Срывая маски

Василиса

Если бы мне сказали, что я окажусь в столь абсурдной ситуации, то я бы даже не удивилась. Спокойно достала блокнот, записала разворачивающиеся события на бумагу и выслушала подробную инструкцию, как этого всего избежать. А может, пошла бы дальше, обдумывая, что такого феноменального в жизни могло довести меня до приставленного к виску пистолету. Реакция могла быть любой, но только не удивлением.

Все потому, что Неприятности – мое второе имя. А первое – Абсурд. Это началось задолго до моего рождения. Не только я всегда оставалась неудачницей. Это проклятие, словно клеймо, отпечаталось на всей моей семье.

В девяностые мой дед сумел сколотить нехилый автобизнес. Сейчас те сбережения могли бы позволить жить вдоволь, не бедствуя. Но одним не слишком приятным днем деда загребла не успевшая прочно установиться в те времена власть, а бизнес пал.

Мой отец хотел пойти по стопам дедушки. Вот только любое его дело сразу же прогорало. То папочка неверно высчитывал стратегию, то неизвестная хворь начинала просачиваться в организмы людей. Да. С бизнесом не срослось. Папа так и остался обычным юристом в не особо престижной компании.

А потом появилась я. Третья неудача. Самое смешное, что на мне наш род, вероятно, оборвется.

Род Мудрых.

Да, вы не ослышались. Мама назвала меня Василисой, за что спасибо большое моему дядюшке, потому что в сочетании с фамилией я становилась Мудрой Василисой Ярославовной. Надо мной часто подшучивали, что мне не хватает приставки «пре» перед фамилией. Таким шутникам я мило улыбалась, хлопала длинными ресничками и говорила, что им не хватает нескольких извилин в мозгах. Мальчишки только ржали, вместо того, чтобы прислушаться, когда я несу истину в этот мир.

Фамилия – самая безобидная моя неудача. Пускай я никогда и не отличалась характерной мудростью, всем остальным порой казалось, что мудрости во мне нет совсем. Потому что никто, даже я сама, не мог объяснить мои странные идеи, рождающиеся в голове. Почти сразу я бежала их реализовывать. Нередко приходилось потом бежать со всех ног обратно. Бег стал моим хобби в свободное от абсурдных идей время.

Уже лет десять я жила своей мечтой, к которой медленно… Ну очень медленно, со скоростью раздавленной улитки, но верно и задорно двигалась. Нет, не так. Бежала. Летела на крыльях ветра с тянущимися ввысь руками. Розовые очки не поддались грозным порывам ветерка, не слетели с меня вовремя и за это потом пришлось платить из своего кармана.

Тот день начинался совершенно обычно. Вернее, обычно начинался он только для меня. Ведь моим подругам, хоть и ожидающим от бурной фантазии Васьки странных идей и решений, все же стало непривычно услышать:

– Я сыграю перед окнами всего бизнес-холла!

Марта подавилась чаем, закашлялась, а я заботливо похлопала ее по спине. Она поставила стаканчик на стол, наклонилась, потрогала мой лоб и с уверенностью констатировала:

– Да у тебя жар!

– Нет у меня никакого жара, – стала отбиваться я от ее руки.

– Нет, есть. Иначе я не понимаю, почему твою голову посетила такая глупая затея.

В лекционной аудитории, где должна была состояться пара по гражданскому праву у всего нашего юридического факультета, студентов почти не было. До начала занятий оставалось тридцать минут. Слишком рано, чтобы спокойно отсиживаться в кабинете. Однако мы с подругами любили приезжать в институт за несколько часов и, сидя на удобных диванчиках в коридоре, болтать обо всем на свете.

В этот раз нам повезло. Преподаватель в лице немолодого грузного мужчины с забавной фамилией Жданов (за что он получил почетное прозвище Ждун) передал лично в руки лучшей студентке потока, Верстовской Марте Сергеевне, ключи и отправился на кафедру. Влетая в кабинет, я сразу отметила, что подруга заняла нам места на самом последнем ряду около окна. Мои вещи тут же полетели на подоконник, гитара в чехле была аккуратно поставлена рядом с длинным столом, а лицо так и лучилось сияющей улыбкой.

Перед моими глазами уже стояла чудесная картина того, как я привлеку внимание лучшего продюсера и музыкального менеджера страны. Но обо всем по порядку.

Десять лет назад наш крупный город посетила легенда музыкальной индустрии – Кларисса Оранская. Женщина, имеющая столько связей, что и представить страшно. Она поднимала музыкантов с нуля, если видела в них зачатки таланта. Потом они становились самыми популярными исполнителями страны, имели толпы поклонников, деньги, успех – в общем, все, чего только может желать молодой начинающий исполнитель.

Неизвестно, почему Оранская не вернулась в Москву, ведь именно в столице находился ее лейбл. Но ее переезд стал для меня настоящим праздником. Я давно грезила о том, чтобы мою музыку услышал весь мир! Что я только не делала для этого: записывала видеоролики и выкладывала в социальные сети, выступала на самых многолюдных улицах, играла за простое «спасибо» в кафе. Даже участвовала в конкурсах! Но все тщетно. За три года мне не удалось добиться желаемого успеха. Это не могло не расстраивать, но сдаваться я не собиралась.

Меня заметят! Даже если придется прибегнуть к крайним мерам.

Марта откинулась на жесткую спинку деревянного стула и посмотрела на меня с теплом. Она всегда так делала, когда хотела показать, что хоть мои идеи и ненормальные, но она все равно поддержит. За это я ее обожала настолько, что хотелось затискать в объятиях, как маленького рыжего котенка.

С Верстовской мы начали общаться в десятом классе. Она перевелась к нам из другой школы. Так получилось, что в нашем десятом «Б» уже сложились свои компании, в которые тихая застенчивая Марта не вписывалась. Я еще тогда подумала, что она похожа на запуганного котенка: огненно-рыжие короткие волосы выше плеч, большие, размером с два блюдца, глаза цвета крепкого кофе. Высокая и худощавая. При одном взгляде на Верстовскую появлялось дикое желание ее накормить, чем моя мама беззастенчиво пользовалась, когда Марта приезжала в гости в родительский дом.

Она ни с кем не общалась. Даже не пыталась с нами знакомиться. Спокойно училась, получая высшие баллы, а после школы сразу же бежала домой. До знакомства со мной ее жизнь была настолько скучной, насколько это только возможно.

В середине года на уроке физкультуры случилось одно непредвиденное обстоятельство. Честное слово, случайность! Наш физрук, Павел Петрович, великодушно разрешил взять мяч и поиграть в волейбол. Мы разделились: девочки против мальчиков. Марта сидела на скамейке со стороны другой команды. На поле она никогда не выходила.

Все было в порядке до тех пор, пока мне не выпала участь подавать. Удар у меня всегда был сильным. Да и подавала я с прыжка – а так умели даже не все парни-одиннадцатиклассники. Вот только, не рассчитав силу, я закинула мяч слишком далеко.

– Аут! – крикнул Игорь, а потом осекся.

Мяч не просто прилетел в аут – он прилетел Верстовской в лоб, отчего она упала со скамейки. Как же я тогда испугалась! Подскочила к ней, помогла подняться, а она, прижимая ладонь к голове, пошатывалась, теряя равновесие.

– Ее надо отвести в медпункт, – несмело сказала одна из девчонок.

Желающих не нашлось, и я, жертвуя игрой, повела бедную Марту к медсестре. Я умирала от вины и стыда. А когда выяснилось, что у нее еще и сотрясение, так вообще чуть с ума не сошла. Было очень страшно. Не за то, что меня накажут или у родителей будут проблемы. Нет, насчет этого я не беспокоилась. Страх заключался в том, что я всегда боялась причинить другим людям боль. Неважно какого характера – физического или морального. Не люблю, когда люди страдают по моей вине.

В тот же день Верстовскую увезли на скорой помощи, а я, промучившись половину дня и все еще чувствуя себя виноватой, купила фруктов и навестила ее в больнице. Как сейчас помню: белоснежная узкая койка и рыжие рассыпавшиеся по подушке локоны.

Она явно не ожидала увидеть меня. И тем более не ожидала увидеть целую авоську апельсинов.

– Почему апельсины? – тихим голосом спросила тогда Марта.

А я возьми и брякни:

– Они тоже рыжие.

Верстовская рассмеялась, и я поймала себя на мысли, что впервые вижу ее улыбку – красивую, жемчужную. И глаза у нее, оказывается, добрые, а не равнодушные, какими показались изначально.

Так родилось прозвище Чешир, которым я называю ее по сей день. А еще родилась наша с ней дружба. Мы даже поступили в один универ, на одно направление. А на первом курсе Марта съехала от своей тетки и начала с одногруппницей снимать квартиру в моем доме, на одном со мной этаже. Мы стали не только друзьями, но и соседями.

Наша дружба началась со случайности. С тех пор я верю в поговорку: что ни делается – все к лучшему.

– Серьезно. Я все придумала, – опустилась я на соседний стул. Мои горящие глаза насмешили Марту. Она прикрыла ладошкой рот, чтобы ненароком не обидеть меня. – Я сяду на асфальт под окнами, благо сезон дождей давно прошел. Начну играть. Рано или поздно кто-нибудь выйдет к окнам, увидит меня и…

– И решит, что наша Васенька не в себе, – перебил меня глубокий бархатный голос.

Даже не поворачиваясь, я знала, кого увижу, но все равно упрямо обернулась. Агата шла вдоль рядов, не сводя с меня мрачного взгляда, не предвещающего ничего хорошего.

Выглядела она, как и всегда, восхитительно: черные расклешенные книзу брюки, ремень из натуральной кожи с красивой пряжкой в виде серебристых птиц, светло-серый свитер с высокой горловиной, а на плече – миниатюрная сумка последней коллекции какого-то дизайнера, имя которого мой мозг не удосужился запомнить. Прямые каштановые волосы Агата собрала в высокий идеальный хвост. Натуральный макияж подчеркивал красоту и изящность лица девушки.

Агата Гюго выглядела дорого. Что и неудивительно. Она была из обеспеченной семьи бизнесменов. То, с чем не справлялся мой папочка, прекрасно получалось у Виктора Анатольевича, отца Агаты.

Наша общая с Мартой подруга привыкла к изяществу в одежде, потому-то Агата уже три года не могла смириться с моим стилем, который я называла «ярким». Для Гюго он назывался по-другому.

«Костюм клоуна».

– Ты что опять на себя напялила?

Агата остановилась рядом, сверля меня недовольным взглядом. Я пожала плечами, до сих пор не понимая, почему ей так не нравится то, в чем я хожу. Ярко-розовую футболку с изображением желтого подсолнуха я приобрела по скидке в местном шоуруме. А темно-синие джинсы расписала сама, вдохновившись футболкой. Теперь их украшали бледно-розовые облака, солнце, выходящее из-за тучи в районе бедра, цветок подсолнуха на левой штанине, похожий на тот, что напечатан на футболке, и милое изображение ангелочка. По-моему, получилось не так плохо. На ногах – удобные желтые кроссовки с массивной подошвой и веселые носки с котиками.

– Мало того, что на голове ядерная бомба взорвалась, так ты и до одежды добралась! – лютовала она. – Словно радугу смешали и, не заботясь о том, что получится, выплеснули на чистые вещи!

Я попыталась пригладить мелкие, рассыпавшиеся по плечам кудряшки. С непослушными волосами я боролась всю жизнь. Густые темно-русые кудри не брал ни один утюжок. Сколько я с ними намучилась! Только в институте решила забить и ходить как есть.

– Если ей нравится, пусть ходит, – заступилась за меня Марта.

Гюго фыркнула. Подвинув меня и Верстовскую, уселась на стул между нами.

– Васька, я не понимаю. Тебе скучно живется? – начала свою привычную шарманку Агата. Мы с Чеширом одновременно закатили глаза.

– Не позорь себя и не позорь нас, – продолжала подруга. Видимо, она успела услышать часть нашего разговора. – Тем более тебя сразу выпроводит охрана.

– Я же не в здании играть буду! – возмутилась я.

– Да. В самом здании ты уже успела оставить след, – поморщившись, вспомнила Агата историю полугодовой давности. – Я бы даже сказала, рану в хрупких сердцах охранников.

Марта тихо рассмеялась. А поймав мой негодующий взгляд, произнесла:

– Она права, Васька. Тебя запомнили. Мало ли что случится. Хочешь снова мелькать во всех новостных пабликах?

– Если это принесет мне хоть чуточку узнаваемости, то да.

– Пока тебе это принесло только статус местной городской сумасшедшей, – язвительно отозвалась Гюго. – Забудь. Не делай того, о чем потом пожалеешь.

В этом была самая большая ошибка Агаты. Я всегда делала только то, что хочу, и даже если у меня потом ничего не получалось, никогда об этом не жалела. Сколько раз я бы ни падала, разбивая в кровь колени и руки, где-то в глубине души находились силы, чтобы встать. Начать все заново. Снова попробовать взлететь, расправить крылья. Неизменно упасть, но вновь и вновь находить в себе воодушевление попробовать еще раз.

Я никогда не сдавалась.

– Твое настроение сегодня хуже обычного, – поглядывая на Агату, заметила Верстовская.

– Да, урода одного встретила, – сквозь зубы произнесла она. – Припарковался криво-косо на два места, козел. Я такая злая была!

Гюго глубоко вдохнула, выдохнула, успокаиваясь, и вскоре смотрела на нас уже спокойно, без былой ярости. Она быстро заводилась, эмоции так и искрили вокруг нее, готовые тотчас взорвать все в радиусе нескольких метров. При этом чужим людям она демонстрировала только свою холодную маску отчужденности.

– Ты передумала? – вернулась к прошлой теме разговора Агата.

А я уже пожалела, что разболтала им все. Ведь и Марта, и Агата прекрасно знают ответ.

– Нет.

– В этот раз на тебя с дубинками уже не охранники пойдут, а менты, – любезно предупредила Агата.

– В этом же нет ничего такого! – возмутилась я.

– Совсем ничего, – мило улыбнулась Марта. – Ты всего лишь решила пробраться на охраняемую территорию самого крупного бизнес-центра города и сидеть под окнами, как гражданин без определенного места жительства.

– А учитывая твой прикид, сходство с таким гражданином увеличивается вдвое, – вставила свои пять копеек Гюго.

Они пытались меня отговорить, хорошо понимая, что это невозможно. Поэтому я смотрела на них с долей нежности и умиления. Их забота всегда заставляла мое сердце наполняться теплом.

– К тому же караулить человека неэтично, – сказала Чешир. – Попахивает сталкингом, не находишь?

– Я же не преследую ее!

– Ошиваться рядом с местом ее работы равнозначно преследованию.

– Да иди ты, – усмехнулась я, отворачиваясь.

Аудитория заполнялась студентами. Вдалеке я разглядела наших одногруппников. Махнула несколько раз рукой и даже встала, чтобы они меня заметили. Со стороны это смотрелось смешно. Гюго дернула меня за рукав, чтобы я села обратно. Она не любила привлекать к себе лишнее внимание. Поэтому ей не нравились мои идеи по захвату музыкального мира, которые включали в себя всего один пункт: привлечь как можно больше внимания к себе.

– Здорово, девчонки, – Рома увидел мои телодвижения только с третьего раза и, потащив за собой упирающегося Макса, который явно нас недолюбливал, направился к последнему ряду.

– И тебе не хворать, Поляков. С Ветровым здороваться не буду, а то мало ли, плюнет в нашу сторону, – широко улыбнулась Агата.

Рома вернул ей улыбку, а Максим скривился так, словно залпом выпил литр лимонного фреша. Ну не нравились мы ему. Ума не приложу почему… Хотя, ладно, чего греха таить, было на первом курсе несколько неприятных историй.

Максим Ветров всегда был активистом. Участвовал во всех студенческих мероприятиях, стал одним из организаторов студвесны, имел множество знакомств и чуть ли не знал весь институт поименно. Более того, Макс занимался спортом, принимал участие в сдаче нормативов. Только благодаря Ветрову наша волейбольная мужская команда заняла второе место на городских соревнованиях, а баскетбольная – первое.

Но главное не это. Парень умудрялся не пропускать пары, всегда вовремя сдавал работы, которые оценивали на высокие баллы, и закрывал сессию досрочно. Не человек, а идеал. И если я еще могла позволить себе витать в облаках, то Агата тверже любой из нас стояла на бренной земле. Максим ей казался странным, словно искусственным – вылепленным из глины, слишком гибким, слишком правильным.

Я тоже начала замечать странности в поведении всеобщего любимчика. «Любопытство не порок, но когда-нибудь добьет меня», – так из раза в раз повторяла мне мама. Однажды на большой перемене между парами я попробовала аккуратно узнать у Ромы, что же Ветров может скрывать. Как-никак они, как и мы с Мартой, были друзьями со школы. Но Поляков упрямо молчал.

Наши взаимоотношения с Максом решил случай.

После четырех пар, что стояли в расписании с восьми тридцати утра, мы с Гюго решили забежать в кофейню. Пообедать, а заодно поболтать о насущном. Марта умчалась на вторую подработку и с нами не осталась, а поэтому не смогла увидеть впечатляющую сцену, от которой у моей тонко чувствующей души разорвалось сердце.

Ни о чем не подозревая, мы с Агатой заняли большой вытянутый столик у окна с удобными круглыми креслами и сделали заказ. Агата вещала о своей последней поездке в Италию, где она оптом закупала вещи. Не так давно она открыла несколько бутиков женской одежды, раскиданных по всему городу. В Неаполе у нее возникла проблема, о которой она рассказывала, выражая на лице целую гамму презрения к «тупым людям».

В этот самый момент мимо нас прошел Ветров. Повезло, что он нас не заметил. Зато мы увидели его сразу. Он направился вглубь кофейни, к столику, за которым сидела красивая длинноногая блондинка. Девушка сжимала маленькую чашку с эспрессо с такой силой, что кончики ее пальцев побелели. А стоило Максу подойти, как она вскочила и выплеснула горячий кофе на его рубашку.

С гневным лицом она что-то кричала. До нас не долетали даже отголоски фраз, хотя мы с Гюго синхронно наклонились в сторону того столика. Сначала я подумала, что она – девушка Макса, они поссорились или расстались, вот она и срывает на нем эмоции. Но эти мысли надолго не задержались в голове.

Ветров отряхнул руки, на которые попало кофе, а потом с размаху ударил девушку по щеке. Сила удара была такой, что она устояла на каблуках только потому, что схватилась за край стола. По ее щекам потекли слезы. Теперь кричал Ветров. Мы не видели его лица – одногруппник стоял к нам спиной.

Но одного этого хватило, чтобы начать испытывать к нему отвращение.

Через несколько минут Максим удалился. Как назло, он прошел рядом с нашим столиком. Он был умным мальчиком, сразу понял – мы все видели. Только оправдываться Ветров не стал, кинул сухое:

– Привет, – и пошел дальше.

Мы с Агатой друг друга поняли без слов. Заказали какой-то сладкий чай и подсели к девушке.

– Привет, – улыбнулась я ей. Мне всегда удавалось расположить людей к себе. – Ты в порядке?

– Мы видели, как этот урод тебя только что ударил, – хмуро сказала Агата.

Девушка потупила взгляд. На ее щеке алел след от сильного удара. Я стиснула зубы, чтобы не начать ругаться матом. Как он посмел поднять руку на девушку? На ту, что слабее его? Как позже оказалось, поднять руку на женщину – это еще не самое худшее, что делал Ветров.

Официант принес чай. Я разлила его по чашкам, протянув одну девушке. Она несмело взяла ее, сделала глоток, а потом… расплакалась. По ее розовым щекам катились крупные слезы.

Я сама чуть не разревелась!

– Простите, – всхлипнула она.

– Все хорошо, – улыбнулась я ей. – Плачь. Это нормально. Ветров больше ничего тебе не сделал?

– Вы его знаете? – испуганным голосом спросила она.

– Наш общий знакомый, – все так же скупо отвечала Гюго. Уверена, она сама хотела вмазать Ветрову, но хорошо себя сдерживала при незнакомке.

Девушку звали Натальей. Она нам рассказала абсолютно все. В тот день мы узнали много нового о Максе. Например, что он любит играть с девочками. Встречаться с несколькими сразу, мило улыбаться и говорить, что каждая из них – единственная, а потом, когда они начинают ему доверять, влюбляются, жестко опускать с небес на землю.

Ни я, ни Агата, ни Ната не знали, зачем он это делает. Но после этого наши отношения с Ветровым ухудшились. Он стал неприятен как личность и омерзителен как мужчина.

Макс посмотрел на Агату испепеляющим взглядом, сделав вид, что его тошнит. Гюго в долгу не осталась. Показала ему средний палец. Марта предпочла тактично не замечать их, а я весело болтала с Ромой.

– Что ни день, то у Васьки очередная безбашенная идея, – расхохотался он, выслушав мой идеальный план. Ну хорошо, может, и не такой идеальный, но рабочий. Я заставляла себя в это верить.

– А сам-то, – хмыкнула я. – Видела твой последний репортаж.

Поляков сразу скис. Чем вызвал улыбки на лицах Марты и Агаты. Давняя мечта Ромки – стать журналистом. Родители отдали его на юрфак, потому что, по их словам, юрист – это престижная и хорошо оплачиваемая профессия. Мой папа поспорил бы с ними. Рома не смог воспротивиться воле родителей, хотя всегда мечтал о другой карьере. В институте он, как и Макс, был активистом. Отвечал за стенгазету. Параллельно вел аккаунт в сети, где рассказывал о самых нашумевших новостях города.

Именно от Ромки я узнала о приезде Оранской, а полгода назад – что она проводит прослушивание. Ищет солиста для новой музыкальной группы.

– Не стоило стоять так близко к дороге, – произнесла Марта.

Ромка поморщился.

– Весь вечер не мог отмыться.

Поляков решил поэкспериментировать. Провел прямую трансляцию рядом с проезжей частью. Не знаю, что у него было в голове. То ли ветер, то ли мечты о журналистском будущем. Парень не учел, что неделю назад прошли непрерывные дожди, и когда они закончились, на асфальте остались грязные лужи. Проезжавший мимо «Ниссан» обрызгал и Полякова, и объектив его камеры.

На видео это смотрелось впечатляюще.

– В следующий раз снимай в помещении, – я по-дружески похлопала его по плечу. Макс странно на меня покосился, но почти сразу отвел взгляд. – Или подожди, пока лужи высохнут.

Ромка кивнул. Сделал приглашающий жест Ветрову, и тот, все еще кривясь, уселся рядом. Не скажу, что была рада такому соседству. Агата закатила глаза, но промолчала. А Марта сохраняла нейтралитет. Мы ей, конечно, обо всем рассказали, но она жила по принципу: судить только о том, что видела собственными глазами. Пока она не увидит Ветрова «в деле», будет относиться к нему как прежде.

Пара началась ровно в двенадцать. Жданов занял свое место за преподавательским столом. Отметил нас по списку и приступил к лекции. Марта с Агатой аккуратно вели конспекты. Поляков сидел по левое плечо от меня и зевал, как бегемот. В какой-то момент Ромка задремал, его голова завалилась на бок. Он обязательно свалился бы со стула, если бы не мое дружеское плечо.

Светло-русые волосы парня коснулись моей шеи. Я вздрогнула от неожиданности, а потом передернула плечами. Терпеть не могла щекотку. По спине пробежались мурашки.

– Поляков, не борзей, – тихо сказала ему я.

Он еще раз зевнул, извинился и снова вернул себе горизонтальное положение. Агата одарила меня таким выразительным взглядом, что я поморщилась. А Марта попыталась скрыть улыбку. Выходило у нее очень плохо.

