Останься со мной

1

Джос[1],

декабрь 2008 года

Сегодня я уезжаю из этого города и возвращаюсь к тебе. Сумки собраны, пустые комнаты напоминают, что надо было ехать еще неделю назад. Мой водитель Муса с прошлой пятницы спит на посту охраны, ждет, что я разбужу его на рассвете – и мы поедем. Но сумки по-прежнему собирают пыль в гостиной.

Я раздала стилистам из салона почти все, что приобрела, пока жила в Джосе, – мебель, электронику, даже лампы. Уже неделю нечем скоротать бессонницу: ворочаюсь в кровати даже без телевизора.

В Ифе меня ждет дом. Дом стоит возле университета, где мы с тобой познакомились. Представляю его сейчас: он похож на этот, в нем много комнат для большой семьи – мужа, жены, детей. Я должна была уехать на следующий день после того, как демонтировали сушильные колпаки. Планировала неделю обустраивать новый салон и обставлять дом. Привыкнуть к новой жизни, прежде чем снова увидеться с тобой.

Дело не в том, что я привязана к старому дому, нет. Я не стану скучать по немногим друзьям, которых тут завела, по тем, кто не знал меня до того, как я сюда приехала, по тем, кому годами казалось, что они меня любили. Уехав, я даже не вспомню того, кто просил моей руки. Тут никто не знает, что я все еще замужем за тобой. Я рассказывала лишь часть истории: я была бесплодна; муж взял другую жену. Никто не допытывался, и про своих детей я ничего не говорила.

Я задумала уехать, когда убили трех ребят из Национальной молодежной программы[2]. Решила закрыть салон и ювелирный магазин, не имея дальнейшего плана, еще до того, как пришло приглашение на похороны твоего отца – карта, указавшая мне путь. Я запомнила имена этих ребят, знала, на кого они учились в университете. Моей Оламиде было бы сейчас примерно столько же лет; она тоже сейчас оканчивала бы университет. Я читала о них, а думала о ней.

А ты вспоминаешь Оламиду, Акин?

Я мучаюсь бессонницей, но каждую ночь все равно лежу, зажмурившись, и перед глазами встают фрагменты прежней жизни. Я вижу наволочки с батиковой росписью в нашей спальне, наших соседей и твою семью, которую я некоторое время ошибочно считала своей. Я вижу тебя. А сегодня вспомнила лампу для прикроватного столика, которую ты подарил мне через несколько недель после свадьбы. Я не могла спать в темноте, а когда мы включали верхний свет, тебе снились кошмары. И ты купил лампу. Не предупредил, что нашел компромисс, не спросил меня, нужна ли мне лампа. Помню, я поглаживала бронзовое основание и любовалась абажуром из разноцветных стеклышек, а ты спросил, что бы я вынесла из горящего дома. Я с ходу ответила: «ребенка», хотя тогда у нас еще не было детей. «Я имел в виду вещь, а не человека», – уточнил ты. Но, кажется, обиделся, что я выбрала ребенка, а не тебя.

Заставляю себя встать с кровати, снять ночнушку и одеться. Не хочу больше тянуть. Вопросы, на которые ты должен мне ответить, те, что больше десяти лет не давали мне покоя, гонят меня вперед. Я беру сумочку и иду в гостиную.

Семнадцать сумок выстроились в ряд и ждут, пока их отнесут в машину. Смотрю на них и вспоминаю, что в каждой. Если бы этот дом загорелся, что бы я вынесла в первую очередь? Приходится как следует напрячься, потому что первым делом в голову лезет «ничего». Выбираю сумку с вещами на один день, которую планировала взять на похороны, и кожаный саквояж с золотыми украшениями. Остальное привезет Муса.

Вот, значит, как – прожила здесь пятнадцать лет, и, хотя мой дом не горит, с собой готова унести лишь смену одежды да сумку с золотом. Все самое ценное – внутри, заперто в груди, как в могиле. Все незыблемое, что есть в моей жизни, – там; там, как в гробу, хранятся мои сокровища.

Выхожу на улицу. Солнце встает над горизонтом, окрашивая небо в фиолетовый. Холод собачий. Муса стоит, прислонившись к машине, и чистит зубы палочкой. Увидев меня, сплевывает в чашку и кладет палочку в нагрудный карман. Открывает дверь машины; мы здороваемся, и я сажусь на заднее сиденье.

Муса включает радио и щелкает каналы. Выбирает тот, где вещание начинается с государственного гимна. Мы выезжаем из нашего квартала; охранник у ворот машет на прощание. Впереди расстилается дорога, окутанная мраком. Мрак постепенно редеет; занимается заря. Дорога ведет меня обратно к тебе.

2

Илеша[3],

1985 год

Увидев их, я сразу поняла, что они готовы к бою. Я видела их сквозь стекло в двери. Слышала их голоса. Они не заметили, что я почти минуту стояла по ту сторону двери; я хотела уйти, оставить их, подняться в комнату и снова уснуть. Думала, вдруг они растают на солнце и превратятся в мутные коричневые лужицы. У Ийи[4] Марты был такой толстый зад, что, если бы он растаял, эта лужа залила бы все наше бетонное крыльцо.

Ийя Марта была одной из четырех моих мачех и старшей женой отца. Она стояла на крыльце с Бабой[5] Лолой, дядей Акина. Оба ссутулились под палящим солнцем; на лицах застыли хмурые отталкивающие гримасы. Впрочем, стоило мне распахнуть дверь, и разговор затих, а лица расплылись в улыбках. Не успела Ийя Марта и рот открыть, как я догадалась, что она скажет: что-то нарочито ласковое, как будто мы с ней близки, хотя это было не так.

– Йеджиде, дочка! – просияла она и прижала к моим щекам свои влажные мясистые ладони.

Я улыбнулась и преклонила колени в знак приветствия.

– Добро пожаловать, добро пожаловать. Видать, Господь сегодня проснулся и вспомнил обо мне. Поэтому вы и пришли, – сказала я и еще раз присела, когда они вошли и уселись в гостиной.

Они рассмеялись.

– Где твой муж? Дома? – спросил Баба Лола, оглядываясь по сторонам, будто я прятала Акина под стулом.

– Да, сэр, он наверху. Сейчас принесу вам попить и тут же позову его. А чем вас угостить? Толченым ямсом?

Дядя взглянул на мою мачеху растерянно, будто такого в сценарии не было предусмотрено и он не знал, что говорить.

Ийя Марта покачала головой:

– Ямс мы не будем. Позови мужа. Есть важное дело.

Я улыбнулась, вышла из гостиной и направилась к лестнице. Кажется, я догадывалась, что это за важное дело. Накануне родственники мужа уже приходили и обсуждали со мной ту же проблему. Впрочем, обсуждали – громко сказано: говорили они, а я стояла на коленях и слушала. Акин притворялся, что слушает и записывает, а на самом деле составлял список дел на завтра. Его родственники не умели читать и писать и благоговели перед теми, кто умел. Думали, что Акин за ними записывает. Это производило на них сильное впечатление. Бывало, стоило ему перестать записывать, тот, кто говорил, даже жаловался, что Акин проявляет неуважение и ничего не пишет. За время этих визитов муж часто успевал составить план на целую неделю, а у меня потом весь день ужасно болели колени.

Приход родственников раздражал Акина, и он хотел сказать им, чтобы не лезли не в свое дело, но я ему не позволяла. Пускай от долгих разговоров у меня болели колени, я, по крайней мере, ощущала себя частью семьи. Никто из моих родственников не навестил меня после свадьбы ни разу, вплоть до сегодняшнего дня.

