Отражение вечности

Глава 1. Наследство.

Эдинбург встретил меня ноябрьским дождем и воспоминаниями, от которых хотелось спрятаться под зонтом вместе с промокшей головой. Я стояла перед особняком тети Маргарет на Рэмзи-лейн, и старый дом смотрел на меня своими темными окнами с таким укором, словно знал – я сбежала отсюда пятнадцать лет назад и не собиралась возвращаться никогда.

Но мертвые имеют власть над живыми. Особенно когда оставляют завещания.

Ключ в моей руке был теплым – странно теплым для металла, пролежавшего в кармане всю дорогу от вокзала. Я провела большим пальцем по витиеватой головке ключа, по гравировке, которую разглядеть было невозможно без лупы, но я помнила каждую линию. В детстве я часами вертела этот ключ в руках, пока тетя читала мне вслух из своих бесчисленных книг. Тогда мне казалось, что в гравировке спрятано заклинание.

Сейчас я знала – заклинаний не существует. Магия – для сказок и наивных дурочек вроде той семилетней девочки, которой я когда-то была.

Мой телефон завибрировал в четвертый раз за последний час. Дэвид. Опять.

Я сбросила вызов, даже не глядя на экран. Мой жених не понимал, зачем мне ехать в «эту промозглую дыру», как он выразился, когда можно нанять агентство по ликвидации имущества. Для Дэвида смерть тети Маргарет была досадной помехой перед свадьбой его сестры, не больше. Он не знал, что я провела в этом доме половину детства. Не знал, потому что я не рассказывала.

Были вещи, о которых я не рассказывала даже человеку, за которого собиралась выйти замуж через три месяца.

Дверь открылась с протяжным стоном, и меня окутал запах – смесь старого дерева, пыли, лаванды и чего-то еще. Чего-то сладковатого и дурманящего, будто кто-то только что прошел по коридору, оставив за собой шлейф дорогих духов.

Я замерла на пороге. В доме никого не должно было быть. Адвокат уверял, что особняк закрыт с момента смерти тети три недели назад.

– Есть кто? – мой голос прозвучал слишком громко в тишине.

Тишина ответила мне шорохом. Легким, почти неразличимым – словно кто-то провел рукой по тяжелым портьерам наверху.

Я сделала шаг внутрь, и дверь захлопнулась за моей спиной сама. От резкого движения воздуха на стене дрогнуло старое зеркало – то самое, в котором я в семь лет впервые увидела его.

Не смотри, сказала я себе. Просто не смотри в зеркало.

Но я уже смотрела.

Мое отражение смотрело на меня из глубины потемневшего стекла. Мокрые темные волосы, бледное лицо, синяки усталости под глазами. За моей спиной была прихожая – деревянная лестница, ведущая на второй этаж, старинный сервант, стена, увешанная фотографиями в рамках.

И никого больше.

Я выдохнула, не замечая, что задержала дыхание. Конечно, никого. Мне двадцать два года, а не семь, и я давно переросла детские фантазии о таинственных незнакомцах, живущих в зеркалах.

Чемодан больно врезался в икры, когда я потащила его вверх по лестнице. Три пролета, скрипучие ступени, которые помнили мои детские пятки. На втором этаже я остановилась перевести дух и услышала музыку.

Тихую, едва различимую. Старинная мелодия, которую тетя Маргарет часто напевала, когда готовила на кухне. Я замерла, прислушиваясь. Звук шел сверху, из ее спальни.

Ноги сами понесли меня по лестнице. Дверь в комнату тети была приоткрыта, и оттуда лился мягкий золотистый свет. Я толкнула дверь шире.

Комната выглядела так, словно тетя вышла из нее только что. Книга на тумбочке, раскрытая на середине. Кружка на подоконнике – я подошла и дотронулась до нее. Теплая.

Невозможно.

Музыкальная шкатулка на комоде крутила свою мелодию, и крошечная балерина внутри кружилась, кружилась, кружилась. Я не помнила, чтобы заводила ее. Не помнила, чтобы вообще кто-то заводил ее последние годы.

Я захлопнула крышку, и балерина застыла в неловком полупируэте. Тишина вернулась, плотная и липкая.

На кровати тети лежал конверт. Толстый, запечатанный красным сургучом с оттиском – тот же самый узор, что на головке ключа. Мое имя на конверте было выведено знакомым почерком тети: "Веронике. Открыть немедленно".

Я сорвала печать. Внутри оказалось письмо и еще один ключ – маленький, старинный, с ажурной бородкой.

"Моя дорогая девочка,.

Если ты читаешь это, значит, я уже ушла, и ты вернулась. Я знала, что ты вернешься, хоть ты и клялась обратное в тот день, когда хлопнула дверью. Некоторым судьбам нельзя сбежать, милая. Можно лишь отсрочить встречу.

Тебе исполнилось двадцать два. Это значит, что время пришло.

Я всю жизнь пыталась защитить тебя. Прятала правду, надеясь, что если ты не будешь знать – сможешь жить обычной жизнью. Выйти замуж за этого своего адвоката, родить детей, состариться в счастливом неведении. Но женщины нашего рода не живут в неведении. Оно само находит нас.

Ты видела его, правда? В детстве. В зеркале. Я знаю, потому что видела его тоже, когда мне было семь. Моя мать видела. Ее мать. И так далее, до самого начала нашей линии, которое теряется в тумане времен, когда мир был другим, а границы между реальностями – тонкими, как паутина.

Его зовут Кайден. Он страж. Хранитель Порога. И он ждал тебя все эти годы.

Этот ключ откроет шкатулку в моем кабинете, за портретом прабабушки Элеоноры. В шкатулке ты найдешь дневник – мой и всех женщин нашего рода, кто был до меня. Читай его. Не все сразу – я знаю, какой ты упрямой бываешь, – но читай внимательно. Там ответы на вопросы, которые ты скоро начнешь задавать.

И Вероника когда он придет – а он придет, – не верь ему сразу. Но и не отталкивай. Выбор всегда был и будет за тобой. Только твоим. Это единственное, что я могу тебе гарантировать в том мире, куда ты войдешь.

Прости меня за то, что я не смогла рассказать при жизни. Некоторые истины слишком тяжелы, чтобы произносить их вслух.

Я всегда любила тебя, девочка моя.

Твоя тетя Маргарет.

P.S. Не разбивай зеркала. Особенно то, что в прихожей. Оно старше этого дома. Старше самого Эдинбурга. И оно помнит."

Я перечитала письмо дважды. Потом еще раз. Рука с ключом дрожала.

Бред. Это бред умирающей женщины, у которой были проблемы с сердцем и, видимо, с головой тоже. Магия. Стражи. Пороги между реальностями. Чушь собачья, которой можно напугать ребенка, но не взрослую женщину с дипломом реставратора и помолвочным кольцом на пальце.

Я скомкала письмо и швырнула его на кровать. Ключ выпал из пальцев и покатился по полу, звякнув о ножку комода.

И тут я увидела его снова.

В большом напольном зеркале, стоявшем в углу спальни. Он стоял за моим левым плечом – такой же, как пятнадцать лет назад. Серебряные волосы до плеч, скулы, которые можно было резать стекло, и эти глаза. Цвета зимнего неба перед рассветом, когда ночь еще не ушла, но день уже дышит в затылок.

Он был одет в черное – строгий костюм, который мог принадлежать любому джентльмену викторианской эпохи или современному франту. На груди серебряная брошь в форме птицы с распростертыми крыльями.

Я обернулась.

За мной никого не было.

Когда я снова посмотрела в зеркало, он улыбался. Медленно, почти печально.

– Прошло пятнадцать лет, Вероника, – его губы не шевелились, но я слышала голос так четко, словно он стоял рядом. – С возвращением домой.

Я отпрянула от зеркала так резко, что споткнулась о край ковра и рухнула на пол. Сердце колотилось, перед глазами плясали черные точки.

Галлюцинация. Стресс после смерти тети. Я не спала нормально неделю. Давление. Мигрень. Что угодно, только не.

В зеркале больше никого не было. Только мое отражение – бледное, с безумными глазами, сидящее на полу посреди чужой спальни.

