителей деньги на старших курсах он уже сильно стеснялся, а подрабатывать только ради заработка ему было неинтересно. Вчерашний студент геофака, нынешний пассажир самолета, известный раздолбай, спортсмен и романтик, летел к месту будущей работы.
«Нормальные люди до́ма сидят, – думал сквозь дремоту Лёха, – а дураки летят на край географии.» Напрягать извилины было тяжеловато, поскольку вчерашняя прощальная вечеринка удалась на славу. Финал «ночера» Лёха не помнил. Пить много он так и не научился.
…Утром Лёха кое-как продрал глаза, дополз до душа, затем принял из чьих-то рук спасительную бутылку кефира, на «автопилоте» собрался, спустился с друзьями в метро, а потом, после жарких объятий и проводов на вокзале, уже самостоятельно вполз в аэроэкспресс.
Лёха был «первой ласточкой», порхнувшей в жизнь из факультетского гнезда. Его однокурсники остались дожидаться выдачи дипломов и торжественного банкета. Лёха же сорвался на следующий день после защиты. Его будущая работа ждать не могла. Самые опасные снежные лавины в Заполярье сходили строго «по расписанию» – в конце мая или начале июня. Если бы Лёха задержался в Столице на пару недель, то рисковал бы пропустить самое интересное и, в принципе, потерять целый научный сезон. А заветную «корочку» с синей обложкой учебная часть пообещала выслать позже, ценным письмом.
…У Лёхиных ног в рюкзачке мерно и мирно посапывал полуторамесячный щенок немецкой овчарки, которого друзья вручили ему на вокзале. Вернее, всучили – щенок оказался девочкой.
– Это тебе от нас! Сюрпрайз! – огорошили однокашники.
– Чё? – не понял Лёха.
– Подарок! Держи! Сам же хотел.
– Хотел. Но не так ведь сразу. Собака не игрушка! Ей дом нужен. А у меня сейчас ни кола, ни двора.
– Ну, вот тебе ищейка, вместе дом и найдёте.
– Ей до ищейки, как мне до академика, – вяло возразил Лёха.
– Есть собака, будет и дом. Бери, давай, мозги не делай! Будет тебе на Северах не так одиноко!
– Я ж в город лечу. В большой, – пытался сопротивляться Лёха.
– Знаем. Говорят, там белые медведи по улицам ходят. Вот, будет тебе заодно и защита.
– Теперь понятно, откуда выражение «медвежья услуга» пошло́ – от таких балбесов, как вы. Заберите собаку! – взмолился Лёха. – Ну, куда я с ней?
– Бери, не думай. На самолёт опоздаешь. Это ж подарок. От всей души. Зря мы, что ли, щенку прививки делали? И в общаге неделю прятали? Вот тебе документы, вот справки…
Отказывать друзьям Лёха не привык. Вот и в этот раз не вышло.
…За иллюминаторами значительно ниже «ватерлинии» воздушного судна плыла ярко-белая «вата». Вспомнить название этих облаков у Лёхи никак не получалось – общую метеорологию сдавали на первом курсе, то есть (включая два армейских года) – шесть лет назад. «Как же быстро летит время!» – изумился про себя Лёха.
С недавних пор его стала подтачивать какая-то непонятная хандра. Вроде бы всё было нормально, не хуже, чем у других. Но нет! Лёхе казалось, что где-то вдали без него происходят какие-то очень важные события. Где-то играет симфония настоящей жизни. А он пока даже не слышал увертюру к ней.
Все годы учёбы Лёха жил ожиданием чего-то большого и значимого, того, чему он был предназначен с рождения. Он был уверен в этом, готовился и терпеливо ждал своего часа.
«Пусть будут альтокумулюсы», – решил про облака Лёха.
– Девушка, а можно водички? – обратился он к проплывавшей мимо бортпроводнице. Та оказалась понятливой, и, судя по характерному блеску в глазах, незамужней. Она кокетливо улыбнулась Лёхе и, в нарушение правил, незаметно сунула ему пол-литра минералки. И Лёхина жизнь стала постепенно налаживаться.
За окном не было ничего интересного: внизу облака, как белый снег в бескрайней зимней тундре; а наверху иссиня-чёрная перевёрнутая чаша бездонных небес. Одинокий самолёт скользил между ними, как зримый символ иррациональности и абсурдности бытия.
Лёхе удалось задремать. Ему снилась стюардесса с платочком на шее, потом друзья, протягивающие ему каких-то противных морских свинок или хомячков, а после – седобородый дедуля в чем-то белом, с восточным разрезом глаз, который хитро поглядывал в сторону Лёхи, сперва будто бы сторонясь перегара, а потом всё пристальнее всматриваясь в его лицо.
Предложение завтрака по громкой связи вернуло Лёху к действительности. Он даже поискал глазами приснившегося деда – настолько тот показался ему реальным.
Против завтрака Лёха не возражал. Молодой организм, даже после «вчерашнего», требовал калорий. Порция с подноса, по-самолётному пустяковая, моментально улеглась на дне Лёхиной ямы желудка. Стюардесса незаметно принесла вторую. Этого оказалось достаточно. Лёха окончательно ожил.
Мысли потекли плавнее: «А что? Болтаясь между небом и землей, между прошлым и будущим, самое время подумать о жизни…»
Ему вспомнился Университет, геофак и кафедра на девятнадцатом этаже, которая готовила специалистов по льдам и снегам, скучные лекции и обожаемые практики и экспедиции, научный руководитель, горные ледники и триумфальная (без дураков!) защита диплома. Лёхе пригрезился даже запах Универа – то ли рассохшейся за полвека мебели, то ли истоптанного до дыр пыльного паркета. Вспомнились близкие друзья и немногочисленные подруги.
«Что я сейчас имею? – спросил себя Лёха. – Молодость и здоровье – это раз. Образование – тоже неплохо, – загнул мысленно он второй палец. – Есть родительский дом – «надёжный причал» на всякий пожарный случай. Это три. Что-то умею делать руками. Четыре. Стартовая площадка есть. Ну, а дальше, по плану – автономный полёт.»
В рюкзачке пошевелилась «незапланированная» собака. Её хозяин тяжело вздохнул, осознав, что не всё в жизни можно предугадать и предусмотреть.
«Ну, вот, предположим, самолет сейчас разобьётся? Что от меня останется? Какая память? Мокрое место и холмик на кладбище. Если соберут. Родители погорюют, ну, может, друзья… В шкафу на кафедре останутся две курсовые работы и диплом, понятные трём сотням людей на планете. А лет через двадцать пять их сдадут в макулатуру. Ну, останется ещё пара статей про таяние в ледниковых трещинах, изданных смешным тиражом. И всё.»
Лёха искал и пока не находил в своей жизни какого-то глубокого смысла. Ему не нравилось быть «как все». Условно говоря, он не хотел жить, чтобы есть. Он предпочитал есть, чтобы жить. Пока же, кроме мусора, вытоптанной травы и углекислого газа, Лёха ничего на планете не оставил. Его это напрягало.
А тут ещё эта псина, которой надо придумать кличку на букву «Б» (поскольку она из второго приплода), заботиться о ней, растить и учить! Сейчас Лёхе было решительно не до этого.