Поднимаясь по лестнице, я поняла, что раз пришла Ийя Марта, значит, дело примет новый оборот. Я не нуждалась в советах посторонних. В моем доме все было в порядке без их важных замечаний. Я не хотела слушать грубый голос Бабы Лолы и его натужный кашель, не хотела смотреть, как сверкает зубами Ийя Марта.

Все, что они собирались сказать, я и так уже слышала, и муж наверняка тоже. Я с удивлением обнаружила, что Акин не спит. Он работал шесть дней в неделю и по воскресеньям обычно отсыпался. Но когда я вошла в спальню, он ходил взад-вперед.

– Ты знал, что они собирались сегодня прийти? – Я вгляделась в его черты, надеясь увидеть знакомую смесь ужаса и досады, что возникала на его лице всякий раз, когда к нам являлась специальная делегация.

– Они уже здесь? – Он замер и сложил руки за головой. Ни ужаса, ни досады. В спальне стало душно.

– Ты знал, что они придут? И не сказал мне?

– Пойдем вниз. – Он вышел из комнаты.

– Акин, что происходит? В чем дело? – крикнула я вслед.

Я села на кровать, уронила голову на руки и попыталась ровно дышать. Сидела так, пока Акин меня не позвал. Тогда я спустилась в гостиную. Зашла с улыбкой – не широкой, открывающей зубы, а едва заметной, краешками губ. Эта улыбка говорила: хотя вы ничего не знаете о моем браке, я рада – нет, я вне себя от счастья, что вы пришли, и с удовольствием выслушаю все ваши важные советы. Я же хорошая жена.

Сперва я ее не заметила, хотя она сидела на подлокотнике кресла Ийи Марты. Светлокожая, желтая, как мякоть незрелого манго. Тонкие губы накрашены кроваво-красной помадой.

Я наклонилась к мужу. Тот окаменел и не обнял меня, не притянул к себе. Я недоумевала, откуда взялась желтая женщина; поначалу в голову даже пришла дикая мысль, не прятала ли ее Ийя Марта все это время под юбкой.

– Наша жена, говорят, что, если имущество мужчины вдруг удвоится, это не повод злиться, верно? – спросил Баба Лола.

Я кивнула и улыбнулась.

– Что ж, наша жена, вот ваша новая жена. Говорят, один ребенок призывает другого; как знать, может, царь наш небесный ответит на ваши молитвы благодаря этой жене. Когда она понесет и родит, у вас тоже может быть ребенок, – сказал Баба Лола.

Ийя Марта согласно кивнула:

– Йеджиде, дочка, мы – семья твоего мужа, я и другие твои матери – хорошо подумали и не торопились с решением.

Я зажмурилась. Сейчас проснусь, и окажется, что это сон, подумала я. Но, открыв глаза, увидела, что желтая женщина по-прежнему на месте; она слегка плыла перед глазами, но никуда не делась. Меня будто огрели чем-то тяжелым.

Я ждала, что они будут говорить о моем бесплодии. Заранее заготовила улыбки. Виноватые, жалостливые, благочестивые улыбки. Все виды фальшивых улыбок, что помогли бы пережить день в обществе людей, которые твердят, что желают тебе добра, а на самом деле рады ткнуть палкой в открытую рану. Я была готова выслушивать их бесконечные «надо что-то делать». Советы сходить к новому пастору, подняться на священную гору и там помолиться, съездить на прием к лекарю из глухой деревни или далекого города. Улыбки для губ, слезы для глаз, всхлипы для носа – я была готова встретить их во всеоружии. Закрыть салон на неделю и потащиться со свекровью на поиски чудес. Чего я никак не ждала, так это увидеть в своей гостиной другую улыбающуюся женщину, желтую женщину с кроваво-красными губами, сияющую, как невеста.

Я пожалела, что свекровь не пришла. Единственная женщина, которую я называла «муми»[6]. Я навещала ее чаще, чем родной сын. Она стояла рядом, когда священник окунул меня в реку, испортив мне свежую завивку, – он предположил, что мать прокляла меня перед смертью, сразу после моего рождения. Муми была рядом, когда я три дня сидела на молитвенном коврике и повторяла слова, смысл которых не понимала; на третий день я упала без чувств, на чем мое очищение закончилось, а надо было не спать и голодать неделю.

Я очнулась в палате больницы Уэсли Гилд; свекровь держала меня за руку и повторяла, что я должна молиться, чтобы Господь дал мне сил. Жизнь хорошей матери трудна, сказала она; можно быть плохой женой, но плохой матерью быть нельзя ни в коем случае. Муми сказала, что, прежде чем просить Господа, чтобы тот дал мне ребенка, я должна попросить его дать мне сил перетерпеть страдания, которые принесет мне этот ребенок. Она сказала, что я не готова быть матерью, раз падаю в обморок спустя всего три голодных дня.

Тогда я поняла, что сама муми не падала в обморок на третий день, потому что проходила это очищение несколько раз, пытаясь умилостивить Господа ради своих детей. С тех пор я иначе стала смотреть на морщины, врезавшиеся в кожу вокруг ее глаз и рта, поняла, что это не просто признаки старости. Я разрывалась меж двух огней. Хотела стать той, кем никогда не была, – матерью. Хотела, чтобы мои глаза светились тайными радостями и мудростью, как у муми. Но ее разговоры о страданиях внушали ужас.

– Она намного моложе тебя. – Ийя Марта наклонилась ко мне. – Потому что семья твоего мужа уважает тебя, Йеджиде, и знает твою ценность. Они считают тебя хорошей женой.

Баба Лола откашлялся.

– Йеджиде, я хочу похвалить тебя как человека. Я вижу, как сильно ты стремишься, чтобы наш сын оставил после себя наследника. Потому мы и знаем, что ты не станешь воспринимать эту новую жену как соперницу. Ее зовут Фумилайо; мы знаем и верим, что ты примешь ее и станешь относиться к ней как к младшей сестре.

– Подруге, – добавила Ийя Марта.

– Дочери, – кивнул Баба Лола.

Ийя Марта похлопала Фуми по спине.

– Ойя[7], ступай и поздоровайся со своей ийяле[8].

Я вздрогнула, когда Ийя Марта назвала меня ийяле. Аж уши затрещали от этого слова: ийяле – первая жена. Вердикт, что меня одной оказалось для мужа недостаточно.

Фуми подошла и села рядом на диван.

Баба Лола покачал головой:

– Фуми, встань на колени. Твой поезд только отошел от станции и отстает на двадцать лет. В этом доме Йеджиде опережает тебя во всем.

Фуми послушалась, положила руки мне на колени и улыбнулась. У меня зачесались ладони: хотелось влепить ей пощечину, чтобы она перестала лыбиться.

Я повернулась и посмотрела на Акина, надеясь, что он не знал об этой засаде. В его взгляде читалась молчаливая мольба. Натянутая улыбка стерлась с моего лица. Гнев сомкнулся вокруг сердца огненным кулаком. Кровь застучала в голове прямо между глаз.

– Ты знал об этом, Акин? – спросила я по-английски, заведомо исключая из разговора двух старших родственников, говоривших только на языке йоруба.

Акин промолчал и почесал указательным пальцем переносицу.

Я огляделась в поисках точки, где сосредоточить взгляд. Белые кружевные занавески с голубой каймой, серый диван, ковер того же цвета с пятном от кофе, которое я больше года никак не могла вывести. Пятно было не в центре и не с краю: на него нельзя было поставить ни столик, ни кресла. Бежевое платье Фуми было того же цвета, что и это пятно, и моя блузка. Она положила руки мне чуть ниже колен и обхватила мои голые ноги. Я уставилась на эти руки и никак не могла заставить себя посмотреть выше, выше широких и длинных рукавов ее платья. Я не могла заставить себя посмотреть ей в лицо.