Оставшиеся часы лекции, вместо того чтобы конспектировать материал, я потратила на обдумывание деталей плана. Все идеи, приходящие мне в голову, как правило, надолго там не задерживались. Чтобы сохранить гениальное всуе, я вела личный дневник. Обычный светло-зеленый блокнот в черную клетку. Ничем не примечательный на первый взгляд. Но в нем крылась моя душа. Он звучал, как гитарный перебор, в такт моему быстро стучащему сердцу. Он отзывался на музыку, которую я сочиняла. Хранил все мои мысли и мечты.

Я верила: если записать на бумаге свое самое заветное желание, оно обязательно сбудется. Лишь поэтому у меня никогда не возникало сомнений в собственном успехе. Самонадеянно? Возможно. Глупо? Конечно нет, я же Василиса Мудрая. Дневник помогает мне спастись, когда на небе не видно ни одной звезды.

И я хочу, чтобы мои песни также спасали других.

– Васенька, – легкое прикосновение к моему плечу.

Надо мной стояла Марта. Она улыбалась и гладила меня по спине. Оказалось, я настолько ушла в себя, работая над текстом новой песни, что совсем не заметила, как пролетели полтора часа. Пара закончилась, студенты засобирались, а я все еще сидела с ручкой в руках, оставляя на полях блокнота странные рисунки.

Ромка с Максом ушли. Не стали нас дожидаться. Подозреваю, что это Ветров утащил Рому, чтобы лишний раз не пересекаться с нами. Как бы сильно Макс ни раздражался при виде меня и Агаты, он все равно не мог запретить другу общаться с нами. У Полякова пускай и не стальной характер, но выбирает себе окружение он очень избирательно.

Я вскочила из-за стола. Кинула в большую сумку-шоппер дневник, разноцветные ручки, телефон, закинула на плечо гитару и поспешила следом за Мартой. Гюго дожидалась нас в коридоре.

– Как всегда последняя, – проворчала недовольная Агата.

– Я просто тянусь к знаниям, – улыбнулась я, скромно потупив взгляд.

– Мы заметили твою тягу. За три месяца ни одной строчки в конспекте, – с беззлобным укором произнесла она.

– Зато Васенька пишет красивые песни, – приобняла меня за плечо Верстовская.

– Дура ты, Васька. Но Чешир права. Поешь, как богиня, – вынуждена была признать Агата.

– А за дуру можно и сотрясение мозга получить, – оскалилась я.

Впрочем, Гюго мои угрозы не впечатлили. Мы шли к выходу, перебрасываясь колкостями. Марта то и дело сглаживала назревающий между нами конфликт. Она всегда оставалась примиряющей стороной в нашей троице. Пальцев на двух руках не хватит, чтобы перечислить, сколько раз я ругалась с Агатой.

Когда только зарождалась наша дружба с Гюго, меня долгое время раздражали ее комментарии по поводу моего внешнего вида. Мой яркий стиль не вязался с ее утонченностью. Может, она хотела подруг под стать себе. Красивых, длинноногих, изящных, как она сама. Но если бы она хотела дружить с себе подобными, то уже давно вошла бы в круг элиты нашего университета.

Студенты скромно прозвали его «Цветник». Пятнадцать самых обеспеченных и талантливых ребят. Они находились на хорошем счету у преподавателей, но их высокомерием можно было пробить хлипкую крышу университета. Все, как на подбор, высокие, красивые, равнодушные. Их или обожали, или завидовали. Но были еще такие, как мы с Мартой. Нам было наплевать. Если бы не Агата, мы бы никогда не узнали о существовании «Цветника».

На первом курсе, второго сентября, ей пришло официальное приглашение посетить их сборище лицемерных идиотов. За что мне всегда нравилась Агата, так это за ее принципы.

– Моя бабушка всегда говорила: все люди равны, Агата. А если кто-то считает себя выше других, то он просто не знает, как больно потом падать, – любила повторять Гюго.

На встречу она пошла, но не смогла продержаться там дольше десяти минут. «Цветник» снял помещение в дорогом ресторане, молодые люди пришли в смокингах, а девушки – в платьях в пол. Каждый хотел показать свое превосходство. Все это напомнило Агате официальные банкеты, которые она вынуждена была посещать по велению отца. На таких мероприятиях реками текли ложь, лицемерие и презрение, тщательно скрытые за равнодушными улыбками.

Агата пришла в ресторан, выпила бокал шампанского и ушла, оставив остальной «Цветник» в недоумении.

Фальшивки. Такими представлялись ей люди из высшего слоя общества, хотя семья Гюго тоже относилась к нему. Если бы Агата хотела себе идеальных друзей, она осталась бы в ресторане. Но вместо этого она подружилась с нами. Со скромной и милой Мартой. И шумной, веселой мной.

Сколько бы Агата ни ворчала, выражая свое показное недовольство, я знала: она дружит с нами не из-за положения в обществе. Не из-за денег или статуса. А потому что мы такие, какие есть. Не стыдимся показать настоящих себя.

Верстовская вклинилась между нами, приобняв за плечи. Она всегда оставалась нашим солнцем, лучи которого согревали даже в тяжелые времена.

– У тебя сегодня подработка? – спросила я ее, когда мы вышли на крыльцо.

Зажмурившись, я несколько секунд наслаждалась теплым солнышком. Лето обещало быть жарким. Голубизна неба, слепящие лучи, зелень на деревьях, распускающиеся желтые одуванчики. Иногда мне казалось, что корпус нашего университета расположился в лесу. Повсюду росли высокие деревья и кустарники. От легкого порыва ветерка они шелестели веточками с листвой. Звук долетал до моих ушей, и в моей голове рождалась музыка. Иногда пронзительная, плачущая, щемящая сердце, в другой раз – быстрая, мощная, как ураган, подчиняющая. Всегда разная, но такая чарующая. Музыка заставляла забыть обо всем на свете. Просто наслаждаться прожитыми мгновениями.

– Ага. Надеюсь, успею вовремя, – ответила Марта.

Мы направились к парковке, провожая Агату до машины. Увидеть ее издалека было нетрудно. Новенькая «Ауди Q8» блестела на солнце, словно россыпь черных бриллиантов. Да и номера у нее были примечательные – все восьмерки.

«Непримечательная роскошь во всем» – девиз семейства Гюго.

Не дойдя каких-то несколько метров, Гюго резко остановилась. Я врезалась в ее спину, а Марта чуть не споткнулась.

– Ты чего? – потирая ушибленный лоб, спросила я.

Обогнув застывшую девушку, я поняла причину ее ступора. Рядом с ее машиной, облокотившись на капот, стоял высокий блондин в солнцезащитных очках. Светлые волосы, которые на солнце казались золотистыми, спускались ровными прядями к плечам. Правильные черты лица, заостренный подбородок, играющая на губах полуулыбка. Купаясь в солнечном свете, он напоминал мне древнегреческого бога Аполлона. На нем идеально сидели джинсы и белоснежная рубашка. Рукава закатаны, обнажая сильные руки. На правой поблескивали дорогие часы.

На капоте, словно контрастируя с цветом автомобиля, лежал большой букет белых лилий. Я даже уловила слабый цветочный аромат.

– Аги, – первой очнулась Марта, – это кто?

Гюго несколько раз моргнула, нахмурилась и быстро ответила:

– Не знаю.

А парень, услышав наши голоса, повернулся. Улыбка на его лице стала шире. Он оттолкнулся от машины, взял в руки букет цветов и направился в нашу сторону. Моя челюсть чуть не упала на асфальт, когда он протянул букет Агате.

Гюго была более сдержана. Проигнорировав цветы, сверлила мрачным взглядом парня.

– Хотел извиниться за утренний инцидент, – сказал он приятным голосом.

Утренний? Это когда Агата пришла злая, как сотня чертей? Кажется, она что-то говорила…

«Да урода одного встретила. Припарковался криво-косо на два места, козел».

Нам посчастливилось увидеть его воочию.

– Уберите это, – она отодвинула от себя букет. Мы с Верстовской переглянулись. Агата терпеть не могла лилии. Причина была нам неизвестна. Но лилии всегда вызывали у нее дикое отвращение. Интересно, почему он выбрал именно эти цветы?

– Мне показалось, вы были обижены на мою маленькую шутку, – продолжал он, а потом представился, кивнув нам с Мартой, – Андрей.

– Какие обиды? – холодно улыбнулась Агата. – Что вы.

Я чувствовала, как от подруги исходят волны тихой ярости. Она была на грани. Еще чуть-чуть – и взорвалась бы, перестав контролировать эмоции. Спасла ее Марта.

– Извините, но у Агаты аллергия на лилии. Не могли бы вы их убрать? – вежливо попросила Верстовская.

Андрей удивленно посмотрел в нашу сторону, потом перевел взгляд на букет и нахмурился.

– Прошу прощения. Я хотел как лучше.

– Как лучше не получилось, – равнодушно заметила Гюго.

– Тогда могу я угостить вас ужином? Скажем, в «Серебристом бризе», сегодня в шесть? – назвал он одно из самых пафосных заведений города.

Агата закатила глаза. Теперь на помощь ей пришла уже я.

– Парень, она занята, – я схватила Агату за запястье, поднимая ее руку вверх. На безымянном пальце левой руки сверкал тонкий ободок золотого колечка с аккуратным бриллиантом. Помолвочное кольцо.

Меня одарили сверкающей улыбкой, от которой стало не по себе. Что с ним не так? Очень странный тип. Я покосилась на Марту. Верстовская тоже смотрела на него с подозрением.

– Для меня это не проблема, – произнес Андрей.

– А для меня проблема! – рявкнула Агата. Последние крупицы ее терпения сгорели, превращаясь в прах. – Чтобы я тебя видела первый и последний раз!

Еще одна улыбка. Повеяло ощутимым холодом. Хотя солнце продолжало греть, я передернула плечами, явственно ощущая опасность. В Гюго говорили эмоции, поэтому она и не чувствовала, как атмосфера накалилась до предела.

– Ты еще пожалеешь, девочка, – тихо сказал он.

– Аж два раза, – не испугалась подруга. – Пошел прочь. И мой тебе совет: не отсвечивай.

Андрей усмехнулся и вдруг резко подался вперед. Провел пальцами по ее щеке и так же быстро отодвинулся.

– Люблю дерзких, – напоследок сказал он застывшей Агате.

– Вот ублюдок, – прошипела она, когда парень скрылся из виду.

– Не расскажешь, что это сейчас было? – повернулась к Гюго Марта.

– Потом. Ты торопишься на подработку, а Васенька опаздывает по своим очень важным делам. Беги, а то пропустишь момент, когда к бизнес-холлу подъедет полиция, чтобы забрать тебя в участок.

Я вздохнула, прекрасно понимая, что Агата так быстро не отойдет от встречи с блондинчиком. И все же ее слова задели меня за живое. Я развернулась и, не прощаясь, поплелась к дороге. К черту всех! Сегодня я обязана встретить Оранскую.

Но, как и всегда, мне не повезло. Или наоборот? Именно эта неудача подтолкнула меня к цепочке удачно развернувшихся событий?

Бизнес-центр «Ренуар» располагался в самом сердце города. Всего двадцать минут на автобусе – и я стою рядом с высокими застекленными зданиями в стиле модернизм. Архитектура вызывает неуместный страх, а вместе с ним трепет. Давит на меня своим величием. Офисы уходили на несколько сотен метров вверх, пронзая острыми вершинами вязкое голубое небо. Дороги выложены из ровной темной брусчатки. Периодически встречались зеленые островки зелени, которые придавали строгому и официальному центру более живой вид. Даже воздух здесь отличался. Ветер не нагревался солнцем, отдавая легкой прохладой.

Расправив плечи так гордо, словно я уже стала всемирно популярной звездой, я направилась к зданию, в котором когда-то проходило прослушивание. Воспоминания о нем снова захватили мою голову. Чтобы отвлечься от них, я начала обращать внимание на проходящих мимо людей. В этом заключалась моя фатальная ошибка.

В бизнес-центрах редко встретишь простых людей. Большая часть из них – деловые мужчины в костюмах, с дорогими часами на запястьях и телефонами последней модели. Они ходили быстро. Проносились со скоростью ветра, мчались по своим важным делам. Иногда их сопровождали секретари, менеджеры или помощники. Помогали нести дипломат или стаканчик с кофе, обязательно горьким, бодрящим.

Периодически я чувствовала на себе странные взгляды, но стоило повернуть голову в сторону, как ощущение пропадало. Ухмыльнувшись, я подошла к невысокому, всего в двенадцать этажей зданию (в «Ренуаре», где высотки достигали в среднем сорока этажей, оно считалось невысоким), посмотрела на чистую брусчатку и уселась прямо напротив стеклянных входных дверей. До самого здания оставалось метра четыре. Самое оптимальное расстояние.

Бережно достала из обычного черного чехла акустическую гитару и, усевшись по-турецки, устроила гитару на коленях. Спину словно обожгло пламенем. Ощущение нескончаемых взглядов. К нему я давно успела привыкнуть. Но сегодня что-то было не так. Слишком много их было.

Женщина в длинной юбке-карандаш и нарядной блузке подавилась кофе, стоило мне поставить аккорд и начать перебирать струны. Она стояла рядом со стеклянной стеной здания и разговаривала по телефону. В ее взгляде явственно читалось: сумасшедшая. Я улыбнулась. Широко и развязно. Да, я чокнутая. Мне плевать на ваше мнение. Плевать на лишние взгляды. Я делаю то, что мне нравится, и никто меня не остановит.

В какой-то момент я забылась. Музыка полностью захватила мое тело, душу, разум. Тихая нежная мелодия. На каждом пальце словно отпечатывался след моей принадлежности к музыкальному миру. Уши слышали только звучание струн, пальцы правой руки периодически глушили их, чтобы взять новый аккорд или сыграть мелодию, только что родившуюся в голове. Я не пела, хотя очень хотелось. Решила подождать. Мои песни должны слышать только те, кто к этому готов. И поймут их лишь те, у кого на душе висит груз ответственности. Тяжелый камень, прижимающий к земле, не дающий вздохнуть.

Моя музыка не для избранных, она для тех, кто желает взлететь вслед за мной. Расправить крылья может каждый, но не каждый к этому готов. Здешние люди были не готовы. Не нужно открывать глаза, чтобы понять это. Они считают меня странной. Думаю, это самое мягкое слово, которым меня можно обозвать. Кто она такая? Почему, как ни в чем не бывало, играет рядом с продюсерским центром? Очередная глупая дурочка, возомнившая о себе невесть что. Их всех посещали такие мысли. Насколько должен быть смелым человек, чтобы опозориться вновь после провала?

Мною двигала отнюдь не смелость. Агата сказала бы, что глупость. Марта посчитала бы, что мечта. Они обе правы и обе ошибаются. Мечта – это нечто возвышенное, то, до чего так трудно дотянуться, почти невозможное в реализации. Ускользающий идеал. Другое дело – цель. Я ставлю перед собой цели и смело иду к ним. Через боль, страдания, унижения, но иду, не останавливаясь. Зная, что вскоре взлечу, и тогда жить станет проще.

Жизнь станет счастливой.

Так ли это? Сложно ответить. Но будущее не за горами. Вскоре представится шанс увидеть.

Когда я открыла глаза, на улице смеркалось. Сколько часов прошло? Выудив из шоппера телефон, я с грустью осознала, что батарея села. Надеюсь, родители не звонили, а то не хочется оправдываться перед мамой. Она всегда была человеком строгих правил. Хоть и любила безмерно, поблажек никогда не делала. Можно сказать, благодаря ей сформировалась моя настойчивая часть характера и глупое (по мнению Гюго) чувство юмора.

Солнце давно погасло, уступая место своему холодному альтер-эго – полумесяцу. Небо потемнело, теперь оно казалось темно-синим, словно глубины океана. Я с любопытством задрала голову вверх, ища звезды. Детская привычка. Если найду хотя бы одну звезду, значит, день прожит не зря.

Нашла целых три. Они приветственно сверкнули, и я помахала им в ответ. Потом перевела взгляд на стеклянные крутящиеся двери. И чего я ожидала? Что все будет так легко и просто? Если я встречу Оранскую, это будет слишком большое совпадение, даже для моей жизни. А сидеть под окнами бизнес-холла ежедневно все же не стоит. Марта права, сталкерить менеджера – не лучшая моя идея. Но не попробовать я не могла.

И в тот самый момент, когда я хотела убрать гитару в чехол, из здания вышли две женщины. Одну я запомнила. Именно она неодобрительно косилась на меня несколькими часами ранее, а вот вторую я видела только на картинках.

Камера часто искажает внешность человека, но не в этот раз. Кларисса Оранская выглядела так, словно сошла с собственных портретов. Среднего роста, черные волосы с короткой стрижкой боб-каре, которая ей удивительно шла, подчеркивая резкие, властные черты лица. Тонкий излом губ, аккуратная форма носа, глаза глубокого синего оттенка, прячущиеся под очками-прямоугольниками. На ней идеально сидел строгий костюм винного, некричащего оттенка, брюки, расклешенные книзу. В руках телефон и маленькая сумочка, похожая на ту, что таскает Агата.

Я впала в ступор, а сердце забилось так быстро, что я услышала его удары в ушах. Не верилось, что мне все же удалось встретить Оранскую. Одного из лучших музыкальных менеджеров и продюсеров страны! Следом за ступором пришло благоговение. Восторг, охвативший разум, сковал и тело. Мне казалось, что я попала в сказку «Золушка», и сейчас я подбегу к своей крестной фее, и она сделает из меня звезду!

Вот только Оранская меня не заметила. Она тихо разговаривала с собеседницей, периодически отвечая на сообщения в телефоне. В ее ухе виднелся черный микронаушник, а на запястье – электронные часы. Кларисса несколько раз кивнула женщине, не отрываясь от телефона, попрощалась с ней и направилась в сторону парковки.

Когда я поняла, что объект моей слежки удаляется, пришлось наспех хватать гитару, чехол, шоппер и мчаться следом. Я не упущу такую возможность! Ни за что на свете!

Оранская негромко разговаривала с кем-то через микронаушник. До меня долетали ее резкие ответы. В голосе слышался металл, от которого кожа словно покрылась инеем. В том, что менеджер – жесткий человек, сомневаться не приходилось.

– Нет… Да. Они будут на мероприятии. Вам настолько это принципиально? – холодно спрашивала Оранская. – Не надо мне ставить условия, Глеб Васильевич. Кому как не вам знать, чем ваш поступок может обернуться, – она замолчала, слушая, о чем вещает собеседник. – Хорошо. И вам всего доброго.

Она остановилась, тяжело вздохнув. Достав из сумочки тонкие сигареты с ароматом вишни, закурила, глядя в ночное звездное небо. Вокруг зажглись круглые фонари, пространство засияло так, словно на небе по-прежнему плескалось теплое солнце.

Я тоже остановилась. Все никак не могла собраться с духом. Ну же, Васька, ты сможешь. Все получится.

– Кларисса Игоревна, – позвала ее. Надеюсь, мой голос не дрожал.

Женщина повернула голову в мою сторону, с удивлением вздернув бровь.

– Мы знакомы?

– Нет, но я…

– Твое лицо, – перебила она мои так и не начавшиеся путанные объяснения.

Все еще держа зажатую между двумя пальцами сигарету, она приблизилась. Аромат вишни смешался с запахом терпкой мяты. Сладкой и горькой одновременно. Оранская жестко сжала двумя пальцами мой подбородок, запрокинув его наверх. Повернула мою голову сначала в одну сторону, потом в другую, а в завершение прищурилась, пристально рассматривая глаза. Папа говорил, что цвет глаз я унаследовала от его матери, которая до наших дней не дожила. У нее тоже был хитрый прищур зеленых, с шоколадным ободком вокруг зрачка, глаз.

– Что не так с моим лицом? – выдавила я.

– Я тебя знаю.

Она отпустила меня, шагнув назад. Стряхнула пепел с сигареты, затянулась, выдохнула облако дыма и продолжила:

– Ты пыталась участвовать в прослушивании.

Моя уверенность на секунду пошатнулась.

– Но как? – недоумевая, спросила я.

Оранская снисходительно улыбнулась.

– Девочка, я в курсе всего, что тут творят без меня. И знаю, за что тебя внесли в черный список и почему не пустят внутрь, – она покосилась в сторону места, где я сегодня сидела половину дня, развлекая предпринимателей музыкой. – И я очень не люблю людей, которые портят мою репутацию, – в ее голосе проскользнула едва заметная угроза.

Я вздрогнула. Вот черт… А тогда мне это казалось хорошей идеей. Кто же знал, что через полгода я встречу Оранскую и она так некстати вспомнит меня.

– Я просто хотела с вами поговорить! – выпалила, понимая, что оправдания не помогут.

– Ты сейчас со мной разговариваешь. И этот разговор становится скучнее с каждой минутой.

Она развернулась, чтобы уйти. Я не могла позволить этому случиться. Но как? Не бросаться же на нее. Хотя… Нет, все же лучше не надо. А вот сказать что-нибудь можно.

– Подождите! Я живу музыкой, хочу выступать и солировать. Вы ведь можете помочь! – отчаянно выкрикнула я.

Оранская замедлилась, кинула на меня хмурый, сканирующий взгляд через плечо и резюмировала:

– Я не помогаю неудачникам, девочка.

Моя мечта скрылась из виду следом за Клариссой Оранской. А я еще долго стояла под заливающимся чернотой небом, беспомощно опустив голову. Я не плакала. Слезы были ни к чему, когда в груди взорвалась бомба замедленного действия. Удар получился таким сильным, что разорвал меня на куски. Кожу, еще секунду назад покрытую инеем, охватило пламя гнева.

Неудачница? Из уст лучшего музыкального менеджера страны это должно было прозвучать как пулеметный выстрел в голову. Но не для меня.

Я усмехнулась, чувствуя, как лопатки пронзает чей-то взгляд. Обернулась, но никого не увидела.

Показалось, наверное…

В детстве я была непоседливым ребенком. Однажды, катаясь на качели, мне пришла в голову мысль сделать «солнышко». Тогда идея показалась забавной. Я раскачивалась до тех пор, пока мои руки, крепко сжимающие поручни, сами не начали отрываться от железа. То ощущение полета прочно укоренилось в моей памяти. Казалось, еще чуть-чуть, всего мгновение, один вздох – и я взлечу. Маленькая Васька искренне верила, что через много лет за ее спиной вырастут крылья. Белоснежные, с мягкими перышками. Как у ангела.

Но вместо того чтобы взлететь, я упала. Больно разбив коленки об асфальт, поранив запястья. Кожа стерлась, начиная саднить. Мне было обидно и больно. А спустя несколько вздохов я потеряла сознание. Качели, провернувшись, ударили меня сзади по макушке. Детская забава обеспечила меня шрамом и сотрясением мозга.

Допускаю, что тот случай мог запустить цепочку странных идей и мыслей. Те качели могли отшибить мне не только мозги, но и чувство страха, граничащее с безрассудством.

Падать всегда больно. А падать, когда взлетел, больно втройне. Оранская пыталась меня раздавить? Конечно, нет. Ей не было до меня никакого дела. Она говорила только то, о чем думала, посчитав меня неудачницей. Слышать это от нее оказалось гораздо неприятнее, чем от кого-либо.

После очередного катастрофического провала следовало пойти домой. Хоть завтра и выходной, для студентов суббота все еще остается учебным днем. Семинары сами к себе не подготовятся.

Я все это понимала! Но ноги сами понесли меня прочь от бизнес-холла, вдоль тихих улиц ночного летнего города с промозглым, леденящим душу ветром. Прогулка вдоль набережной помогла немного прийти в себя. Вот только, стоило спуститься в подземный переход, как ярость вновь захватила голову. Ни черта не получается! Сколько? Сколько еще усилий я должна приложить, чтобы осуществить мечту?!

Прижавшись спиной к холодной каменной стене, сползла вниз. Закрыла лицо руками, но это не помогло. Перед глазами все еще стоял полный пренебрежения взгляд Оранской. Она посмотрела на меня, как на товар, а потом решила, что я недостойна ее внимания.