Телефон снова завибрировал. Дэвид. Я ответила, не думая – просто чтобы услышать нормальный, живой, реальный голос.

– Вероника! Наконец-то! Я уже думал, что ты – он замолчал. – Что с тобой? Ты как будто бежала марафон.

– Я просто тащила чемодан. Лестница. – Мой голос звучал почти нормально. Почти. – Прости, что не брала трубку.

– Слушай, я тут подумал. Может, мне приехать? Помочь тебе? Мама говорит, что можно перенести примерку на следующую неделю, и.

– Нет! – Я сказала слишком резко. – То есть не нужно. Правда. Я справлюсь. Это займет пару дней максимум.

Пауза. Я почти физически чувствовала, как Дэвид хмурится на другом конце провода.

– Ты странная какая-то. Уверена, что все в порядке?

– Абсолютно. Просто устала. Длинная дорога.

– Ладно. – Он не верил мне. – Позвони, когда устроишься. И Вероника я скучаю.

– Я тоже, – соврала я и повесила трубку.

Я встала с пола, отряхнула джинсы и подошла к зеркалу. Мое отражение смотрело на меня настороженно, как на сумасшедшую. Может, так и было.

Я наклонилась, подняла с пола ключ и выпрямилась, глядя себе прямо в глаза.

– Магии не существует, – сказала я своему отражению. – И ты это знаешь.

Отражение ничего не ответило. Но когда я уже повернулась к двери, мне показалось, что оно улыбнулось.

Улыбнулось не моей улыбкой.

Глава 2. Зеркальные осколки.

Кабинет тети Маргарет находился на третьем этаже, в башне. В детстве мне запрещали туда подниматься – единственная комната в доме, куда я не могла войти. Я помнила, как однажды попыталась прокрасться туда ночью и обнаружила, что дверь заперта на три замка. Тетя нашла меня сидящей на ступеньках с отмычкой в руках – я позаимствовала ее из набора для ремонта часов – и впервые за все время повысила на меня голос.

"Никогда, слышишь, никогда не пытайся войти туда без моего разрешения. Это не игра, Вероника. Там вещи, которые ты не должна видеть".

Тогда мне было девять, и я обиделась на целую неделю. Теперь мне было двадцать два, и у меня был ключ.

Точнее, три ключа – я нашла их в шкатулке на комоде, перевязанные выцветшей лентой. К ним была приколота записка: "Для кабинета. Когда будешь готова".

Я не была готова. Совсем. Но поднималась по узкой винтовой лестнице в башню, потому что альтернатива – сидеть внизу и сходить с ума от каждого шороха – казалась еще хуже.

Три замка щелкнули один за другим, послушно. Дверь открылась беззвучно, и меня накрыло волной – не запаха, а чего-то другого. Ощущения. Будто воздух здесь был плотнее, насыщеннее, живее.

Комната оказалась круглой, с окнами на все стороны света. Сумерки уже сгущались над Эдинбургом, и городские огни начинали зажигаться один за другим, как падающие звезды наоборот. Стены кабинета были сплошь завешаны полками с книгами – старинными, новыми, древними фолиантами в кожаных переплетах и современными изданиями в суперобложках.

Но больше всего здесь было зеркал.

Они висели везде, где оставалось свободное место между полок. Маленькие и большие, круглые и квадратные, в резных рамах и без рам вовсе. Некоторые были такими старыми, что стекло потемнело и покрылось патиной, превратившись в мутные окна в никуда. Другие блестели, как новенькие, отражая огни города и мое собственное недоумевающее лицо в десятках копий.

Я медленно вошла внутрь, и все мои отражения вошли вместе со мной. Странное чувство – видеть себя со всех сторон одновременно. Я никогда не замечала, что немного прихрамываю на левую ногу. Старая травма колена, детский подарок от падения с велосипеда.

В центре комнаты стоял массивный письменный стол из темного дерева, а за ним – портрет в золоченой раме. Женщина лет тридцати с лишним смотрела с холста строго и чуть насмешливо. Высокие скулы, темные волосы, собранные в тугой узел, и глаза – серые, холодные, знающие. Мои глаза. Мое лицо, только более резкое, более властное что ли.

Под портретом значилась надпись: "Элеонора Кэтрин Блэквуд, 1823-1891".

Прабабушка. О которой я знала ровно столько, сколько поместилось в одно предложение из завещания тети: "За портретом прабабушки Элеоноры".

Я обошла стол и осторожно сняла портрет со стены. Он оказался тяжелее, чем я ожидала, и я едва не уронила его. Под рамой была ниша, вырезанная прямо в камне стены. А в нише – шкатулка.

Черное дерево, инкрустированное серебром. Такая же птица с распростертыми крыльями на крышке, как на броши того Кайдена. В центре крышки – замочная скважина.

Ключ вошел легко, будто ждал меня. Щелчок, и крышка поддалась.

Внутри лежала книга. Не старинный фолиант, как я ожидала, а обычный толстый блокнот в кожаном переплете, местами потрепанный, со множеством закладок. Я вытащила его и открыла на первой странице.

Почерк тети Маргарет, но более молодой, более уверенный:

"15 марта 1987 года. Мне двадцать два. Сегодня он пришел. Не в зеркале – наяву. Я думала, сойду с ума от страха, но почему-то не испугалась. Странно. Может, потому что ждала этого всю жизнь, с тех пор как мать рассказала мне о Пороге.

Его зовут Кайден. Он выглядит не старше тридцати, хотя говорит, что ему больше, чем этому городу. Я не понимаю, как это возможно, но когда смотрю на него – верю. В его глазах – вечность. Буквально. Как будто заглядываешь в колодец без дна.

Он объяснил правила. В двадцать два года каждая женщина нашего рода должна сделать выбор. Принять дар – и с ним ответственность. Или отказаться – и жить обычной жизнью, но потерять способность видеть Иномир навсегда. Порог закроется.

Мать выбрала дар. Бабушка выбрала дар. Все женщины нашей линии выбирали дар, начиная с Элеоноры, которая первой заключила договор.

Но я я не знаю. Я еще не знаю".

Я перелистнула страницу. Следующая запись была датирована неделей позже:

"22 марта 1987. Кайден приходит каждую ночь. Не спрашивает о выборе, только обучает. Показывает Иномир через зеркала. Боже, как я могла жить двадцать два года и не знать, что по ту сторону стекла – целая вселенная?

Там все по-другому. Цвета ярче, небо – фиолетовое с золотыми прожилками, города парят в воздухе, а леса в тамошних лесах деревья поют. Я слышала их. Кайден взял меня за руку и провел сквозь зеркало в прихожей, и мы оказались Там.

Я хотела остаться навсегда. Но он сказал: так нельзя. Человек может находиться в Иномире лишь короткое время, иначе начнет меняться. Терять связь со своим миром. Забывать.

Мать предупреждала меня об этом. Говорила: дар – это проклятие. Хранительница стоит на границе, но не принадлежит ни одной стороне. Одинокая. Всегда одинокая.

Но когда я с Кайденом – я не чувствую себя одинокой".

Я читала дальше, перелистывая страницу за страницей, пока не стемнело совсем, и мне пришлось включить настольную лампу. История разворачивалась передо мной, как кино. Тетя Маргарет влюбилась в Кайдена. Конечно влюбилась – как можно было не влюбиться в существо из другого мира, которое показывает тебе чудеса и говорит стихами?

Но дальше шло то, что заставило меня замереть:

"17 апреля 1987. Я приняла решение. Сказала Кайдену – выбираю дар. Хочу стать Хранительницей, как мать, как бабушка, как все женщины нашего рода.

Он не обрадовался. Странно, да? Я думала, он будет рад. Но вместо этого он был грустным? Сказал: 'Ты уверена, Маргарет? Цена высока. Ты потеряешь возможность иметь детей. Хранительница не может родить – магия Иномира сжигает эту способность дотла. Твоя линия оборвется на тебе'.

Я не подумала. Боже, я не подумала ни секунды. Просто ответила: 'У меня есть племянница. Если понадобится – она продолжит род'.

И только сейчас, записывая это, я понимаю, что обрекла маленькую Веронику. Ей всего два года. Она даже не знает, что я сделала. Что выбрала за нее".