– Обними ее, Йеджиде.

Я не поняла, кто это сказал. В голове пылало пламя, разгораясь все сильнее; я закипала. Любой мог это сказать – Ийя Марта, Баба Лола, сам Господь. Мне было все равно.

Я снова повернулась к мужу:

– Ты знал об этом, Акин? Знал и не предупредил меня? Знал? Знал? Ах ты ублюдок. После всего, что я пережила. Гребаный ублюдок!

Я не успела отвесить ему пощечину: Акин поймал мою руку.

Ийя Марта возмущенно вскрикнула, но не это заставило меня прекратить, а нежность, с которой Акин провел большим пальцем по моей ладони. Я отвернулась, не в силах вынести его взгляд.

– Что она сказала? – спросил Баба Лола у новой жены.

– Йеджиде, прошу. – Акин сжал мою ладонь.

– Что он ублюдок, – шепотом перевела Фуми, будто слова жгли ей рот.

Ийя Марта закричала и закрыла лицо руками. Эта показуха меня ничуть не одурачила. Я знала, что внутри она злорадствует. Наверняка неделями будет пересказывать эту историю другим отцовским женам.

– Нельзя оскорблять мужа и эту девочку. Ты можешь думать что угодно, но он по-прежнему твой муж. Он и так слишком много для тебя делает. Из-за тебя он нашел Фуми квартиру, хотя в вашем доме всем бы хватило места. – Ийя Марта окинула взглядом гостиную и развела руками, будто показывая мне мой собственный дом, за который я, между прочим, каждый месяц платила половину аренды. – Ты, Йеджиде, должна быть благодарна мужу!

Ийя Марта замолчала, но рот не закрыла. Я знала, что у нее изо рта отвратительно воняет старой мочой и, если приблизиться, можно уловить эту вонь. Баба Лола специально сел от нее подальше.

По правилам мне надо было встать на колени, склонить голову, как виноватой школьнице, несущей наказание, и извиниться за то, что оскорбила мужа и заодно его мать. Меня бы простили: я могла сказать, что дьявол меня надоумил, погода сказалась или косички слишком туго заплели, отчего у меня разболелась голова и потому я неуважительно отозвалась о муже в присутствии посторонних. Но мое тело окаменело, как скрюченная артритом рука, и я просто не могла заставить его принять другую, нежеланную форму. Я впервые проигнорировала недовольство родственников и встала, хотя должна была преклонить колени. Выпрямившись в полный рост, я почувствовала себя выше.

– Пойду приготовлю еду, – сказала я, не удосужившись спросить, что они хотят. Они познакомили меня с Фуми; теперь по правилам можно было подать угощение. Я была не в настроении готовить отдельно для каждого и подала то, что было: бобовую кашу. Смешала трехдневные бобы, которые планировала выбросить, со свежими, только что приготовленными. Я знала, что они заметят несвежий вкус, но рассчитывала, что Баба Лола продолжит есть из-за чувства вины, которое он маскировал возмущением, а Ийя Марта – из-за тайного злорадства, которое она скрывала под притворной заботой. Чтобы им лучше глоталось, я села на колени и извинилась перед ними. Ийя Марта улыбнулась и сказала, что отказалась бы от угощения, если бы я продолжила вести себя как уличная девка. Я снова извинилась и для пущего эффекта обняла желтую женщину. Та пахла кокосовым маслом и ванилью. Я смотрела, как они едят, и пила солодовый напиток[9] прямо из бутылки. Акин есть не стал, а я надеялась.

Когда гости пожаловались, что предпочли бы толченый ямс с овощным рагу и сушеной рыбой, я проигнорировала взгляд Акина. А ведь в другой день бросилась бы на кухню толочь ямс. Но сейчас мне хотелось сказать, что, если им хочется ямса, пусть встают и сами толкут свой ямс. Я проглотила дерзкие слова, обжигавшие горло, запила их солодом и ответила, что не могу толочь ямс, так как накануне повредила руку.

– Но когда мы пришли, ты ничего не сказала. – Ийя Марта почесала подбородок. – Ты сама предлагала угостить нас толченым ямсом.

– Наверно, забыла. Вчера у нее очень болела рука. Я даже думал отвезти ее в больницу, – сказал Акин, подтвердив мою явную ложь.

Они глотали бобы, как голодные дети, и повторяли, что мне надо в больницу показать руку врачу. Только Фуми, проглотив первую ложку бобовой каши, крепко сжала рот и подозрительно на меня посмотрела. Но когда наши взгляды встретились, улыбнулась красными губами.

Я убрала пустые тарелки, а Баба Лола сказал, что не знал, долго ли они пробудут у нас в гостях, потому не договорился с таксистом, чтобы тот заехал и отвез их обратно. Как свойственно родственникам, он рассчитывал, что Акин их отвезет.

Вскоре Акину пришлось развозить всех по домам. Я проводила гостей до машины; Акин, звякнув ключами в кармане, спросил, довольны ли все выбранным маршрутом. Он хотел высадить Бабу Лолу на улице Иладже, а потом отвезти Ийю Марту в Ифе. Я заметила, что он не упомянул, где живет Фуми. Ийя Марта похвалила маршрут, Акин отпер машину и сел на место водителя.

Увидев, что Фуми заняла пассажирское кресло рядом с мужем и спихнула на пол маленькую подушечку, которую я всегда держала там, я чуть не вцепилась ей в мелкие кудряшки. Руки сжались в кулаки. Акин уехал, оставив меня одну в облаке пыли.

– Чем ты их накормила? – заорал Акин, вернувшись.

– С возвращением, женишок. – Я только что поужинала, взяла тарелки и понесла их на кухню.

– У них теперь понос. Мне пришлось остановиться, чтобы они под куст сходили. Под куст! – Он пошел за мной на кухню.

– Подумаешь, под куст. Разве у твоих родственников дома есть туалет? Разве они всю жизнь не срали под кустом и на навозной куче? – крикнула я и с грохотом бросила тарелки в металлическую мойку. За звуком бьющегося фарфора последовала тишина. Одна из тарелок треснула посередине. Я провела пальцем по трещине. Порезалась. Острый край окрасился кровью.

– Попытайся понять, Йеджиде. Ты знаешь, я тебя не обижу, – проговорил он.

– На каком языке ты говоришь? Это хауса[10] или китайский? Я тебя не понимаю. Скажи на понятном языке, женишок.

– Хватит меня так называть.

– Как хочу, так и буду называть. Что ж, по крайней мере, ты все еще мой муж. Или уже не мой? Может, эту новость мне тоже сообщить забыли? Пойду включу радио или телевизор, а то пропущу. Или ее напечатали в газетах? – Я выбросила разбитую тарелку в пластиковое ведро возле раковины и повернулась к нему.

Капельки пота, блестевшие на его лбу, скатывались по щекам и собирались в углубление на подбородке. Он стучал ногой под ожесточенный ритм, звучавший в его голове. Тот же ритм управлял его мимикой: он мерно сжимал и разжимал челюсти.

– Ты назвала меня ублюдком при родном дяде. Это неуважение.

Гнев в его голосе потряс и возмутил меня. Я-то думала, он нервничает: обычно он дергался из-за этого. Надеялась, что ему жаль и он раскаивается.