Я расхохоталась. В пустом подземном переходе меня никто не услышит. Поэтому…

Быстро избавив гитару от чехла, я села на грязный пол и коснулась пальцами струн. Шарлотта всегда меня успокаивала. Несколько лет назад я дала ей имя. Инструмент для меня был сродни человеку. К нему следовало относиться аккуратно и бережно. А еще заслужить его любовь. Звучит дико. Но без обоюдного союза инструмента и человека хорошей музыки не получится.

Тяжело вздохнув, прикрыла глаза, поставила первый аккорд и запела:

Стирая кожу с кости – ревность,

Закрою сердце стеною – верность,

Морская гладь спокойна – нежность,

В любви нет рамок – бесконечность.

Песня, которую я назвала «Человек и монстр», начиналась тихо, протяжно, лирично. Только минорные аккорды, только грусть в каждой ноте. В переходе гитарный перебор отражался эхом от стен. Он словно хотел выбраться наружу, к свету, но не мог. Был заточен в каменной безвыходной клетке.

Рискуешь, смотришь вдаль – любовь,

Разбито сердце. Всюду кровь.

Сколько бродить ты будешь в небе,

Сковав себя в металл и цепи?

Ритм нарастает. Пальцы все быстрее летают, почти не касаясь струн. Кульминация. Крещендо! В каждую песню я вкладываю не просто душу. Нечто большее. Эмоции, испытанные однажды. Боль, пережитую через множество испытаний. Реальную скорбь, о которой, надеюсь, никто никогда не узнает, иначе мне конец. Я уже умирала однажды. Не хочу, чтобы это повторилось.

Твой крик так сладок – гладь и тишь,

Ты моя маленькая мышь.

Ты человек? А может, монстр?

Или клочок бумаги – постер.

И затухание. Миг, пальцы зависают над струнами, а потом снова зажимают финальные аккорды. Гитара поет песню настолько тихо, что даже я не слышу ее. Только свой голос, невысокий, но струящийся, словно длинная атласная лента. Агата сравнивала меня с богиней. Мое пение совсем не похоже на «Божественную симфонию» или «Поэму экстаза». Лишь эмоции делают мои песни особенными.

Я думаю, ты белый лист,

В крови, но почему-то чист.

Воспламенилась боль в вине,

Погрязла ненависть во сне.

Тяжелое дыхание разносилось эхом вдоль перехода. Эмоции всегда отбирают часть силы. Чаще всего физической. Вот и я, прижимаясь макушкой к ледяной стене, думала о том, как же сильно устала. Как мне это все надоело. Хотелось лечь, свернуться калачиком и уснуть. Как медведь в берлоге, отоспаться несколько месяцев, а потом с новой силой пойти на штурм мира, который в упор не хочет принимать меня.

В тишине подземного перехода раздались громкие аплодисменты. Я открыла глаза, опустила голову и увидела девушку. Она сидела напротив. Поджав ноги под себя и упираясь в стену спиной, она словно копировала мою позу. Рядом с ней стояла открытая бутылка вина. Ее взгляд был затуманен.

– Эй, крошка, классный голосок, – сказала она, поняв, что я ее заметила.

А я не могла отвести взгляда от ее длинных бледно-розовых прядей, закрывающих плечи. Выглядела незнакомка так, словно только что сбежала с рок-концерта. По четыре прокола в ушах с двух сторон, на пальцах массивные кольца, на запястьях браслеты. На ней была черная футболка с изображением белого человеческого черепа, кожаные штаны, обвешанные цепями, и массивные ботинки с тяжелой подошвой. Со стороны мы казались словно из разных миров. Она – из темного жесткого панк-рока, а я – из воздушного хип-хопа, если судить исключительно по внешнему виду.

– Спасибо, – сказала я после небольшой паузы.

– Сама сочинила? – спросила девушка. Она обхватила горлышко бутылки рукой и сделала несколько глотков, а потом вытерла бордовые от вина губы рукой.

– Сама.

– Красиво, – задумчиво сказала она. – И голос у тебя что надо, – повторила комплимент незнакомка. – А почему поешь здесь? Ночью? Мало ли сколько маньяков по улицам бродит.

– Потому что здесь тихо и безлюдно, – отозвалась я, с интересом наблюдая за ней.

– Я мешаю?

Задумчиво склонив голову к плечу, была вынуждена признать:

– Нет.

Девушка широко улыбнулась, сделала еще глоток и протянула мне бутылку. Я покачала головой. Настроения пить не было.

– Как хочешь, – пожала плечами незнакомка. – Я Тори. Можешь звать меня Тори Филипповна. Тебе хоть восемнадцать есть?

Обычно при упоминании моего возраста я злилась. Знала, что выгляжу многим младше. Кудряшки, обрамляющие по-наивному детское лицо, сразу скидывали пару-тройку лет. Из двадцатилетней студентки юрфака я превращалась в пятнадцатилетнюю школьницу. Марта часто шутила, что на меня заглядываются все младшеклассники, когда мы ходим забирать ее младшего брата из школы. Я недовольно ворчала на нее, но крыть было нечем. Она права, но молодость была мне только к лицу.

В этот раз что-то неуловимо поменялось. То ли повлияла близость незнакомки, то ли я уже не находила в себе силы, чтобы спорить. Смогла только по-доброму усмехнуться и ответить:

– Мне двадцать. И почему по имени-отчеству? Ты выглядишь моей ровесницей.

Тори весело рассмеялась, прикрыв ладошкой рот. В ее черных глазах плескались лукавые смешинки.

– Спасибо за комплимент, но мне двадцать шесть лет, крошка.

Я подавилась воздухом. Двадцать шесть? Со скепсисом оглядела Тори вновь, уже более тщательно. Да, на первый взгляд не скажешь, но она действительно выглядит старше двадцати. Если не всматриваться, то и не поймешь.

– Хватит называть меня крошкой, – нахмурилась я. Если бы меня так назвал парень, то сразу бы получил затрещину. Но слова девушки не несли злого умысла, а потому не злили.

– Тогда скажи имя.

С тяжелым вздохом, который должен был пробить земную кору, я произнесла:

– Василиса.

– Лиса Алиса? – по-своему исковеркала мое имя Тори Филипповна и весело рассмеялась. – Васенька, значит. Красиво, красиво. И голосок красивый, и имя подходящее, и личико очаровательное. Ты куда-нибудь спешишь? – вдруг задала странный вопрос Тори.

Я задумчиво почесала подбородок. Я сижу ночью в подземном переходе, разбитая словами Оранской, с разряженным телефоном и разговариваю с незнакомой девушкой. Вряд ли человек, который торопится, последует моему примеру. Поэтому с легкой душой и чистой совестью я ответила:

– Нет.

– Тогда пошли со мной.

Тори поднялась. Я последовала ее примеру и тоже встала. Оказалось, что девушка очень высокая. Моя голова едва доставала ей до плеча. Она была выше Ромки и Макса! Это стало неожиданностью. Несколько секунд я удивленно сравнивала ее рост с ростом парней. Да, она определенно выше Ветрова и Верстовской. Марта тоже была высокой, но не настолько.

– Куда? – с любопытством спросила я, пока мы поднимались по лестнице.

– Недалеко. Хочу познакомить тебя кое с кем. Кстати, я тоже играю, – она ловко подмигнула. – Только на ударных.

Эта удивительная ночь с каждым часом преподносила новые сюрпризы…

Тори не обманула. Невысокая пятиэтажка, к которой мы подошли, находилась через дорогу от подземного перехода. Несмотря на обветшалый вид здания, окна дома выходили на набережную. Двор был чист, рядом с каждым подъездом – новые лавочки, а где-то даже виднелись клумбы с незабудками. Детская площадка выглядела так, словно ее совсем недавно поставили. В виде огромного пиратского корабля с тремя видами горок, металлическими парусами и алыми флагами, развевающимися на ветру.

Девушка вела меня к последнему подъезду. Она покачивалась из стороны в сторону, приходилось следить за тем, чтобы она не упала, споткнувшись о неровно уложенную плитку. Душу терзал червячок сомнений. Было стойкое ощущение, что я влезаю в очередную аферу. Меня напрягало все. Разряженный телефон, улицы, на которых сгустилась тьма, изредка освещаемая мигающими фонарями, и даже Тори. Хоть девушка и выглядела безобидно, она все равно оставалась незнакомкой. Почему она оказалась в безлюдном переходе? И почему пьет? Эти вопросы я и решила ей задать, но та только отмахнулась:

– Уволили меня, – сказала она, крепче сжав горлышко бутылки. – Теперь нужно искать новую работу.

Тори тяжело вздохнула. Я уже успела забыть разницу между нами. Она старше на шесть лет, у нее взрослые проблемы, которые требуют взрослых взвешенных решений. Неосознанно я замедлила шаг.

А ведь я никогда не задумывалась, что будет после окончания университета. Моя вера в судьбоносную встречу с Оранской, мечта о музыкальной карьере, желание подарить этому миру свою музыку. Посвятить жизнь тем, кого спасут строки из моих песен. Но насколько это будущее реалистично? Я покосилась на Тори. Она тоже музыкант, если верить на слово. Разве она не стремится к известности? Не хочет узнаваемости? Такое чувство, что ей наплевать.

– При-шли, – растягивая слова, произнесла Тори.

Она открыла подъездную дверь ключом, поманив меня за собой. Лестничная клетка пахла краской. Стены, выкрашенные в зеленый, блестели. Через приоткрытое квадратное окошко первый этаж освещал холодный лунный свет. Тори Филипповна, схватившись за перила, поднялась на третий этаж. Я тащилась за ней, прикидывая, какова вероятность того, что она окажется маньяком. Это не паранойя! А разумное предостережение.

Тори замерла рядом с черной металлической дверью, подняла вверх руку, сжатую в кулак, и забарабанила в дверь с такой силой, что стекла в окнах затряслись, норовя пойти трещинами. Спустя несколько минут дверь распахнулась, чуть не ударив Тори по лбу.

– Какого хрена? – рявкнул появившийся в дверном проеме помятый парень.

Он выглядел так, словно видел десятый сон, пока не пришли мы. Короткая стрижка под единичку, впалые щеки, заострившиеся скулы. В носу септум, руки забиты татуировками, которые я без смущения рассматривала. Они были не такими, как у большинства парней. Аккуратные тонкие линии создавали космическую абстракцию из планет, созвездий и метеоритного потока. Красиво, даже немного женственно.

Засмотревшись на татуировки, я не сразу обратила внимания, что парень одет только в джинсы. Подтянутое тело разглядеть не удалось, парень перевел взгляд в мою сторону.

– Не ори, – Тори поморщилась, а потом дала парню смачный подзатыльник. Его голова дернулась, и он, в противовес ее словам, снова закричал:

– Офигела?!

Но Тори Филипповну было не пронять громким голосом. Она схватила меня за плечо, так что я чуть не споткнулась о ступеньку, и прижала к себе, небрежно взъерошив мои кудри.

– Смотри, какая хорошенькая. Ее зовут Василиса. Правда, чудо?

Я с сомнением подняла взгляд на Тори. Сколько же она выпила? В здравом уме меня никто не назовет чудом. Только если чудо-юдо. Мне было смешно и страшно одновременно. Кто этот парень? Такое ощущение, что Тори продает меня ему в рабство. Мне такого счастья не надо.

– Ты зачем притащила к нам ребенка? – кивнув в мою сторону, спросил парень. Он задержал взгляд на гитаре у меня за спиной, и его бровь взлетела вверх.

– Она просто выглядит молодо. На меня похожа, да?

– Не льсти себе, – спустил он ее с небес на землю.

Тори рассмеялась, все еще не выпуская меня из крепких объятий.

– Васенька, этого мальчика зовут Руслан. Он наш соло-гитарист. Самомнение выше крыши. Любит пить, играть и девочек. Поэтому не заглядывайся на него, бабник еще тот.

Руслан, ко всему прочему, еще и плохо владел собой. Потому что после короткого представления Тори в его глазах всколыхнулся гнев. Он шагнул ближе, буравя раздраженным взглядом Тори Филипповну.

– Ты что несешь? Притащила по пьяне какую-то девку с улицы и стоишь радуешься!

В назревающем конфликте участвовать не хотелось, но я все же вставила свои пять копеек. Чисто из чувства противоречия.

– Хватит орать, уши закладывает.

И вдруг все закончилось. Тори отпустила меня. Теперь она стояла ровно, алкогольные искры пропали из ее глаз, словно мне привиделось. Лицо стало каменным, а голос холодным. Если бы я увидела такую Тори в переходе, никогда бы с ней не пошла. Но мне не повезло. И Руслану, кажется, тоже.

– Она станет нашей звездой, Руслан.

– Чего? – не понял парень. Он тоже поразился метаморфозам, случившимся за секунду.

– Ее песни и голос. То, что мы так долго искали.

Руслан нахмурился и посмотрел на меня совсем другим, новым взглядом. Без рубашки был он, а голой почувствовала себя я. Но не телом, а душой. Он словно просканировал мое сердце, проверяя, правдивы ли слова Тори. А я уже ничего не понимала. И начала ретироваться. Тихо отходить, ступенька за ступенькой. Все же это была не очень хорошая идея. Хотя какие мои идеи можно назвать хорошими?

– А ну стоять! – заметив мое отступление, закричал парень.

Я бросилась вниз. Бежать. Нужно валить, пока не поздно. Не знаю, наркоманы или секта, но ни то, ни другое меня не устраивает.

Перепрыгивая через несколько ступенек, держась за перила, я спускалась вниз. Черт дернул обернуться. Руслан бежал за мной! Почему он меня преследует? Только что орал на Тори за то, что она посмела меня привести, а теперь не хочет отпускать! В ушах был слышен только бешеный стук сердца. Я ускорилась, выбежала из подъезда и, не раздумывая, бросилась в сторону площадки. Попробую затеряться там.

Но не успела я перемахнуть через невысокое ограждение, как меня схватили, скрутив руки за спиной. Я пыталась вырываться, но этот придурок прижал меня к разноцветному заборчику, не давая возможности пошевелиться.

– Отпусти меня! – закричала я. – Идиот! Придурок!

Я едва не сорвалась на нецензурную лексику, но замерла, услышав:

– Спой.

Руслан тяжело дышал. Чтобы я не вырвалась, он навалился на меня всем телом. Гитару стало жалко. Сломает же!

– Ты тупой? – прямо спросила его, чувствуя негодование.

– Спой, птенчик, не стыдись, – издевался он. В его голосе слышалось веселье, и это бесило больше всего.

– Значит, да, – резюмировала я. – У меня синяки останутся из-за тебя.

– Я оплачу медицинские услуги. Пой.

Мои глаза округлились. Я вздохнула, вновь попробовала вырваться, а когда поняла, что результат все тот же, спросила:

– Эй, ненормальный. Если спою, ты меня отпустишь?

– Посмотрим.

– Идиот! – снова сорвалась на оскорбления.

Я проклинала Тори и винила себя за глупость. Но ничего не поделаешь, пришлось петь. Пускай и не так, как в переходе, но в каждое слово было наполнено эмоциями. Гнева, обиды, сожаления.

Стирая кожу с кости – ревность,

Закрою сердце стеною – верность,

Морская гладь спокойна – нежность,

В любви нет рамок – бесконечность.

– Спасибо. Мне хватило, – прервал меня Руслан, когда я хотела начать второй куплет. – Сейчас я тебя отпущу. Пообещай, что не будешь убегать.

– Еще чего! – фыркнула я.

– Могла хотя бы попытаться скрыть свои намерения, – беззлобно усмехнулся он. – Хочу с тобой поговорить.

– Нам не о чем разговаривать, – быстро откликнулась, добавив в конце, – маньяк.

Я ожидала гневной тирады. Но Руслан рассмеялся, весело и легко.

– Я не сделал с тобой и половины того, что сделал бы маньяк, – а потом заговорил мягко, с теплом в голосе. Непривычно было слышать такие интонации. – У тебя красивый голос. Не идеальный, есть над чем поработать. Но он как алмаз, который может стать бриллиантом. Теперь я понимаю, о чем говорила Тори. Нам в группу нужен солист, и ты отлично подходишь на эту роль.

– Вы ненормальные, – слабо запротестовала я.

– Ты тоже. Девочка, ты пошла с незнакомой женщиной ночью в чужой дом. Разве это поступок нормального человека? Или ты совсем не боишься?

Боюсь. Еще как. Но почему-то не подумала об этом сразу. Тори смогла очаровать меня, покорить своими забавными подколами и шутками. Я чувствовала, что с ней безопасно, что она не причинит мне вреда. Да и Руслан, несмотря на свои действия, таким страшным уже не казался. Он играет в группе? Это все объясняет. Все музыканты поголовно не в себе. А этот парень еще и беспросветно туп. Выбрал не лучший способ, чтобы меня задержать.

– Я отпускаю, – предупредил он. – Подумай хорошенько, прежде чем убегать, сверкая пятками.

Сильная хватка ослабла, а потом исчезла совсем. Я выпрямилась. Спина ужасно ныла, а на запястьях, как и предполагалось, остались красные отметины.

– Ты сама меня вынудила действовать жестко, – виновато улыбнулся он, наблюдая, как я разглядываю руки.

– Да? – не поверила ему. – А может, ты просто любишь насилие?

Это была шутка, безобидная и не очень смешная. Глаза Руслана потемнели, в них трещало черное пламя. Мои реплики его раздражали, а я чувствовала удовлетворение, понимая, что добилась своего. Пусть бесится. Не хочу страдать одной.

Парень сделал медленный шаг вперед, сокращая расстояние. Пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть в его бесстыжие светло-карие глаза.

– Если бы я любил насилие, милая, – он провел рукой по моей шее. Я вздрогнула, а длинные пальцы спускались ниже, невесомо касаясь ключиц и ворота футболки. – Ты бы уже кричала…

Договорить он не успел. Сзади появилась Тори и, словно нашкодившего котенка, оттащила Руслана за шкирку назад. Она проделала это так легко и быстро, что я успела только моргнуть от удивления, замирая. Откуда в ней столько силы? Не похоже, что Тори бегает по фитнес-клубам. Но при этом она с легкостью оттащила от меня парня, который мог сравниться с ней в росте.

– Слышь, принцесса, ты меня уже конкретно бесишь! – пришел в себя парень и попытался высвободиться.

Тори усмехнулась, но Руслана из железной хватки не выпустила.

– Хватит пугать Васеньку. У нее и так глаза стали большими, как у испуганного кролика.

– Если ты меня не отпустишь, у тебя тоже появится что-то большое. Фингал под глазом!

– Боюсь, боюсь. Аж поджилки трясутся. Не знаю куда бежать, – издевалась Тори Филипповна, с весельем посматривая на меня.

– Тебе подсказать направление или сама догадаешься? – мрачно спросил он.

– Одна туда не пойду, только с тобой, милый.

Рассмеявшись, Тори отпустила Руслана и взяла меня в оборот. Аккуратно подцепив пальчиками за локоток, повела обратно в сторону подъезда.

– Что вы от меня хотите? – спросила устало, стараясь не прислушиваться к тихим проклятьям соло-гитариста.

– Познакомить с Эдом и предложить работу, – с улыбкой отвечала Тори.

– Про работу сильно сказано, – влез Руслан.

– Тебе понравится, – продолжала интриговать девушка.

Сомнительно… Тори вдохновенно продолжала трещать, но я ее уже не слушала. Кожу закололо от невесомого предчувствия. Не плохого и не хорошего. Странного, жаркого, словно опаленного солнцем. Наверное, я уже тогда ощутила опасность, нависшую над нашими головами. И не только нашими. Мое осознанное желание встретить Оранскую повлияло на судьбу многих.

Марта, Агата, Тори, Руслан.

Я не принесла в их жизни ничего хорошего, напротив, только вскрыла ноющие раны. Жесткое, словно удар исподтишка, отчаяние. Я так боялась причинить боль тем, кто мне дорог, что совсем не заметила, как неосознанно стала метать в их спины ножи.

Моя неудача – потеря.

Но тогда я даже не подозревала об этом. Шла рядом с Тори. Ее цепи с крупными звеньями на штанах громко гремели, ударяясь друг об друга, громкий голос не смолкал, чем раздражал Руслана. Он то и дело морщился, закатывал глаза и крутил пальцем у виска. По этим двум сразу видно – заклятые друзья, знающие друг друга лучше кого бы то ни было. В серьезные моменты они понимали друг друга с одного кивка или взгляда.

И что самое странное, я не чувствовала в их компании себя лишней. Словно знала их не несколько часов, а несколько лет.

Тори распахнула дверь, пропуская меня в большую двухкомнатную квартиру. Из широкого коридора я сразу попала в гостиную, отделенную зонированием от обеденной зоны. В интерьере преимущественно использовался графитовый серый и темное дерево. Высокие потолки, много свободного пространства, не загруженные лишними деталями комнаты. В гостиной располагался длинный угловой темно-серый диван, напротив него на стене, с помощью специальных укрепителей, висели электрогитары. В углу располагались комбоусилители с запутанными проводами и синтезатор. Кухня отделялась недлинной искусственной стеклянной стеной, через которую с легкостью можно было рассмотреть соседнее помещение. Вместо стола – длинная барная стойка из дуба, высокие стулья без спинок. Верхний свет был выключен, погружая помещение в приятный мягкий полумрак.

Неожиданно увидеть в старой пятиэтажке современный дорогой дизайн.

– Хватит на пороге мяться, – буркнул Руслан, подталкивая меня в спину. – Давай, давай. Перед тем как поговорим, нужно пройти сложное испытание под названием «Разбуди спящую красавицу», – ухмыльнулся он и поплелся в сторону высокой черной двери. Сначала я подумала, что там находится санузел, но по всей видимости, это вход в спальню. – Тори, не хочешь взяться за миссию? Всего один поцелуй.

– Я пас, – девушка подняла руки вверх, прячась за мою спину. Она была выше на голову, и попытка спрятаться за маленькой мной выглядела забавно. – Сам целуйся с ним.

– Не могу, – послышался вздох, наполненный сожалением. Полагаю, притворным. – Мои чувства не взаимны.

– Когда тебя это останавливало? – насмешливо спросила Тори.

Руслан чуть ли не с ноги распахнул дверь. Я, ведомая любопытством, попала в темную спальню. Послышался звук падения, ругательства соло-гитариста, а потом под потолком вспыхнули лампы. В глаза сразу бросилась величественная низкая кровать без ножек, настолько огромная, что даже если мы втроем ляжем на нее, между нами сможет поместиться еще по человеку. Стена, к которой была приставлена кровать, казалась объемной и изображала какую-то застывшую каменную абстракцию, напоминающую волны. Слева – выход на лоджию. Сейчас дверца была широко распахнута, а по полу стелился холод. Я передернула плечами, по спине пробежали мурашки.

На кровати безмятежно спал молодой парень. Он трогательно обнимал подушку, одеяло во сне сбросил на пол. Отросшие волосы спадали на глаза. Во сне он так мило сжимал уголок подушки рукой, что стало жалко его будить. Мне. Но не Руслану.

Парень подхватил соседнюю подушку и со всей дури бросил в спящего друга.

– Подъем! Доброе утро! Внеочередное собрание. Просыпаемся, просыпаемся!

Тот лишь отмахнулся от неожиданной помехи и перевернулся на другой бок, бормоча во сне:

– Малыш, еще пять минут.

– Как приятно стать твоим малышом, Эд. И давно у тебя ко мне такие нежные чувства? Хочешь, я тоже буду называть тебя ласково? Зайчик или котик. Могу называть тебя тупым, ведь с первого раза ты понимаешь плохо.

– М-м? – парень разлепил глаза и вздрогнул. Руслан возвышался над ним, скрестив руки на груди, и насмешливо изогнув бровь. Эд нашарил рукой телефон, лежащий на тумбочке. Яркий свет экрана на мгновение ослепил его, а потом раздалось недовольное: – С ума сошел? Первый час ночи!