От тягостных дум его отвлёк вид за окном. Облака волшебным образом расступились, и на горизонте, посреди бескрайней, залитой солнцем равнины, открылись до боли знакомые горы! Проталин еще не было, хребты и долины покрывал ослепительно-белый снег. Дивный свет, исходивший от него, заставил Лёху зажмуриться.
Два года назад Лёха побывал в этих местах в лыжном походе и сейчас, именно со стороны его иллюминатора, можно было разглядеть и железную дорогу, от которой начинался их маршрут; и озеро, где Лёха в тумане чуть не навернулся с обрыва; и долину, куда их не пустила через перевал жуткая апрельская пурга; и полярную метеостанцию, где они один-единственный раз за весь поход переночевали в тепле.
Горный хребет, через который Лёхина группа шла на лыжах двадцать дней, самолет пересек за четыре с половиной минуты. Дальше на тысячу километров потянулись скучные плоские равнины.
Обалдевший от увиденного Лёха с трудом оторвался от иллюминатора и задумчиво откинулся на спинку кресла. От хандры не осталось и следа. Ему вдруг подумалось: «А ведь ничего в жизни не происходит случайно».
Глава 2. В неведомое
Остаток воздушного пути до Северного Города Лёха выдумывал собачье имя. Щенок, будто бы чуя броуновское движение хозяйской мысли, тоже вертелся в рюкзачке. Лёху мучил вопрос: насколько плотно его питомца покормили перед вылетом. «Терпи, бродяга! Пилот из-за тебя на вынужденную посадку не пойдёт.»
Шевеление в рюкзачке усилилось, из приоткрытой «молнии» высунулась любопытная черная мордашка. Пришлось брать подругу на руки. Что-то подозрительно она принюхивалась и озиралась вокруг себя…
– Ну, привет! Ещё наделай мне тут делов! – Лёха подхватил похожее на крупного хомячка создание и потащил в туалет. Размотав четверть рулона бумаги на пол, он замер в ожидании. Собачка оказалась сообразительной, «дело» сделала быстро и точно по центру бумажной кучи.
– Вот и славненько! – недовольно воротя нос, пробурчал Лёха и отправил собачье «добро» с пола в унитаз. – Но учти! Еды до посадки не дам!
Вернувшись на свое место, Лёха стал перебирать существительные женского рода на букву «Б»: «Барракуда, Бродяга, Бабариха, Бандитка, Барабашка, Багира, Биссектриса, Базука, Бифуркация… Тьфу ты, всё не то. Собачья кличка должна быть короткой, звучной, и со смыслом. Может, географическое название? Балашиха, Балаклава, Британия, Бухара, Буркина-Фасо, Басра – город в Ираке. Нет, фигня какая-то: Басра, Басра!.. Басма! Краска для волос, и, кажется, тёмная!»
– Ну-ка вылезай, чёрная морда, дай я на тебя посмотрю: Басма ты или нет?
Толстопузый щенок с висячими ушками и маленькими глазками меньше всего в этот момент походил на немецкую овчарку. Но на слово «басма» отреагировал положительно: внимательно посмотрел на Лёху и тихонечко тявкнул.
– Ну, будешь Басмой, если не придумаю ничего лучше!
На радостях Лёха тут же нарушил собственное обещание, скормив собаке кусок плавленого сыра и маленькую плошку сливок, заначенные от завтрака.
Тем временем скучные болотистые равнины затянула плотная облачность, и смотреть в окошко стало незачем.
– Как у Вас дела? – пропела над ухом миловидная стюардесса, которая давеча отпаивала Лёху водой.
– Да ничего, спасибо. Ожил.
– Очень рада. Меня Аллой зовут.
– А я Лёша.
– Мы часто в Город летаем. А Вы?
– Я на работу.
– На вахту?
– Да нет, насовсем.
– На всю жизнь? – не поняла Алла.
– Как пойдёт. На несколько лет – это точно.
– Понятненько, – кокетливо подмигнула Алла, разглядывая широкоплечего Лёху с белобрысой густеющей бородой, – не вижу кольца на Вашем безымянном пальце.
– Рано ещё…
– Ещё не нагулялись?
– Скорее, ещё не наработался.
– А-а-а, – протянула стюардесса, – первым делом – самолёты, ну, а девушки – потом?
– Это у Вас самолёты, – парировал Лёха, – а мы – люди сухопутные.
– Ну и что же? Ходѝте. А я прилетать к Вам буду, как фея. Мы в Городе часто ночуем.
– Я это понял. И догадался, что телефонами предлагаете обменяться…
– Конечно, – простодушно улыбнулась Алла, – ведь в гостинице иногда бывает очень скучно и одиноко.
– И вы, наверное, не замужем?
– Это не имеет значения…
– И всё-таки? – настаивал на своём Лёха.
– Была. Неофициально. Несколько раз. Ну, так как? Телефончик дадите?
– Можно, Алла. Только не обещаю, что на звонок отвечу. Про свою работу толком ничего не знаю. Где жить буду и как…
– Как загадочно! Вы случайно не секретный агент? – захлопала ресницами Алла.
– Всё прозаичнее: я снег в горах изучать буду.
– Тоже чудесная профессия. Расскажешь потом?
– Про снег?
– Про то, как устроился, как работа… Ой, всё, мне пора бежать! Пиши быстрее… И я пишу… Всё, до встречи, Лёш!
Самолет заходил на посадку, из яркой небесной синевы проваливаясь сквозь низкие тучи к черно-белой земле. Меж холмов, утыканных, словно горелыми спичками, редкими кривыми лиственницами, появилась поперечная полоса Большой Реки. В фарватере ледокол крушил двухметровый лёд, оставляя за собой на белом поле рваную рану черной воды с торосами по краям. Караван судов следовал за ним по пятам. Ушлые местные рыбаки уже спешили к полынье на снегоходах.
Мелькание чахлых лиственниц заметно ускорилось и приблизилось, слева пронеслась стоянка какой-то военной техники. Через мгновенье, ощетинившись спойлерами на крыльях, самолёт коснулся земли, задрожав всем телом взревел турбинами, сбросил скорость и, подпрыгивая на стыках бетонных плит, своим ходом подкатил к серому зданию аэровокзала со словами «Добро пожаловать в Заполярье» на фасаде.
«Кругом лежал снег» – сказать так было бы неверно. «Кругом возлегало Его Величество Снег» – так было бы правильней. Сугробы по краям лётного поля достигали в высоту и два, и три человеческих роста.
Пассажиры после столичной жары и зелени печально озирались по сторонам. Не грустил один только Лёха: ему всё здесь было ново и интересно. Снег – друг, снег – враг, снег – предмет изучения. Чего ж тут грустить?..
Геофак на гляциологов посматривал как на вымирающих ящеров: все разумные люди на факультете стремились попасть на кафедры географии зарубежных стран или морей. И работать потом в каком-нибудь тёплом (во всех смыслах слова) местечке. Но никак не в полярных широтах.
Лёха выделялся даже на фоне этих «долбоящеров». Он выбирал для практик самые труднодоступные районы и самые сложные темы для курсовых работ и диплома.