– Ты привел в дом новую жену, а злишься на меня? Когда ты на ней женился? В прошлом году? Месяц назад? Когда планировал мне рассказать? А? Ах ты…

– Не смей так со мной говорить, женщина, не смей произносить это слово! Тебе замок на рот повесить надо.

– Что ж, замка у меня нет, поэтому я все скажу, ты, чертов…

Он зажал мне рот рукой.

– Ладно, прости. Я оказался в сложном положении. Ты знаешь, что я никогда тебе не изменю, Йеджиде. Я не смогу, просто не смогу. Клянусь. – Он бессильно и грустно рассмеялся.

Я убрала его руку, зажимавшую мне рот. Он взял меня за руку, провел ладонью по моей ладони. Мне захотелось плакать.

– Ты взял другую жену, заплатил выкуп и стоял на коленях перед ее родственниками. Ты мне уже изменил.

Он положил мою ладонь себе на грудь. Его сердце билось быстро.

– Это не измена; нет у меня никакой другой жены. Поверь, так будет лучше. Мать не станет больше донимать тебя из-за потомства, – прошептал он.

– Чушь собачья. – Я выдернула руку и вышла из кухни.

– Если тебе станет легче, Фуми не успела добежать до кустов. Испачкала платье.

Легче мне не стало. И станет еще не скоро. Тогда все и началось: нити, скреплявшие мой разум, начали ослабевать, как небрежно завязанный узел шарфа, который прямо на глазах хозяина развязывается и падает под ноги.

3

Бог создал Йеджиде в субботу. Иначе как бы ему хватило времени покрасить ее в такой безупречный черный цвет? Нет, сомнений быть не могло: Йеджиде появилась на свет в субботу. Завершенное изделие Божье – веское тому доказательство.

Когда я впервые ее увидел, мне захотелось коснуться ее обтянутого джинсами колена и на том самом месте и в тот самый миг произнести: «Меня зовут Акин Аджайи. Я хочу на тебе жениться».

Она отличалась природным изяществом. Единственная во всем ряду сидела, не развалившись. Подбородок вздернут, спина прямая; сидит и даже не думает опереться на оранжевые подлокотники. Плечи расправлены, сплетенные пальцы лежат на голом животе. И как я не заметил ее еще внизу, в очереди в кассу?

За пару минут до того, как выключили свет, она посмотрела налево. Наши взгляды встретились. Я думал, она отвернется, но нет; я приосанился под ее взглядом. Она оценивающе оглядела меня с головы до ног. Улыбнулась и повернулась к большому киноэкрану. Но мне этого было мало. Хотелось больше.

Она, кажется, не замечала, как подействовала на меня. Не видела, что я таращился на нее во все глаза, завороженный, как подбирал в уме слова, чтобы уговорить ее пойти со мной на свидание.

Увы, поговорить с ней получилось не сразу. Как только нужные слова нашлись, свет в зале погас. Вдобавок между нами сидела девушка, с которой я тогда встречался.

Я порвал с ней тем же вечером, сразу после кино в фойе кинотеатра «Одудува Холл» в Ифе, в толпе людей, спешивших к выходу.

Я тогда сказал: «Ты же сможешь сама дойти до общежития? Увидимся завтра». Я сложил ладони в извиняющемся жесте, хотя совсем не чувствовал себя виноватым. Ни тогда, ни сейчас. Она так и осталась стоять с открытым ртом.

Я протиснулся сквозь толпу. Поискал взглядом красотку в голубых джинсах, сандалиях на платформе и белой футболке, не скрывающей пупок. И нашел. К концу того же года мы с Йеджиде поженились.

Я полюбил ее с первого взгляда. Я никогда в этом не сомневался. Но любви подвластно не все. До женитьбы я думал, что любовь все превозможет. Но вскоре понял, что четыре года бездетности не снесет даже она. Если груз слишком велик и слишком долго отягощает душу, любовь прогибается, трескается и почти ломается, а иногда и не почти. Но, даже разбившись на тысячу осколков и рассыпавшись под ногами, любовь остается любовью.

Через четыре года про любовь уже никто не вспоминал. Моя мать уж точно. Мать говорила об ответственности перед ней, ведь я был ее первенцем. Напоминала о девяти месяцах, когда я жил в ее утробе и другой жизни не знал. Особенно ярко описывала сложности последних трех, когда ей никак было не устроиться удобно на кровати и приходилось спать в кресле с подушками.

Вскоре разговор зашел о моем сводном брате Джавоне, первом сыне второй жены отца. Муми уже давно не приводила его в пример, хотя в детстве делала это постоянно: «Вот Джавон никогда не пачкает форму; почему ты вечно в грязной рубашке? Джавон ни разу не терял сменку, а ты уже третий раз за четверть свою посеял! Джавон всегда в три уже дома, а ты где после школы пропадаешь? Почему Джавон получил медаль, а ты нет? Ты – первый сын; знаешь, что это значит? Ты вообще понимаешь, что это значит? Хочешь, чтобы Джавон занял твое место?»

Она перестала упоминать Джавона, когда после окончания средней школы тот решил освоить ремесло: его матери университет оказался не по карману. Муми, верно, подумала, что какой-то подмастерье плотника не чета ее деткам с университетским образованием и тут конкуренции бояться нечего. Много лет она не вспоминала о Джавоне и, кажется, совсем потеряла к нему интерес, пока не возникла эта история со второй женой. Она заявила, что, мол, у Джавона уже четверо детей, и все мальчики. Будто я этого не знал. В этот раз она не ограничилась Джавоном и напомнила, что у всех моих сводных братьев есть дети.

Когда с нашей свадьбы с Йеджиде прошло два года, мать стала заявляться ко мне в офис в первый понедельник каждого месяца. Приходила не одна. Всякий раз приводила с собой новую женщину – кандидатку во вторые жены. Ни одного понедельника не пропустила. Даже болезнь ее не останавливала. И мы договорились: я разрешу ей приводить женщин, но она не станет позорить мою жену и приводить своих кандидаток домой. И никогда не расскажет об этом Йеджиде.

Когда мать пригрозила, что начнет каждую неделю водить кандидаток к Йеджиде, если в ближайший месяц я не выберу себе невесту, пришлось решать. Я знал, что моя мать зря грозить не будет. Я также знал, что Йеджиде не справится с таким давлением. Она сломается. Из вереницы девушек, что побывали в моем офисе за это время, только Фуми не настаивала на совместном проживании со мной и Йеджиде. Выбор был очевиден: Фуми ничего от меня не требовала. По крайней мере, вначале.

Договориться о компромиссном решении было легко. Она согласилась на отдельную квартиру в нескольких милях от нас с Йеджиде. Попросила проводить с ней одни выходные в месяц, много денег не требовала. Не возражала, когда я сказал, что на праздники и общественные мероприятия со мной всегда будет ходить только Йеджиде.

После того как я согласился жениться на Фуми, я не видел ее несколько месяцев. Сказал, что у меня много работы и некоторое время мы не сможем встречаться. А ей, видимо, внушили, что сердце мужа в конце концов можно завоевать терпением. Она не стала спорить, просто ждала, пока я смирюсь с тем, что теперь она – часть моей жизни.

С Йеджиде все вышло куда естественнее. Первый месяц после знакомства я каждый день проводил по два часа в дороге, лишь чтобы с ней увидеться. Выезжал из офиса в пять и полчаса ехал в Ифе. Еще пятнадцать минут стоял в пробках до университетских ворот. И через час после отъезда из Илеши входил в комнату Ф-101 в корпусе Мореми женского общежития.