– Часов не наблюдают счастливые и Тараса Филипповна, – покосившись в сторону Тори, съязвил Руслан. – Подъем, я сказал! Эдвин, я серьезно. Если сейчас же не поднимешь свою тощую задницу, я вылью на тебя ведро воды. Не понимаешь по-хорошему, будем действовать радикально.

На секунду мне стало жаль мальчика. Ровно до того момента, когда он все же встал и я смогла внимательнее рассмотреть его лицо. Мальчишеские наивные черты лица, длинные ресницы, маленькие, почти женственные руки. Он спал в черной пижаме. Взъерошив темные волосы, недовольно уставился на Руслана. А я так и замерла в дверях.

– Ты… – тихо, но яростно выдохнула я. Громкий крик сдержать не получилось. – Я тебя знаю!

На меня уставились три пары глаз, но я смотрела только на Эдвина. Так вот, как его зовут. Гнев, вспыхнув в груди, спалил легкие – я словно дышала огнем. Затем пламя поднялось выше, застилая глаза алой пеленой. Как я не зарычала, до сих пор не знаю. Зато помню, каких усилий стоило сдержаться, чтобы не броситься на парня с кулаками. Длинные ногти впились в кожу рук, оставляя красные полумесяцы на ладонях. Больше я не чувствовала холода. Жар опалил все тело.

Эдвин скользнул по мне равнодушным взглядом, отвернулся к Руслану и небрежно бросил:

– А я тебя нет.

Вот урод! Я даже поразилась такой наглости. Хотя он и правда мог меня не помнить. Хватает и того, что хорошо его помню я. Даже слишком.

– Из-за тебя я провалила прослушивание, – медленно, выделяя каждое слово, сказала я. Сильные эмоции следовало унять. Они не помогали. Но я проявила слабость. Не смогла отпустить ярость, не смогла забыть давнюю обиду.

– Какое прослушивание? – оживился Руслан. Он переводил взгляд с Эда на меня, мерзко ухмыляясь.

– Прослушивание? – ненатурально удивился парень. Эдвин узнал меня. Я видела, как в его глазах проскользнуло понимание. Узнал и продолжал строить из себя дурочка.

– Полгода назад. Бизнес-центр. Прослушивание. Из-за тебя, – обвиняюще ткнула пальцем в его сторону, – я не попала туда из-за тебя.

Злость превратилась в толстого зеленого змея, скользкого, ядовитого. Он обвил мою шею, душил, заставляя задыхаться, с досадой вспоминая неудачу. У меня был шанс победить, но из-за этого идиота ничего не получилось!

Пока я пыхтела, как паровоз, сжимая руки в кулаки, Тори с Русланом переглянулись и зашлись в диком хохоте. Ярость отступила под волной непонимания. Почему они смеются? Надо мной? Щеки опалило волной стыда. Я опустила голову, чувствуя себя униженной. Да, в тот раз я провалилась, но не сдалась. Так почему…

Тори приблизилась неслышно. Ее ноги словно парили над полом. Она обняла меня за плечи, прижимая голову к своей груди. Я замерла от неожиданности, вдыхая терпкий аромат фруктового вина и кокоса. Руки девушки были такими теплыми, что остатки злости улетучились, растворившись в нежных прикосновениях к моим волосам.

– Не злись, Васенька. Эд просто придурок. Даже не понимает, что натворил, поэтому строит из себя равнодушную статую. Ему очень стыдно. Правда, Эд?

– Нет… – удивленно произнес Эдвин. Руслан одарил его не самым лестным взглядом, а потом двинул локтем в живот. Парень согнулся, выругавшись. Упрямства в нем было столько же, сколько во мне. – Не стыдно мне! Сама виновата!

– Что?! – вскинулась я, заворочавшись в руках Тори. Если бы не ее хватка, удерживающая меня на месте, Эд не вышел бы из этой комнаты живым. – Я тебя прибью, ушлепок малолетний!

– Ненормальная. Вы зачем ее притащили? – повернулся он к Руслану. – Твои шуточки, Смолин?

Руслан провел рукой по щетинистому подбородку, пожимая плечами.

– В любой другой день я бы поиздевался над тобой, но сейчас хочу только вырубиться. Так что давайте поскорее закончим со всем этим, – он взглянул на меня, добавляя, – Потом можешь бить сколько хочешь. Я даже подержу его, чтобы тебе было удобно.

Спустя почти двадцать минут мы все же расположились в гостиной. Мои руки грела керамическая кружка с крепким кофе. Смолин был так мил, что сварил его не только себе, но и мне. Я посматривала с подозрением то на него, то на Эдвина. Они оба не вызывали теплых чувств, только глухую злость и раздражение. Никогда не любила глупых людей, а эти двое весь вечер демонстрировали свою отсталость в развитии. У одного шутки тупые и плоские, как и он сам, а у другого лицо напоминало кирпичную кладку, так и хотелось по ней постучать.

Из них всех мне нравилась только Тори Филипповна. Тоже со своими тараканами, но мои тараканы могли бы подружиться с ее. Они бы взялись за ручки, выплясывая веселую польку вокруг Эда и Руслана, а те завизжали, сбегая от страха. Мы с Тори ухахатывались, как ведьмы, а потом улетели бы на метлах в беззвездное бархатное небо ночного города.

Мою сомнительной адекватности фантазию прервала Тори. Она опустилась рядом со мной на диван, скрестила ноги, а руки положила за голову. Браслеты скользнули вниз по светлой коже, и я увидела две однотипных татуировки на запястьях в виде колючей проволоки с острыми шипами. Толстые грубые линии вставали словно в противовес изящным аккуратным татуировкам Руслана. Парень бил тату в хорошем дорогом салоне, у опытного мастера, а Тори словно набила их в маленьком закутке криминального района.

Я тоже хотела татуировку, но пока не решилась записаться на сеанс. Боялась боли. Возможно, когда-нибудь, когда моя душа уже не сможет петь, а в жизни больше никогда не будет музыки, я решусь на этот шаг.

Руслан успел натянуть на себя черную майку, не скрывающую его татуированные руки, и зачем-то докерку. Выглядело стильно, но неуместно. Его руки, как и мои, сжимали чашку с кофе. Только моя была однотонная темно-серая, а его – с изображением белых кирпичиков и черной надписью «Pink Floyd The Wall». Парень замер около панорамного окна, внимательно рассматривая пустой двор. Эдвин сел на пол рядом с синтезатором, откинувшись назад. Я искренне пожелала, чтобы ему на голову упала гитара. Может, мозги встанут на место.

– Ты разбудил меня, чтобы помолчать? – зевнул Эд и, не думая прикрыть рот рукой, добавил: – Если да, я пойду. Молчать вы можете и без меня.

– Завались, – в сердцах пожелал ему Руслан. Он посмотрел на меня, на губах вновь появилась дурная усмешка. – Раз вы знакомы, перейдем сразу к делу. Василиса, мы хотим предложить тебе стать частью нашей группы.

– Ей? – впервые проявил заинтересованность Эдвин. Хотя нет, я ошиблась, это не заинтересованность, а первая стадия принятия. Отрицание. – Что за тупой развод?

Руслан продолжил, пропуская мимо ушей ворчание Эда.

– Давай я представлю тебе всех еще раз, – он отсалютовал мне чашкой. – Виктория Филипповна, наш ударник.

Тори помахала мне рукой, словно мы только-только познакомились.

– Эдвин Нельский, бас-гитарист, – Эдвин даже не взглянул в мою сторону. – И ваш покорный слуга, – отвесил мне издевательский поклон Руслан. – Смолин Руслан Юрьевич, соло-гитарист. Наша группа называется «Бульдоги».

Я выпала из реальности на несколько минут. Как-как? Мне не послышалось? Бульдоги? Из горла вырвался смешок, а Тори и Эд одновременно возвели глаза к потолку.

– В выборе названия мы участие не принимали, – скисла девушка, теребя плетеный браслет на правой руке.

– Это как? – все еще сдерживая смех, спросила я.

– Так, – прошипел Эдвин. – Наш умник официально зарегистрировал группу под этим названием, не спросив разрешения.

– Вы согласились! – воспротивился Руслан.

– Мы были пьяны! – в один голос выкрикнули остальные двое участников группы.

– Алкоголь не освобождает от ответственности. Сами виноваты, пить надо меньше. Сейчас не об этом, – отмахнулся он. – Каким будет твой ответ, Василиса?

В гостиной повисла звенящая тишина. Это какое-то безумие! Оранская назвала меня неудачницей, зато эти трое… двое (Эд не слишком рад меня видеть, и это полностью взаимно) приглашают стать их солисткой! Театр абсурда уехал, а Васеньку оставил. Теперь в попытках догнать его я свернула за угол, оказавшись здесь. Откровенно говоря, мне уже было на все плевать. Руслан раздражал идиотскими шутками, Эдвин бесил одним своим видом, а Тори…

Девушка смотрела с надеждой. Причем у меня сложилось четкое ощущение, что эта надежда однажды ушла за хлебом, только теперь вернулась, спустя много лет, и протягивает Тори свежую буханку. И почему они так вцепились в меня? Голос у меня может и красивый, но тексты песен все как на подбор депрессивные. Глупость, да? Но я могу писать только о том, что пережила на собственной шкуре. И если меня будут просить сочинять о чем-то другом, я просто не смогу.

С другой стороны, я ничего не теряю.

«Кроме нервных клеток и цифр в уровне айкью», – промелькнула в голове мысль. С кем поведешься…

Мои мучительные терзания прервал громкий стук в дверь. Колотили почти так же, как Тори полчаса назад. Руслан, выругавшись, на правах хозяина отправился проверять, кого там еще принесло. Сначала он посмотрел в дверной глазок, потом нахмурился, отворил дверь и…

– Васька! – услышала я громкий обеспокоенный голос Марты.

Смолин даже моргнуть не успел, как в его квартиру просочились мои подруги. Я слетела с дивана, ошалело уставившись на взволнованную Верстовскую и злую, как стая собак, Гюго. Я по опыту знала: Агу лучше не злить, целее будешь. Девушка профессионально умела сдерживать эмоции, иной раз и не поймешь, что Гюго на пределе. При незнакомцах она строила из себя холодную, почти отчужденную леди, способную унизить одним лишь взглядом. Но ни на Руслана, ни на Эдвина, и тем более на Тори, Агата не обратила внимания. Смотрела только на меня, прищурившись, плотно сжимая губы в тонкую нить. В серо-голубых глазах туманом клубилась такая ярость, что спину словно уколола острая игла. А потом еще несколько. Гюго, оглядев меня с ног до головы, заорала:

– Ты труп, Васька, – и бросилась в мою сторону.

Агата

Мир не идеален, Агата.

Я часто слышала эту фразу в детстве. Моя бабушка, Августа Святославовна, любила повторять ее поздними вечерами, пока я сидела на пушистом облачном ковре с высоким ворсом около камина, а она расчесывала мои длинные волосы деревянным гребнем. Почему мир не может быть идеальным? Это ведь так просто…

Ко мне всегда было много требований. Больше, чем к старшему брату, который быстро понял, что танцевать под дудку родителей он не хочет. Ринат был своевольным. Ценил свободу превыше всего. А я не могла опуститься на дно, разочаровать тех, кого любила и в ком нуждалась, ради сиюминутной слабости.

Когда отец осознал, что брат разгильдяй и его самое лучшее умение в жизни – опустошать родительский счет в банке, было уже поздно. Папа всегда был человеком времени. Ценил каждую свою минуту и каждую чужую. С женой ему повезло. Мама была настолько пунктуальна, что они никогда не ссорились из-за долгих женских сборов. Приучили к точности и меня.

К своим сорока пяти годам Виктор Анатольевич Гюго владел сетью крупной ресторанной сети «C’est La Vie», акциями солидных нефтяных компаний, а также вкладывался в научную деятельность. Он знал, куда распределить деньги, а куда время. Жил по расписанию. Даже нанял секретаря. В его личном планере, где жизнь рассчитана на годы вперед, красным был выделен один примечательный пункт. Отец собирался передать управление бизнесом Ринату и уехать с мамой в Испанию, к морю. Виллу неподалеку от пляжа он купил еще пару лет назад. Виктор Анатольевич любил точность и ненавидел, когда планы рушились на глазах, как хрупкий карточный домик всего от порыва ветра.

Таким порывом стал мой брат. Ему дали все, о чем мог мечтать молодой амбициозный парень. Хорошее зарубежное образование в лучшем вузе Англии, знакомства в высших кругах, невесту – хорошую и покладистую девушку. Но ничего из этого ему было не нужно.

И тогда появилась идеальная модель андроида по имени Агата Викторовна Гюго. Идеальной она была в глазах отца. Ему пришлось сильно потрудиться, чтобы образ в голове совпал с человеком в реальности. Сложно ли сделать из десятилетнего ребенка куклу с картонной улыбкой и хорошими манерами? Думаю, да, но у отца это получилось даже слишком хорошо. Он подарил мне больше, чем я могла желать, а взамен пришлось отдать человечность. Эмоции, яркие, искрящиеся, как фейерверк, сияющие, как звезды. В семье я их не ощущала. Улыбка искусственная, идеальная. Осанка ровная, прямая. Голос властный, хорошо поставленный, совсем как у отца. Знания во всех сферах, начиная от политики, заканчивая экологией.

Отец часто ссорился с тещей, когда Августа Святославовна повторяла:

– Ребенок должен оставаться ребенком, Витя!

– Вот только не надо меня учить, как воспитывать моих детей, – холодно отвечал отец. Отношения с тещей у него были не самые лучшие.

Имя брата было навсегда вычеркнуто из планера, а мое, напротив, вписано. Я не должна была подвести родителей. Унаследовать бизнес и достойно продолжить дело – вот ради чего я живу. Но почему-то я все чаще стала вспоминать тихий голос бабушки и фразу: «Мир не идеален, Агата».

Если он не идеален, тогда к чему все это?

Единственный раз в жизни, когда я поругалась с отцом, произошел в одиннадцатом классе школы. На тот момент я уже три года встречалась с Никитой Искриным, моим одноклассником. Он был не из богатой семьи, таких, как он, называли обычными. Средний рост, крепкое телосложение, темные волосы и глаза холодного синего оттенка. Спокойный и рациональный. Со стороны казался равнодушным ко всем. Ко всем, кроме меня. Он был хорошим парнем, не пил алкоголь, никогда не пробовал курить. И все же только рядом с ним у меня кружилась голова. Только с ним я чувствовала себя не идеальной выдуманной фигуркой, а хрупкой девушкой со своими слабостями и страхами.

Не нужно было строить из себя идеал.

Ник сделал мне предложение в самый пик звездного потока Персеиды под открытым небом. Той августовской ночью я навсегда запомнила аромат сирени и терпкого парфюма. Мы были только вдвоем, пили остывшее шампанское и обсуждали планы на будущее. Тогда я была по-настоящему счастлива.

Мгновения моего личного счастья долго не продлились. Я рассказала родителям, не могла не рассказать. Они – моя семья, мой мир. Разве могла что-то утаить? Отец пришел в ярость. Тогда я и узнала, что он считал мои отношения мимолетным увлечением, детским подростковым романом. Он ждал, что они быстро сойдут на нет, и я выберу себе жениха из достойной семьи с хорошей родословной, связями и деньгами. В тот момент я возненавидела весь высший слой, как они себя пафосно величали.

Мы давно живем не в восемнадцатом веке, но в тот вечер проблему социального неравенства я ощутила на себе. Виктор Анатольевич поставил условие. Я должна буду бросить Ника, иначе потеряю все. Но не для того отец давал мне хорошее образование, чтобы я поддалась довольно грубому шантажу. Он зависим от меня так же, как и я от него. Наследников больше не осталось. Его план рушился кирпичик за кирпичиком. Всего одним словом я могла его уничтожить.

В моих руках всегда была власть. Впрочем, абсолютно бесполезная. Я ведь была идеальной дочерью, никогда не прибегала к манипуляциям. Только выдвинула собственное условие. Дать Нику шанс развиваться. Отец сколотил бизнес с нуля, так почему Никита не сможет? Не обязательно бизнес. Ник хорошо разбирался в цифровых технологиях, был прекрасным программистом.

Я была уверена в нем.

Виктор Анатольевич, скрепя сердце, согласился. Он дал нам еще четыре года, по прошествии которых мы либо живем в достатке, либо расходимся. Жестоко? Для меня очень. Пускай я и не сильна на эмоции, это не значит, что я не могу испытывать боль. Еще как могу. Такую, что до зубного скрежета вонзается острыми спицами в сердце, раздирая его на две части.

Ник узнал лишь половину правды. Я не смогла сказать ему о расставании, которое ждет по окончании срока. Рот словно заперли на замок, забросив ключ в пучину бушующего моря. Идеальная дочь не смогла пойти против воли отца. Но я все еще надеялась что-то исправить. Придумать. Вот когда мне пригодилась бы Васькина фантазия. Но она не знает, и Марта тоже. Они не знают, что происходит в моей жизни за стенами семейного особняка. Я делаю все для этого. Не хочу видеть разочарование в их глазах. Они бы не одобрили.

Идеальная Агата Викторовна Гюго. Идеальная до тошноты. Поэтому подруг я выбрала себе других, со своими изъянами, делающими их особенными. Шумная Васька, которую мне иногда хочется стукнуть, чтобы она вела себя потише. И ее полная противоположность – тихая и уступчивая Марта. Они совсем как мой Ник. Обычные, из простых семей, без огромных капиталов, зато живые. Умеющие жить по-настоящему. Моя недостающая деталь. Только рядом с ними я могла позволить себе расслабиться, хотя бы на мгновение ощутить, каково это – стать самой собой, без фальши и масок.

Это восхитительно…

До этого дня я считала, что на сильные эмоции меня могут вывести только Ник и Васька. Заблуждение рассеялось сегодня утром, на университетской парковке.

Как обычно, выехав за час до пары, успешно избежав пробок, я приехала в родной университет. Проблем с парковками у нас никогда не было. Широкая площадка на заднем дворе могла вместить огромное количество машин. В этот же день я не обнаружила ни одного свободного места, а когда все же нашла его, поняла, что не смогу припарковаться. Какой-то урод встал настолько криво, что занял еще половину соседнего парковочного места.

Я вышла из машины, начиная злиться. Покружила вокруг темно-синего лексуса и поборола желание пнуть ногой колесо. Если бы отец знал, какие неидеальные мысли рождались в моей голове, то точно не одобрил бы. Я усмехнулась, но усмешка быстро сошла с губ. И куда теперь вставать? Ждать, пока кто-нибудь освободит место?

Нервничая все сильнее, я посмотрела на наручные часы. Маленькие изящные, подарок брата на восемнадцатилетие. Он прислал их из Англии. Часы были куплены не просто в каком-нибудь дорогом салоне, а сделаны на заказ, инкрустированы черными бриллиантами. Один из моих любимых аксессуаров.

Стрелки неумолимо приближались к нужной отметке. До пары оставалось не так много времени, а опаздывать не хотелось. Я подавила раздражение очередной волной холода и мрачно посмотрела на машину. Красивый автомобиль, дорогой. Готова спорить, он принадлежит одному из участников «Цветника», золотой молодежи с высокими запросами и полным отсутствием желания развиваться. Таких людей я не любила настолько сильно, что предпочитала не замечать. В каждом их слове или движении чувствовалась пренебрежительность. И этот раз не стал исключением.

Когда я уже хотела развернуться и попробовать поискать место за пределами института, ко мне подошел парень. Высокий широкоплечий блондин. На его плечи мягкими прядями ложились волосы. Никогда не понимала, зачем мужчины их отращивают. Хотя этому парню очень шло, он становился похож на какого-нибудь возвышенного поэта или художника времен Джона Сингера. Глаза удивительного оттенка, на солнце становились бледно-янтарными, кварцевыми.

– Проблемы? – спросил он. Его изучающий взгляд мне не понравился. Не люблю, когда люди смотрят оценивающе, словно мы находимся не на парковке, а на хозяйственном рынке.

Я кивнула в сторону лексуса. Парень понятливо улыбнулся.

– Современные мажоры предпочитают покупать права, а не учиться, чтобы получить их.

Я хмыкнула. Сам он себя к мажорам, видимо, не относил. Притом что, положа руку на сердце, могу утверждать: каждый элемент его гардероба брендовый. Дорогие золотые часы, рубашка из качественной ткани, джинсы не из первого попавшегося шоурума. Стильно, неброско, но дорого. Я с легкостью определяла стоимость одежды, у меня был наметан глаз. Да и собственный бутик играл не последнюю роль.

Молчание затянулось, и, немного подумав, я сказала:

– А вы…?

Он понял, о чем я хочу спросить, и с легкой улыбкой ответил:

– Нет. К богатеям я не имею никакого отношения. Собираюсь на свадьбу к другу, почти все вещи арендованные. Только часы – семейная реликвия, – постучал он пальцем по циферблату. – А вот вы, наверное, не испытываете проблем с деньгами?

Парень улыбнулся, и я с удивлением поняла, что в той улыбке не было зависти, только искреннее любопытство. Он был приятным человеком, но что-то все равно заставляло насторожиться. Возможно, мои внутренние демоны чувствовали, что ему не стоит верить. От их криков я отмахнулась, решительно проигнорировав зов интуиции.

– Семейный бизнес, – отозвалась, не собираясь вдаваться в подробности.

Ему хватило и моего короткого ответа.

– Смотрите, кажется, там место освободилось, – кивнул парень в сторону выезжающей машины на другом конце парковки. Он лукаво улыбнулся, склонил голову и напоследок представился. – Андрей. Было приятно познакомиться с такой очаровательной девушкой.

Андрей протянул мне руку, я нехотя сжала ее.

– Агата.

Не отпуская моей ладони, он повернул ее тыльной стороной вверх и поцеловал. Это произошло настолько неожиданно, что я даже не успела вырвать руку из хватки.

– Увидимся, Агата, – сказал он.

Нахмурившись, до сих пор не понимая, что же меня так настораживает, я села в машину и поехала в сторону освободившегося места. И словно чувствуя подвох, обернулась. Новый знакомый сначала провожал меня взглядом, только уже совершенно другим. Долгим, подозрительным, он стоял, засунув руки в карманы джинс, на губах играла дерзкая ухмылка. Больше он не напоминал мне художника, скорее опасного преступника, только-только откинувшегося с зоны.

А потом этот придурок пошел к лексусу! Это была его машина! И все, что он говорил, оказалось ложью. Он просто издевался надо мной, насмехаясь, строил из себя хорошего участливого парня, когда на самом деле сам относился к высокомерным мажорам. Как же я была зла! Даже остановилась на мгновение, и Андрей это сразу же заметил. Понял, что я видела его настоящего. Но даже бровью не повел. Помахал мне рукой с той же кривой усмешкой, сел в лексус и был таков.

Нужно ли говорить, что в лекционную аудиторию я зашла готовая растерзать любого, кто встанет у меня на пути? В глаза бросилась Васька, которая снова была одета Бог знает во что. Я пыталась себя сдерживать, но при подругах получалось очень плохо. Сарказм и ирония так и лились из меня нескончаемым потоком. Одно хорошо: ни Марта, ни Василиса не обижались на меня.

Так мне казалось, пока после занятий мы вновь не столкнулись с этим Андреем. Идиот зачем-то притащился к моей машине с цветами. Лилиями! Раздражение, успевшее успокоиться за полуторачасовую лекцию, охватило новой волной. Если бы не вовремя подоспевшие Марта с Васькой, я бы точно его ударила. Сдерживаться было все труднее.

Я повела себя не лучшим образом, признаю. Сорвалась на бедной Ваське. Она ушла, не прощаясь. Просто закинула сумку на плечо и побрела к дороге. Марта осталась стоять рядом, одарив меня выразительным взглядом, полным осуждения. Несколько раз вдохнув и выдохнув, я достала из сумки сигареты. Самые обычные. Закурила, чувствуя, как табачный дым успокаивает накалившиеся до предела нервы. Идеальная дочь не должна курить сигареты. Не должна злиться на идиотов и обижать своих подруг.