Раньше студентов распределяли по рабочим местам, теперь же направляли только по желанию. Хочешь в Заполярье – езжай, не хочешь – ищи «ближе и теплее». Но «тепло» было Лёхе не по душе. Не зря же он отучился на гляциолога и связал свою жизнь со снегом и льдом!
Когда на факультет пришла заявка с вакансией руководителя снеголавинной группы, Лёха не раздумывал ни минуты. Тем более, что зарплату обещали хорошую.
…Раньше в Северном Городе Лёха не бывал. Совершенно не представлял, где будет жить и как работать. А вдруг не встретят? Куда он подастся с рюкзаком, лыжами и «грудной» собакой? И денег на гостиницу нет. «Да ладно тебе переживать, – осаживал себя Лёха, – встретить-то обещали… Ведь не в чистое поле лечу.»
Стоял легкий морозец, но приближение весны чувствовалось во всём: в мельчайших каплях влаги, висящих в туманном воздухе и размывающих очертания далеких предметов, в ледяной корке, покрывавшей бетонные плиты лётного поля и в изморози, причудливыми пятнами выступавшей на оконных стеклах и фасадах домов. «Да уж, взлётную полосу чем-то полили, – подумал, поскользнувшись, Лёха. – А то б угнали нас на запасной аэродром. Тогда б меня точно не встретили!..»
Лёха немного постоял на площади перед зданием аэровокзала. Здесь, как и в любом другом городе страны, таксисты навязчиво уговаривали ехать в Город «на иномарке и недорого».
– Меня встречают, – отбивался от них Лёха, прикидывая, что сейчас вряд ли наскребёт денег даже на автобус.
Повертев головой, он догадался, что выдавать багаж будут за правым углом здания. Но пока, вроде, не объявляли.
Вокруг сновали материально обеспеченные северяне-отпускники, разодетые по последней столичной моде. В расходах они себя, похоже, не ограничивали. Лёха в выцветшей и протёртой на рукавах куртке на их фоне выглядел если не бомжом, то их дальним бедным родственником.
Отойдя в сторонку, он извлёк Басму из рюкзачка и дал ей немного прогуляться по снегу. Через пару минут бедная зверушка, видимо, осознав, в какую переделку попала, запросилась «на ручки». «Да уж, если весна в этих широтах такая, то какая же здесь зима? – подумалось Лёхе. – Придется прибарахлиться от длинного северного рубля…»
– Динь-динь-дилинь. Внимание! Пассажира Геннадия Ковалева, прибывшего рейсом из Столицы, просят подойти к справочному бюро. Повторяю…
«Ага, – сообразил Лёха, – это, наверно, меня. По крайней мере, фамилия моя, а отчество с именем, они, видимо, перепутали. Пойдём, Басма, поглядим.»
У справочного бюро, подпирая плечом колонну, которая и так не собиралась падать, стоял брутально пузатый мужчина лет пятидесяти пяти. Одет он был в сильно замасленный водительский комбинезон, подбитый искусственным мехом, и унты, наподобие лётных. Видавшая виды шапка-ушанка залихватски располагалась ближе к затылку, обнажая огромные залысины. Мужчина совершенно не вписывался в интерьер современного аэропорта и, также как Лёха, выделялся среди отпускного люда.
– Студент? Из Столицы? – спросил он глухим басом, выпячивая нижнюю губу и излучая одновременно любопытство и легкое презрение. Его обветренное красное лицо с крупными чертами казалось немного монументальным.
– Ну, я, – ответил Лёха, – только не Геннадий, а Геннадьич.
– А звать как?
– Алексей, Лёша. Кстати, спасибо, что встретили.
– Ну, тогда здорóво, я – Марк Григорьич, Шнейдер моя фамилия, – и он протянул огромную, тоже красную, пятерню.
– Очень приятно! – пожал не очень чистую ладонь Лёха и немного застеснялся. – Я, это, багаж еще не получил. Щас, я быстро.
– Мешок-то мне оставь. Не съем.
– У меня там собака.
– Ты чё хоть? Болонка?
– Не, овчарка.
– Шо, карманная? – заржал Шнейдер.
– Немецкая.
– Ну и ну, – хлопал себя по ляжкам Григорьич.
– Щенок она ещё. Подарили…
– Ну, вы, столичные, даёте! С собаками в такую даль! Своих тут, что ли, нету?
– Говорю ж, подарили перед вылетом. Нельзя было отказаться, – немного обиделся Лёха.
– Ладно, не дуйся! Иди давай. И щенка своего выгулять не забудь. Чтоб не напачкал там у меня. Убирать сам будешь.
– Где Вас потом найти?
– Где-где? На бороде. Грузовик на площади увидишь. Он там один такой. И давай шустрее. Шевели поршнями. Ехать далеко.
– Ладно, найду, – постарался не обидеться Лёха и ретировался в зал выдачи багажа с большой скоростью и облегчением. Что-то в этом Григорьиче ему показалось неприятным. Что – он пока не разобрал.
Глава 3. Нелегкая ноша
Получив свой нехитрый скарб (видавший виды альпинистский рюкзак и горные лыжи в драном самодельном чехле), Лёха выбрался из тесного здания аэровокзала. Площадь была запружена автомобилями всех рангов и сословий: от классических «Жигулей» до навороченных японских праворульных джипов. Слева дизелями портили воздух междугородние автобусы. Единственный грузовик, наверно, ровесник Григорьича, развернувшись капотом к шоссе, уже готовился выехать с площади. Водитель, стоя на подножке, нетерпеливо махал рукой.
– Лыжи, шмотки – в кузов, сам – в кабину. Давай, уже, поехали, дорога дальняя, – покрикивал привыкший командовать Григорьич.
Лёха недовольно пробурчал себе под нос что-то вроде «сам знаю», упруго взлетел на подножку и устроился на драном светло-коричневом дерматине. В противоположную дверь за «баранку», кряхтя, протиснул свое крупное тело Шнейдер. ЗИЛ завёлся не сразу. Стартер с минуту крутил коленвал, пока после нескольких «вздохов» и «чихов», поршни не завели свою привычную партию басовых. Со скрежетом воткнулась передача, и грузовик нехотя пополз по шоссе. Басма в рюкзачке вела себя на удивление пристойно.
Обочина асфальтированной дороги, усыпанная черным шлаком, изрядно протаяла, но в тундре снег выглядел совсем ещё по-зимнему.
За окном потянулись бесконечные линии электропередач и трубопроводы, действующие и не очень. Позади осталась стела со словом «Север», двумя стилизованными чумами и закорючкой, ожидаемо выкрашенной в цвета государственного флага.
– Налево пойдёшь – порт на Реке найдешь, направо поедешь – в Город приедешь, – начал «экскурсию» Григорьич, – а впереди у нас поселок Аэропорта. Бывший.
Перед Лёхиным взором проплыли печальные остовы брошенных панельных девятиэтажек с пустыми глазницами дверей и окон.
– Конец света в одном отдельно взятом поселке, – прокомментировал Григорьич.
– А почему бросили?
– Содержать нерентабельно.
Общаться со Шнейдером было интересно. Вот только манера говорить через выпяченную вперед губу слегка напрягала, как и вечно задранный кверху нос.
– Вы, наверно, целый день за рулём, Марк Григорьич? – поинтересовался Лёха, чтобы поддержать разговор. – Сколько нам ещё ехать?