Я делал это каждый день, пока однажды Йеджиде не вышла в коридор, затворив за собой дверь. В комнату она меня не пустила и велела больше не приходить. Сказала, что не хочет больше меня видеть. Но я ее не послушал. Я продолжал приезжать в общежитие еще одиннадцать дней, улыбался ее соседкам и пытался уговорить их меня впустить.

На двенадцатый день дверь открыла она. Вышла и встала со мной в коридоре. Мы стояли рядом. Я попросил объяснить, что сделал не так. Из маленькой кухоньки и туалетов доносилась смесь запахов.

Оказалось, что к Йеджиде пришла моя бывшая девушка и стала ей угрожать. Заявила, что мы с ней поженились по традиционному обряду.

– Я против полигамии, – сказала Йеджиде, наконец объяснив, что происходит.

Другая девушка сформулировала бы это иначе: сказала бы, что хочет быть единственной женой. Но Йеджиде выразилась прямо, без обиняков.

– Я тоже, – ответил я.

– Послушай, Акин. Давай просто забудем об этом. О нас. Об… этом.

– Я не женат. Посмотри на меня. Брось… посмотри на меня. Если хочешь, пойдем к этой девушке прямо сейчас, я заставлю ее во всем признаться. Пусть покажет свадебные фотографии.

– Ее зовут Бисаде.

– Неважно, как ее зовут.

Йеджиде ненадолго замолчала. Прислонилась к двери, глядя, как по коридору снуют люди.

Я коснулся ее плеча; она не отшатнулась.

– Значит, я сглупила, – ответила она.

– Стоит извиниться, – сказал я. Я не хотел, само вырвалось: на том этапе наших отношений еще неважно было, кто прав, кто виноват. Это потом мы начнем выяснять, кто виноват, и эти разбирательства всякий раз будут становиться началом новой ссоры.

– Извини, но знаешь, извиняться можно по-разному. – Она потянулась ко мне.

– Знаю. – Я улыбнулся. Она водила пальцем по моей руке, рисуя невидимые круги.

– Итак, Акин, теперь можешь признаться мне во всех своих тайнах, грязных и не очень. Может, у тебя и дети есть от какой-нибудь женщины?

У меня были тайны, о которых я мог рассказать. И должен был рассказать. Я улыбнулся:

– Есть у меня пара грязных носков и немного белья. А у тебя? Есть грязные трусишки?

Она покачала головой.

Наконец я произнес слова, что рвались с языка со дня нашей встречи, ну или нечто подобное. Я сказал:

– Йеджиде Макинде, я собираюсь на тебе жениться.

4

Я долго не желала мириться с тем, что стала первой женой, ийяле. Ийя Марта была первой женой моего отца. В детстве я считала ее самой несчастной женой в нашей семье. С возрастом мое мнение не изменилось. На похоронах отца она стояла у свежевырытой могилы, прищурив свои узкие глазки, и осыпала проклятиями всех женщин, которых отец взял в жены после нее. Начала, как всегда, с моей матери, которая сто лет как умерла, но была второй, на ком папа женился, той самой, из-за которой Ийя Марта стала первой среди неравных.

Я отказывалась воспринимать себя как первую жену.

Легче было притвориться, что Фуми не существует. Я продолжала просыпаться рядом с мужем; тот лежал, распростершись на кровати и накрыв лицо подушкой, чтобы свет от моей лампы не попадал в глаза. Я щипала его за шею, пока он не вставал и не шел в ванную, отвечая на мое приветствие кивком или взмахом руки. По утрам, до первой чашки кофе и холодного душа он плохо соображал и не мог связать двух слов.

Через пару недель после первого появления Фуми в нашем доме незадолго до полуночи зазвонил телефон. Когда я села в кровати, Акин уже бежал к телефону. Я дважды дернула за шнур лампы, и включились все четыре лампочки, залив комнату светом. Акин снял трубку и, нахмурившись, стал слушать.

Он положил трубку, вернулся и сел рядом со мной.

– Звонил Алийю, директор головного офиса в Лагосе[11]. Говорит, завтра банк открывать нельзя. – Он вздохнул. – Был военный переворот.

– О боже, – ахнула я.

Некоторое время мы сидели молча. Я думала о жертвах и о том, что ждет нас в грядущие месяцы. Охватит ли страну хаос и кровопролитие? Я была тогда слишком маленькой и ничего не помнила, но знала, что военные перевороты 1966 года привели страну к гражданской войне. Я утешала себя, вспоминая, что волнения после недавнего переворота, случившегося всего год и восемь месяцев назад, утихли за несколько дней. Тогда главой государства стал генерал Бухари. Тогда нигерийцы решили, что им надоело коррумпированное гражданское правительство, которое сместил Бухари с товарищами по оружию.

– А Бухари точно свергли?

– Похоже на то. Алийю говорит, его уже арестовали.

– Надеюсь, никто не погиб. – Я дернула за шнур; три лампочки из четырех погасли.

– Что за страна, – вздохнул Акин и встал. – Пойду спущусь, проверю двери.

– И кто теперь главный? – Я откинулась на подушку, хотя знала, что уснуть уже не смогу.

– Алийю не сказал. Утром узнаем.

Утром мы ничего не узнали. В шесть утра по радио выступил военный офицер, осуждавший действия предыдущего правительства. Но про новое он ничего не сказал. Акин ушел на работу, чтобы успеть до протестов. Я осталась дома, зная, что после сегодняшних новостей мои стажерки вряд ли явятся в салон. Не выключая радио, обзвонила всех знакомых в Лагосе: хотела удостовериться, что они живы. Но военные отключили лагосские телефоны, и я не дозвонилась. В полдень послушала новости и, наверно, уснула. Акин вернулся, когда я проснулась; от него я узнала, что новым главой государства назначен Ибрахим Бабангида.

В последующие недели Бабангида стал называть себя не только главой государства, но и президентом, как будто вооруженный переворот приравнивался к выборам. А главное, что и другие его так называли. В остальном наша жизнь шла как обычно; как и вся страна, мы с Акином быстро вернулись к привычному распорядку.

В будни мы с мужем чаще всего завтракали вместе, ели вареные яйца с поджаренным хлебом и пили много кофе. Мы любили пить кофе из одинаковых красных чашек с такими же маленькими цветочками, что на столовых салфетках, без молока и с двумя кусочками сахара. За завтраком обсуждали планы на день. В ванной протекала крыша, и надо было вызвать кого-нибудь ее починить. Бабангида только что назначил новый совет министров; мы обсудили их по очереди. Соседская собака лаяла всю ночь; мы жаловались друг другу, что, если это не прекратится, придется ее прикончить. Новый сорт маргарина, кажется, оказался слишком жирным. О Фуми не говорили никогда, даже случайно не упоминали ее имя. После завтрака относили тарелки на кухню и оставляли в раковине, мыли руки, целовались и возвращались в гостиную. Акин брал пиджак, перекидывал его через плечо и уходил на работу. Я поднималась в комнату, принимала душ и шла в салон. Так продолжалось днями, неделями и месяцами, как будто в браке нас по-прежнему было двое.

А потом однажды Акин ушел на работу, а я поднялась на второй этаж и увидела, что крыша обвалилась. Тем утром шел дождь, и промокший асбест, видимо, не выдержал давления скопившейся воды; квадратик кровли, где была протечка, прорвало ровно посередине, и вода хлынула в ванную. Я решила все равно помыться здесь, потому что с тех пор, как мы поженились, ни разу не пользовалась другими ванными в доме. Но дождь не прекращался, а дыра в асбесте располагалась таким образом, что какое бы положение я ни заняла, мне никак было не укрыться от воды, щепок и кусков металла, летевших в ванную вместе с водой.