Но ведь идеалов не существует, да? Курение – один из способов доказать самой себе, что я тоже могу пойти против воли родителей. Не так, как Ринат. Для этого мне не хватает смелости. Всего лишь дым, успокаивающий нервы, ничего особенного, но именно он разбивает идеальную Агату Гюго на маленькие осколки.

– Прекрати, – Марта взъерошила свои рыжие локоны. Со времен первого курса они у нее заметно отрасли и теперь достигали лопаток. Я всегда по-доброму завидовала ее естественным волнам – мои идеально прямые волосы никогда не завивались. – Зачем ты сказала ей это?

– О чем ты?

Дура из меня такая же, как из собаки ученый. Притворяться глупой никогда не выходило, но я продолжала пытаться.

Верстовская резко вскинула голову, в ее глазах вместо привычной мягкости промелькнуло нечто жесткое. Не впервые я замечаю за нашей тихой и доброй девочкой такой взгляд. И откуда только он появился? Марта напоминала мне ангела, за ней не тянулся шлейф грехов, как за мной или за любым другим членом моей семьи. И это не могло не восхищать. Доброта Марты часто пересекала черту наивности, поэтому мы с Васькой неизменно приходили ей на помощь. Сейчас ее привычная мягкость испарилась без следа, появилась новая Марта, которую я раньше не видела или предпочитала не замечать.

– Разве я не права? – затянувшись, спросила ее.

Да. Не права. Но не признаю этого.

– Ты веришь в нее? – вдруг спросила Марта. Я удивленно взглянула на подругу. Марта рассматривала голубое небо, над нами проплывали облака. Одно из них по форме напоминало маленького тигренка, совсем еще малыша, но с острыми коготками. Я улыбнулась фантазии и неспешно ответила:

– Верю. Но мне не нравятся методы, которыми она пользуется. Нет, просто вдумайся. Сидеть на асфальте перед самым крупным бизнес-центром и ждать чуда? Марта, это несерьезно!

Верстовская улыбнулась, заправляя за ухо непослушную рыжую прядь.

– Наша Васька именно такая. Она несерьезная, вечный ребенок в теле взрослой девушки. Но если бы не ее идеи, она не была бы нашей Васькой. Была бы кем-нибудь другим. Зачем отнимать то, что делает ее собой? К тому же ее не отговорить. Если она вбила что-то себе в голову, значит, рано или поздно реализует это. Мы можем только поддержать ее.

Я потушила сигарету, выбросив в ближайшую урну окурок. Интересно, какого это – знать, что от тебя ничего не ждут? Вести себя так, как хочешь. Не бояться осуждения и неправильно принятых решений.

Мне никогда не узнать.

– Во сколько начинается твоя смена?

Марта достала из заднего кармана брюк телефон, взглянула на цифры и произнесла:

– Через час.

– Время есть. Садись, подвезу.

Я завела машину, Верстовская заняла сидение рядом со мной. Мы выехали с парковки, и я по памяти свернула в сторону центра. Проезжая одну из моих самых любимых кофеен, взяла на вынос цитрусовый латте для себя и чай с облепихой для Марты. Прежде чем отвезти подругу на работу, было принято решение заехать в «Ренуар», посмотреть, как там дела у Васьки.

Припарковавшись неподалеку от обсерватории, мы негромко переговаривались. С этого места хорошо был виден продюсерский центр, где полгода назад проходило прослушивание. Тот день прочно врезался в мою память, когда поздней ночью пришлось незаметно сбегать из дома, чтобы забрать Василису из полицейского участка. Потому я и переживала. Мало ли, снова что-то пойдет не так.

– О Боже, она и правда это сделала, – вздохнула я, а Марта рассмеялась.

Васька сидела на каменной брусчатке и с сосредоточенным лицом перебирала струны. В такие моменты она не была похожа на взрывную шумную девчонку. На ее лице застыло умиротворение, уголки губ были едва заметно изогнуты вверх, пальцы словно парили над струнами, а голова качалась в такт музыке. Не ураган, а муза. Я вздохнула еще раз, пожалев о своих словах. Но сказанного не воротишь.

– Надеюсь, она не застрянет здесь надолго, – делая глоток кофе, сказала я.

– Представь, что будет, если она сегодня встретит Оранскую? – весело сказала Верстовская.

– Вселенная схлопнется, – устало улыбнулась, вырулив на дорогу.

Привычно рассчитав время пути, я успела высадить Марту около небольшого семейного ресторанчика, в котором она подрабатывала официанткой, как раз вовремя. Обняв меня, девушка поднялась на крыльцо и скрылась внутри здания. Проводив ее хмурым взглядом, я проверила почту и непрочитанные сообщения. Их было не так много. Когда я отвечала на последнее сообщение коллеги, на экране высветился звонок.

– Привет, – мой голос потеплел, стал радостным, а на губах тотчас возникла улыбка.

– Привет, любимая, – я чувствовала усталость Ника. Вчера он работал в ночь и только вернулся домой. Он вкалывал как проклятый, но сколько бы раз я ни указывала на этот факт отцу, его мнение оставалось прежним.

«Он не достоин тебя, дочь», – звучал в голове строгий голос Виктора Анатольевича.

– Ты как? – спросила я, чувствуя волнение.

– Бодрячком. У меня сегодня собеседование, нашел новую компанию. Если все пройдет хорошо, то завтра же уволюсь из этого проклятого места.

Никита работал в спорт-баре барменом. Контингент там был не из лучших. Приходилось порой помогать охране разнимать драки или выгонять пьяные компании. Для Ника, который никогда не брал в рот и капли алкоголя, перегар, стоящий в баре, был худшим наказанием. Но пока платили хорошо, он не жаловался.

– Я горжусь тобой, – сказала искренне.

– Приезжай сегодня ко мне, – предложил Ник. – Я закажу твои любимые роллы. Темпура с креветкой, как ты любишь. Посмотрим фильмы и…

Он не договорил, но я все поняла и улыбнулась. Мне его не хватало. В последнее время не получалось вырваться. Ни одной свободной минутки. То отец велел остаться на важные переговоры с партнерами, то нужно было по-быстрому слетать в Италию, отобрать новый вид ткани для пошива одежды, то запара в универе. Да и Ник все свободное время пропадал либо на работе, либо за компьютером, писал программы для небольших айти-компаний.

– Хорошо, – и, сверившись с часами, уточнила, – В шесть буду.

– Сегодня ты сделаешь меня самым счастливым человеком на земле, – шутливо произнес Ник.

– Посмотрим на твое поведение, котик, – игриво отозвалась я. В груди разливался солнечный свет.

– Я постараюсь быть хорошим мальчиком, но ничего не обещаю…

Договорить он не успел, на экране высветился еще один номер. Игривое настроение как рукой смело, оставляя на сердце только холод. Улыбка померкла, а я снова превратилась в идеальную модель дочери. По второй линии звонил отец. Звонкам он предпочитал личный разговор, поэтому я замешкалась, не понимая, что произошло.

– Я перезвоню, Ник, – тихо сказала я и ответила на звонок. – Слушаю.

Голос отца был холоднее обычного. Тело сковали металлические цепи, стоило услышать:

– Где ты?

Любой другой родитель разговаривал бы со своим ребенком иначе. С волнением, переживанием и может быть любовью. Но не Виктор Анатольевич. Его интерес не объяснялся волнением, поэтому я напряглась.

– Собираюсь ехать домой. Ты что-то хотел?

– Лекционное занятие закончилось сорок семь минут назад, – отозвался он. По моей спине пробежались мурашки, а руки мелко затряслись. – Я еще раз спрашиваю, Агата. Где ты?

– Рядом с «Веселым лепреконом». Семейный ресторан на Зеленом проспекте.

– И что ты там забыла? – голос отца оставался холодным, но я отчетливо различила презрительные нотки.

– Подвозила Марту, – ответила коротко, не уточняя, что ресторан – место ее работы.

– Она не могла дойти пешком?

– Могла. Но я предложила свою помощь.

– В следующий раз так не делай. Люди не ценят доброту, Агата. Зато обращают внимание на твои отказы. Не усложняй себе жизнь.

– Это все, что ты хотел?

Левая рука крепко стиснула руль, пальцы побелели от напряжения.

«Ледяное спокойствие, холодный разум, покорный голос», – повторяла я про себя. Все должно быть идеально. Даже не смотря на неидеальность моих поступков. По мнению отца, я должна была уже быть дома.

– Нет. Возвращайся домой. Как можно скорее.

– Хорошо, – удивилась, но реакции не подала.

– В Солнечный, – добавил отец.

Удивление на порядок возросло. В поселке Солнечный находился наш частный дом, или семейный особняк, как в шутку называла его мама. Туда мы перебирались на осень и зиму, а в теплое время года жили в городской квартире. Я даже представить не могла, почему родители вдруг сорвались в Солнечный.

– Еду, – сказала я и отключилась.

Охрана узнала мою машину, шлагбаум медленно пополз вверх, пропуская в поселок. Всю дорогу я провела как на иголках. Вопросы отца и его просьба, больше напоминающая приказ, давила, заставляя теряться в догадках. Сорвались очередные переговоры? Акции упали? Я слышала, насколько нестабилен сейчас акционерный рынок. Или проблемы с поставщиками? Догадок было много, но вряд ли одна из них окажется верной.

Заехав на территорию особняка, я увидела то, отчего слишком резко дала по тормозам, и если бы не ремень безопасности, то тут же вылетела в окно.

Двухэтажный дом семейства Гюго по велению Виктора Анатольевича был выстроен в стиле хай-тек. Четкость, лаконизм, отсутствие лишних элементов, панорамные окна от потолка до пола, создающие ощущение большого пространства и света. Сочетание строгости и изысканности. Особняк окружали любовно высаженные липы, а на заднем дворе между деревьями когда-то даже были построены качели. Длинная, похожая на скамью с высокой спинкой. Мы с братом часто любили туда сбегать. У Рината был талант находить спрятанные мамой конфеты, правда, со мной он делился ими редко. Приходилось отбирать.

Я вышла из машины со странной смесью раздражения и страха. По двум сторонам от входной двери стояли двое мужчин. Они казались близнецами. Похожие черты лица, стрижка, один и тот же рост. Были одеты в одинаковые черные костюмы, солнцезащитные очки, и у обоих из-под пиджаков торчало оружие.

Что за бред? Кто эти люди? Ничего не понимаю… Я достала с заднего сидения сумочку и, нацепив на лицо привычную холодную маску, направилась к дому.

– Имя? – едва я подошла, спросил один из них.

Одарив его не самым лестным взглядом, ответила:

– Агата Гюго.

Мужчина достал широкий планшет, сделал несколько движений, проверяя что-то, а потом, посмотрев на меня, кивнул:

– Проходите, Агата Викторовна, – он распахнул дверь, и я наконец попала домой.

В прихожей меня встретила взволнованная мама. Я вновь заподозрила, что дело нечисто, потому что второй раз в жизни видела, как Дарья Алексеевна нервно сжимает ладони в кулаки. Всегда спокойная и рассудительная, она никогда не теряла контроль.

Семью моей матери можно было назвать состоятельной, если не богатой. В девичестве Грацианская Дарья Алексеевна была девушкой с хорошей родословной. Получив два высших образования, первое юридическое, а второе экономическое, она открыла свой салон красоты. Впоследствии появилось еще несколько точек по всему городу. Дело приносило высокую прибыль. И даже если бы она не вышла замуж за отца, то все равно стала бы состоятельной дамой.

Но жизнь решила иначе. Высокая подтянутая женщина с белокурыми короткими волосами, подстриженными по последнему писку моды, и добрыми карими глазами, стала женой Виктора Гюго. Мама любила отца, но иногда я могла ей только посочувствовать.

Как и себе.

Сегодня она выглядела пускай и дерганой, но нарядной, в подчеркивающем фигуру платье в пол из лоснящегося черного шелка. У платья не имелось бретелек, оно открывало вид на шею, где у матери был вытатуирован красивый цветок, и ключицы с еще одной татуировкой в виде змеи. Острые туфли на высоком каблуке, в ушах массивные серьги с изумрудами, а на пальцах кольца. В руках женщина держала бокал с шампанским.

– Тебе отец позвонил? – она обняла меня. Ее руки на моих плечах дрожали.

– Да. Что происходит? Почему вход в дом охраняют?

– Все в порядке, – передернула тонкими плечиками мама. – У нас гости.

– Я догадалась. Кто-то из коллег отца?

– Если бы, – усмехнулась она, но быстро пришла в себя. Теперь вместо усмешки на ее губах играла расслабленная улыбка.

– Мне нужно переодеваться? – спросила, направляясь в гостиную.

Мама покачала головой.

– Ты хорошо выглядишь, Агата, – она схватила меня за плечо, заставив замедлиться, наклонилась к уху и тихо прошептала, – Только не бойся. Все будет хорошо. Я рядом.

Ничего не понимая, я удивленно замерла, тряхнула головой, чтобы прийти в себя, и попала в гостевую комнату, занимающую весь первый этаж. Гостиная была соединена со столовой и кухней. Посреди зала место занимали два широких дивана и несколько кресел, пол был застелен ковром светлого молочного оттенка. Лампы под высоким потолком освещали только пространство над зоной отдыха.

Отец сидел, откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу и положив руки на подлокотники. Графитовый пиджак аккуратно висел на спинке, а сам Виктор Анатольевич остался в рубашке и брюках. Его пальцы громко стучали по подлокотнику, а тяжелый взгляд был направлен вперед. Меня он то ли не заметил, то ли сделал вид.

Зато остальные члены семьи обернулись, смерив мою персону долгими взглядами. Бабушка, которую я не ожидала увидеть от слова совсем, улыбнулась. Августа Святославовна восседала с прямой, как штырь, спиной, в своей неизменной французской шляпке и элегантном платье с кружевным воротником. Волосы собраны в высокую прическу, на лице легкий макияж, сбрасывающий сразу несколько лет.

И если ее я не ожидала увидеть, то, заметив остальных гостей, просто застыла в немом шоке.

– Здравствуй, сестра, – кивнул мне Ринат.

Повзрослевший, загорелый, я не видела его целых три года. С тех пор, как он уехал в Англия и отказался возвращаться назад. Отец, узнав, чем его сын занимается в свободное от учебы время, пришел в ярость и заблокировал все его счета. Думал, у Рината хватит мозгов снова взяться за ум. Но брат и не думал следовать воле отца. Остался жить за границей. Меня долго мучил вопрос, на какие деньги братец прожигает жизнь. Теперь я стала догадываться, но…

Я вздрогнула от цепкого, острого, словно скальпель, взгляда. Быстро убрала руки за спину, чтобы никто не увидел, как они затряслись, выдавая нервозность. Напротив отца, во втором кресле восседал Грацианский Алексей Вольдемарович, мой дедушка и бывший муж Августы Святославовны. За всю свою жизнь я видела его всего дважды, но и этого хватило, чтобы научиться бояться. Этот человек опасен. Из-за него в гостиной плотным облаком повисла давящая атмосфера. По двум сторонам от Алексея Вольдемаровича стояли точно такие же мужчины в костюмах, как и те, что пропускали меня в дом. Только эти звались не охраной, а брокерами. И зная, чем они занимаются, становилось вдвойне жутко.

Алексей Вольдемарович пригладил седые, аккуратно стриженые усы. На его плечах покоилась накидка, очень похожая на белый медицинский халат. Не удивлюсь, если это он и есть. На его коленях лежал серебристый чемоданчик, и я даже знать не хочу, что там!

С одной стороны, дедушка – уважаемый в высших кругах человек. Практикующий хирург, открывший ни одну частную клинику в Англии. С другой стороны, его руки запятнаны кровью, а сам он известен на красном рынке как «Черный Аконит».

Алексей Вольдемарович занимался клинической трансплантологией. Но… не совсем законно.

– Агата, садись, – подтолкнув меня в спину, попросила мама.

Только годы воспитания моей железной нервной системы позволили мне остаться на месте, даже не пытаясь сбежать, и более того – подойти к дивану, где восседала бабушка, и опуститься рядом с ней. Ринат, сидящий напротив, прищурился, разглядывая меня, а потом усмехнулся. Последний раз брат видел меня в семнадцать, я сильно изменилась с тех пор. Он тоже изменился, и не могу сказать, что в лучшую сторону.

– Все в сборе? – от хриплого голоса Алексея Вольдемаровича руки затряслись с новой силой, а к горлу подкатила тошнота. Я боялась его, очень сильно боялась. И не без причины. В голове сквозил первобытный страх и непонимание. Почему он здесь? Зачем отец собрал всю семью? Или это не его инициатива…?

Бабушка накрыла горячей ладонью мои сложенные на коленях руки. Дышать стало на порядок легче. Она была единственным человеком в доме, который не боялся Алексея Вольдемаровича. Они прожили в браке двадцать лет и развелись, когда выяснилось, чем на самом деле дедушка занимался в клинике. Такого Августа Святославовна стерпеть не могла, несмотря на почтенный возраст, подала заявление на развод.

Плечи отца напряглись, ему не нравилось присутствие бывшего мужа Августы Святославовны. Тещу он терпел скрепя сердцем, а вот тестя сильно не любил, опасался, зная о том, что этот человек способен всего за один телефонный звонок разрушить его жизнь.

Нашу жизнь.

И как он терпел присутствие Рината, тоже оставалось загадкой.

– Почему у вас такие лица кислые, словно я написал завещание на имя своей горничной? – хмыкнул Алексей Вольдемарович.

Мама нахмурилась, вышла вперед и спросила прямо:

– Пап, зачем ты приехал?

– Хочу на старости лет вам глаза помозолить. Такой ответ принимается? Что, нет? Ладно, как хотите, – пожал он плечами. – Кажется, я осознал, что никого ближе вас у меня нет. Сидел в своем кабинете в Англии на седьмом этаже клиники и осознал – господи, они же моя семья! Чего это у вас рожи такие недоверчивые? Наверное, потому что я вру, – зашелся он в приступе смеха. А мне, если честно, было не смешно. Дед окончательно спятил!

– Леша, не впадай в маразм, – бабушка строго взглянула на бывшего мужа. В ее взгляде не было ничего, кроме холода и отстраненности. – Или говори, что хочешь, или проваливай на все четыре стороны. Я так уж и быть, даже дверь тебе открою. Хотя, – она посмотрела на брокеров, – нет. Цепных псов попросишь.

Алексей Вольдемарович снова пригладил густые усы. Когда он приезжал к нам в прошлый раз, мне было пятнадцать, и что-то я не запомнила за мрачным стариком наличие чувства юмора. Даже если оно и было, то какое-то странное, медицинское, непонятное моему подростковому мозгу.

Сейчас же дедушка был слишком веселым. Это насторожило всех, кроме Рината. Ему ситуация доставляла огромное удовольствие.

– Расслабьтесь, – ехидно усмехнулся старик. – Я, правда, хотел всего лишь повидать тех, кто когда-то был мне семьей. Ну и еще у меня в России несколько дел…

Бабушка стремительно поднялась, буравя Алексея Вольдемаровича злым взглядом.

– Мою семью в свои глупые аферы не впутывай! Я предупреждаю, Леша. Пока что по-хорошему. Ты меня знаешь, я не буду сидеть молча сложа руки.

– Знаю, – с неожиданной теплотой ответил дедушка. На секунду мне показалось, что его лицо разгладилось и даже помолодело, словно под наплывом воспоминаний. А потом снова приобрело привычное холодное выражение отстраненности и скуки. – Но и ты меня, я надеюсь, знаешь неплохо. Пока что можешь не переживать.

– А когда начинать? – все сильнее злилась Августа Святославовна.

Но Алексей Вольдемарович уже не обращал на нее внимания. Его концентрация полностью переключилась на Виктора Анатольевича. Даже странно, что отец до сих пор не вмешался в их разговор. Лишь цепко наблюдал за тестем и иногда подозрительно щурился.

– Есть разговор, – Алексей Вольдемарович небрежно встал и, не дожидаясь особого приглашения, направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Там находился кабинет отца. Ринат поплелся за ним, а когда мама хотела сопроводить дедушку, тот ее остановил, подняв ладонь вверх. – Только Виктор и Ринат.

Отец последовал за ним, прихватив с собой пиджак.

– Витя… – позвала мама, но отец даже не обернулся.

Когда мужчины скрылись в кабинете, я выдохнула. Семейный совет длился недолго, но я успела измучиться, получить дозу адреналина и потерять несколько нервных клеток. Заварив на кухне ромашковый чай, разлила его по белым маленьким чашкам и отнесла в гостиную. Бабушка опустилась обратно на диван, а мама стояла у окна, заложив руки за спину, уже не дрожащие, но холодные, как ледяные скалы. Я вложила в ее ладонь чашку. Она благодарно улыбнулась.

Августа Святославовна со скорбью взглянула на чай, вздохнула, сделала глоток и с громким стуком поставила чашку на блюдце. Рядом с моим отцом и мамой бабушка выглядела самым живым человеком на земле. Никогда не скрывала свои настоящие эмоции и жила так, как требовала ее душа. Иногда я думала, что именно такой станет наша Васенька в старости. Если сменит стиль одежды на более пристойный.

– Что-то здесь нечисто, – задумчиво, покачивая ногой в такт тихой музыке, которую я включила на старом винтажном проигрывателе, сказала бабушка. – Мы Леше триста лет как не сдались.

– Мама, – одернула ее Дарья Алексеевна. Она глотнула успокоительного чая, поворачиваясь к нам лицом. – Отец в первую очередь наш гость.

– Да, и только во вторую – муж, отец и дедушка. А в третью – бандит, – иронично заметила Августа Святославовна.

– Ринат приехал с ним? – спросила я, опускаясь в кресло, где еще пару минут назад сидел отец. – Все это время его содержал Алексей Вольдемарович? – сколько бы лет ни прошло, а назвать его вслух дедушкой язык не поворачивался.

– Может быть, – сухо ответила мама.

– Не «может быть», а так и есть! Но я бы на вашем месте начала беспокоиться. Леша и при нашей совместной жизни считал каждую копейку. Взять на содержание ребенка слишком затратно. Благородство не про него. Значит, он потребовал у Рината что-то взамен. Почку или легкое. А может, что подороже.

– Мама, не делай из моего отца монстра! – возмутилась Дарья Алексеевна. В ее взгляде сквозило такое отчаяние, что я вновь ей посочувствовала.

– А я здесь ни при чем, Даш. Он сам из себя его сделал. Видела? Даже в дом притащил своих псов. У Леши всегда была странная любовь к пафосу. Даже спустя годы не прошла.

Бабушка много говорила. Называла бывшего мужа лжецом и гадом. Сетовала, как ей не повезло выйти замуж за недостойного человека, грубого, холодного, странного. Но для себя я выделила несколько интересных вещей.

Во-первых, Августа Святославовна, даже зная о деятельности Алексея Вольдемаровича, никогда его не боялась, словно чувствовала, что он не причинит ей вреда. Беспечностью поведение пожилой леди назвать можно было только с сильной натяжкой. Скорее сказывалась совместная жизнь и хорошее знание личности человека. Правда, когда дедушка заговорил о делах в России, Августа Святославовна напряглась, предупреждая его, что мы под ее защитой. Из этого можно сделать вывод, что Алексея Вольдемаровича стоит обходить стороной, а лучше как можно реже появляться дома. Так вероятность столкнуться с ним снижается еще вдвое.

А во-вторых, вопрос, который крутился в голове словно заезженная пластинка: почему вернулся Ринат? Ему угрожали? Заставили? Или он принимает участие в дедушкиных махинациях? Разве брат имел хоть какие-нибудь отношения с красным рынком? Да, он не был образцом порядочности. Напивался до звездочек в глазах, выкуривал по три пачки сигарет в день, а потом и вовсе перешел на траву. Вспомнив последний случай, связанный с тяжелыми веществами, я поморщилась. Неприятная история. Не только для него, но и для всей семьи. В тот день Ринат окончательно умер в глазах отца. А я благодаря ему превратилась в безэмоционального андроида.