– До Экспедиции-то? Ещё часов пять пилить будем, если не больше. Вот и считай, когда я к бабке своей под бочок попаду.
– Да уж, ненормированный рабочий день получается, – посочувствовал Лёха.
– Это точно. Ну, не едет она быстрее, хоть ты чё делай!
– Единственный транспорт в Экспедиции, что ли?
– Щас – да. А так ещё «буханка» имеется, УАЗик.
– Сломалась или занята?
– Машины не ломаются сами. Их люди ломают.
– Кто посмел?
– Михпетыч, олух царя небесного! Мы б щас на той «буханочке» живо бы доскакали. А так – приходится на этом драндулете трястись, – и Григорьич картинно хлопнул ладонями по рулю. – Ну, мог бы ещё на вездеходе тебя встретить…
На «шутку» Лёха вежливо улыбнулся.
– А кто это – Михпетыч?
– Да, начальник наш, Михал Петрович, тот еще кадр. Алкаш конченый. Третьего дня нажрался и «буханку» по брюхо в снег засадил. Пока газовал, сцепление сжег, паскуда. Я его вездеходом дёрнул… Так бы и сидел в сугробе до понедельника, чудак на другую букву. Теперь мне на неделю работы: сцепление менять, с раздаткой тоже чё-то случилось – не пойму пока. Разбирать надо. Как портить, так начальство, как чинить, так Григорьич…
Шнейдера, похоже, понесло. От него Лёха узнал поименный состав Экспедиции (своего будущего места работы) – всего с десяток человек, не считая сторожей вневедомственной охраны. На каждого Лёха получил от Григорьича полный комплект компромата с нелестными характеристиками, приправленный изрядной порцией рабочих склок и бытовых конфликтов. Выходило, что в Экспедиции есть только один достойный работник, на котором держится буквально всё – это Марк Григорьевич Шнейдер. А остальные – так, только получают зарплату.
– Шо, студент, думаешь, какой я злыдень? – глянул весело на Лёху Шнейдер.
– Ну, почему…
– А я не злой. Я справедливый. Так и запиши!
– Какая тут разница по времени со Столицей? – прикинулся простачком Лёха, чтобы сменить тему.
– Чему тебя учили, студент? Плюс четыре!
«Интересно выходит, – подумал Лёха, – когда летишь на восток, время "исчезает". Сколько часовых поясов пересёк, столько и потерял. Как будто не жил это время… Зато обратно возвращаться прикольно: во сколько вылетел, во столько и приземлишься. Как на машине времени!»
…Грузовик усердно разменивал часы на километры в пропорции примерно один к тридцати пяти. Позади ЗИЛа порой собирался внушительный хвост из вечно спешащих куда-то легковушек. Когда сплошная линия разметки рассыпáлась на пунктир, они обгоняли шестиколёсного «монстра», иногда нервно сигналя и обдавая фонтанами талой влаги и грязи, которые, впрочем, едва долетали до середины его колёс. ЗИЛ без особых «понтов» продолжал делать свою работу. В отличие от водителя, который с «понтами» не расставался, похоже, никогда.
…В Универе Лёха слыл лентяем и прогульщиком, поскольку терпеть не мог скучные лекции и семинары. Но в интересные для него предметы он погружался с головой.
Перед отъездом Лёха месяца на три «прописался» в библиотеке. Даже в некоторой степени «забив» на искавших его общества друзей и подруг. Он прочёл о снежных лавинах Заполярья всё, что попало в поле его зрения. Изучил карты, аэрофотоснимки, добрался даже до краеведческой литературы. Однако, Лёха вежливо слушал Григорьича. Ему было интересно всё. Как губка, он жадно впитывал информацию.
…Дорога плавной синусоидой скользила вдоль пологих склонов. Впереди показались шахты и отвалы.
– Уголёк добывают? – спросил, чтобы не молчать, Лёха.
– Ну да. Поселок. Угольное месторождение. Спальный район, ничего интересного.
Действительно, угольная пыль тонким слоем покрывала всё вокруг. Серым был снег и даже воздух.
– Да, невесело тут, – заметил Лёха.
– Дома-то не зря ярким красят! Смекай, студент!
Лёха перешёл к главному:
– Марк Григорьич, а что мне на работе нужно будет делать?
– Чё-чё? Лавины изучать.
– Ну, это понятно. А конкретно?
– Тебя ж учили, не меня. Тебе лучше знать!
– А всё-таки? Расскажите что-нибудь! – не отставал Лёха.
– Ну, вот, возьми прошлый год. Сам Генеральный к нам в Экспедицию заезжал. А Михпетыч ни в зуб ногой, ни «бе», ни «ме». Он же гидролог. Кроме речек своих да озёр ничего не знает. Какие лавины? Задницу бы свою прикрыть…
– А что случилось?
– Что-что? Рудник «Хребтовый» чуть не завалился. Лавина подстанцию снесла и скиповой ствол зацепила. Клетьевой уцелел. Знаешь, как все там забегали?
– Догадываюсь. Пострадавшие были?
– Не, обошлось. А прикинь, если б клеть с шахтёрами вниз упала? На полтора километра? Там всё на электричестве!
– Ну, есть же другие источники питания… аварийные?
– Без тебя знаю. Сюда слушай! Генеральный, значит, рвёт и мечет. Управление стоѝт на ушах. Знаешь, как там за технику безопасности дерут? Не знаешь. Виновным сразу бóшки отрывают! Без разбора!
– И много здесь лавин?
– А то! Тя ж поэтому позвали.
– А до меня что, специалистов не было?
– Как не было? Был тут один, зануда нерусский. Асан Нурисов. Как это называется? Перфекционист, что ли? Ну, который любит во всем порядок, чтобы тапки ровно в ряд стояли. Михпетыч от него в кабинете прятался и на замок запирался, потому что достал он всех.
– Давно уволился?
– Два года уж.
– А специалист он какой был?
Григорьич будто бы не расслышал:
– При нём матом не ругайся! Бензин не воруй! Вездеход в пургу гоняй! Всё у него по графику! Да чушь собачья! Сечёшь? Это же Север! Как тут можно по графику жить? То пурга, то мороз. А он – давай-давай, Григорьич, заводи, поехали! Нет бы денёк-другой подождать, пока погода наладится. Тогда и поедем. Сиди вон, чай свой пей. Не отсвечивай. Можно потом вдвое больше успеть, когда пурга уляжется… – Григорьич на минуту задумался. – Хотя, конечно, Асан Саламыч-то этот, Нурисов, дело свое неплохо знал. При нём-то как раз порядок был. И Комбинат доволен, и Михпетыч в авторитете. Экспедиция, как положено, при деньгах. Снегоход новый купили, вездеход, «буханку» отремонтировали…
Лёха озадаченно кивнул.
– Но щас в Экспедиции полный бардак, чтоб ты знал и не удивлялся, – продолжил «политинформацию» Григорьич.
– А в чём дело?
– Денег нет, запчастей нет, зарплату с февраля не платили. Разве ж это жизнь, без зарплаты?.. Какие «полярки», какие северные коэффициенты? Денег месяцами не видим! Ни гроша! Валить надо отсюда на «материк»!.. – Григорьича опять понесло.