Я позвонила в офис Акина и велела его секретарше передать, что крыша лопнула, после чего впервые приняла душ в гостевой ванной в конце коридора. В этой непривычной ванной я вдруг подумала, что, если Фуми решит приходить к нам и ночевать в хозяйской спальне, мне придется все время принимать душ в этой крошечной душевой кабинке. Я смыла мыльную пену, вернулась в хозяйскую спальню – которая все еще была моей – и стала одеваться на работу. Перед тем как спуститься, проверила протечку: хуже не стало, но вода по-прежнему стекала в ванную.

Я открыла зонтик и бросилась к машине. На улице начался настоящий потоп; ветер бушевал и пытался отнять у меня зонтик. Туфли промокли насквозь, не успела я добежать до машины. Я сбросила их и надела шлепки, в которых водила машину. Повернула ключ в зажигании и услышала бесполезный щелчок. Машина не заводилась. Я пробовала снова и снова, но безуспешно.

С тех пор как Акин подарил мне машину на свадьбу, у меня ни разу не возникало проблем с моим верным голубым «жучком». Акин регулярно возил его в сервис, проверял масло каждую неделю и делал все, что нужно. Дождь лил как из ведра, идти пешком в салон не было никакого смысла, хотя он находился не так уж далеко от нашего квартала. В соседском дворе ветер сломал несколько веток; мой зонтик не продержался бы и пары минут. Я осталась сидеть в машине, глядя, как зеленые сильные ветки сопротивляются ветру, ломаются и падают.

В такие минуты – когда что-то шло вопреки распорядку – в голову лезли мысли о Фуми. Я думала о том, что стала одной из тех женщин, кому рано или поздно скажут, что она слишком стара и не может больше сопровождать мужа на мероприятия. Но тогда мне еще удавалось запереть эти мысли, затолкать их в дальний угол ума, туда, где они не смогут расправить крылья и повлиять на мою жизнь.

Я достала блокнот и стала записывать, что нужно купить для салона. Составила бюджет расширения бизнеса: я планировала открыть еще несколько новых точек. Думать о Фуми не было смысла; Акин сказал, что проблем от нее не будет, и пока у меня не было причин ему не верить. Но своим подругам я про нее не рассказывала. Я звонила Софии и Чимди, и мы говорили о работе, их детях и продвижении Акина по службе. Чимди была матерью-одиночкой, София – третьей женой. Ни одна из них не могла дать мне дельный совет.

Крыша обвалилась, машина не завелась – если бы у Ийи Марты утро началось так, она бы вернулась домой и весь день просидела, заперев окна и двери. Решила бы, что Вселенная хочет ей что-то сказать. Вселенная вечно ей что-то нашептывала. Но то Ийя Марта, а то я; когда дождь стих, я повернула ключ в зажигании и вышла из машины в шлепках. Повесила сумку на плечо, взяла в другую руку зонтик и мокрые туфли и пошла на работу пешком.

Мой салон согревало женское тепло. Женщины сидели в мягких креслах, отдавшись на милость деревянного гребешка, сушильного колпака, моих рук и рук моих стажерок. Женщины молча читали книжки, называли меня «дорогой сестрой», рассказывали анекдоты, над которыми я потом смеялась несколько дней. Я любила свой салон: гребешки, бигуди, зеркала на всех стенах.

Я начала зарабатывать прическами в первый год учебы в Университете Ифе. Общежитие первокурсниц находилось в корпусе Мозамбик. В первую неделю после переезда я каждый вечер обходила комнаты и говорила девчонкам, что могу заплести им косы вдвое дешевле, чем в парикмахерской. Из инструментов у меня был лишь маленький деревянный гребешок; за время учебы в университете я купила еще и пластиковый стул для клиенток. На втором курсе я переехала в корпус Мореми и первым делом взяла с собой этот стул. Фен был мне не по карману, но к третьему курсу я зарабатывала достаточно и могла сама себя содержать. Если Ийя Марта решала оставлять себе месячную дотацию, что посылал мне отец, мне уже не приходилось голодать.

После замужества я переехала в Илешу и в будни ездила в Ифе на лекции. Но продолжать заниматься парикмахерским делом уже не могла. Некоторое время я ничего не зарабатывала. В деньгах я не нуждалась: помимо денег на хозяйство, Акин выдавал мне щедрую сумму на личные расходы. Но я скучала по работе, и мне не нравилось думать о том, что, если по какой-то причине Акин решит не давать мне деньги, я не смогу купить даже жвачку.

В первые месяцы после свадьбы сестра Акина Аринола была единственной, кому я заплетала косы. Она часто предлагала мне заплатить, но я отказывалась. Ей не нравились сложные прически; она всегда просила сделать ей классические «кукурузинки» – суку[12]. Вскоре мне стало скучно плести прямые косы до темечка, и я уговорила ее посидеть со мной десять часов и сделать тысячу тонких кос. Через неделю ее подруги из педагогического колледжа стали умолять Аринолу познакомить их с ее парикмахером.

Вначале я принимала женщин под кешью на заднем дворе. Потом Акин нашел помещение, идеально подходящее для салона. Я не хотела открывать салон: знала, что смогу работать только по выходным, пока не окончу университет. Но Акин уговорил меня взглянуть на помещение, и, ступив за порог, я сразу в него влюбилась. Я попыталась сдержать волнение и сказать Акину, что нецелесообразно тратить деньги на салон, который будет простаивать пять дней в неделю. Но он знал, что на самом деле я этого хотела, и через несколько часов мы сидели в гостиной арендодателя, взявшись за руки, и Акин торговался за арендную плату.

Когда он женился на Фуми, я все еще снимала это помещение. Тем утром я опоздала из-за дождя и проблем с машиной, но все равно пришла первой. Отперев дверь, увидела пустой зал. Обычно стажерки приходили раньше и начинали готовиться к работе, но сегодня я включила свет и услышала, как дождь на улице усилился и застучал по крыше, словно тысяча копыт. В такой ливень никто не поедет с другого конца города.

Я включила радиоприемник, который подарил мне папа, когда я уехала в университет. Он сломался в нескольких местах, но я склеила его изолентой. Я покрутила регулятор и нашла станцию с незнакомой музыкой. Потом принялась расставлять шампуни и помады, раскладывать гели и утюжки, пузырьки с выпрямителями волос и лаком.

Я не проверила, испортились ли кудри от дождя, несмотря на зонт. Если бы я посмотрела в зеркало, то начала бы оценивать форму лица, маленькие глаза и большой нос, думать, что не так с моим подбородком, губами и внешностью в целом и отчего мужчины, а конкретно – Акин, могли счесть Фуми более привлекательной. Жалеть себя было некогда, я работала. Занимаясь делом, я думала только о волосах.

Дождь прекратился, и стали приходить стажерки. Последняя зашла незадолго до первой клиентки. Я взяла деревянный гребешок, разделила волосы женщины на прямой пробор, запустила два пальца в баночку с липкой помадой, и день начался. У клиентки были густые плотные волосы; косички слегка похрустывали, когда я заплетала их тонкими рядками до затылка. Четыре клиентки ждали в очереди. Я переходила от одной головы к другой, разделяла волосы пробором, заплетала косички, ложившиеся фигурным орнаментом на коже, отрезала секущиеся кончики и давала советы стажеркам. К обеденному перерыву заболели запястья: почти все клиентки пришли на плетение, легкого мытья и укладки почти никто не требовал.