Глоток ромашкового чая обжег горло, я выдохнула сквозь крепко стиснутые зубы. В голове проскользнула странная мысль. Может, дедушка решил подготовить себе преемника, точно так же, как это сделал отец? Если моя догадка окажется верна, отец придет в ярость. Он едва терпел присутствие брата в своем доме после того, что тот учудил.

Нет. Я стянула резинку, позволив каштановым прядям рассыпаться по плечам. Алексей Вольдемарович так не поступит. Слишком опасно. Он осторожный человек, наверняка понимает, что Ринат не слишком компетентен.

– Агата, как дела с учебой?

– А? – я моргнула, выдернутая из мрачных размышлений. Бабушка ждала ответ. – Нормально.

– Как там твои подружки? Марта и Василиса?

Я не смогла сдержать улыбку. Августа Святославовна была единственной, кто интересовался моими делами. Мама часто пропадала на работе, а отец ничего не хотел слышать об учебе или моей личной жизни. Его заботило только все, что связано с его бизнесом. Да и Ваську с Верстовской он недолюбливал. Как и Ника…

Ник! Я вскочила с дивана.

– Все хорошо, – быстро ответила я. За окном уже стемнело. Сколько мы так просидели? А времени сколько? – Мне надо отойти.

Почти бегом я понеслась на второй этаж, параллельно пытаясь найти в сумочке телефон. Вроде небольшой клатч, а вещь с первого раза достать нереально! Когда я наконец нашла телефон, цифры часов неумолимо приближались к девяти. Тихо взвыв от досады, я огляделась, толкнула первую попавшуюся дверь и оказалась в скромном кабинете матери.

Четыре пропущенных от Ника и два от Верстовской. Почему мне звонил Никита, я догадывалась, а вот звонки от Марты стали неприятной неожиданностью. Этот сумасшедший день не хотел заканчиваться. Решив перезвонить Марте позже, я попыталась набрать Ника, но телефон тут же разорвался от нового звонка. Обычно на рингтоне играла какая-то спокойная классическая мелодия, но сейчас в тишине кабинета заорал тяжелый рок. Убью Ваську! Душу ставлю, это она поменяла мне звонок.

На экране высветилось улыбающееся лицо Марты. Пришлось ответить.

– Да? – я подошла к окну. По сапфировому небу успели рассыпаться и зажечься ярким светом белые искорки, а полумесяц так и норовил исчезнуть с небосклона.

– Аги? Ты где? Почему на звонки не отвечаешь? – услышала я обеспокоенный голос Марты.

– Дома я, – отвела телефон от уха, морщась. Обычно Марта разговаривала так тихо, что приходилось ее переспрашивать, чтобы понять, о чем она говорит, а теперь, ни с того ни с сего, кричит. – Будь добра, не ори в трубку. Я не глухая.

– Прости, – выдохнула Верстовская. – Я места себе не могу найти. Василиса пропала.

– Как пропала? Ты уверена? Это же Васька, она может до сих пор сидеть около «Ренуара».

– А если с ней что-то случилось? – голос Марты сорвался, словно она из последних сил сдерживала слезы. – Аги! А вдруг ты была права и ее увезли в отделение? Или похитили? Что теперь делать?!

– Отставить панику! – рявкнула я. Стенания Верстовской делу не помогали. Запустив руку в волосы, сжала их до легкой боли. Вероятнее всего Василиса до сих пор рядом с бизнес-центром, а Марта всего лишь переволновалась. Вот только… я не помню ни одного случая, когда она была бы настолько взволнована. – Где ты сейчас?

– Дома. Я долго стучалась в Васькину дверь, но потом на лестничную клетку вышли соседи и пришлось зайти обратно к себе.

– Хорошо. Через час приеду. Жди, – отключилась я.

Развернувшись, я уже собиралась выйти из кабинета, как вдруг в углу увидела чей-то скрытый тенью силуэт. Замерла, крепко сжав телефон в руке. Алексей Вольдемарович сидел в кресле для посетителей. В этот раз он был один, без своих цепных псов, как их прозвала бабушка. Мужчина не сводил с меня глаз, из-за темноты я не видела выражения его лица, но чувствовала цепкий взгляд, от которого хотелось присесть и накрыть голову руками, словно меня здесь совсем нет. Однако я все еще была здесь. Как же так. Почему я его не заметила?

– Извините, что потревожила, – обронила тихо. – Я уже ухожу.

Я сделала несколько шагов к выходу, но голос Алексея Вольдемаровича заставил остановиться.

– Ты сильно изменилась, Агата. В детстве была маленькой любопытной девочкой со смешными косичками, вечно таскалась хвостиком за Витей и крепко хватала за руку Рината. Что с тобой произошло? Ты словно превратилась в своего отца.

Я дернулась, как от звонкой, но не слишком болезненной пощечины. Он помнит, какой я была?

– Детство давно прошло, – ответила, радуясь, что в полумраке не видно, какими стеклянными стали мои глаза.

– Я вижу. Той девочки больше нет, я прав? Августа Святославовна не испытывает восторга от того, кем ты стала. Меня она терпеть не может, до сих пор не простила за былые грехи, – ровным тоном говорил он, – Но твоего отца она недолюбливает куда сильнее. Знаешь почему? – и не дожидаясь моих предположений, продолжил, – За то, что он сделал из тебя свою копию. Если в жизни не будет ничего, кроме холода и льда, то зачем такая жизнь нужна? Ты хочешь жить в ледяном царстве, Герда?

Он вспомнил сказку, которую Августа Святославовна читала мне в детстве. Раньше мне безумно нравилась история холодной Снежной Королевы. Но со временем я полюбила другую. Питер Пэн был мне ближе. Я часто представляла, как меня заберет летающий мальчик в Нетландию, где мы проведем всю жизнь, так и не повзрослев. Разве может быть что-то счастливее, чем вечность, проведенная в беззаботности?

Сейчас это стало так неважно… Сказки так и остались сказками.

– Я не могу подвести семью, Алексей Вольдемарович, – отвернувшись, произнесла я.

– Семейные узы – это хорошо. Дарья может гордиться, что воспитала такую дочь. Ты ценишь семью, а что насчет самой себя? Как высоко ты ценишь себя, Агата?

– Что?

– Твой брат наплевал на мнение отца, когда понял, какой путь был ему уготован. Он глуп, но не трус. Пошел на все, чтобы обрести свободу. У тебя никогда не возникало желания сделать точно так же?

Возникало. Каждую минуту, проведенную в этом доме. Бизнес, деньги, престиж. Зачем мне все это, если я не могу быть счастливой? Если не могу быть рядом с любимым человеком? Не могу привести друзей в дом, потому что отец не хочет их видеть. Не могу жить в свое удовольствие, потому что моя жизнь принадлежит не мне!

Мое имя навеки вписано в отцовский планер. Я себе никогда не принадлежала. Моя свобода заточена в бумажную клетку. Кажется, ее легко разорвать, но от одного касания на руке появляются глубокие порезы. Острые листы сопротивляются. А я сдаюсь.

– Мне пора. Доброй ночи, – попрощалась я со странным стариком, – И… с возвращением.

На пороге меня догнали сказанные в тишину кабинета слова:

– Если у тебя появились проблемы, я могу помочь.

– Спасибо, но я справлюсь с этим сама.

Как и всегда…

К дому Верстовской я подъехала, когда время перевалило за половину одиннадцатого. Мое предположение, что Васька до сих пор может находиться на территории бизнес-центра, к большой досаде не оправдалось. Подруги там не было. И если еще утром по дорожкам расхаживали люди с важными и деловыми лицами, то ночью напротив продюсерского центра оказалось пустынно. Фонари неярким бледно-голубым светом освещали дорогу, включилась изящная подсветка зданий, сделав место мистически прекрасным. Василиса могла до сих пор сидеть на тротуаре, наигрывая тихие мелодии. Иногда мне казалось, что я слышу музыку ее души, и что она задевает вовсе не струны, а что-то более проникновенное.

Я почти не допускала мысли, что Василиса действительно может пропасть. Но не обнаружив ее в «Ренуаре», засомневалась и почти поддалась панике Марты. Хорошо только то, что я вовремя одернула себя. Пусть паникует Верстовская. Я буду рассуждать.

Правда, пока я ехала по пустым дорогам, мое и без того отвратительное настроение омрачил звонок Ника. Без промедлений взяв трубку, я услышала:

– Можешь не приезжать, – тихий, но твердый голос любимого человека заставил сердце испуганно замереть.

– Ты даже не выслушаешь меня? – постаралась скрыть страх за раздражительностью.

– Я ждал тебя четыре с половиной часа, Агата, – произнес Никита, который любил точность во всем, чем мне порой напоминал отца.

Я глубоко вздохнула, прежде чем сделать то, что ненавидела делать больше всего на свете.

Извиниться.

– Прости, Ник. Мне позвонил отец, велел срочно ехать домой. Нужно было решить семейные проблемы, – сказала я и, вспомнив Алексея Вольдемаровича, тревожно передернула плечами.

– Почему не предупредила, что задержишься? Один звонок или сообщение. Я бы все понял! Но ты игнорировала мои звонки.

От отчаяния я закусила губу, возведя глаза к потолку. Мне было не до телефонных звонков. Внезапный приезд дедушки и Рината напугал меня до нервного тика. Я слышала только учащенный стук своего сердца, готового прорубить себе путь наружу.

Все это я хотела бы ему сказать, но не могла. Это дела нашей семьи, отец мне не простит, если кто-нибудь узнает об этом. О проблемах семейства Гюго.

– Извини, – прозвучало, как по мне, жалко, но ничего другого на ум не приходило.

– Почему ты не приехала, когда освободилась? – задал новый неудобный вопрос Ник.

– Василиса пропала. Еду к Марте, будем искать.

– Как пропала? – проявил он тот же уровень сообразительности, что и я, когда услышала о пропаже от Верстовской. – Это которая кудрявая?

– Да.

– Ясно. Помощь нужна? – предложил Никита, даже не смотря на отчетливую обиду в голосе. Уверена, ему было не слишком приятно слышать безмолвные гудки.

– Пока нет, – мягко ответила я.

– Ладно, – сказал он. Несколько секунд молчания и сухое, – До завтра.

Ник отключился, а я крепко сжала руль, заставила себя успокоиться и повернула во двор.

Дом, где жила Васька и в котором Верстовская снимала квартиру, находился в неплохом районе с новым ремонтом, чистым подъездами и пока что не разрисованными стенами. Я предполагала, что это ненадолго. На одном этаже с девочками жила многодетная семья. Двое подростков-близнецов, рослых, с мерзким смехом и тупыми шутками, постоянно таскали подозрительные баллончики – то ли с краской, то ли с каким-то газом, – бросали бычки от сигарет прямо на пол и набивали карманы семечками. В личном радаре опасности Марты они стояли на первом месте. Почетное второе место с небольшим отрывом занимали семилетние мальчишки со второго этажа. После школы дети приобретали в ближайшем магазине несколько пачек чипсов и энергетики, оставляя пустые банки прямо на подоконниках. А вот на третьем ярким красным цветом было вписано имя Васьки. Марта не знала, что подруга может выкинуть в следующий момент, и предполагала, что она способна на легкий вандализм. Сама же Василиса это отрицала.

Лифт остановился на пятом этаже, я поднялась по лестнице на площадку и замерла напротив Васькиной двери. Может быть, она уже вернулась? Крохотный огонек надежды вспыхнул в груди. Я подняла сжатую в кулак руку, намереваясь постучать, и в тот же самый момент распахнулась соседняя дверь, являя на пороге встревоженную Марту. Глаза большие, покрасневшие, нижняя губа прокушена до крови. На талии едва держались бесформенные домашние штаны, а поверх короткого топика на плечи была накинута сиренево-белая полосатая кофта с длинными рукавами. На ногах большие плюшевые тапочки в виде медвежат, которые Васька подарила ей на день рождения.

Марта обхватила себя за плечи, глядя на меня несчастными глазами. От ее взгляда, в котором явственно читалась опустошенность и паника, стало не по себе.

– Она так и не пришла, Аги, – прошептала она. – Васька оставляла мне запасной ключ. Я проверяла. Квартира пуста.

– Ты звонила ей? – спросила, опуская руку, но не разжимая кулак.

Подруга энергично кивнула.

– Не один раз. У нее телефон выключен.

– Даже так…

Марта отошла, пропуская меня внутрь.

Квартира, которую снимала Верстовская, мне никогда не нравилась. Маленькая, словно спичечный коробок, стены давили, заставляя ежиться. Гостиная от кухни не отделялась даже простеньким зонированием, рядом с диваном, больше напоминающим старое кресло, стоял кухонный круглый стол и два стула. Деревянная столешница была расцарапана, подарок от бывших хозяев, портативная газовая плита заляпана пятнами неизвестного происхождения, хотя нужно отдать должное: Марта пыталась от них избавиться как могла. Маленькая раковина и холодильник в углу.

Во второй комнате находилась спальня, в которую влезла только кровать и шкаф для одежды.

Я не понимала, как здесь можно жить одному, и тем более в голове не укладывалось, как Марта делит квартиру с соседкой.

– Где Настя? – спросила я, обнаружив отсутствие оной в соседней комнате.

– Написала, что сегодня ночует у парня. Прости, имя не назову.

Я хмыкнула, занимая место за столом. Настенька выросла на сказках про принцев, принцесс и злых драконов. Она искала свою настоящую любовь и делала это современными методами. На сайтах знакомств. Почему-то девушка никак не могла понять, что нормальные парни на таких сайтах сидеть не будут. Только отчаявшиеся. Сколько бы Марта ни втолковывала ей об этом, Настя каждый раз отмахивалась, а потом горько плакала в подушку или на плече у Верстовской, разочаровываясь в новом принце.

– Итак, – медленно сказала я, когда Марта включила плиту и поставила вариться кофе. Облокотившись на столешницу, она повернулась, сложив руки на груди. Распущенные волосы закрывали часть лица, и я не понимала, что сейчас творится в ее душе, – давай рассуждать логически. Куда могла пойти Васька?

Марта резко вскинула голову и усмехнулась.

– Логика? Васенька могла сотворить что угодно, Аги!

– Знаю, знаю, – я запустила руки в распущенные волосы, – но надо с чего-то начинать. Поэтому не паникуй, а включай мозг и думай, – прикрыла глаза, восстанавливая картину сегодняшнего дня. – Васька сидела напротив бизнес-центра. С учетом того, что она занесена в черные списки, ее могли выпроводить оттуда.

– Она не заходила внутрь, – не согласилась Верстовская.

– Но могла.

– Давай остановимся на версии, что ее игра никому не мешала. Удивляла, да. Но не мешала.

Воцарилась тишина, я слышала, как крутятся шестеренки в наших головах. Медленно, скрипуче. Громкое тиканье настенных часов раздражало, не давая сосредоточиться. Я успела их проклясть дважды, прежде чем на плите закипел кофе. Марта разлила его по чашкам и поставила на стол. Я наградила чашки мрачным взглядом, даже не притронувшись.

Что же с тобой приключилось, Васенька?

– Если мне ее под утро придется вытаскивать из обезьянника, я буду припоминать этот случай до конца дней твоих. При смерти будешь, я напомню, – проворчала, наградив подругу не слишком ласковым взглядом.

– Она бы не далась полиции так просто, – не задумываясь ответила Марта.

Я кивнула. Васька отбивалась бы до последнего.

Экран телефона засветился, а на дисплее всплыло новое сообщение с незнакомого номера.

– Это еще что, – пробормотала я, открывая мессенджер.

В сообщении оказалась ссылка на геолокацию, и почему-то я была уверена, что там нам и стоило искать Ваську. Чем дольше я рассматривала маршрут, тем выше поднимались брови. Я не понимала, кто мог прислать сообщение. Может, сама Василиса? Взяла чей-то телефон и отправила сообщение. Такой исход был самым вероятным, так я думала, пока не высветилось второе сообщение.

«Семья должна служить опорой, Агата».

Силой воли я заставила себя сохранить спокойное выражение лица. Правда, Марта все же уловила изменения в моем настроении.

– Аги? Все в порядке?

– Да, – выдавила я.

Бабушка часто повторяла: «Агата, семья должна служить опорой, никак не наоборот».

Но неизвестный номер принадлежал не Августе Святославовне. Единственный человек, который мог знать эту фразу, а также стать случайным свидетелем моего разговора с Мартой, был Алексей Вольдемарович. По спине прошелся неприятный холодок.

Я поднялась из-за стола и, оглядев Марту, сказала:

– Переодевайся, поедем забирать Ваську.

Существует несколько состояний злости.

Состояние первое: холодная ярость. Тихая, но настолько опасная, что разум остается кристально чист, а значит, способен если не на все, то на многое. Например, убийство. Негромкая продуманная смерть. Что может быть лучше? Но убить человека можно и в порыве эмоций, тогда это уже состояние под номером два.

Воспламеняющая ярость. Когда эмоции врываются в голову, тело горит огнем, обжигая языками пламени каждого, кто находится рядом с его источником. В такие моменты невозможно себя контролировать, как бы хорошо ни была натренирована выдержка. Я всегда считала, что без усилий могу держать эмоции под контролем. Этому меня учил отец. Можно сказать, что я даже достигла определенного успеха в умении сдерживаться…

А потом познакомилась с Василисой.

Пока мы ехали, я успела накрутить себя до такой степени, что была в шаге от того, чтобы взорваться. Судя по адресу, который скинул Алексей Вольдемарович (или его агенты?), Василиса находилась в чьем-то доме. Я думала, что ее держат там силой, похитили, обманули! А она спокойно сидела на диванчике, рядом с какой-то Пинки Пай, медленно отхлебывая что-то горячее из кружки.

В квартире стоял аромат хорошего, только что сваренного турецкого кофе и холодного одеколона. Дверь открыл какой-то рослый парень, я даже не успела толком рассмотреть его как следует, взгляд был направлен только на Ваську. Она сидела с настолько умиротворенным и спокойным лицом, что второе состояние злости не заставило себя ждать. Только Василиса могла вызвать во мне столько противоречивых чувств сразу.

Беспокойство. Все ли в порядке? Как она попала в этот дом и кто эти люди, которых мы с Мартой видим впервые?

Облегчение от осознания, что с ней ничего не произошло.

И ярость. Какого черта мы ищем ее по всему городу, а она даже сообщение не удосужилась написать?

– Ты труп, Васька, – прорычала я, кинувшись к девушке.

Она пулей слетела с дивана. Выглядела Васенька прекрасно. Не считая внешней усталости, она бегала от меня с такой скоростью, что догнать ее было физически невозможно. К тому же Васька умудрилась спрятаться за широкой спиной парня, открывшего нам дверь. Все еще злясь, я остановилась, понимая рациональной частью мозга, что его ударить не могу, как бы сильно ни хотелось.

– Что за… – сказал парень непечатное слово.

Только теперь я подняла голову, столкнувшись с негодованием в светло-карих глазах. Короткая стрижка, нелепая шапка, майка, открывающая плечи, и татуировки на сильных руках. Кого-то он мне напоминал, но кого я не смогла вспомнить из-за лишних эмоций, которые все еще не отпускали, держали двумя руками, заставляя ругаться сквозь зубы.

– Это мои подруги! – заверещала Васька, но из-за крепкой спины парня не вышла. – Все нормально!

– Не нормально! – рявкнула я. – Выходи, паршивка, я тебе голову откручу!

– Агаточка, давай поговорим… – залебезила Васька и попыталась высунуться наружу, а чуть не получив подзатыльник, спряталась обратно. – Как вы меня нашли?

– Датчик отслеживающий тебе под кожу вживила, когда ты на лекции дрыхла, – отозвалась со всей присущей мне язвительностью. Пожар в груди стал уменьшаться, жаль, что досада так и осталась.

– Очень смешно, – буркнула Василиса.

– А мне вот не очень, – поморщился парень. – Какого черта вы ворвались в мою квартиру?

– В наш штаб! – поправила его розоволосая девушка. Она наблюдала за нами с таким интересом, с каким ученые наблюдают за подопытными крысами.

– Закройся, Тори! Я не с тобой разговариваю! – оглушительно заорал он. Я скривилась и отошла назад. Так и оглохнуть можно. Васька тоже периодически превращалась в громкоговоритель. Эти двое явно нашли друг друга.

Рядом раздался негромкий шорох. Я обернулась. Вдоль стеночки, незаметно, пытался сбежать парнишка. Он был самым молодым из нас. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться. Парень аккуратно отходил к двери, подозрительно напоминающей дверь, ведущую в спальню. Его план мог бы сработать, если бы парень, служивший Ваське стеной, не перехватил его у самого входа.

– А ну стоять! – прищурился тот, хватая мальчишку за шкирку. – Куда собрался?

– Отпусти, – заворочался он. – Руслан, чтоб тебя! Отвали! Я спать хочу!

– Хотеть не вредно, – хмыкнул Руслан, демонстративно закрывая дверь в заветную спальню.

– Дурдом, – прокомментировала я и перевела взгляд на Василису. Оставшись без защиты, она съежилась, затравленно переминаясь с ноги на ногу. За ее спиной стояла Марта. Васька ее не видела, и наверное, это даже к лучшему. Моя злость не шла ни в какое сравнение с разочарованием в грустных глазах подруги. На долю секунды я заметила промелькнувшую в них тень эмоции, распознать которую не успела. Тень растворилась, разочарование бесследно исчезло. Марта подошла ко мне, отзеркалив мои сложенные на груди руки. Со стороны мы напоминали родителей, отчитывающих свое чадо. И хотя Васька не была нашим ребенком, но в то же время она всегда вела себя как трехлетнее дитя. Беспечно, не задумываясь над последствиями. Ей даже в голову не могло прийти, что мы можем ее потерять. Увлекшись новыми знакомыми, она позабыла обо всем на свете, и это задело.

– Ну и? – спросила, нахмурившись. – Мне нужны подробности, если извинений я не услышу.

– Прости… – прошептала девушка. Голова опустилась еще ниже, кудряшки закрыли лицо полностью.

– Это не поможет тебе избежать допроса.

– Ты могла позвонить, – укоряюще произнесла Марта, качая головой. – Я испугалась, не обнаружив тебя дома. Почему ты так легкомысленна, Василиса?

– Так вышло! – вдруг с отчаянием крикнула она, резко поднимая на нас взгляд. В ее глазах стояли слезы, делая и без того пронзительные зеленые глаза яркими, словно малахит. Она не плакала, но была в шаге от этого. Васька схватилась за голову и заговорила так быстро, что я едва успевала разбирать слова. – Я встретила Оранскую, и подумала: какая удача! Но она вдруг вспомнила меня, потому что охрана внесла мое имя в черные списки. Это позор! Так облажаться перед лучшим музыкальным менеджером страны. А потом она назвала меня неудачницей. Не то чтобы меня это расстроило, но я все равно расстроилась. Немного. Совсем чуть-чуть. В переходе встретила Тори, она показалась мне нормальной девчонкой, пока ее безумный дружок не понесся за мной и не скрутил руки. Даже синяки остались, смотрите! – Васька вытянула вперед обе руки. На запястьях фиолетовым наливались большие пятна. – Он попросил спеть, и пока не спою, отказывался отпускать. А я очень хотела, чтобы он меня отпустил, и пришлось выполнить условие этого придурка…

– Эй! – недовольно крикнул «придурок», но Васька отмахнулась от него.

– Они почему-то решили, что я захочу стать солисткой их группы. При том, что одна выпила целую бутылку вина одна, у второго какие-то маньячные наклонности, а третий загубил мне карьеру! И знаете… – она тяжело дышала после всей этой тирады. Сглотнула и дрогнувшим голосом, глядя за наши с Мартой спины, тихо произнесла, – кажется, я и правда, хочу.