– Денег, денег-то почему нет? – допытывался Лёха.
– Из-за вас всё, из-за лавинщиков! Так Михпетыч говорит. И на вас всех собак вешает.
– А мы-то здесь при чём?
– При том! Ещё не понял?
– Нет пока.
– Объясняю специально для образованных студентов: инженера нет, из лавинщиков сейчас только два техника: Витька и Ванька. Поэтому Комбинат Договор подписывать не хочет.
– На снеголавинные работы?
– Точно. Допёр, наконец? В тебе дело, студент! Понял? Потянешь работу – будем шоколад кушать. Не потянешь – будем другое разгребать, тоже коричневое!
– Я постараюсь, – почесал подбородок Лёха.
– Смотри! Вон сколько от тебя зависит!
– Да, понял я, понял, – кивнул Лёха и расстегнул куртку, – жарко что-то у Вас тут в кабине.
– На работе тебе ещё жарче станет! Так и знай!
Басма в рюкзачке завозилась и стала тихонько поскуливать.
– Сожрёт Чара твою малявку, как пить дать сожрёт! – в очередной раз «обрадовал» Лёху Григорьич.
Глава 4. Рабочее место
Через полчаса пути Шнейдер немного поостыл и вроде как подобрел. Видимо, настроение у него менялось часто и без видимых причин – прям как погода на Севере.
На спуске с очередной сопки понесло настоящую зимнюю позёмку. «Май месяц… – подумал Лёха.»
– А знаешь, чё там за трубы? – покосился налево Григорьич. – Завод наш главный. Который стране цветные металлы даёт. А ещё редкие и драгоценные. Чё тут только не плавят!
От заводских труб потянуло дымом с привкусом всей таблицы Менделеева.
– Как здесь люди живут? – закашлялся с непривычки Лёха.
– Не дрейфь, студент! У нас в Пригороде воздух почище. Это тебе не Город. А у тебя, на Горе – ваще как на курорте!
– На какой такой Горе?
– Увидишь, на какой, тебе всё покажут. Насмотришься ещё, надоест, – заверил Григорьич и снова замолчал на полчаса. У Лёхи появилось время поразмышлять:
«Ведь как государству повезло: и руда, и уголь, и газ, и вода, и энергия – всё в одном месте! Только условия… слегка экстремальные».
Лёха много прочёл по истории этого промрайона. О том, как давным-давно нашли в горах залежи руды и угля, привезли заключённых, построили бараки, рудники и заводы. Возле них вырос Северный Город. Начал работу Комбинат.
Спустя годы месторождение истощилось, а новых найти не удавалось. Комбинат готовился к закрытию и вывозу людей на «большую землю».
И тогда геологи, в самый критический момент, во многом случайно, нашли новое рудное месторождение, которое подарило вторую жизнь и Городу, и Комбинату, и всему промышленному району.
Руда залегала глубоко. Но её добыча стоила свеч: таких богатых месторождений не было нигде в мире. Так возник Пригород – новая сырьевая база промышленного района. Комбинат продолжил работу.
«Если б не эти геологи, я бы сейчас не ехал с Григорьичем, – думал Лёха, – а Город был бы похож на тот заброшенный поселок возле Аэропорта… Если наш мир – театр, то у него, наверно, должен быть режиссёр!»
Лёха вспомнил «свой» бетонный столб на выкате с горнолыжной трассы, к которому он мог приложиться на скорости и головой, и ногами, и спиной. Однако, скользнул по нему только бедром. А на скутерах как гоняли? По мокрой дороге от милиции? А молния в горах? Так шандарахнула, что имя своё забыл, и камни вокруг засветились…
Лёха тогда из всех сил молился неведомому Богу и даже обещал ему сходить в церковь и покреститься… Если, конечно, сможет спуститься живым вниз.
Спустился. Но до церкви пока не дошёл…
Лёхины размышления прервались, когда натужно, отталкивая от себя шестью огромными колёсами заснеженную дорогу, ЗИЛ вполз на бугор и остановился перед одноэтажным бараком с облупившимся фасадом, двумя дверями и тремя гаражными воротами.
– Во. Это наша Экспедиция. Там метеостанция, это мои гаражи, – показал рукой Григорьич. – Пойдём, с Чарой познакомлю. Не боись, провожу.
Из-за двери послышался львиный (не иначе) рык. Огромная овчарка-полукровка силилась вырваться наружу. Сторож Никаноровна мужественно держала дверь.
– Фу, Чара, фу, место, – голосила она.
– Запри её у гидрологов, дура, – невежливо подсказал Григорьич.
Никаноровна вскоре показалась на улице:
– Доброй ночи! Я – Мария Никаноровна. А вы, верно, – наш новый инженер. Очень приятно! – о́кая, тараторила сторож. – Костромская я. Никого туточки нету, теперь только завтра будут.
– Да, Алексей, велено тебя здесь разместить. Остальное завтра решите. А я домой пошел, старуха моя совсем заждалась, – завершил «экскурсию» Григорьич и с чувством выполненного долга пошёл запирать ворота гаража на ржавый висячий замок.
Лёха прошел внутрь. Где-то в глубине здания бесновалась Чара. Справа обозначилась пустая комната с допотопным компьютером, соединённая с кладовой. Та была завалена какими-то устаревшими метеорологическими приборами.
– И что это Чара так разошлась? – причитала Никаноровна.
– Щенок у меня, – признался Лёха.
– А, ну, тогда понятненько…
Добрая женщина принесла из холодильника пакет молока, позаимствовала у Чары варёную оленину.
– Кушай, кушай, маленькая! Да и Вам, Алексей, не мешало бы подкрепиться. Летели, чай, полные сутки! Щас супчик подогрею…
Пока Лёха осматривался на новом месте, Никаноровна принесла ему тарелку, ложку и ломоть черного ароматного хлеба. Умом он понял, что сторож уступила ему часть своей «ночной» пайки, но сделала она это с таким радушием, что отказаться Лёха был не в силах. А может, он просто сильно проголодался?..
Так или иначе, благодарный Никаноровне и даже немного прослезившийся Лёха, после всех приключений этого дня, мгновенно задрых на стульях прямо на своем будущем рабочем месте. Басма расположилась рядом, поверх своего рюкзачка. Овчарка Чара была командирована Никаноровной на охрану окрестностей Экспедиции.
…Сквозь прозрачный утренний сон Лёха различил негромкий диалог. Марк Григорьич рассказывал кому-то про своё вчерашнее путешествие.
– Как там наш студент? С лыжами? С горными? С собакой, да? А как он сам? Сколько лет? Чё говорит? – забрасывал Григорьича вопросами незнакомец.
– Да обычный он. На богатыря мультяшного похож. Сам увидишь. Моё дело баранку крутить. А ваше дело – лавины! Смотри, чтобы Договор Комбинат подписал! – наставлял кого-то за дверью Григорьич.
– Михал Петровича-то еще нету? – спрашивал первый голос.
– Не, пока не было…
– Начальство не опаздывает, оно задерживается.
– И то верно.
Лёха угадал в незнакомце техника Витьку, своего, стало быть, подчинённого. Второй техник, Ваня, по словам Григорьича, дежурил на какой-то неведомой Лёхе Горе.