Дневник выпал из моих рук.

Все это время. Все эти годы. Тетя знала. Не просто знала – она выбрала это для меня. Потому что сама хотела стать Хранительницей и не думала о последствиях.

Я чувствовала, как гнев растекается по венам, горячий и ядовитый. Встала так резко, что стул упал. Схватила дневник и швырнула его через комнату. Он ударился о зеркало, и стекло треснуло.

Тонкая трещина побежала от места удара вниз, разделяя мое отражение пополам.

И в трещине что-то шевельнулось.

Я замерла. В разломе зеркального стекла, в этой тонкой линии между двумя половинками моего отражения – мелькнул силуэт. На секунду. Меньше. Но я видела.

Серебряные волосы. Силуэт в черном.

– Нет, – прошептала я. – Нет, нет, нет.

– Ты разбила зеркало, Вероника.

Голос прозвучал прямо за моим ухом, и я подскочила, как ошпаренная. Обернулась – никого. Но во всех зеркалах, во всех одновременно, стоял он.

Кайден. Так тетя назвала его в дневнике. Он стоял в каждом отражении, в окружении многочисленных копий самого себя, и смотрел на меня с чем-то похожим на сожаление.

– Твоя тетя предупреждала – не бей зеркала. Они – мосты. А разбитые мосты работают иначе. Впускают не только наружу, но и внутрь.

– Ты не настоящий, – мой голос дрожал. – Галлюцинация. Стресс.

– Если бы. – Он сделал шаг вперед в зеркале, и я услышала звук его шагов – четкий, реальный. – Жить иллюзией проще, я знаю. Твоя тетя тоже пыталась убедить себя, что я не существую. Три дня. Потом сдалась.

– Уйди.

– Не могу. Ты разбила зеркало в ночь полнолуния, на двадцать втором году жизни. Печать сломана. Порог открывается, нравится тебе это или нет.

Он был в каждом зеркале. Десятки Кайденов смотрели на меня со всех сторон, и от этого кружилась голова. Я попятилась к двери, но споткнулась о ножку стола.

– Что ты хочешь от меня?

– Того же, что хотел от твоей тети. – Он остановился, и все его отражения остановились синхронно. – Чтобы ты приняла решение.

– Какое решение?

– Стать тем, кем ты должна быть. Или навсегда отречься и жить, как обычный человек. – Пауза. – Но ты уже не совсем обычная, Вероника. Ты чувствовала это всю жизнь, верно? Что ты другая. Что мир немного не в фокусе. Будто ты носишь не те очки.

Я молчала, потому что он был прав. Всегда. С детства. Это ощущение, что я вижу чуть больше, чем должна. Тени, которые двигаются не синхронно с людьми. Отражения, которые запаздывают на долю секунды. Сны, которые слишком реальны, чтобы быть просто снами.

– У тебя три дня, – сказал Кайден. – Полнолуние растет. В ночь, когда луна будет полной, Порог откроется до конца. И ты должна решить: войдешь ли ты в него добровольно или я буду вынужден привести тебя силой.

– Привести? Куда?

– На Суд Хранителей. – Его голос стал жестче. – Каждая женщина твоего рода является потенциальной угрозой для баланса между мирами. Если ты откажешься от дара – тебя запечатают. Магию сотрут, память отредактируют, и ты забудешь все. Вернешься к своему адвокату и проживешь обычную, серую, безопасную жизнь.

– Звучит неплохо.

– Только ты потеряешь все, что делает тебя собой. – Он наклонил голову. – Творческое мышление, способность видеть красоту, умение чувствовать глубже остальных – все это связано с твоим даром. Запечатают магию – запечатают и душу. Ты станешь тенью самой себя.

Я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– А если я приму дар? Стану этой вашей Хранительницей?

– Тогда твоя жизнь изменится навсегда. – В его голосе прозвучала печаль. – Ты будешь стоять на границе между мирами. Защищать людей от того, о чем они не подозревают. Видеть чудеса и ужасы одновременно. И да – ты не сможешь иметь детей. Не сможешь состариться с возлюбленным. Хранительницы живут долго, очень долго, но они всегда одиноки.

– Как тетя Маргарет.

– Как твоя тетя. – Он опустил глаза. – Она была хорошей Хранительницей. Одной из лучших. Но счастливой не думаю.

Я закрыла лицо руками. Это безумие. Все это – полное, абсолютное безумие. Завтра утром я проснусь в своей кровати в Лондоне, и Дэвид принесет мне кофе, и мы будем смеяться над этим нелепым сном.

– Это не сон, – голос Кайдена стал мягче. – Прости, Вероника. Прости, что твоя тетя выбрала за тебя. Прости, что ты родилась в этом роду. Но факты не меняются от извинений. У тебя три дня. Подумай хорошенько.

Когда я убрала руки от лица и открыла глаза – все зеркала были пусты.

Только мои собственные отражения смотрели на меня из разных углов комнаты. Испуганные. Растерянные. Разбитые, как то зеркало с трещиной.

Я спустилась вниз на дрожащих ногах, дошла до гостевой спальни и рухнула на кровать, не раздеваясь. Телефон показывал одиннадцать вечера и три пропущенных от Дэвида.

Я набрала сообщение: "Все хорошо. Устала. Позвоню завтра. Люблю".

Последнее слово было ложью. Я поняла это, только когда нажала "отправить".

Я не любила Дэвида. Может, никогда и не любила. Он был безопасным выбором. Правильным. Предсказуемым.

Совсем не похожим на мужчину с серебряными волосами и глазами цвета вечности, который ждал меня в зеркалах.

Я закрыла глаза и провалилась в сон, полный отражений.

Глава 3. Кайден.

Я проснулась от холода. Не обычного ночного холода старого дома, а чего-то другого – ледяного, пронизывающего, будто кто-то открыл дверь в морозильную камеру прямо в моей спальне.

Мои пальцы на одеяле были покрыты инеем.

Я резко села, и одеяло осыпалось крошечными льдинками. Комната была погружена в предрассветную синеву, но воздух воздух светился. Буквально. Крошечные искры плавали в пространстве, как светлячки, оставляя за собой серебристые следы.

И он стоял у окна.

На этот раз не в зеркале. Наяву. Реальный, трехмерный, отбрасывающий тень на стену. Кайден стоял спиной ко мне и смотрел на спящий Эдинбург, а лунный свет делал его серебряные волосы почти прозрачными.

Я открыла рот, чтобы закричать, но он поднял руку – даже не обернувшись – и из моего горла вырвался только сдавленный всхлип.

– Прости, – его голос был тише, чем вчера. Человечнее. – Но если ты закричишь – разбудишь соседей. А некоторые из них видят больше, чем должны. Привлечем ненужное внимание.

Он обернулся, и я впервые увидела его целиком, не через призму зеркального стекла. Высокий – метр девяносто, не меньше. Стройный, но в черной одежде угадывались четкие линии мышц. Лицо лицо было слишком красивым, чтобы быть человеческим. Идеальные пропорции, которые мог бы создать только скульптор, одержимый совершенством. И глаза – те самые глаза цвета зимнего рассвета, в которых отражалось что-то древнее и усталое.

– Ты не должен быть здесь, – выдавила я. – Вчера ты сказал – три дня.

– Изменились обстоятельства. – Он сделал шаг от окна, и искры в воздухе закружились быстрее, как будто реагировали на его движение. – Вчера ты разбила зеркало. Это ускорило процесс. Порог открывается быстрее, чем я рассчитывал.

– И что это значит?

– Значит, у тебя не три дня. – Его лицо оставалось бесстрастным, но я поймала нечто в голосе – беспокойство? – У тебя, может быть, сутки. До завтрашнего рассвета. После этого Порог откроется сам, хочешь ты того или нет.

Я встала с кровати, все еще в той же одежде, в которой вчера упала спать. Джинсы измятые, свитер сбился на одну сторону. Я выглядела жалко рядом с его совершенством, и почему-то это меня разозлило больше, чем его присутствие в моей спальне.

– Отлично, – я скрестила руки на груди. – Значит, завтра я стану зомби без воспоминаний и эмоций. Или этой вашей Хранительницей-одиночкой. Замечательный выбор. Спасибо, очень утешительно.