Сидящая на диване Тори издала победный клич. Парень, которого, кажется, именовали Руслан, улыбнулся. А мальчишка недовольно поморщился. Ему решение Василисы пришлось не по душе.

– Солисткой группы? – переваривала я все вышесказанное. Обернулась и, обведя строгим взглядом незнакомцев, спросила, – Вы музыканты?

– Нет, художники, – ехидно заговорил Руслан. – Не заметно? А это, – он махнул в сторону стены, на которой в висячем положении находились гитары, – наша инсталляция. Я так вообще чувствую себя писателем…

– Да хоть водолазом, – хмыкнула, забыв про осторожность. Обычно в компании незнакомых людей я старалась держать субординацию. Но с этими клоунами так не получалось. Возможно, причина в том, что они напоминали мне Ваську. Такие же безумные. Каждый со своим личным безумием, не похожим на других. – Группа, значит… Эй, группа, – сменив веселый тон на более холодный и отстраненный, произнесла я, – только посмейте обидеть Ваську, я вас из-под земли достану. Способности находить людей я сегодня уже продемонстрировала. Сначала достану, а потом обратно закопаю и станцую победный танец на ваших могилах, – оскалилась, представив столь упоительное зрелище.

– Ого, – Тори зааплодировала, обратившись к Ваське, – У тебя крутые подруги, – сказала она и показала большой палец.

– Такие же ненормальные, – негромко произнес мальчишка, имя которого я так и не узнала. Обращался он к Василисе, но смотрел при этом почему-то на Марту. Внимательно так смотрел.

– Чья б корова мычала! – огрызнулась Васька.

– Ну все, – Верстовская успокаивающе погладила ее по плечу. – Нам пора. Было приятно познакомиться, – улыбнулась она фрикам.

– С последним в корне не согласна, а с остальным да. До свидания, а лучше прощайте, – я схватила Василису за локоть, вытаскивая на лестничную клетку.

Всю дорогу до машины мы проделали молча. И только в салоне, в котором приятно пахло мятой, я смогла разразиться гневной нецензурной тирадой. Василиса слушала, не перебивая. Откинувшись на сиденье, она смотрела куда угодно, но не на меня. Марта попыталась успокоить мой словесный поток, но одного взгляда хватило, чтобы она сжалась и махнула рукой.

Васька тяжело вздохнула и впервые посмотрела мне в упор.

– Аги, я неудачница? – спросила она.

Грустную Ваську видеть было невыносимо. Пусть лучше шумит, чем развозит в машине слякоть. Нет, Василиса не плакала, уже успела успокоиться, не проронив ни слезинки, но что-то мне подсказывало: долго держаться она не сможет.

– Ты дура, Васька, – на мгновение прикрыв глаза, ответила я. – Зачем слушать абсолютно незнакомую женщину?

– Но…

– Она даже не слышала твой голос, а уже сделала выводы. Это глупость. Лучше слушай нас. Ну или этих, – пренебрежительно махнула рукой в сторону дома, – своих новоиспеченных друзей. Они хоть и странные, но смогли оценить твой талант по достоинству.

Марта, сидящая на переднем кресле, повернулась к Василисе. В ее голосе сквозило сочувствие и поддержка.

– Не теряй веру в себя. Она слишком хрупкая. Лучше оберегай и сохраняй ее в своем сердце, если хочешь добиться желаемого. Мы будем рядом и поможем тебе.

– Спасибо, – тихо отозвалась подруга.

Вот и как после ее искренности теперь злиться? Несколько минут мы провели в тишине. Каждый думал о своем. Марта задумчиво глядела в окно, ее взгляд затуманился, брови были нахмурены. Кофта с длинными рукавами спускалась ниже запястий, закрывая половину ладоней, но я все равно увидела сжатые в кулаки руки. Васька уставилась на свои сцепленные пальцы, сложенные на коленях. С растрепанными кудряшками и напряженным личиком она показалась мне очень милой. В обычной жизни девушку сложно назвать очаровашкой, было что-то дикое в ее натуре, бесы так и лезли, шептали непрошенные советы, к которым Василиса неизменно прислушивалась. Однако сейчас, ближе к вечеру, когда на нее навалилась усталость и эмоциональная опустошенность, подруга как никогда напоминала маленькую фарфоровую куколку.

Мои же мысли словно через кочки перепрыгивали от появления Алексея Вольдемаровича до ссоры с Ником. И если с родственником мне еще только предстояло разобраться, то с Ником нужно поговорить, объяснить если не все, то хотя бы часть из того, что произошло и почему я не смогла приехать к нему. Вместе с тем меня охватило глупое и детское чувство обиды. Почему всегда теплый и ласковый голос вдруг стал таким холодным? Даже когда мы ссорились, Искрин не позволял себе разговаривать со мной так… Так, словно я совершила непростительную ошибку. Убила его питомца или сломала ногу любимому футболисту, и тот не смог принять участие в решающем матче. Я была виновата. Признавать это было трудно. Еще труднее извиниться. Но, переборов себя, я сделала это. Переступила через гордость и попросила прощение. На что получила сухой безэмоциональный ответ. К обиде примешалась ярость, ядерный коктейль, заставляющий меня действовать нелогично.

Совершать ошибки.

– К черту всех! – вдруг сказала я, выезжая на дорогу. – Едем в клуб.

Верстовская дернулась от резкого движения автомобиля. Хорошо, что она пристегнулась, принятые меры безопасности уберегли ее от столкновения с лобовым стеклом. А вот Васька, не удержавшись, упала.

– Агата! Предупреждать надо.

– Пристегиваться надо, – передразнила ее, пока Василиса потирала ушибленный лоб. Выглядела она оскорбленной до глубины души. Надувшись, словно курица на насесте, девушка демонстративно пристегнула ремень безопасности. Я показала ей большой палец, после чего в ответ получила неприличный жест. Усмехнувшись, остановилась на светофоре.

– Зачем в клуб? – очнувшись, спросила Марта.

– Я поддерживаю идею напиться. Чертовски дерьмовый день, – вставила Васька, склонив голову к плечу.

– Вообще, я хотела потанцевать, – задумчиво отозвалась я. А затем, пожав плечами, сказала, – но и ты мыслишь в верном направлении.

– Мне это не нравится, – упрямо заявила Марта. Она одарила нас с Васькой взглядом полного осуждения. Можно подумать, мы поехали танцевать на кладбище и воровать конфеты с могил. Я уже говорила, что Верстовская была хорошей девочкой? Мой отец бы ее не одобрил. Доброта Марты была бы ему как бельмо на глазу, да и вылепить из нее жесткого идеального бизнес-партнера у него не получилось бы. Зато она дополняла нас с Васькой, проявляя человечность и милосердие там, где бы я убила, а Васька десять раз отомстила. С фантазией у нее проблем не было. – Тебе нельзя пить, – продолжила читать нотации наша мать Тереза, – ты за рулем.

– Оставлю машину на парковке клуба. Завтра заберу.

– Агата… – укоризненно посмотрела на меня Верстовская.

– Все, Чешир, – перебила ее звонким певчим голоском Васька. – Решено. Едем.

Когда мы подъехали к одному из самых респектабельных ночных заведений города, улицы опустели окончательно. Я поежилась от холодного ветра, схватила сумку и, заперев машину, направилась вслед за подругами к трехэтажному большому зданию.

«Мик ас» нельзя было назвать обычным клубом, как минимум потому что здание, в котором устраивались самые громкие вечеринки, внешне напоминало дорогущий отель. Вокруг были высажены южные пальмы, с подсветкой деревья превращались в величественных гигантов. Благодаря затемненным большим окнам понять, что происходит внутри клуба, было невозможно. Аккуратные дорожки, выложенные крупными гладкими камнями, вели к главному входу.

Нас встретил приветливый администратор и двое тучных охранников. Перед тем как приехать сюда, я сделала несколько звонков, договорившись, чтобы нам выделили отдельную комнату отдыха. Молодой парень в смешном ободке в виде мышиных ушек сверился со списком, поставил каждой на руку разноцветную печать с изображением мыши и, даже не взглянув на наш внешний вид, который, к слову, никак не подходил для клуба, повел на второй уровень.

Громкая электронная музыка моментально заложила уши, неоновые огни, ядерно-розовые и бледно-синие, на мгновение ослепили. Марта поморщилась, все еще недовольная нашим решением приехать в клуб, а Васька с горящими глазами вертела головой, рассматривая картины на стенах. Тематика этого заведения заключалась в отторжении реальности и попытке посмотреть на привычное под другим углом. Этим привычным стали мультфильмы известной медиакорпорации «Дисней». Отсюда и название – сокращение имени известного персонажа Микки Мауса.

Одно время ходила легенда, не знаю, конечно, насколько она правдивая, что хозяин клуба еще на этапе создания внутреннего интерьера пригласил к себе в особняк пятнадцать художников, пишущих в различных стилях. Он дал им по картине с известным диснеевским персонажем и попросил нарисовать его в их фирменном стиле. Эти картины он и повесил на стены. Все бы ничего, но от некоторых работ по рукам пробегали мурашки.

Мы прошли мимо моей любимой картины. Работа называлась «Мона Мур». Не знаю, что было в голове у художника, которому пришла идея изобразить Шрама из мультфильма «Король Лев» в роли Моны Лизы, но это – бесспорно – гениальная игра слов. Если бы Васька не занималась музыкой, то ушла бы в искусство живописи. Хотя надо отдать должное: у Марты с рисованием было куда лучше. Иногда она даже рисовала нас во время пар: наши позы, выражения лиц, какие-нибудь отдельно взятые фрагменты. Получалось на удивление хорошо.

А вот чего я не могла понять и принять, так это следующее полотно. Оно располагалось рядом с лестницей и периодически освещалось неоновыми огнями. Люди, проходящие мимо, шугались от такого зрелища. На картине была изображена Ариэль из мультфильма «Русалочка», правда, распознать в этом шедевре сюрреализма Ариэль – задача сложная. Вместо привычного одного рыбьего хвоста у русалочки их было целых девять, и не простых, а с клыками на концах. Вместо тонкой талии – заплывшее жиром тело, три пары рук, тянущихся вперед, и рыжие волосы, превращающиеся в пожар, охватывали все полотно огнем. Из прекрасных голубых глаз художник решил сделать два черных омута, занимающих половину лица. По щекам русалочки стекала кровь, причем эта кровь была настоящей.

Рыбьей.

Жуткая картина. Одна из многих столь же жутких в этом ночном клубе.

На втором уровне мы заняли отдельную комнату, из которой можно было беспрепятственно наблюдать за танцполом. Оставив лишние вещи, мы с Василисой бросились обратно вниз. Музыка завлекала, просила оставить все проблемы за стенами клуба и просто отрываться до боли в ногах. Мы танцевали так, словно завтрашний день никогда не настанет. В танце я пыталась забыть о том, что должна быть идеальной, не позорить семью, забыть о страхах и просто жить. Голова кружилась, бит отдавался в ушах. Не знаю, сколько продлился наш танец, переходящий из одной песни в другую, может, час, а может, два. Но усталость накатила внезапной оглушающей волной.

Ваську из вида я давно потеряла. Наверное, подруга ускакала в комнату, чтобы вытащить Чешира из зоны комфорта. Марта никогда не понимала, почему людей так тянет шататься по подобным местам, ей невдомек, что лишь здесь можно выкупить последние остатки своей свободы.

Заняв высокий стул за барной стойкой, я заказала какой-то синий коктейль, первый попавшийся. Он оказался слишком приторным, поморщившись, решила пойти по классике. Сегодня меня не могла остановить даже совесть. Многие считали странным, что я предпочитала крепкий алкоголь легким коктейлям или вину, но я редко пьянела, поэтому могла себе позволить несколько бокалов виски или рома.

Залпом осушив бокал, сделала жест бармену. Мужчина с фигурно стриженной бородой и смеющимися голубыми глазами подмигнул и повторил заказ. Брутальный парень смотрелся забавно с ушками Микки Мауса на голове. Не сдержавшись, я рассмеялась, прилив веселья потонул в оглушающей музыке.

Так, проводя время за бокалом виски, я не заметила, как на соседний стул опустился парень. Среднего роста, худощавого телосложения, волосы топорщились в разные стороны. Он сделал заказ и повернулся ко мне.

– Привет! – громко сказал он, стараясь перекричать электронную музыку.

Я кивнула, мысленно ругаясь. Только дешевых подкатов мне сегодня не хватало. Как бы его аккуратно спровадить…?

– Ты здесь одна? – продолжал он.

– Нет, с воображаемым другом, – буркнула негромко. Под высоким градусом я часто говорила все, что мне приходило в голову. Поэтому и пила редко. Сболтнуть лишнего, а потом жалеть не хотелось.

Как назло, именно в этот самый момент диджей поставил другую песню, и мои слова потонули в секундной тишине.

Но парня язвительный комментарий не смутил. Он рассмеялся, одаривая меня очередным сальным взглядом.

– Ты смешная, – он подался вперед, опираясь рукой на барную стойку. Я чуть не упала со стула, так резко отодвинулась. Боже, если он только попробует меня тронуть, я за себя не ручаюсь. – Я Слава. А тебя как зовут?

– Обвиняемым меня будут звать, если ты сейчас же не исчезнешь! – рявкнула, возмущенная такой наглостью.

Алкоголь почти не влиял на мое сознание, но из-за него я перестала замечать детали, сосредоточившись на этом индивидууме человеческого рода, как говорила Васька. Поэтому и не заметила странное движение его руки в сторону моего бокала.

Парень вновь рассмеялся. Его глаза блестели, а двигался он то плавно, то резко. Я бы заподозрила неладное, если бы не злость и виски.

– Ты типа умная, да? – чуть ли не на ухо заорал он.

– А ты без типа тупой. Свали уже, не засоряй своим присутствием прекрасный клуб, – от души посоветовала я.

Доходило до него очень долго, подозреваю, низкий уровень интеллекта, а то и вовсе его отсутствие, повлияло на его мыслительные процессы. Слава нахмурился и с какого-то перепуга решил, что я с ним заигрываю. Да он не просто недалекий, по шкале тупости он верно приближался к отрицательной отметке.

– Люблю неприступных девочек. Вы самые горячие, – он попытался подмигнуть, получилось плохо, словно у него был нервный тик. – Давай потанцуем.

Клянусь, еще секунда – и на его белую рубашку совершенно случайно вылился бы вон тот зеленый коктейль, который этот придурок заказал. Однако так опрометчиво поступить я не могла даже в таком состоянии. Портить чужое имущество себе дороже. То ли дело нервы. Убивать нервные клетки, по одной за раз, мне нравилось гораздо больше.

– Потанцуй со своей кочерыжкой, кажется, она у тебя отдельно от тела, – совершенно не заботясь о последствиях, гневно произнесла я.

А до мальчика, наконец-то (слава Всевышнему!), дошло, что иметь с ним никаких дел я не собираюсь. Но вместо того чтобы закатить сцену, он улыбнулся и свалил в закат. Вернее, в сторону углового столика. Такие были разбросаны по всему клубу. Не отдельные зоны, но тоже считались вип-привилегией.

Обрадовавшись воцарившемуся спокойствию, я, не задумываясь, сделала глоток из бокала. На каком-то подсознательном уровне возникла мысль, что у виски изменился вкус. Стал более сладким и пряным. Я даже удивленно взглянула на бокал, но, не заметив никаких особых изменений, допила алкоголь маленькими глотками.

Посидев за барной стойкой еще пару минут, болтая ногами и слушая приятную рок-мелодию, я решила отыскать Ваську и Марту. А то что они без меня скучают?

И тут произошла неожиданность.

Я слезла со стула. Мир вокруг закружился, люди на танцполе слились в серую безликую массу, огни перестали быть яркими, а музыка играла приглушенно от невыносимого звона в ушах. Нахмурившись, я мотнула головой, но ничего не произошло. Что за ерунда? Это и есть опьянение? Со мной никогда такого не случалось, да и что может быть от нескольких бокалов? Возможно, человеку со слабым организмом и было бы плохо, но мне – нет.

Я перестала что-либо понимать, тело вдруг стало таким легким, а на губах сама по себе расползлась улыбка. Как же здесь все-таки красиво!

Мой взгляд упал на ту самую картину с русалочкой. И вовсе она не страшная, даже забавная. И хвостов у нее столько, чтобы плавать быстрее. Я рассмеялась от собственных мыслей. Смеялась долго, пыталась держаться ослабевшими пальцами за спинку стула и не могла остановиться. В уголках глаз выступили слезы, а живот и скулы начали болеть. Так весело мне еще никогда не было! И вообще, почему я все еще здесь? Я же хотела найти Ваську и Чешира. Нужно обязательно им показать эту смешную картину!

Далеко уйти не получилось. После нескольких шагов я столкнулась с каким-то парнем, он оттолкнул меня, и, не удержавшись на ногах, я упала на танцующую стройную брюнетку.

– Офигела? – заорала та, сверля меня взглядом, полным злобы. – И куда только администратор смотрит. Пускают пьянь…

Она толкнула меня в грудь, и я обязательно упала бы на кого-нибудь еще, но сзади подхватили сильные мужские руки, бережно прижимая к себе.

– Извините, – сказал низкий, смутно знакомый голос.

Голос принадлежал мужчине. Я задрала голову, пытаясь рассмотреть его. Кто же меня спас? Было безумно интересно, но из-за неоновой подсветки и отсутствия нормального освещения я увидела только острые черты лица и светлые волосы. Мужчина вытащил меня с танцпола и отвел в сторонку, придерживая за локоть. Идти было невероятно сложно, казалось, я пробежала целый марафон, а не прошла четыре шага.

– Ты в порядке? – заботливо спросил он, а я…

Была в неадекватном состоянии, потому что в трезвом уме никогда бы не полезла обниматься к незнакомому мужику!

– Мой герой! – воскликнула я и повисла у него на шее.

Герой офигел, потому что никаких ответных действий не принимал. От него пахло черной смородиной и горьким миндалем, приятный, ненавязчивый аромат. Похожий использовал отец, только вся его парфюмерия была слишком резкой, а еще изысканной и дорогой. Виктор Анатольевич пользовался самым лучшим, так было заведено.

Приподнявшись на цыпочки, я уткнулась носом в шею Героя, опаляя его жарким дыханием. На его шее билась жилка, и я с любопытством провела по ней пальчиком. Стоило мне коснуться незнакомца, как тот очнулся, положил мне руки на плечи, мягко отодвигая от себя.

– А утром ты хотела испепелить меня взглядом, – тихо рассмеялся он.

Я с недоумением подняла голову, секунда – и вспышка света осветила лицо моего спасителя. Знакомое лицо, которое не успело забыться за долгие десять часов. Это же он! Тот парень на лексусе!

Передо мной, и правда, стоял мажор с парковки. Не отпуская моих плеч, он со священным любопытством наблюдал за моей реакцией. Так это он спас меня? Как только посмел, гад!

Вырвавшись из хватки, я хотела высказать ему все, что о нем думаю, но в голове словно взорвалась ядерная бомба. Я начала заваливаться назад, и Андрей (не с первого раза, но я смогла вспомнить его имя) вновь успел предотвратить падение. Его рука лежала на лопатках, я чувствовала жар даже сквозь тонкую ткань свитера. К щекам прилила кровь, а мысли в голове запутались окончательно.

– Отпусти! – пискнула, пытаясь отодвинуться.

– Я бы с радостью, но без опоры ты начинаешь падать, – весело сказал он и, не думая убирать руку, – как неваляшка из стороны в сторону.

– Бесишь! – со всей искренностью сказала я. Он не просто бесил меня, нет. Этот парень злил, в особенности тем, что появлялся в ненужное время в ненужном месте. Или наоборот в нужном? Подумать об этом я решила завтра, а пока хотела высказать ему все свое недовольство. – Ты лжец!

В этом состоянии мое недовольство ограничилось двумя словами. Андрей вернул меня в вертикальное положение, но не отпустил, крепко держал за талию. Как и сегодня утром, он выглядел по-особенному красиво. Белая обтягивающая каждую мышцу футболка, серебряная цепочка на шее, черные джинсы и кожаный ремень. Просто, но элегантно и дорого. На нем все смотрелось хорошо, и это тоже, как ни странно, раздражало.

– Я же извинился. Это была шутка, – улыбнулся он уголками губ.

– Когда это притворное сочувствие стало шуткой? – растягивая слова, спросила я.

Андрей что-то ответил. Что именно, я не услышала, мое внимание и сосредоточенность ускользнули, взгляд медленно обвел клуб.

Все столики на первом этаже были заняты. Один, рядом с картиной в круглой раме, изображающей Капитана Крюка в стиле импрессионизм, занимала большая компания из десяти человек. Все разбились по парочкам. Несколько пар самозабвенно целовались, а остальные играли в карты. Они пили и веселились, мне тут же захотелось к ним присоединиться. И я бы сделала это. В таком странном состоянии я была способна на все, но краем глаза увидела еще один столик, за которым что-то бурно обсуждали парень и девушка.

В груди разгорелся огонь, глаза опасно сузились, а ноги сами понесли меня к уединенному столику. Выпутаться из рук Андрея удалось далеко не с первой попытки, но настойчивость, с которой я отбивалась от него, сделала свое дело. Впрочем, парень не собирался меня оставлять. Поплелся следом.

– Вот «запрещено цензурой», – с бешенством, смешанным со странным чувством восхищения, воскликнула я.

За вип-столом сидел Макс Ветров, мой одногруппник и одна из причин ненависти ко всему мужскому полу. Меня редко волновала чужая жизнь, каждый волен делать с собой все, что хочет – такой позиции я придерживалась. Но я ненавидела двуличие. А Максим был образцом лживой улыбающейся скотины. Этакий мальчик с пальчик, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Со стороны казался самым галантным парнем на земле: и дверь придержит, и поддержит, если будешь у толчка выворачивать душу наизнанку. Но отвратительную натуру не скроешь за улыбкой. Никогда не понимала, как можно поднять руку на женщину. Да и в целом ударить кого-то, неважно, мужчину или женщину. Метод насилия я терпеть не могла, никогда к нему не прибегала, предпочитая сначала поговорить, а потом уже решать вопрос другим, более радикальным способом. Ветров же не гнушался ударить девушку, причем делал он это жестко и сильно.

А еще наш пай-мальчик любил игры. Наверное, он думал: «Как же будет весело окрутить и попользоваться очередной дурочкой. Ведь все женщины – глупые куклы, ха-ха-ха». Вот же тупой кусок тестостерона.

Образ Макса расплывался перед глазами, его футболка из черной превращалась то в темно-синюю, а то и вовсе в фиалковую. Блондинистые волосы почему-то показались мне розовыми, отчего я захихикала. Ну просто Кен и его Барби. Девушка рядом с ним была похожа на куклу. Но не такую, как Васька, – необычную, коллекционную, – а другую. Такие штамповали пачками, и все они были на одно лицо.

Пепельно-светлые волосы, перекинутые через плечо, доходили до уровня пояса, тонкие черты лица, глаза, подведенные черным карандашом, с хитринкой и долей таинственности. На ней была готическая черная блузка с рюшами, белый корсет, делающий и без того тонкую талию осиной, и короткая мини-юбка, открывающая вид на длинные стройные ноги в ботильонах на высоком каблуке. Со стороны Барби и Кен больше походили на брата и сестру, чем на горячо влюбленную парочку. Но я-то знала правду. Знала, как он жестоко играет с девушками.

За Барби стало обидно, и, не отдавая отчета в своих действиях, я, то и дело спотыкаясь, подошла к их столику.

Макс меня не заметил, а вот Барби оторвалась от разговора и уставилась на нас во все глаза, которые под яркими огнями приобрели фиолетовый оттенок.