За полдня вынужденного «простоя» Лёха успел хорошенько выгулять Басму и близко познакомиться с экспедиционной собакой Чарой, гидрологами, дежурным метеорологом Русланой, с габаритной бухгалтершей Маргаритой Михайловной и волоокой Леночкой, кадровиком и секретарём на полставки. Все (кроме Чары) нового инженера приняли радушно, хотя и немного настороженно. Лёха без помощи компьютера, от руки (что с ним давно уже не случалось) накатал заявление о приёме на работу, составил ещё несколько важных бумаг, подписал должностные инструкции, штатное расписание и распоряжения по ТБ. Ничего другого пока не требовалось.
…Витька оказался компанейским и на редкость словоохотливым малым. За полтора часа монолога он успел пересказать Лёхе всю свою жизнь, от службы в армии в горячей точке до института физкультуры и неудавшейся карьеры горнолыжного тренера. И от развода с прежней женой до свадьбы с нынешней, о детях и школьных оценках, о болячках и вечерних телесериалах, рыбалке и охоте… О деталях Витькиной интимной жизни Лёха дослушать не успел. На работу наконец-то добрался, благодаря Григорьичу и его ЗИЛу, начальник Экспедиции Михаил Петрович Курбатов.
– О, нормуль, Лексей наш на месте! – Михпетыч приобнял Лёху за плечи словно старого приятеля. – Пошли-ка, брат, ко мне в кабинет, побазарим по душам немного.
Михпетыч выглядел неважнецки – лысоват, средних лет, с лицом, под стать своему немного помятому костюму.
В его кабинете соседствовали громадный шкаф с папками (отчёты за много лет – догадался Лёха), две тумбочки на колесиках – с ноутбуком и с чайником, а также длинный Т-образный стол для небольших совещаний.
– Заходи, Лексей, не стесняйся! Теперь ты здесь как дóма. Добрался-то как? – говоря дежурные фразы, Михпетыч попутно рассверливал Лёху взглядом то ли опытного начальника, то ли бывшего уголовника. Чувствовалось, что людей он «читал с листа» и ладить с ними умел.
Пока Лёха излагал свою недлинную трудовую биографию, Михпетыч извлёк из-за папок початую бутылку коньяка, а из тумбочки – пару гранёных стаканов. Оттуда же появилось блюдце, дивной красоты нож и свежий лимон.
– Режь, – распорядился начальник. Подумав, он достал из тумбочки третий стакан и попросил позвать в кабинет Витьку.
– Тока тихо! – предупредил Михпетыч.
Витька долго себя ждать не заставил. Коньяк мигом разлили по стаканам, и Петрович уже произносил маленький тост:
– Ну, Лексей, давай за всё хорошее! За тебя, за твой Университет, и за лавины! И за твой Договор!
Когда Лёха и Михпетыч проглотили свои стограммовые порции, а Витька, сославшись на утренние часы, свой стакан еле пригубил, в кабинет ураганом влетела бухгалтер Маргарита Михайловна. Своим бюстом она резала воздух не хуже, чем атомный ледокол двухметровый лед на реке.
– Михал Петрович! Ты опять! Ну шо за человек?! Спаиваешь молодое поколение! Опохмелился? И всё, и буде. Давай за работу. Я тебе сейчас сметы по Договору принесу, ты их пока посмотри, и вместе начнём править. И бутылочку-то давай сюда! Давай-давай. Не прячь, я всё вижу. Мы с девчонками тебе торт лучше спечём, фруктово-коньячный, у Леночки послезавтра праздник намечается.
Петрович обречённо отдал почти пустую бутылку (целую бы не отдал) Маргарите Михайловне и совершенно трезвым голосом произнес:
– Давай, Лёша, сегодня поезжай с Витькой на Гору, а я, и правда, лучше сметами займусь. Завтра утречком встретимся здесь и детально все дела обсудим. Парень ты, я вижу, нормальный, думаю, сработаемся. Скажи Григорьичу, чтобы подбросил вас до Базы. Давайте! Вперед!
И тут же за спиной у Маргариты Михайловны «махнул» недопитый Витькой стакан.
Лёха вышел из кабинета начальника слегка удивлённым.
– Не дрейфь, инженер. Михпетыч – мужик «что надо», – объяснял на ходу Витька. – И квасить умеет, и работать могёт. Вот только, бывает, уходит «в штопор» временами. Один ведь, без бабы живет. Маргарита Михална у него как мамка, как нянька и как сестра. Слушается. Решают всё вместе. Михпетыч – мужик в хозяйстве головастый, а Михална в бухгалтерии «шарит». Вот тем Экспедиция и живет.
– Ладно, Вить, разберёмся. Поехали на твою Гору. А где это?
– Подними голову и увидишь!
Глава 5. Страна чудес
Прямо над зданием Экспедиции стеной возвышалась Гора. Именно Гора с большой буквы «Г». Ее плоская вершина, едва различимая то ли в тумане, то ли в облаках, и справа, и слева обрывалась почти отвесными скалами. Нижняя половина склона, обращённого к Экспедиции, была расчерчена линиями горнолыжных подъёмников. Лишь одна «креселка», исчезая в тумане, видимо, тянулась до самой вершины.
Гора впечатляла размерами и крутизной. Но Лёха знал, что издалека склоны всегда кажутся круче. А подойдёшь ближе, и они как бы «ложатся» перед тобой.
Марк Григорьич копался в гараже – перебирал сцепление «убитого» начальником УАЗа. Дело свое он делал не спеша, вдумчиво, не за страх, а за совесть. Бурчал себе что-то под нос: то ли напевал, то ли ругался, то ли общался с машиной – издалека было не слышно. Лёха с Витькой, постояв в нерешительности и поглазев не его работу, единогласно решили Григорьича не беспокоить.
– Ну, что, Вить, пойдём, что ли? – полувопросительно «скомандовал» Лёха.
– Как скажешь, инженер. Лыжи возьми, сезон открывать будешь.
– Не поздновато ли – в мае сезон открывать? Может, закрывать пора? – удивился Лёха.
– Для этих широт – в самый раз! Еще весь июнь кататься будем. Ты в стране чудес, привыкай!
За время пути Лёха узнал много нового: что снеголавинная станция на плоской вершине Горы существует уже седьмой год; что строительный вагончик туда забросили вертолетом МИ-6; что электричество протянули от конечной станции канатной дороги; что лавинщики там дежурят без праздников и выходных по десять дней; что Новый год, по традиции, справляют на Горе все вместе, что каждые шесть часов снимают показания приборов, раз в пять дней копают шурфы и делают снегомерные съёмки; что площадка задумана и оборудована прежним руководителем группы Асаном Саламовичем Нурисовым; и что через четыре дня наступит Витькин черёд заступать на вахту.
Басма изо всех щенячьих сил пыталась поспеть за лавинщиками, но быстро выдохлась. Лёхе, уже привыкающему к присутствию собаки в своей жизни, пришлось посадить её снова в рюкзак.
Через пятьдесят минут быстрой ходьбы из-за огромного снежного надува показалось здание нижней станции кресельного подъёмника.