– Есть третий вариант.

Я насторожилась.

– Какой?

Кайден прошел через комнату – не обходя кровать, а прямо через нее. Его тело стало полупрозрачным на секунду, потом снова материализовалось по другую сторону. Фокус, от которого мой мозг отказывался верить глазам.

– Ты можешь сбежать, – сказал он просто. – Покинуть этот дом, вернуться в Лондон, притвориться, что ничего не было. Порог откроется здесь, в этом месте. Если тебя не будет рядом – он закроется сам через несколько часов. Без Хранительницы. Без твоего выбора.

– И это плохо?

– Катастрофически. – Он остановился в паре шагов от меня, и я почувствовала странное тепло, исходящее от него. Оно контрастировало с ледяным воздухом вокруг. – Порог без Хранительницы – это дверь без замка. Любое существо из Иномира сможет проникнуть в твой мир. Некоторые из них дружелюбны. Большинство – нет. Через неделю Эдинбург превратится в зону аномалий. Через месяц – вся Шотландия. Через год.

– Понятно, – перебила я. – Конец света. Классика жанра.

– Это не жанр, Вероника. Это реальность, которую ты игнорировала двадцать два года. – В его голосе прорезалась сталь. – Твоя тетя держала Порог закрытым сорок лет. Каждый день. Каждую ночь. Пока ее сердце не сдалось от перегрузки. Магия высосала из нее всю жизнь, но она не жаловалась. Знаешь, почему?

Я молчала.

– Потому что она понимала цену. Одна жизнь ради миллионов. Одно одиночество ради безопасности мира, который даже не подозревает о ее существовании.

– Героизм, – я услышала горечь в собственном голосе. – Замечательно. Только почему я? Почему не кто-то другой? Найдите другую идиотку, которая согласится пожертвовать всем ради мифической "высшей цели".

– Потому что магия передается по крови. – Кайден провел рукой по воздуху, и искры собрались в светящуюся линию, которая потекла к моей груди. Я почувствовала, как что-то внутри откликнулось – теплое, пульсирующее. – Ты последняя в прямой линии Элеоноры Блэквуд. После тебя – никого. Если ты откажешься, Порог останется без Хранительницы навсегда.

Светящаяся линия коснулась моей груди, и я задохнулась. Волна не боли, не удовольствия, чего-то среднего между ними прокатилась по телу. Я увидела вспышки – образы, не мои воспоминания:

Тетя Маргарет, молодая, стоит в этой же комнате и держит за руку мужчину с серебряными волосами. Кайдена. Они смотрят друг на друга так, как смотрят влюбленные перед долгой разлукой.

Женщина постарше – моя бабушка, которую я никогда не видела – сражается с чем-то темным и извивающимся в углу комнаты. Ее руки светятся синим, и тварь с воем исчезает.

Элеонора Блэквуд в том же платье, что на портрете, стоит перед огромным зеркалом-порталом. Сквозь стекло видна другая реальность – фиолетовое небо, парящие острова, существа с крыльями. Она протягивает руку, и портал закрывается.

Вспышки прекратились так же внезапно, как начались. Я упала на колени, тяжело дыша.

– Что что это было?

– Память магии. – Кайден присел рядом, не касаясь меня. – Она живет в твоей крови. Каждая Хранительница оставляет в ней след. Ты видела их жизни. Их выборы.

– Они все выбрали дар, – прошептала я.

– Да.

– Потому что любили тебя.

Пауза. Долгая, тяжелая.

– Нет, – его голос стал тише. – Потому что любили этот мир. Я был лишь проводником. Стражем. Тем, кто объяснял правила.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Вблизи они были еще более невероятными – оттенки серого, серебристого и голубого переплетались, как северное сияние.

– Тетя написала в дневнике, что влюбилась в тебя.

– Я знаю.

– И ты?

Он отвел взгляд – первый раз за все время.

– Я не имею права любить тех, кого обучаю. Это против правил Совета Хранителей. Моя задача – быть объективным. Показать оба пути и позволить выбрать.

– Это не ответ на мой вопрос.

Кайден встал и отошел к окну. Рассвет начинал окрашивать небо в розовый, и его силуэт стал четче на фоне светлеющего города.

– Твоя тетя была удивительной женщиной, – сказал он наконец. – Умной, храброй, добр.

ой. Она заслуживала большего, чем одинокая жизнь, полная борьбы с тенями.

– Но ты не ответил ей.

– Я не мог. – Он обернулся. – Хранители не стареют, Вероника. Мы живем столько, сколько нужно для выполнения долга. Я видел, как рождался этот город. Видел, как он горел, отстраивался, горел снова. Я стоял на этих холмах, когда они еще были пустыми. Какое право я имел предлагать вечность женщине, которая проживет всего сотню лет?

В его словах была боль – старая, глубокая, привычная. Боль того, кто пережил слишком многих.

– Ты любил их всех, – я поняла внезапно. – Каждую Хранительницу. Элеонору, мою бабушку, тетю Маргарет. Ты любил их и терял, одну за другой.

– Не говори об этом, – его голос стал резким. – Это не имеет значения.

– Имеет. – Я встала на ноги, чувствуя, как злость прожигает страх. – Потому что ты здесь не просто для передачи информации. Ты здесь, чтобы убедить меня выбрать дар. Потому что если я откажусь – ты останешься совсем один. Порог закроется навсегда, и тебе не с кем будет разделить это вечное, чертово одиночество.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

– Возможно, ты права. – Честность в его голосе была неожиданной. – Я устал, Вероника. Устал встречать новую Хранительницу каждые пятьдесят-семьдесят лет. Обучать ее. Наблюдать, как она взрослеет, стареет, умирает. Снова и снова. Это называется проклятием вечности – ты привязываешься к тем, кто уйдет, и ничего не можешь с этим поделать.

– Тогда почему ты не откажешься? Уйди в свой Иномир и живи там. Зачем тебе этот долг?

– Потому что я дал клятву. – Простой ответ. – Давно. Так давно, что я уже не помню лица той, перед кем клялся. Но клятва остается. И пока есть хоть один Порог, хоть одна Хранительница – я должен служить.

Мы стояли друг напротив друга – он у окна, залитый светом наступающего дня, я у кровати, все еще в измятой одежде и с растрепанными волосами. Два одиноких существа, связанных магией, которую я не просила, и судьбой, которую не выбирала.

– Я не хочу быть Хранительницей, – сказала я тихо.

– Знаю.

– Я хочу нормальную жизнь. Выйти замуж, родить детей, состариться в окружении внуков.

– Это прекрасное желание.

– Но я не могу.

Он молчал.

– Не могу, – повторила я, чувствуя, как что-то внутри ломается, – потому что если я откажусь, умрут люди. Невинные люди, которые ничего не знают о Порогах и Иномирах. И я буду знать, что это моя вина. Что я могла предотвратить это и не стала.

– Героизм, – Кайден повторил мое же слово. – Проклятие сильных. Способность нести ответственность, которую другие сбросили бы не задумываясь.

– Я ненавижу тебя, – сказала я, и это была правда. – Ненавижу за то, что ты втянул мою семью в это. За то, что тетя умерла слишком рано. За то, что стоишь здесь и смотришь на меня этими своими вечными глазами, как будто знаешь, какой выбор я сделаю.

– Знаю, – он улыбнулся печально. – Потому что ты такая же, как они. Элеонора, твоя бабушка, Маргарет. В каждой была эта искра – неспособность пройти мимо чужой беды. Это не магия крови. Это магия души.

Солнце взошло над Эдинбургом, и комната наполнилась золотым светом. Кайден стал бледнеть – его фигура теряла четкость, как будто дневной свет его растворял.

– Я вернусь сегодня вечером, – сказал он, уже едва различимый. – Мы начнем обучение. Если ты выберешь дар – тебе нужно будет знать основы до того, как Порог откроется. У нас всего одна ночь.

– А если я передумаю?

– Не передумаешь. – Последние слова прозвучали прямо в моей голове, когда его фигура окончательно растаяла. – Ты уже сделала выбор, Вероника. Просто еще не призналась себе в этом.