Я выскочила на улицу и купила рис в листьях маранты с рагу на пальмовом масле. Одна женщина на нашей улице так хорошо готовила это блюдо, что, доев последние кусочки копченой рыбы и говяжьей шкурки, я всегда боролась с желанием облизать листья. После такого обеда хотелось минуту посидеть, ничего не делая, – это вызывало такое удовлетворение, что я некоторое время могла лишь смотреть в одну точку, пока вокруг продолжалась людская суета. Дождь перестал, но небо по-прежнему было окрашено в угрожающий темно-синий цвет. В салон врывался холодный ветер, сражаясь с теплым воздухом из фенов. Температура в зале постоянно менялась.

Когда она вошла, я сперва решила, что это очередная клиентка. Она немного постояла на пороге на фоне пасмурного неба, темневшего за ее спиной, как дурная примета, хмуро огляделась и наконец увидела меня. Тогда она улыбнулась и опустилась передо мной на колени. Она была очень хороша собой. С такими чертами к лицу любая прическа. Женщины на рынке наверняка с завистью оборачивались ей вслед и спрашивали, кто ее парикмахер.

– Доброе утро, наша мама, – произнесла Фуми.

Я вздрогнула от ее слов. Никакая я ей не мама. У меня не было детей. Все называли меня Йеджиде. Никто не называл меня Йия. Я по-прежнему была просто Йеджиде. Я не знала, что ей ответить; мне захотелось вырвать ей язык. Несколько лет тому назад я бы не постеснялась влепить ей по зубам. В старшей школе для девочек в Ифе у меня было прозвище Террористка Йеджиде. Я каждый день ввязывалась в драки. Тогда мы ждали окончания занятий и устраивали стычки. За школьным двором находили укромную тропинку, по которой никто из учителей не шел домой. Я всегда побеждала и не проиграла ни разу. Ни одного разочка. Мне отрывали пуговицы, однажды сломали зуб, много раз разбивали нос, но я все время побеждала. Ни разу не упала на землю и не проглотила ни песчинки.

Когда я приходила домой с большим опозданием и в крови после очередной драки, мачехи громко меня отчитывали и обещали наказать за безобразное поведение, а по ночам, обернув обвисшие груди застиранными покрывалами, шептали своим детям, что ни в коем случае не надо быть как я. Ведь у их детей были матери, живые женщины с волосатыми подмышками, женщины, которые ругались, готовили и вели бизнес. Лишь те, у кого не было матери, – дети вроде меня – вели себя подобным образом. И дело даже не в том, что у меня не было матери: моя мать, которая умерла через несколько секунд после того, как вытолкнула меня в мир, была женщиной без роду без племени! А кто заводит детей с женщиной без роду без племени? Только дурак согласится стать мужем такой женщины. Впрочем, даже не в этом крылась главная проблема, а в том, что ребенок, рожденный от матери без роду без племени, мог происходить от кого угодно. В его роду могли быть собаки, ведьмы, неизвестные племена с дурной кровью. У детей третьей отцовской жены тоже была дурная кровь: в ее роду встречалось несколько случаев умопомешательства. Но об этом хотя бы было известно, а мое родовое проклятие могло оказаться любым, и это было намного хуже, а своим поведением я это подтверждала – позорила отца и дралась, как уличный пес.

Мои сводные братья и сестры потом пересказывали мне все, что им нашептали матери. Меня их слова не обижали: все жены играли в эту игру, соревновались между собой, чьи дети лучше. Меня тревожило другое – никто из них ни разу не осуществил угрозы, даже когда я начала драться каждый день. Меня не пороли, не заставляли делать лишнего по дому, не оставляли без ужина. И это было еще одним напоминанием, что им до меня нет дела.

– Наша мама? – повторила Фуми. Она по-прежнему стояла на коленях.

Я проглотила воспоминания, как большую горькую пилюлю. Фуми положила руки мне на колени; у нее был идеальный маникюр, ногти выкрашены в цвет красного гибискуса, в цвет наших чашек, из которых мы с Акином пили кофе тем самым утром.

– Наша мама?

Я перестала красить ногти. В университете красила. Может, его ногти привлекли? Что он чувствовал, когда она царапала его грудь своими красивыми коготками? Напрягались ли его соски? Стонал ли он? Я хотела… нет, я должна была узнать об этом немедленно и во всех подробностях. Давал ли он ей то, что я прежде считала только своим? Даст ли то, чего мне так и не дал? Ребенка?

– Наша мама?

– Какая я тебе мама? Брось этот детский сад, – процедила я.

Рядом со мной было свободное кресло, но она села на мой подлокотник.

– Зачем пришла? Кто тебя сюда направил? – прошептала я, потому что клиентки и стажерки вдруг замолчали. Кто-то выключил радио, и в салоне воцарилась тишина.

– Решила зайти и поздороваться.

– В такое время дня? Ты не работаешь? – Я намеревалась ее оскорбить, но она не обиделась и подумала, что это обычный вопрос.

– Не-ет. Не работаю, ведь наш муж хорошо обо мне заботится. – Она произнесла «наш муж» чуть громче, и все в зале ее услышали. Заскрипели кресла; клиентки откинулись назад и выгнули шеи, прислушиваясь к нашему разговору.

– Чего?

– Наш муж – очень заботливый человек. Он дает мне все, что нужно. Мы должны благодарить Господа, что у него на всех нас хватает денег. – Она улыбнулась, глядя на меня сверху вниз.

Я злобно посмотрела не ее отражение в зеркале напротив.

– Хватает денег на что именно?

– На нас, мама. Для этого мужчине и нужна работа, аби[13]? Мужчина работает ради своих жен и детей.

– У некоторых из нас тоже есть работа. – Я плотно стиснула кулаки и прижала их к бокам. – Выметайся отсюда, не мешай мне делать мою.

Она улыбнулась, глядя в зеркало.

– Я зайду вечером, ма. Может, тогда ты не будешь занята.

Неужели она ждала, что я улыбнусь в ответ?

– Фуми, чтобы я больше не видела твою тощую задницу в этом салоне ни разу.

– Наша мама, зачем ты так? Нам надо дружить. Хотя бы ради будущих детей. – Она снова встала на колени. – Я знаю, ходит слух, что ты бесплодна, но пути Господни неисповедимы. Я чувствую, что, когда понесу, семя ляжет и в твою утробу. И если ты велишь мне не приходить, я больше не приду, но хочу, чтобы ты знала: злой характер может вызывать бесплодие. До встречи, ма.

По-прежнему улыбаясь, она встала и повернулась к выходу.

Я тоже встала и схватила ее за платье.

– Ты! Эгбере[14], мерзкая гномиха! Кого ты назвала бесплодной?

Я была не готова к конфликту. Даже обозвала ее неудачно. Фуми совсем не походила на эгбере: рост у нее был нормальный, она не носила с собой коврик и не плакала. Напротив, повернувшись ко мне, она улыбалась. Клиентки и стажерки окружили нас кольцом. Я уже собиралась ей вмазать, как одна из женщин сказала:

– Оставь ее. Отпусти. – Они схватили меня за руки, заставили отцепиться от Фуми и усадили в кресло. – Дорогая сестра, успокойся. Не кипятись.

5

Я купила новые чашки.

– Знаешь, почему мне не нравятся белые чашки? – спросил Акин за завтраком.

– Прошу, просвети меня, – ответила я.

– Пятна от кофе видны.

– Да что ты говоришь.

Он потеребил галстук и нахмурился.

– Ты злишься. Что-то случилось?

Я размазала по тосту маргарин, размешала сахар в кофе и стиснула зубы. Вообще-то я собиралась помалкивать о причине своего недовольства, но Акин уже в пятый раз спрашивал, что случилось. Впрочем, он так и не дал мне возможности ответить.