– Хорошо, что Григорьича беспокоить не стали. Вряд ли бы он тут проехал, – высказал свое мнение Лёха.
– Ну, да, только на вездеходе, – оценив препятствия, согласился Витька, – второго такого водилы и моториста днём с огнем не найдёшь. Лет двадцать пять уже в нашей Экспедиции. Хоть и брюзжит, но привык, говорит, задницей прикипел. Уже трех начальников пережил. И нас с тобой переживёт, будь спокоен!.. Хотя вредина, конечно, редкостная! Но этого я тебе не говорил…
Откидав снег лопатой, припрятанной за углом, Витька отпер дверь своим ключом. Она, как обычно на Севере, открывалась вовнутрь, чтобы можно было выйти, если вдруг заметёт вход. В полумраке первого этажа Витька нащупал выключатель, и неяркий свет озарил огромное помещение.
Чего здесь только не было! По этим лыжам, как в музее, можно было изучать историю горнолыжного спорта.
– Да уж, снаряжения здесь миллионов нá сто! – вслух прикинул Лёха. – И все закрыто на обычный замок? У нас бы этим лыжам давно «ноги приделали»!
– А что, в прошлом году одни умники «бомбанули» базу, так наши ребята их быстро нашли. Город-то не столичный. Те «бомбилы» с аккуратно отбитыми почками потом долго извинялись и обещали больше так не делать… Кто здесь ворует? «Наркота» и «школота». Мы на них быстро управу находим. Тундра большая, народу без вести пропадает много. Песцы быстро человека съедают. Или рыбы.
Лёха слегка округлил глаза и шумно сглотнул. Витька в ответ криво ухмыльнулся. Улыбаться обычным образом ему мешал шрам на щеке – память о службе в горячей точке.
– Не боись, студент, будешь человеком – не пропадёшь!
– Я вроде уже не студент.
– Ага, Лёх, я по привычке. Ты инженер и командир. Мы теперь все от тебя зависим.
– По зарплате что ли?
– И по ней, родимой, тоже!
– Ну да, Шнейдер мне вчера уши промыл.
Пока не обулись в громоздкие горнолыжные ботинки, Витька показал Лёхе машинное отделение. Такого разгрома, неверное, не было ни на одной канатной дороге мира. Везде торчали оголённые провода, валялись ржавые ролики опор, болты, гайки разных размеров, электрические реле и пакетники всех калибров. В углу штабелем стояли железные банки со смазкой.
– Так и живём, – подмигнул Витька. – Этот подъёмник начали строить лет двадцать назад, да не достроили. Был тогда на Комбинате Главный инженер – большой любитель горных лыж. Он стройку и затеял. Всё по уму: смета, проект. Только скоро тот человек то ли помер, то ли на «материк» слинял, и стройка встала. Госкомиссия подъёмник так и не приняла, на баланс не поставила. А мы пошустрили и всё это под себя подгребли. Прав никаких, одни обязанности. Но вот, видишь, пользуемся.
– А не опасно так? – удивился Лёха.
– Цирроза бояться – водку не пить, – отшутился Витька, – однако, без верёвочки не ездим. Бывало и электричество отрубалось, и мотор ломался, и релюхи вышибало. Там, знаешь, местами, кресла высоко идут. На седьмой опоре так метров двадцать до земли будет, не спрыгнешь без парашюта. Но ты, студент… ой, инженер, не дрейфь, всё под контролем!
– Да я и не боюсь, – пожал плечами Лёха, – я в горы ходил, третий разряд по альпинизму.
– А по горным лыжам?
– Между вторым и первым.
– Почему между?
– Тренер меня пожалел, когда я в Универ поступал. Разряды тогда имели значение. Я на первый не накатал.
– А я Мастера спорта когда-то выполнил. Только карьера не задалась. Расшибся один раз сильно на скоростном спуске. По косточкам собирали.
– Это ещё до армии?
– Ага. Собрали, подлечили. А тут война. Спортсменов в спецназ позвали. Я и согласился.
– Да уж, – вздохнул Лёха, – это только я никуда не успел.
– Не дай тебе Бог! Не нужна она никому, война эта. Мы, солдаты, наверное, самые мирные люди на Земле. Хотя, снова встанем, если чё. А пока и здесь дел хватает.
– Вить, а как ты в лавинщиках оказался?
– Меня Асан Саламыч позвал. Мы с ним по горячей точке знакомы.
– Он что, тоже воевал?
– Не, лавинами там занимался.
– Ну, расскажешь потом…
– Не, про войну рассказывать не буду. Поехали?
Витька деловито защёлкал автоматами в металлическом шкафу, а после тумблерами на пульте управления подъёмником. – Ща поставим таймер минут на сорок. Выключать-то подъёмник некому.
– Хитрó придумано! – восхитился Лёха.
– Думаю, мы наверху до вечера пробудем, – прикинул Витька. – А потом на лыжах спустимся и всё здесь обесточим.
…По-старчески крякнув, кресельный подъёмник завертел в машинном отделении огромное колесо. Гирлянда одиночных кресел на толстенном тросу нехотя сдвинулась с места: половина – к вершине горы, другая – вниз, в долину. Несмазанные ролики на ближайшей опоре жалобно заскулили. Им «подпела» из рюкзака бедная Басма, которая, видимо, уже устала удивляться происходящему вокруг.
Кресел на тросе явно не хватало – они висели то густо, то пусто. Как пояснил Витька, у них периодически срывало ржавый крепёж, и чтобы уравновесить всю систему подъёма, приходилось снимать и другие кресла на противоположном участке троса.
Быстро обувшись в пластиковые ботинки, лавинщики заперли дверь, встали на лыжи и с ходу запрыгнули в кресла подъёмника, выбрав на вид самые целые и сухие. «Спасательная» веревка была одна, и вёз её с собой Витька. У Лёхи на коленях в рюкзачке ехала Басма.
– Кстати, Лёш, не забудь у Ваньки ключ от «гостинки» взять. Поживёшь у него, пока Михпетыч тебе жилье пробивать будет (это у нас скоро не делается). А скоро я в отпуск уеду, до осени. Тогда ко мне переберёшься, а заодно и за цветами присмотришь.
Кресла находились в десяти метрах друг от друга, и люди могли спокойно переговариваться между собой. Но Лёхе хотелось помолчать. Притих, к счастью, и словоохотливый Витька.
…Мерно покачиваясь в креслах, лавинщики вплывали в какой-то другой мир, руководимый иными законами бытия. С торжественностью обряда жертвоприношения их медленно проглатывали облака. В этот будний день на склоне огромной Горы они были совершенно одни. Чего случись, хватились бы их не раньше выходных. Лёха это понимал. Но страха не было. Скорее был тихий восторг.
Белая мгла разрешала Лёхе видеть только Витькину спину впереди и кресла подъёмника, бесшумно скользящие на встречном тросе вниз. Как в причудливом сне, они выныривали из тумана и через мгновение в нём же растворялись за Лёхиной спиной. Каждые полторы-две минуты металлическими деревьями на пути вырастали опоры, о приближении которых можно было догадаться только по скрипу роликов и перестуку расходящихся с ними кресел.
Порой трос, вторя изгибам рельефа, взлетал вверх на высоту пятиэтажного дома, а порой опускался чуть ли не до самой земли, заставляя лавинщиков поджимать в креслах ноги.