Я осталась одна в комнате, залитой утренним светом. На полу, где стоял Кайден, остался тонкий слой инея. Он медленно таял, превращаясь в крошечные лужицы воды.

Я подняла руку и посмотрела на ладонь. Там, где светящаяся линия коснулась меня, остался след – тонкий серебристый узор, похожий на морозный рисунок на стекле. Он пульсировал в такт с моим сердцебиением.

Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение от Дэвида: "Доброе утро, любимая. Как спалось? Скучаю. Когда вернешься?"

Глава 4. Проклятие рода.

Я провела утро, разбирая вещи тети Маргарет. Не потому, что хотела – просто не знала, что еще делать с собой до вечера. Руки требовали работы, чтобы мозг не сходил с ума от мыслей.

В гостиной стояли десятки коробок с книгами. Тетя собирала редкие издания всю жизнь – от средневековых манускриптов до современной литературы на мертвых языках. Я перебирала тома механически, сортируя по темам, и только на третьей коробке поняла закономерность.

Все книги были о магии.

Не фэнтези, не художественная литература. Серьезные трактаты по оккультизму, истории ведовства, древним ритуалам. "Тайные знания друидов", "Гримуар теней", "Пересечение миров: теория и практика", "Порталы в средневековой Европе". Названия становились все специфичнее.

Я открыла один из томов наугад. Страница была исписана мелким убористым почерком на латыни, с подстрочными пометками тети на полях. Рисунок на развороте изображал две реальности, разделенные тонкой линией, и фигуру женщины, стоящей на этой линии. Над ее головой – символ, похожий на глаз с крыльями.

Знак Хранительницы.

Я захлопнула книгу так резко, что поднялась пыль. Сердце колотилось. Все это реально. Совершенно, абсолютно, безумно реально. Не галлюцинации измученного разума, не стресс. Реальность, которая существовала веками, пока я жила в своем маленьком безопасном мирке, реставрируя старинные книги и планируя свадьбу с человеком, которого не любила.

Телефон зазвонил, и я подскочила. Дэвид. Опять.

На этот раз я ответила.

– Наконец-то! – его голос был полон облегчения и раздражения одновременно. – Вероника, что происходит? Ты не отвечаешь на сообщения, не берешь трубку. Я волнуюсь.

– Прости. – Мой голос звучал чужим. – Просто много работы. Вещей тети оказалось больше, чем я думала.

– Слушай, я понимаю, что это тяжело для тебя, – он вздохнул, – но нам нужно обсудить дату. Мама нашла отличное место для банкета, но нужно внести депозит до конца недели. И еще насчет приглашений – дизайнер ждет наше решение.

Свадьба. Банкет. Приглашения. Слова из другой жизни, которая существовала еще вчера и уже казалась нереальной.

– Дэвид, я мне нужно время.

Пауза. Долгая, настороженная.

– Время на что?

– Чтобы разобраться с домом. – Не совсем ложь. – Это сложнее, чем я думала.

– Хорошо. – Голос стал суше. – Тогда я приеду. Помогу тебе. Заодно увижу этот твой загадочный особняк, о котором ты никогда не рассказывала.

– Нет! – Слишком резко. Я сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. – То есть не нужно. Правда. Тут и делать-то нечего, просто перебрать коробки. Скучно смертельно. Зачем тебе тратить выходные?

– Потому что ты моя невеста, – сказал он медленно, – и ведешь себя странно последние несколько дней. Как будто скрываешь что-то.

– Не скрываю.

– Вероника.

– Мне пора. – Я не дала ему договорить. – Увидимся, когда вернусь. Обещаю.

Я повесила трубку и выключила телефон совсем. Руки дрожали. Еще неделю назад я с нетерпением ждала свадьбы. Выбирала платье, составляла список гостей, мечтала о медовом месяце в Италии. А сейчас одна мысль о браке с Дэвидом вызывала ощущение клаустрофобии – будто стены сдвигаются, давят, не дают дышать.

Это магия, сказала я себе. Она меняет меня. Кайден предупреждал – чем ближе к открытию Порога, тем сильнее влияние Иномира. Я становлюсь другой.

Но была ли я когда-нибудь той, за кого себя выдавала?

Следующую коробку я вскрыла с каким-то мрачным азартом. Внутри оказались фотографии – сотни фотографий в конвертах, альбомах, просто россыпью. Я высыпала их на пол и начала разбирать.

Тетя Маргарет в молодости, красивая и смеющаяся. Та же тетя постарше, с усталыми глазами. Женщина, которая должна быть моей бабушкой – похожа на меня, только строже. Другие женщины, незнакомые, но в каждой угадывались общие черты – высокие скулы, темные волосы, серые глаза.

Женщины моего рода. Хранительницы.

И на каждой фотографии, где-то на заднем плане, в отражении окна или зеркала – силуэт. Высокий, с серебряными волосами. Едва различимый, но неизменно присутствующий.

Кайден. Он был с ними всеми.

Я нашла очень старую фотографию – сепия, края обтрепанные. Элеонора Блэквуд в том же платье, что на портрете, стоит перед особняком. Рядом с ней – мужчина в старомодном костюме. Лицо размыто временем, но рост, силуэт, посадка головы я бы узнала его где угодно.

На обороте надпись выцветшими чернилами: "Элеонора и ее страж. 1847 год. Первый день".

Первый день чего? Договора?

Я вернулась в кабинет тети с фотографией в руках. Дневник все еще лежал на полу там, куда я его швырнула вчера. Я подняла его и начала листать, ища начало. Самую первую запись.

Она оказалась не от тети Маргарет. Почерк был другим – более старомодным, с длинными росчерками. Дата: "7 апреля 1847 года".

"Меня зовут Элеонора Кэтрин Блэквуд, и сегодня я совершила ошибку, которая проклянет мой род на века.

Он пришел ко мне три месяца назад, когда мне исполнилось двадцать два. Назвался Кайденом, стражем Порога. Сказал, что я особенная, что в моей крови течет древняя магия, что я могу видеть то, что скрыто от других.

Я не поверила. Смеялась ему в лицо. Но он показал мне Иномир.

Боже всемогущий, как он прекрасен. Небо цвета аметиста, города из света, существа, которых не описать словами. Я провела там всего час, но этого хватило. Я влюбилась. Не в Кайдена – в тот мир. В возможность прикоснуться к магии, которую христианство вытравливало из нашей реальности веками.

Он предложил сделку. Я стану Хранительницей – буду защищать границу между мирами. Взамен получу силу, долгую жизнь, способность творить чудеса. Цена – я не смогу иметь детей. Магия Иномира сожжет эту способность.

Я согласилась не раздумывая. У меня не было детей, не было мужа, не было ничего, кроме этого пустого особняка и приличий викторианского общества. Что я теряла?

Ритуал прошел в ночь полнолуния. Кайден провел меня сквозь Порог. Там, в Иномире, перед Советом Хранителей я приняла Клятву. Почувствовала, как магия врывается в мою кровь, меня на части, переплавляет заново.

Когда все закончилось, Кайден сказал то, о чем умолчал раньше.

Магия передается по крови. Если у меня не будет детей – Порог останется без Хранительницы после моей смерти. Но есть лазейка в договоре: магия может перейти к ближайшей родственнице по женской линии. Сестре. Племяннице. Внучатой племяннице.

Пока существует хоть одна женщина моей крови – Порог будет требовать ее.

Я прокляла его. Назвала лжецом и манипулятором. Но было поздно. Клятва дана, магия принята, путь назад отрезан.

У меня есть сестра – Джоанна. Ей девятнадцать. Она выйдет замуж через месяц, родит детей, и одна из ее дочерей унаследует мое проклятие.

Я хотела свободы, а обрекла свой род на вечное рабство.

Прости меня, дитя будущего, кто читает это. Я не знала. Клянусь, я не знала".

Следующие страницы были записями разных женщин. Дочь Джоанны, Кэтрин, приняла дар в 1889 году. Ее племянница Маргарет-старшая – в 1934. Моя бабушка Элизабет – в 1962. Тетя Маргарет – в 1987.

Каждая начинала с гнева. Каждая проклинала Элеонору за эгоистичный выбор. Каждая в итоге принимала дар, потому что альтернатива была хуже.