– Мне не нравятся эти чашки. – Он поднял указательный палец и глотнул воды. – А куда делись старые?

– Я их разбила.

Его губы сложились буквой О, но он ничего не сказал, лишь откусил кусочек хлеба. Он, видимо, решил, что я случайно разбила чашки, уронила, когда ставила на место. С чего бы ему знать, что я со всей дури шмякнула обе чашки цвета красного гибискуса об стену, пока часы с кукушкой в гостиной отсчитывали полночь. С чего бы ему знать, что я смела осколки, высыпала их в маленькую ступку и растирала в пыль, пока не вспотела, как мышь, и не испугалась, что сошла с ума.

– Вчера приходили внутренние аудиторы из головного офиса, я был занят. Забыл прислать человека починить крышу. Сегодня я…

– Твоя жена вчера приходила в салон.

– Фуми?

– А кто еще? – я наклонилась к нему. – Или у тебя есть еще одна жена, о которой я не знаю? – С тех пор как Фуми вчера ушла, эта мысль непрерывно крутилась у меня в голове. Вдруг у него еще жены? В Илеше, в другом городе? Другие женщины, которых он любил, другие, из-за которых мне нельзя было считать его совсем своим?

Акин прикрыл ладонью половину лица.

– Йеджиде, я же объяснил, как мы с Фуми договорились. Не позволяй ей мешать тебе на работе.

– Она сказала, что ты «хорошо о ней заботишься». – Это прозвучало не так язвительно, как я хотела; весь гнев и презрение вылились на Фуми вчера, теперь у меня ничего не осталось. Но я хотела дать ему понять, что злюсь, поэтому продолжила говорить, стараясь, чтобы мои слова отразили не мои истинные чувства, а гнев, который я должна была испытывать. – Что это значит? Объясни, что значит «хорошо заботишься».

– Дорогая…

– Стоп. Вот этого не надо. Перестань называть меня «дорогая». – На самом деле я хотела, чтобы он называл меня «дорогая», но только меня и никого другого. Хотела, чтобы он потянулся через стол, взял меня за руку и сказал, что все у нас будет в порядке. Я по-прежнему верила, что он найдет выход; он всегда знал, как поступить и что сказать, ведь он был моим Акином.

– Йеджиде…

– Ты где вчера был? Я ждала до ночи. Где ты был?

– В спортивном клубе.

– Серьезно? В спортивном клубе? Думаешь, я идиотка? Когда клуб закрывается? Когда, скажи.

Он вздохнул и взглянул на часы.

– Теперь ты будешь меня допрашивать?

– Ты обещал, что между вами ничего не будет.

Он взял пиджак и встал.

– Мне пора на работу.

– Ты меня обманываешь, аби? – Я пошла за ним к выходу, подбирая слова. Мне не хотелось с ним ссориться и объяснять, что я боюсь, что он бросит меня и я снова останусь одна на всем белом свете. – Акин, Господь обманет тебя, клянусь. Господь обманет тебя, как ты сейчас обманываешь меня.

Он закрыл дверь, а я взглянула на него через стеклянные вставки. Все было не так. Он не держал портфель в руке, а прижимал к боку левой рукой; его фигура скособочилась на левую сторону, он выглядел так, будто вот-вот сложится пополам. Он не перебросил через плечо пиджак, а сжимал его в правой руке; край рукава волочился по земле, скользил по ступеням крыльца и по траве всю дорогу до черного «пежо».

Он поехал задним ходом. Я отвернулась. Он не притронулся к кофе, чашка стояла полная до краев. Я села на его стул, доела свой тост и его, выпила его кофе. Убрала со стола и отнесла грязную посуду в раковину. Помыла посуду, проследив, чтобы на белых чашках не осталось пятен от кофе.

На работу идти не хотелось: я была не готова к новой встрече с Фуми. Я понимала, что она не перестанет приходить в салон лишь потому, что я запретила. Я знала таких женщин – те, кто по своей воле становился второй, третьей, седьмой женой, никогда так легко не шли на попятный. В отцовском доме их было много – моих неродных матерей. Они приезжали и менялись, у них всегда была заготовлена стратегия, и, если поначалу они казались глупыми и покорными, вскоре выяснялось, что это совсем не так. А вот у Ийи Марты не было стратегии и плана, поэтому ее всегда заставали врасплох.

Мне стало ясно, что только дура могла вообразить, будто Акин и Фуми у нее под контролем. Я взяла выходной, чтобы все обдумать. Заглянула в салон на несколько минут и отдала распоряжения Дебби, старшей стажерке, а потом взяла такси в Одо-Иро и пошла к Сайласу, механику, который обычно ремонтировал моего «жука».

Сайлас удивился, что я пришла одна, и спросил, где Акин. Пока мы ехали ко мне домой, он несколько раз повторил, что предпочел бы обсудить починку автомобиля с Акином, прежде чем начинать.

Я пошла готовить, а он ремонтировал «жука». Когда он закончил, я предложила ему пообедать. Он вымыл руки на улице и быстро съел пюре из ямса. Я сидела и наблюдала за ним, разговаривала, а он таращился на меня и время от времени хмыкал в ответ, но в основном лишь удивленно таращился, будто не знал, что можно ответить на мою непрерывную болтовню. Потом он встал, я отсчитала деньги, протянула ему банкноты и проводила до машины, по-прежнему непрерывно болтая. Он уехал.

Я села на крыльцо и здоровалась, когда кто-то из соседей проходил мимо. Пришла Дебби и отчиталась, сколько мы сегодня заработали. Я пригласила ее в дом, предложила поесть, но она отказалась и заявила, что не голодна. Я настояла, чтобы она хотя бы выпила «Мальтину»[15]. Она ушла, и я поняла, что делать больше нечего: машина отремонтирована, посуда вымыта, ужин готов. Я знала, что Акин вернется не раньше полуночи. Мысли о Фуми полезли в голову.

Я прокрутила в голове несколько стратегий от «избить ее до полусмерти, когда она в следующий раз явится в салон» до «попросить переехать к нам и пристально следить за каждым ее шагом». Но вскоре поняла, что оптимальное решение проблемы не имело к Фуми никакого отношения. Мне просто нужно было забеременеть как можно скорее и раньше, чем она. Только так я могла быть на сто процентов уверена, что Акин меня не бросит.

Я считала себя любимой снохой своей муми. В детстве мне полагалось называть мачех «муми», даже отец просил, чтобы я их так называла, но я не соглашалась. Я звала их мамами. Когда отца не было рядом, некоторые из них отвешивали мне оплеухи, потому что я отказывалась проявить уважение и назвать их «моя мать». Отказывалась я не из упрямства и не назло, как некоторые из них считали. Просто моя собственная мать представлялась мне существом святым; я была ею одержима и не представляла, что назову другую женщину матерью. Это казалось святотатством, предательством женщины, которая отдала жизнь, чтобы я жила.

Наша семья ходила в англиканскую церковь, и однажды там устроили специальную службу в День матери. После проповеди викарий позвал всех моложе восемнадцати выйти вперед и спеть песню в честь наших мам. Мне тогда было лет двенадцать, но я не встала, пока служка не ткнул меня в спину. Мы спели песню, которую все знали, ее слова начинались с известной поговорки. Я сумела пропеть лишь первую строчку – «ийя ни вура, ийя ни вура ийебийе ти а ко ле фовора», – после чего мне пришлось прикусить язык, чтобы не заплакать. Ни одна проповедь никогда не вызывала у меня такого сильного отклика, как эти слова. «Мать – это золото, мать – драгоценное золото, что за