Между делом Лёха рассматривал поверхность снега. Местами она щетинилась огромными застругами, в ложбинах, напротив, была довольно ровной; кое-где из снега торчали острые темно-коричневые скалы, слегка тронутые мхами и лишайниками. Кустов и, тем более, деревьев, на склоне Горы не было и в помине.
Лёхе вспомнился вчерашний авиаперелёт, стюардесса Алла, облака, плавное скольжение между землёй и небом навстречу неведомой судьбе. На него опять накатила какая-то лёгкая грусть, словно предвестие чего-то значимого, что в любой момент может показаться в тумане из-за следующего перегиба склона.
– Не спи, приехали! – предупредил Витька, когда из тумана показалась конечная станция подъёмника.
Лавинщики ловко спрыгнули с кресел, в белом молоке тумана сначала утонул Витька, скользнувший на лыжах куда-то вбок, а потом и поспешившие за ним Лёха и Басма.
Через несколько секунд спуска они притормозили у лопаты, воткнутой в снег возле плоской железяки. Чуть дальше виднелись силуэты каких-то приспособлений.
– Метеоплощадка? – догадался Лёха.
Витька снял лыжи, воткнул их в снег и затопал горнолыжным ботинком по металлу:
– Вставай, лежебока!
Железяка оказалась люком, ведущим куда-то под снег, в темноту. Громыхая по деревянной лестнице, Витька спустился вниз, судя по количеству ступенек, метра на три. Пока Лёха снимал лыжи, Басма сиротливо жалась к его к ногам.
– Насяльника, заходи, однако, сяй пить будем! – весело проорал из-под снега как чукча из чума Витька.
– Иду, – ответил Лёха и полез в чёрную дыру.
Глава 6. Бригада
Из холодного тамбура, где по углам из-под снега торчали разные железки и инструменты, дверь, обитая по периметру войлоком, вела в тепло. Длинную комнату венчал пьедестал широченных нар, которые как бы парили над всей обстановкой. Слева у стены располагался массивный верстак с огромными тисками и развешенным в образцовом порядке инструментом, а справа – кухонный стол с грязнющей электроплиткой и горой немытой посуды. В центре комнаты, был устроен обеденный стол, покрытый изрезанной клеёнкой в цветочек, и две лавки возле него. На отдельной тумбе говорил черно-белый ламповый телевизор, над ним с полки нависал радиоприемник того же почтенного возраста. В дальнем углу, возле окна, ютился небольшой столик с метеорологическими приборами, журналами наблюдений и какими-то книгами.
Гостей встретил пузатый мужичок в шлёпанцах, драных трениках и клетчатой рубашке, чем-то похожий на Фродо Беггинса. Рукопожатие мягкой и теплой ладони Лёхе понравилось, как и выражение добрых Ваниных глаз.
– Ну, будем знакомы, товарищ начальник. Я – Иван.
– Можно без церемоний, – предложил Лёха.
– Идет, – живо согласился Ваня, – кашу будете?
– Да, ты лучше свою кашу Басме отдай, злодей, – отозвался на предложение Витька. – Григорьич твой «приспущенный» рис уже второй год вспоминает, бензина у него теперь фиг допросишься. Давай чаю быстрей, прохладно на подъёмнике было.
Только сейчас Ваня разглядел любопытную собачью морду, высунувшуюся из-за Лёхиной пазухи. Его глаза, и без того добрые, сразу увлажнились.
– Собача, – пропел Ванька и буквально вырвал Басму из Лёхиных рук. – Овчарочка! Как нас зовут?
– Не обращай, Лёх, внимания, – пояснил Витька, – он у нас на живности слегка тронутый.
– Сам ты тронутый, – парировал Ваня, – ты про ножики свои ещё не все уши Алексею прожужжал?
Витька слегка зарделся и сделался важным:
– Нет ещё, не говорил.
– Да ну!? – вполне искренне удивился Ванька. – Уже полдня знакомы, а ты ему про ножики ни слова? Ну, ты, брат, даёшь! Стареешь, наверное. Когда такое с тобой бывало?
И мужики весело рассмеялись.
– Ну, чего, будем за встречу? – Витька с Ванькой переглянулись и вопросительно поглядели на «шефа».
– А у вас есть? – поднял брови Лёха.
– Найдём! – хором выпалили мужики, еще раз переглянулись и прыснули от смеха. – Ты не думай, начальник, мы пьем только по поводу.
– Так я вам и поверил.
– Честное пионерское, мы не сговаривались, но оба по пузырю захватили. Мы же знали, что ты прилетишь!
– Допустим, верю, – улыбнулся Лёха.
– А так на Горе у нас сухой закон. В полярную ночь минус пятьдесят бывает. Если электричество отрубят, вагончик за полчаса остынет. Температура будет как в открытом космосе. Надо трезвую голову иметь, чтобы до города на лыжах спуститься.
– Это правильно, – начал Лёха, но его слова утонули в трезвоне допотопного механического будильника.
– О! На «срок» пора, – всполошился Ванька, – Вить, ты пока закусь приготовь. У тебя хорошо получается. А я мигом!
– Вань, я с тобой, – попросился Лёха, – хочу посмотреть, что у вас за площадка.
– Да пожалуйста! – и Ванька стал натягивать ватные брюки.
Вскоре, как хоббиты из норы, лавинщики выползли на свет. Собаку вытолкали из люка первой. Теперь Лёха мог реально представить высоту снежного покрова. Вагончик на фундаменте был засыпан по самую крышу. Метра три с половиной. И это на продуваемой ветрами вершине! Сколько же тогда снега в долине?
– Вань, а если люк заметёт? Как вылезать будешь? – поинтересовался Лёха.
– Да не должнó, уже весна скоро.
– Весна уже третий месяц идёт…
– Тут календарь другой. Лето весной называется. В прошлые годы так не заметало.
– Надо что-то придумать.
– Ну да, мы на лето стройку наметили, второй этаж делать будем, типа гараж для снегохода. Тогда вагончик точно не заметёт!
– Витька же в отпуск уедет?
– Значит, без него построим.
…Две покрытые инеем метеобудки на ногах-лесенках и мачта с флюгером и вертушкой как-то совсем инопланетно смотрелись на фоне абсолютно белой облачно-снежной действительности.
– Всё честь по чести, – отметил Лёха, – как Гидромет прописал.
Иван полазил по будкам и возле них, записал показания приборов.
– Вань, а часто почвенные термометры улетают? – полюбопытствовал Лёха.
– Да постоянно! У Михпетыча на складе их почти не осталось. И будки сперва валило. Потом мы догадались бетонные блоки привезти и в основании положить. Теперь порядок!
– А как показания берёте, если термометр улетел?
– Никак. Прочерк ставим. Липу не пишем. Так Саламыч сказал. Мужик сильно дотошный был и в работе честный. Если проспал «срок» (у меня такое бывало) – так и пишу: проспал.
– А лопасти на мачте часто обрывает?
– Раз пять за сезон. Растяжки снимаем, мачту опускаем. Только лучше это вдвоём делать, тяжелая она, зараза.
– Ну, теперь втроём будем.
Иван благодарно посмотрел