И каждая, каждая из них писала о Кайдене.

О том, как он обучал их магии. Как был терпелив и внимателен. Как никогда не переходил границы, но всегда был рядом. Как они влюблялись в него – постепенно, неизбежно, обреченно.

Потому что он был единственным, кто понимал. Единственным, кто разделял их одиночество. Единственным, кто оставался, когда все остальные уходили, старели, умирали.

"Он не дает мне любить его, – писала моя бабушка Элизабет в 1975 году. – Говорит, что это жестоко с его стороны – привязывать к себе смертную. Что он видел слишком много смертей тех, кто ему дорог. Но я вижу, как он смотрит на меня. Вижу боль в его глазах, когда думает, что я не замечаю. Он любит меня. Просто не имеет права в этом признаться".

"Я стареею, – последняя запись тети Маргарет, датированная месяцем до ее смерти. – Сердце отказывает. Врачи говорят – максимум полгода. Я не боюсь смерти. Боюсь оставить его одного. Боюсь, что Вероника возненавидит меня за выбор, который я сделала сорок лет назад. Но больше всего боюсь, что она откажется. И тогда все – вся наша линия, все жертвы – были напрасны.

Кайден, если ты читаешь это (а я знаю, что читаешь – ты всегда читал наши дневники после нашей смерти): прости ее. Она не виновата. Это я выбрала за нее. Это мой грех, не ее.

И если она согласится береги ее. Она сильная, моя девочка. Сильнее, чем я была. Может быть, она сможет то, что не удалось нам – жить, а не только существовать. Любить, а не только служить.

Дай ей шанс, который мы так и не получили".

Я закрыла дневник и прижала его к груди. Слезы текли по лицам сами собой – я даже не заметила, когда начала плакать.

Все это время я думала, что меня предали. Что тетя сделала эгоистичный выбор. Но она все они просто пытались выжить в системе, которую не создавали. Проклятие, начавшееся с одного импульсивного решения Элеоноры, катилось через поколения как снежный ком, увеличиваясь с каждой жертвой.

И Кайден он не был злодеем. Он был пленником того же проклятия. Вечным свидетелем чужих жизней, чужой боли, чужой любви, к которой не мог прикоснуться.

– Ты прочитала, – его голос прозвучал за моей спиной.

Я не обернулась. Просто кивнула, не в силах говорить.

– Я хотел рассказать сам. – Он подошел ближе, и я почувствовала теплоту, исходящую от него. – Но ты должна была узнать от них. От женщин твоего рода. Только их слова имели право осудить или оправдать.

– Элеонора не знала, – я вытерла слезы рукавом. – Ты не сказал ей про магию по крови до ритуала.

– Совет запретил мне говорить. – В его голосе была старая боль. – Сказали: если кандидатка узнает о последствиях – откажется. Лучше поставить перед фактом. Я был молод тогда. Всего триста лет службы. Думал, что Совет знает лучше.

Я обернулась. Он стоял у окна, освещенный вечерним солнцем, и выглядел таким человечным. Усталым. Виноватым.

– Триста лет, – повторила я. – Тебе тогда было триста лет?

– Служба начинается в сотню. – Он улыбнулся печально. – Сейчас мне две тысячи четыреста двадцать один год. Но кто считает?

– Ты видел, как умерли все. Элеонора, ее племянница, все до моей тети.

– Видел. – Простой ответ. – И буду видеть, как умрешь ты. Потом твоя дочь, если решишься родить несмотря ни на что. Потом – ее дочь. Так было, так будет. Пока кто-нибудь не разорвет проклятие.

Я встала, держа дневник как щит.

– Как? Как его разорвать?

Кайден долго смотрел на меня. Потом сказал то, что перевернуло все:

– Выйти замуж за Хранителя.

Тишина. Только тиканье старых часов на стене.

– Что?

– Проклятие существует, потому что Хранительница не может иметь детей от обычного человека. Магия несовместима. Но если она родит от Хранителя ребенок унаследует силу напрямую, без проклятия. Договор будет выполнен – линия продолжится, но следующее поколение получит выбор. Настоящий выбор, без ультиматумов.

Я отступила на шаг.

– Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– Нет. – Он покачал головой. – Это против всех правил. Хранители и Хранительницы не могут быть вместе. Совет казнит нас обоих за попытку нарушить закон. Я просто говорю тебе правду. Которую скрывал от всех твоих предшественниц, потому что не имел права озвучить.

– Почему сейчас?

– Потому что ты последняя. – Его голос стал тише. – После тебя линия Элеоноры прервется. У тебя нет сестер, нет кузин. Если ты умрешь без потомства – проклятие закончится само собой. И мне не придется встречать следующую. Я буду свободен от этого Порога.

Понимание ударило как пощечина.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась.

Он не ответил. Но молчание было красноречивее слов.

– Ты хочешь, чтобы я выбрала нормальную жизнь. Вышла замуж за Дэвида, родила детей, умерла в старости, счастливая и запечатанная. И тогда ты наконец освободишься от этого проклятого долга. Больше не будет Хранительниц, которых ты обречен любить и терять.

– Вероника.

– Скажи правду! – крикнула я, и дневник полетел в стену. – Вся эта философия про "твой выбор", про "высший долг" – ложь? Ты манипулировал мной с самого начала? Показывал дневник, чтобы я почувствовала вину? Рассказывал о последствиях, чтобы напугать?

– Я говорил правду, – он шагнул ко мне. – Каждое слово – правда. Да, я устал. Да, я хочу покоя. Но я также знаю, что ты можешь быть великой Хранительницей. Лучшей, чем все, кто был до тебя. В тебе столько силы, столько огня.

– Не смей! – Я замахнулась, и он поймал мою руку. Теплая ладонь сомкнулась вокруг моего запястья, и между нами пробежала искра – буквально. Электрический разряд, заставивший нас обоих вздрогнуть.

Мы замерли так, в паре сантиметров друг от друга. Его глаза – эти невозможные, вечные глаза – смотрели прямо в мою душу.

– Я не хочу, чтобы ты страдала, – прошептал он. – Но также не хочу, чтобы мир погрузился в хаос. Я не знаю, что правильно, Вероника. Впервые за две тысячи лет – не знаю.

Его признание было неожиданным. Уязвимым. Настоящим.

Я высвободила руку и отступила. Нужна была дистанция, чтобы думать.

– У меня до рассвета, – сказала я. – До рассвета я должна решить.

– Да.

– И что бы я ни выбрала – ты не будешь меня убеждать?

– Не буду. – Обещание в его голосе было твердым. – Это действительно твой выбор, Вероника. Только твой. Наконец-то.

Он растворился в воздухе, как дым, оставив меня одну в комнате, полной зеркал и теней надвигающейся ночи.

У меня было несколько часов, чтобы выбрать между двумя будущими.

Оба пугали.

Оба манили.

Глава 5. Разлом.

Я вышла из дома в десять вечера, потому что сидеть в четырех стенах, окруженной зеркалами и призраками прошлого, было невыносимо. Мне нужен был воздух. Город. Реальность, которая не мерцает и не угрожает разорваться по швам.

Эдинбург ночью – это отдельный мир. Средневековые улочки Старого города, замок на холме, туманные фонари и эхо шагов по булыжной мостовой. Я шла без цели, просто шла, вдыхая холодный ноябрьский воздух и пытаясь собрать мысли в кучу.

До рассвета оставалось восемь часов. Восемь часов, чтобы выбрать: обычная жизнь или магия. Свобода или долг. Дэвид или.

Я остановила эту мысль на полпути. Это не про Кайдена. Совсем не про него. Это про меня, про то, кем я хочу быть.

Но почему же тогда его лицо всплывало перед глазами каждый раз, когда я пыталась представить будущее?

Мейл-стрит была почти пустой – слишком поздно для туристов, слишком холодно для местных. Я свернула в узкий переулок, ведущий к Королевской миле, и замерла.

Перед витриной антикварного магазина стоял мужчина. Обычный с виду – средних лет, в пальто и шарфе. Он смотрел на свое отражение в стекле и плакал. Беззвучно, навзрыд, прижав ладонь к груди.

Я хотела пройти мимо – чужое горе не мое дело – но что-то заставило остановиться. В отражении витрины, рядом с мужчиной, стояла женщина. Молодая, в старомодном платье. Она тянула к нему руку, пытаясь дотронуться, но ее пальцы проходили сквозь его плечо.

Призрак.

Я моргнула, и женщина исчезла. Мужчина развернулся резко, как будто почувствовал мой взгляд. Его лицо было мокрым от слез.

– Вы тоже видели? – выдохнул он. – Пожалуйста, скажите, что видели. Она была здесь. Моя Эмма. Она умерла два года назад, но сегодня я видел ее дважды. В зеркале в ванной. Потом здесь. Я не сумасшедший, правда?

Я не знала, что ответить. Хотела сказать "да, видела", но слова застряли в горле. Вместо этого пробормотала что-то невнятное и поспешила прочь.

За углом я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось. Призрак. Настоящий призрак, которого видел не только я. Это начинается. Порог открывается, и барьер между мирами истончается.

Из-за меня.

Я пошла быстрее, почти бегом. Нужно было вернуться домой, к Кайдену, потребовать объяснений. Но на Королевской миле меня остановило еще кое-что.

Группа подростков стояла посреди улицы и смотрела на часы на башне. Огромные циферблаты светились в темноте, и стрелки.

Стрелки двигались назад.

Медленно, но явно – против часовой стрелки. Минутная стрелка прошла один полный круг в обратном направлении, пока я смотрела.

– Это что, флешмоб какой-то? – спросил один из подростков.

– Не знаю, чувак. Прикольно. Сними на видео.

Я подошла ближе. Воздух вокруг башни мерцал – почти незаметно, но я видела. Искры, как те, что были в моей спальне этим утром. Серебристые, танцующие. Они сгущались вокруг часового механизма, искажая время.

Я протянула руку к ним, не думая. Пальцы коснулись облака искр, и меня ударило током. Не больно – скорее странно. Покалывание, которое побежало по руке, в грудь, распространилось по всему телу.

И я увидела.

Вспышки, образы, наслаивающиеся друг на друга: башня с часами в разные эпохи. Викторианский Эдинбург. Средневековый. Совсем древний, когда здесь не было ничего, кроме холмов. Будущий – с летающими машинами и светящимися небоскребами. Все времена существовали одновременно, в одном месте, разделенные тончайшей пленкой реальности.

И пленка рвалась.

Я отдернула руку, задыхаясь. Подростки больше не снимали видео – они смотрели на меня.

– У вас рука светится, – сказала девушка с синими волосами.

Я посмотрела вниз. Она была права. Мои пальцы, ладонь, запястье – все покрыто серебристыми узорами, пульсирующими в такт сердцебиению. Тот же узор, что появился сегодня утром, только ярче, отчетливее.

– Это татуировка, – соврала я. – Флуоресцентная.

– Крутая, – протянул парень в худи. – Где делали?

Я не ответила, просто развернулась и пошла прочь. Почти бежала. Узоры на руке медленно тускнели, но не исчезали полностью. Магия. Моя магия, которую я даже не умею контролировать, выплескивается наружу, искажая реальность.

Телефон завибрировал в кармане. Я достала его на ходу – три пропущенных от Дэвида и одно сообщение от неизвестного номера:

"Мисс Блэквуд, это инспектор Маккензи, полиция Эдинбурга. Нам нужно поговорить с вами о странных происшествиях в районе Рэмзи-лейн. Пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее".

Полиция. Отлично. Именно то, чего мне не хватало.

Я набрала номер Кайдена и осознала, что не знаю его номера. Он всегда появлялся сам, когда хотел. Но как вызвать его?

– Кайден, – позвала я вслух, чувствуя себя идиоткой. – Мне нужна помощь. Пожалуйста.

Ничего не произошло. Прохожие косились на меня – сумасшедшая девица, разговаривающая сама с собой.

Я свернула в еще один переулок, темный и пустой. Там, в тени между домами, я прислонилась к стене и закрыла глаза.

– Кайден, – повторила я, тише. – Я не знаю, как это работает. Не знаю, что делать. Город рушится, а это из-за меня. Пожалуйста. Мне страшно.

– Знаю.

Голос прозвучал так близко, что я вскрикнула. Глаза распахнулись – он стоял передо мной, материальный, реальный. На лице была тревога.

– Я чувствую, – сказал он. – Твой страх. Твою панику. Мы связаны, Вероника. С момента, когда ты прикоснулась к магии утром, между нами появился канал. Я чувствую тебя, где бы ты ни была.

– Город там призраки, время идет вспять, моя рука светится.

– Я знаю. – Он взял мою руку, изучая узоры. Его прикосновение было теплым, успокаивающим. – Разлом ускоряется. Порог открывается быстрее, чем я думал. У тебя не восемь часов, Вероника. Максимум четыре.

– Что?!

– Твоя магия пробудилась раньше времени. Когда ты коснулась временной аномалии у башни – активировала свой дар, даже не осознавая. Теперь ты – ходячий катализатор. Везде, где ты проходишь, барьер истончается. Поэтому полиция звонит – видимо, кто-то сообщил о странностях вокруг твоего дома.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Он подхватил меня, не дав упасть.

– Дыши, – приказал он. – Медленно. Это паническая атака. Я рядом.

Я слушалась, вдыхая и выдыхая под его тихий счет. Постепенно мир перестал кружиться.

– Четыре часа, – повторила я. – До чего?

– До полного открытия Порога. После этого ты либо примешь дар и возьмешь ситуацию под контроль, либо – он не договорил.

– Либо?

– Либо Совет вмешается. Силой закроет Порог, а тебя запечатает. Без вариантов, без выбора. Ты станешь угрозой, которую нужно нейтрализовать.

– Значит, выбора у меня нет, – горечь в моем голосе была такой густой, что можно было потрогать. – Так, Кайден? Вся эта философия про "твое решение" – ложь. Я обречена принять дар, иначе умру.

– Не умрешь. – Он все еще держал меня за плечи, не давая отстраниться. – Запечатывание не убивает. Просто обнуляет. Ты станешь обычным человеком. С обычной жизнью. С этим своим адвокатом, свадьбой, детьми. Разве не об этом ты мечтала?

– Мечтала, – призналась я. – Но это было до того, как я увидела призраков. До того, как почувствовала магию. До того, как узнала, что существует целый мир, который я никогда не видела. – Я посмотрела ему в глаза. – Теперь я не могу вернуться к незнанию. Даже если меня запечатают – часть меня будет помнить. Знать, что я отказалась от чего-то большего.

Он улыбнулся – печально, но с теплотой.

– Это и есть проклятие твоего рода. Невозможность жить в неведении, даже когда неведение было бы счастьем.

Где-то вдалеке прозвучал полицейский сирены. Мы оба напряглись.

– Нам нужно уйти, – сказал Кайден. – Полиция начала расследование. Если они найдут тебя здесь, в эпицентре аномалий.

– Что они мне сделают? Арестуют за магию?

– Хуже. Начнут задавать вопросы. Копать глубже. Есть определенные люди в правоохранительных органах, которые знают о параллельных мирах. Не многие, но достаточно. Если они поймут, что ты – нестабильная Хранительница вызовут специальное подразделение.

– Что за подразделение?

– Охотники. – Одно слово, но в нем столько холода, что я поежилась. – Люди, которые зачищают магические аномалии. Для них ты – не человек. Угроза, которую нужно устранить. Быстро и бесшумно.

Сирена стала ближе. Огни полицейской машины замигали на входе в переулок.

Кайден притянул меня к себе.

– Держись крепко. И не кричи.

– Почему я должна.

Мир взорвался серебряным светом. Я почувствовала, как земля исчезает под ногами, стены переулка размываются, реальность перетекает в нечто другое. На секунду мы были нигде – в пространстве между пространствами, где не было ни верха, ни низа, только мерцающая пустота.

Потом твердый пол под ногами. Знакомый запах старых книг и лаванды.

Я открыла глаза. Мы стояли в прихожей особняка тети Маргарет, перед тем самым большим зеркалом, в котором я впервые увидела Кайдена.

– Ты мы только что телепортировались? – выдохнула я.

– Технически – прошли сквозь Порог. – Он отпустил меня, и я пошатнулась. – Извини, если было некомфортно. В первый раз всегда странно.

Некомфортно было слабо сказано. Меня тошнило, кружилась голова, в ушах звенело. Но также – возбуждение. Адреналин. Я только что сделала невозможное. Шагнула за границу реальности и вернулась.

– Научишь меня так делать? – спросила я прежде, чем мозг осознал, что говорит рот.

Кайден замер.

– Это значит.

– Да, – я выпрямилась, глядя на свое отражение в зеркале. На девушку с растрепанными волосами, светящимися узорами на руке и диким блеском в глазах. На ту, кем я притворялась, что не являюсь всю свою жизнь. – Я принимаю дар. Хочу стать Хранительницей.

Тишина. Потом:

– Ты уверена? Абсолютно уверена? Потому что после ритуала пути назад не будет.

Я кивнула, не отрывая взгляда от зеркала.

– Никогда в жизни не была так уверена ни в чем.

Ложь. Я дрожала от страха. Но также – от предвкушения. Мир был готов раскрыться передо мной, показать чудеса и ужасы, и я хотела увидеть все. Абсолютно все.

Дэвид, свадьба, обычная жизнь – это были правильные мечты. Но не мои. Никогда не были моими.

Кайден подошел и встал рядом. Наши отражения в зеркале стояли бок о бок – он высокий и светлый, я темноволосая и на полголовы ниже. Странная пара, но подходящая как-то.

– Тогда начнем, – сказал он. – У нас три часа до рассвета. Это будет больно. Это будет страшно. Ты увидишь вещи, которые сломают твое представление о реальности. И в конце тебе придется сделать еще один выбор – самый важный.

– Какой?

Он посмотрел на меня через отражение.

– Выбрать, кем ты станешь. Какой Хранительницей. Потому что каждая из вас была разной, Вероника. Элеонора – воином. Твоя бабушка – целительницей. Маргарет – хранителем знаний. Магия принимает форму твоей души. И я не знаю, что в твоей душе. Пока.

– Я тоже не знаю, – призналась я.

– Тогда пойдем узнаем.

Он протянул руку, и я взяла ее, не колеблясь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих – теплые, крепкие, реальные.

Мы шагнули в зеркало.

И реальность раскололась.

Глава 6. Первое прикосновение.

Шагнуть сквозь зеркало было как нырнуть в ледяную воду. Секунда абсолютного холода, когда легкие сжимаются и не могут вдохнуть. Потом – выныривание на другую сторону, в воздух, который был слишком густым, слишком сладким, слишком живым.

Иномир.

Я стояла на коленях посреди луга, заросшего травой невозможного фиолетового оттенка. Каждая травинка светилась изнутри мягким сиянием, пульсируя в такт с чем-то – может, с моим сердцебиением, а может, с дыханием самого мира. Над головой простиралось небо цвета аметиста с золотыми прожилками, по которым бежали волны света, как северное сияние наоборот.

– Дыши медленно, – голос Кайдена прозвучал откуда-то сверху. – Воздух здесь насыщен магией. Твои легкие должны привыкнуть.

Я послушалась, делая медленные вдохи. Воздух был сладким, почти пьянящим. С каждым вдохом я чувствовала, как что-то внутри просыпается – теплое, мощное, древнее.

– Что я чувствую? – спросила я, с трудом поднимаясь на ноги. Ноги были ватными, голова кружилась.

– Свою магию. – Кайден стоял рядом, протягивая руку. Я взялась за нее, и тепло от его прикосновения разлилось по руке. – Здесь она свободна. Нет барьеров между мирами, нет запретов физической реальности. Ты можешь быть собой.

Я огляделась. Луг простирался во все стороны, переходя вдалеке в лес из деревьев с серебристой корой и листьями всех оттенков синего. Еще дальше, на горизонте, парили острова – буквально висели в воздухе, соединенные мостами из света. На ближайшем острове виднелись башни города, стены которого переливались, как перламутр.

– Это реально? – выдохнула я.

– Так же реально, как твой Эдинбург. Просто другое. – Он смотрел на меня с любопытством, изучая мою реакцию. – Элеонора плакала, когда впервые увидела Иномир. Твоя бабушка смеялась. Маргарет молчала целый час.

– А я?

– Ты светишься.

Я посмотрела на себя. Он был прав. Серебристые узоры на моей руке распространились – теперь они покрывали обе руки до локтей, шею, вероятно, лицо. Я светилась изнутри, как эти травинки, как само небо.

– Это нормально?

– Для тебя – да. – Он шагнул ближе, и я увидела, что он тоже изменился. Здесь он был ярче. Четче. Серебряные волосы развевались, хотя ветра не было. Глаза светились тем же внутренним светом, что и мое тело. – В Иномире мы показываем свою истинную природу. Ты – будущая Хранительница. Мост между мирами. Конечно ты светишься.

Где-то вдалеке раздалось пение. Не птичье – более глубокое, резонирующее. Будто сам воздух пел.

– Деревья, – объяснил Кайден, следуя за моим взглядом. – Они приветствуют тебя. Чувствуют новую Хранительницу.

– Деревья поют?

– Здесь все живое. Камни мечтают. Реки помнят. А деревья поют истории, которым тысячи лет. – Он взял меня за руку. – Пойдем. Нам нужно успеть до рассвета в твоем мире. А здесь время течет иначе – час там равен трем часам здесь.

– Значит, у нас есть девять часов?

– В теории. Но тренировка отнимет много сил. Мы должны уложиться.

Он повел меня через луг к лесу. Трава под ногами пела – тихо, мелодично, откликаясь на каждый шаг. Я почувствовала себя частью этой симфонии, одной нотой в бесконечной мелодии.

– Кайден, – я сжала его руку. – Почему мне не страшно? Должно быть страшно. Я в другом измерении, окруженная невозможным, а я чувствую себя как дома.

Он остановился и обернулся. В его глазах плескалось что-то теплое.

– Потому что ты и есть дома. Твоя душа связана с Иномиром с момента рождения. Магия в твоей крови узнает это место. Ты не посетительница здесь, Вероника. Ты – часть этого мира, даже если жила в другом двадцать два года.

Мы вошли в лес, и мир изменился. Деревья были огромными – стволы шириной с небольшой дом, кроны терялись где-то высоко, сливаясь с небом. Кора их мерцала серебром, а из трещин сочился свет. Между корнями росли цветы размером с мою голову, лепестки которых медленно открывались и закрывались, как будто дышали.

И везде – существа.

Крошечные светящиеся создания размером с мой кулак, похожие на смесь стрекозы и кошки, порхали между ветками. Что-то большее и темное проскользнуло в тени между стволами – я видела только силуэт с слишком длинными конечностями. В ветвях над головой сидело существо с перьями и четырьмя глазами, которое смотрело на нас с любопытством.

– Не все из них дружелюбны, – предупредил Кайден, заметив мой заинтересованный взгляд. – В Иномире баланс другой. Свет и тьма, добро и зло – эти концепции здесь не работают. Есть только природа. А природа может быть жестокой.

Как по сигналу, один из цветков рядом с тропинкой распахнул лепестки. Внутри – ряды острых зубов и длинный язык, который метнулся к моей лодыжке.

Я отпрыгнула с криком. Кайден взмахнул рукой, и цветок захлопнулся, шипя разочарованно.

– Первый урок, – сказал он спокойно. – Иномир чувствует страх. Не показывай слабость, иначе станешь добычей.

– Отличное начало тренировки, – пробормотала я, пытаясь унять дрожь в коленях. – Чуть не съедена растением. Мечта любой невесты.

Он улыбнулся – первая настоящая улыбка, которую я видела на его лице.

– Ты шутишь. Это хороший знак. Маргарет первые два часа была в шоке и не говорила вообще.

– Я не тетя Маргарет.

– Знаю. – Что-то в его тоне заставило меня посмотреть на него внимательнее. – Ты совершенно другая.

Мы шли дальше, и лес становился темнее. Свет от деревьев тускнел, а тени между стволами сгущались, становясь почти материальными. Пение стихло, сменившись настороженной тишиной.