– Ну привет, дорогой, – я плюхнулась на мягкий диванчик рядом с Ветровым, потрепав его по розовым волосам. К слову, розовыми они были недолго: когда парень повернулся ко мне с озадаченным лицом, они стали ярко-малиновыми. Я снова захихикала и, пытаясь заглушить смех, сказала, – Изменяешь мне?

– Что? – не понял Макс. А мне казалось, он умный мальчик. Ошибаться всегда грустно, но не в этот раз. Он вылупился на меня так, словно впервые видел. Не узнал? Ничего, я помогу ему вернуть память.

– Я всегда знала, что ты бессовестная скотина, малыш! – заявила я, чувствуя, как головокружение усиливается. Откинувшись назад, я закинула руку на мягкую спинку дивана. Мое развязное поведение никак не вязалось с образом холодной равнодушной Агаты Гюго. И я понимала, почему Ветров, находясь так близко ко мне, не мог понять, кто я и что здесь вообще происходит. – Какая она по счету? Десятая? Или количество твоих однодневок перешло грань второго десятка? Сколько еще ты будешь бессовестно шляться по клубам, играя с девочками, пока я сижу дома и присматриваю за нашим ребенком? – понесло меня. Фантазия разыгралась на всю катушку. По мере моей речи глаза спутницы все увеличивались и увеличивались, того гляди, из орбит скоро полезут. – А вы так не удивляйтесь, девушка.

Я резко подалась вперед, чтобы увидеть ее лицо, и осталась довольна результатом своей работы. Она находилась если не в шоке, то в крайней степени удивления. Ветров и вовсе потерял дар речи. Смотрел на меня и молча разевал рот, как рыба, выброшенная на берег необитаемого острова.

– Наш Максик не просто бабник, если бы ему нравились девочки, я бы еще пережила, но он и на другой стороне ищет удовольствия. Я права, котик?

Ветров очнулся внезапно. Он моргнул, а в следующий момент его лицо исказила безумная волна ярости.

– Ты что несешь, Гюго? – все же узнал он меня. – Совсем рехнулась?

– Я спасаю твою очередную жервт… – язык заплетался, с первого раза выговорить не получилось. Но я всегда была старательной, – жертву.

– Дура пьяная, – вздохнул Макс, решительно отодвигаясь.

Меня такой расклад дел не устраивал, поэтому назло ему я придвинулась ближе.

– Вы лучше поищите себе нормального парня. Как вас зовут? – спросила у девушки.

Она прыснула в кулак, посмотрела куда-то поверх моей головы и с улыбкой ответила:

– Марина.

– Так вот, Мариночка. Большая часть мужской части населения – те еще скоты с отвратительным воспитанием. Максик, к сожалению или к счастью, относится к этой преимущественной части, поэтому мой вам совет: поберегите нервы и бегите от него куда подальше, пока он не начал вас дубасить палкой в подворотне. Он может, – торжественно закончила я.

Рядом послышался смех.

Я повернулась, лицезрея Андрея. Парень согнулся пополам, его душил приступ веселья. Девушка тоже рассмеялась. Я не понимала почему, как лучше ведь хотела, а порывами доброты к незнакомцам я не отличалась.

– Гюго, вали отсюда и не позорься, – поморщился Ветров, а потом любезно мне пояснил, – Марина – подруга детства Андрея.

– А… – я запнулась, пребывая в шоке. Мысли запутались, и, пытаясь распутать этот клубок, я угодила в ловушку. – Вы знакомы? – указала пальцем на Героя.

Тот кивнул, а Максим, желая добить меня, ехидно добавил:

– С Ковалевским, как и Поляковым, мы заканчивали начальную школу. Какая же ты все-таки идиотка, – вздохнул он.

– Пошел ты! – разозлившись, выплюнула я и попыталась стукнуть Ветрова. Не успела. Андрей перехватил мои запястья, ограничивая свободу движений.

– Не буянь, – погрозил мне пальчиком Ковалевский. В ответ я укусила его за запястье. От неожиданности он подавился воздухом, но не отпустил, более того, заставил встать с дивана.

Я думала, он вновь скажет что-то язвительное, но вместо этого его лицо приблизилось к моему, и я испуганно замерла. Сердце забилось быстрее, хотя и так стучало в такт битам клубной музыки. Стало страшно. Что если он сейчас что-то сделает? Я не смогу дать ему отпор, несмотря на пьяную голову, шансы я оценивала трезво.

И вывод был таков: против него у меня не было даже малейшего шанса.

– Что же ты пила, девочка? – ласково спросил Андрей. – Точно не коктейли. Коньяк? Нет, наверное, виски, – он задумался, на мгновение отводя взгляд и позволяя еще раз рассмотреть его лицо. Безупречное, без изъянов. Таких не существует в природе, а даже если с такими рождаются, то только ангелы. Ковалевский Андрей был ангелом? Сильно сомневаюсь. Он был психом со странными шутками, такой же двуличный, как и его дружок Ветров. – Не отрицаю, что алкоголь влияет на всех по-разному, но чтобы настолько… Ты же не глупая девочка, Агата. Да? Не стала бы пить много, если бы знала, какой эффект потом тебя ждет. Здесь должно быть что-то еще…

Он не договорил, его прервал оглушительный крик. К столику подбежали три фигуры. Ветров выругался сквозь зубы, а Марина с застенчивой улыбкой наблюдала за развернувшимся кино с жанром, варьирующимся от комедии до мелодрамы.

– Что здесь, мать вашу, творится?! – заорала Васька. Кудряшки подруги растрепались, глаза вспыхнули огнем, она выглядела такой злой, что я испугалась и спряталась за спину Андрея. Когда Васенька не вела себя как клоун из передвижного цирка Шапито, то могла посоперничать со мной за звание «Самая злая собака универа».

Рядом с Васькой, сложив руки на груди, стояла Марта. Она не скрывала своего удивления, переводя взгляд с Максима на меня и обратно. Чешир была спокойнее Васьки, чего нельзя было сказать о парнишке, стоявшем рядом с ней. Высокий, но еще недостаточно, чтобы обойти Верстовскую, с золотисто-рыжими волосами, наивным и в то же время милым личиком. Худой не в меру. В простых джинсах и черной футболке с едва различимой надписью.

Этого мальчишку звали Александром, и он приходился нашей Марте двоюродным братиком. Я сгорала от любопытства: как Сашка, которому нет восемнадцати, очутился в этом клубе и чем это он тут занимался? Однако вопрос застрял у меня в горле. Васька, сжав кулаки, наступала на Андрея.

– Опять ты, паразит! Преследуешь мою подругу? – Василиса была многим ниже Андрея и даже, встав на цыпочки, выглядела забавно. Я высунулась из-за спины Андрея и коротко прокомментировала:

– Ага.

Помнится, еще пару часов назад мы находились в похожем положении. Только на моем месте была грустная Васька, а место Андрея занимал Руслан (так, кажется, звали музыканта). В тот момент атмосфера казалась напряженной, опасной, а воздух искрился от переполняющих его эмоций. В этот же раз мне было весело. Настроение менялось с бешеной скоростью.

– Вообще-то я не дал ей разбить лицо, когда она падала на пол, – насмешливо ответил парень.

В его словах была доля истины, и я снова не смогла смолчать.

– Ага.

Василиса одарила меня многообещающим взглядом. Кажется, впервые в жизни завтра нотации буду читать ей не я, а она мне.

– Защитник нашелся, – фыркнула Васька, беззастенчиво ткнув пальцем грудь Ковалевского. – Готова спорить, ты сразу ее заметил.

– Ну заметил.

– А значит, и нас видел, – сделала она вполне логичный вывод. – Мог позвать, а не прикидываться героем.

Услышав знакомое слово, я воодушевилась и громко заявила:

– Ага.

Мое третье «ага» стало решающим. Марта улыбнулась, Сашка обидно заржал, а его смех поддержала Марина. Ей было весело. Я поздно поняла, что она никакая не подружка Ветрова, и даже прониклась уважением к ней. Барби была не настолько глупой, чтобы поддаться на дешевые ухаживания одногруппника. Да и Ветров, честно говоря, не потянул бы ее. Марина казалась девушкой высокого полета. Если бы Макс попробовал до нее дотянуться, его бы ждала неудача.

Пока я думала над разницей в положении Ветрова и подруги детства Ковалевского, Саша с размаху положил ладонь на плечо Васьки и сказал, растянув губы в ироничной ухмылке:

– Бери пример с подруги, Лиса. Видишь, какая податливая.

Только Сашенька называл Ваську Лисой. У них в целом были странные отношения. Марта познакомила их еще в школе. Мелкий Сашка вечно таскался за ними, часто прогуливал учебу, чтобы прийти к их школе и проваландаться без дела рядом с сестрой и ее подругой.

Раньше Сашка и Марта учились в одной школе, но после ее перевода в школу Васьки братик попросил у матери разрешение тоже перевестись. Тетя Маша, двоюродная тетка Чешира, послала сына в такие дебри, из которых живыми не выбираются. В результате Александр закатил скандал. Досталось всем: и ему, и Марте, и даже Василисе, случайно присутствовавшей на семейных разборках. Тетя Маша, не отличавшаяся особой добротой и жизнелюбием, согласия не дала, чем спровоцировала сына нарушать школьный режим.

Все это рассказала Василиса, когда мы случайно встретили Сашу в парке с его школьными друзьями.

– Я сейчас возьму пример с тети Маши, – оскалилась Васенька, сверкнув ядовито-зелеными глазами, – ремень позаимствую у Ветрова, и ты быстро станешь как шелковый, малой.

Улыбка Саши исчезла, он нахмурился, глядя на Ваську исподлобья.

– Так, на чем мы остановились? – повернулась она к Андрею.

– Что Андрюша мог бы не прикидываться героем, – подсказала Марина, закинув ногу на ногу и склонив голову к плечу.

– Точно! Спасибо. Верни то, что не твое, – резко сказала Васька, имея в виду меня.

– А если я не хочу? – со смехом спросил Ковалевский.

– Тогда твои друзья вместо заслуженного отдыха будут собирать твои белые косточки по всему клубу! – рявкнула она.

Я была вынуждена покинуть свое скромное убежище, чтобы встать рядом с подругой. У Васьки слова с делом не расходятся; она тот человек, который может исполнить любую свою угрозу, не прикладывая особых усилий. Васенька была мстительной, хорошо запоминала плохое, и с ней лучше было дружить.

Заводить такого врага опасно для жизни.

Андрей сильно выбесил меня сегодня утром, но в клубе все же помог, не прошел мимо. Мне не хотелось, чтобы он попал под горячую руку Василисы Ярославовны незаслуженно.

– Ты как?

Марта помогла мне удержать равновесие. К горлу подкатила тошнота. Я глубоко вздохнула. Желудок, скрученный в плотный узел, пронзила острая боль. Ноги подкашивались – удивительно, что я не упала прямо на месте.

– Хре-ново, – выдавила я по слогам.

Андрей одарил меня странным взглядом и попытался приблизиться, но – увы – путь ему перегородила Васька. Она не доверяла ему, да и я тоже. Если бы не вынужденное стечение обстоятельств, я бы никогда к нему не подошла по собственной воле.

– Я подвезу вас, – сказал Ковалевский Василисе, при этом не сводя с меня обеспокоенного взгляда.

– Я к мажору в тачку не сяду! – возмутился Сашка, за что получил звонкий подзатыльник от Васьки.

– Молчи, когда взрослые разговаривают.

– Я тоже взрослый! – потирая ушибленную голову, заорал мальчишка.

– В своих мечтах, – фыркнула она, обменявшись с Чеширом понимающими взглядами.

Возможно, в любой другой ситуации подруги никогда бы не воспользовались щедрым предложением Андрея, однако мое здоровье заботило их больше, чем странности этого парня. Васька повелительно кивнула, ехидно добавляя:

– Потом не жалей, если твой красивый салон будет украшать то, что содержится в желудке Агаты.

– Переживу, – не испугался он.

Повернувшись к Ветрову, парень сказал:

– Подбросишь Марину?

Максим кивнул, а девушка улыбнулась, при этом внимательно оглядев Марту. Она молчала, но словно сомневалась и хотела о чем-то нам рассказать. Допускаю, что дело в моем бурном воображении, разыгравшемся не на шутку.

– Идемте, – сказал Андрей.

Он отодвинул Васеньку, быстрым шагом приблизился ко мне, небрежно отбросив руку Марты, помогавшую сохранять равновесие, и, неожиданно для нас всех, поднял меня на руки. Мне было так плохо, что я даже не возмутилась. За меня это сделала Васька:

– Эй, ты совсем без тормозов?

– Так быстрее, – спокойно ответил Андрей и потащился к выходу.

Марта

В отдельной комнате на втором уровне «Мик Ас» были разбросаны низкие полукруглые диванчики, обитые темно-серой искусственной замшей. Они окружали журнальный столик, на котором вместо скучных журналов стояла ваза из дутого стекла с красивыми живыми розами. Цветы имели неестественный темно-синий оттенок, лепестки блестели серебристым перламутром. Комната была погружена в приятный полумрак, звуки приглушены, отчего громко орущая из диджейской установки музыка казалась ненавязчивой и даже приятной. Чуть дальше находился выход к балкончику, с которого открывался вид на танцпол. Там звукоизоляция исчезала, возвращая в мир страсти, огня и рек алкоголя.

Я стояла на балкончике, внимательно наблюдая за Василисой и Агатой. Подруги танцевали, но совершенно по-разному.

Движения Агаты были резкими, точными, полными невысказанных эмоций – водоворот из гнева, сожаления и чего-то еще, о чем она хотела, но не могла поведать. Каштановые волосы девушки разметались по плечам, длинные и ухоженные. Агата выглядела как богиня, спустившаяся с Олимпа, уставшая от божественной жизни. Да и от жизни в целом.

И если в танце Аги были эмоции, которые она зачастую подавляла в жизни, то танец Василисы напоминал мне тихую песнь ветра. По собственной воле он мог становиться страстным и бушующим, яростным, сметающим все на своем пути, любые преграды. А мог быстро успокоиться, застыть в отчаянии, не зная, что ему делать дальше и куда лететь. Он мог становиться прохладным, дарующим покой, а мог обжечь, согретый объятиями солнца. Таким виделся мне танец Василисы.

Обе девушки устали и перенервничали. Чем дольше я смотрела на них, тем яснее понимала, почему они так хотели попасть сюда. Им нужна была разрядка, а мощные биты и алкоголь могли им ее дать.

В моей же спокойной душе поднималась волна тихой безмолвной ярости. Я ненавидела это чувство и часто пыталась его в себе убить. Всеми возможными способами потушить это синее пламя, охватывающее горло. На что я злилась? Да на все. Мое переживание за исчезновение Васеньки превращалось в злость. Нервозность и грусть становились злостью. Поведение Агаты сегодня днем неимоверно разозлило меня, но я смогла только улыбнуться выработанной годами мягкой улыбкой и осуждающе покачать головой.

Из-за вспышек гнева я превращалась в чудовище. Раньше меня так и называли. Я злилась, когда слышала это прозвище, и зверела в момент – а потом совершала поступки, из-за которых даже спустя годы продолжала считать себя монстром. Я редко пью алкоголь, но не потому что являюсь поборником нравственности. Все куда скучнее и прозаичнее. Мне приходится пить таблетки, чтобы заглушить в себе яркие эмоции, в особенности злобу. Когда они попадают в организм, жить становится намного легче. Я не воспринимаю все близко к сердцу, могу спокойно улыбаться, не вспоминая прошлые ошибки.

Кто-то скажет, что это лишь розовые очки. Но лучше я буду смотреть на мир через розовые очки, чем через красную пелену тихой ярости.

Тяжело вздохнув, я не нашла занятия лучше, чем спуститься вниз и пройтись вдоль стен, рассматривая картины. Многие висели в тяжелых рамах, другие словно были прилеплены на скотч. Тематика клуба мне нравилась. Сколько себя помню, всегда мечтала стать художником-иллюстратором. Мечте сбыться было не суждено, однако я до сих пор делала карандашные наброски, не профессиональные, зачастую неаккуратные. В них находила отражение та Марта Верстовская, которой я бы хотела быть, но которой не стала.

Многие картины вызывали противоречивые чувства. Где-то смешались красота и элегантность, где-то насилие и жестокий юмор. Я старалась понять, какой смысл закладывал в свою работу каждый из художников. О чем он думал? Что чувствовал? Мне казалось это чем-то важным. Полотно – не просто каракули, несколько мазков и подпись в уголке. Это целая прожитая жизнь в одной картине.

Я остановилась рядом с картиной неподалеку от лестницы. Работа, безусловно, была интересной. Изображала русалочку Ариэль в абстракционизме. Я долго стояла в темном закутке, задумчиво скользя взглядом по кровавым слезам, перестала слышать музыку, да и неоновые огни померкли, как и невыносимый запах алкоголя. Интересный взгляд на персонажа: Ариэль, объятая пламенем, ассоциировалась с неистовой любовью, жаркой, способной на великие свершения…

Витая в мыслях, я не заметила, как из темноты вынырнул мужчина. Он встал рядом, рассматривая картину, и, не отрывая внимательного взгляда, спросил:

– Нравится?

Я вздрогнула. Никогда не слышала настолько низкого голоса, с хрипотцой, словно прокуренного годами. Осторожно повернув голову, оглядела своего собеседника.

Мужчина был выше меня на несколько сантиметров, с черными смоляными волосами, уложенными на одну сторону, щетиной на щеках и подбородке, красивыми карими глазами и густыми ресницами. На его плечи был наброшен бесформенный пиджак, а под ним лишь белая майка и брюки. В руке он держал высокий бокал с прозрачной жидкостью. Вряд ли там была водка, потому что напиток пузырился. Ну или здесь подавали газированный алкоголь.

Как странно. Чтобы человек в клубе пил обычную газированную воду? Сюда приходят расслабляться, отрываться по полной, а незнакомец, который явно был старше сорока, предпочел оставаться трезвым. Тоже на таблетках или просто не пьет?

– Нравится, – кивнула я, выдавливая из себя приветливую улыбку. – Видение художника отличается от общепринятого, выходит за рамки и заставляет задуматься.

Брови мужчины взлетели вверх, он был удивлен ответом.

– Вы первая, кто не назвал эту картину убожеством, – рассмеялся он.

Теперь настала моя очередь удивляться.

– Как можно назвать произведение искусства убожеством? Если человек не в силах понять потаенный смысл, то дело вовсе не в картине, – слегка повысила голос, чтобы перекричать музыку.

Мужчина меня услышал. В его глазах появился радостный блеск, он несколько раз кивнул и спросил:

– Как ваше имя?

– Марта.

Он кивнул снова.

– Русецкий Валерьян Захарович, но лучше просто Вал и на «ты». Я еще не настолько стар, хотя годы никого не щадят, – заметил он с усмешкой и протянул руку для рукопожатия.

Я пожала руку, ладонь мужчины оказалась теплой и мягкой, словно он никогда не поднимал тяжестей и всегда перед сном пользовался кремом.

– Русецкий… – тихо сказала я, ощущая давно забытое чувство. Что-то знакомое.

Взгляд обратился к картине. Как и у многих других, в углу имелась подпись художника. На этом полотне осталась только витиеватая подпись. Большая буква «В», несколько закорючек. Если повернуть голову на тридцать пять градусов, то можно рассмотреть и остальные буквы, складывающиеся в сокращение имени художника.

Вал.

– Вы автор картины? – замешкавшись, спросила я.

Он посмотрел на меня с неодобрением, и я решила исправиться.

– Извини. Ты. Ты автор картины?

– Да, это мое детище, – вздохнул он, делая маленький глоток из бокала. – Богдан Евгеньевич, хозяин клуба, бывает настойчивым малым. Я отказывал ему трижды, хотел отказать и в четвертый, но мне на голову упал цветок в горшке

Я остолбенела, не понимая, при чем здесь цветок и как Вал вообще выжил. Мужчина рассмеялся и объяснил, активно жестикулируя.

– Когда Бодя попросил меня присоединиться к его флешмобу с картинами, я должен был открывать выставку в Штутгарте, – назвал художник один из городков Германии, – мне было не до его идей. Я так и сказал ему по телефону, пусть найдет себе другого художника, тем более он уже собрал четырнадцать моих коллег и мог бы найти кого-то менее занятого. И в этот самый момент, я проходил рядом с жилым домом, и мне на голову чуть не упал горшок с домашним цветком. Хорошо, что на голову он все же не попал, было бы так досадно пропустить открытие собственной выставки… Горшок, естественно, разбился, заставив меня остановиться. Тогда я понял! Это знак судьбы, а знаки самой вселенной я предпочитаю не игнорировать. И, – он сделал паузу, глядя на меня с загадочной улыбкой, – я согласился. Пришлось потрудиться, чтобы мой шедевр смотрелся более претенциозно. Как тебе кажется, Марта, какое все же замечательное имя, я справился с задачей?

Я негромко рассмеялась, в этот раз улыбаясь искренне.

– Да. Ты определенно сумел создать неповторимую работу.

Вал горделиво расправил плечи, задрав подбородок.

– Марта, душенька, наконец-то я встретил человека, разбирающегося в искусстве! Ты тонко чувствуешь душу художника, да и сама выглядишь как произведение искусства, – он с восхищением обошел меня, чем вызвал еще одну улыбку. – Вот что. Через пару дней в «Арке» я буду презентовать свою новую работу, приходи обязательно, – мужчина вытащил из внутреннего кармана пиджака визитку и протянул ее мне. – Ты обязана там быть, это не обсуждается!

– Я приду, – пообещала я. Выставки я любила так же сильно, как и походы в музеи, а поэтому не видела ни единой причины для отказа.

– Вот и хорошо. Я буду ждать встречи, Марта…

– Папа! – прервал его женский голос.

Из-за спины Вала появилась красивая светловолосая девушка. Милое личико, длинные ноги, большие карамельные глаза. Она нахмурилась, посмотрела сначала на меня, потом на мужчину и грозно погрозила отцу кулаком.

– Опять к молоденьким пристаешь?

– Риша! – возмутился художник. – Что ты такое говоришь?

– Что вижу, то и говорю, – явно не поверила ему она.

Мне стало смешно, но я стоически держалась.

– Я просто разговаривал с Мартой об искусстве! Ей понравилась моя картина!

Девушка воззрилась на меня, как на восьмое чудо света.

– У тебя либо нет вкуса, либо ты тоже занимаешься этой ерундой, – сказала она, махнув рукой в сторону картины.

– Риша! – воскликнул Вал. Дочка ударила его по больному.

– Я не художник, – с улыбкой сказала я. – Просто мне нравится размышлять над смыслом, заложенным в полотно.

– Думаешь, в этом есть смысл? – она повернулась к картине.

– Конечно, – серьезно кивнула я, но в уголках губ затаилась улыбка. – Нужно только приглядеться.

Девушка замерла, не мигая, глядя на картину. Вал озадаченно почесал голову, допивая оставшуюся воду в бокале. Пока Риша гипнотизировала взглядом русалочку, он маленькими шажками придвинулся ко мне и, наклонившись, прошептал на ухо:

– Вы невероятная девушка, Марта. Никто еще не мог заставить Ришу попробовать найти в моих работах смысл.

– Я не заставляла, – ответила так же тихо, – лишь высказала свою точку зрения.

– Она мне определенно нравится, – весело подмигнул художник.

Впрочем, дольше чем на десять минут девушку все равно не хватило. Она повернулась с недовольным выражением лица к отцу, выхватывая из его рук бокал. Воды в нем не осталось, поэтому она поставила бокал прямо на пол, отчего-то надеясь, что его заберут.

– Не нашла, – обвиняюще обратилась она ко мне.

Я пожала плечами. Хотела сказать что-то вроде: «Не всем дано понять высокое искусство», но решила промолчать. Не хотела задеть ее.

– Ладно. Потом еще раз попробую, – решила она для себя и, попрощавшись со мной, увела отца куда-то вглубь клуба.

– Обязательно приходи на выставку! – крикнул мне напоследок Вал, прежде чем затеряться в людской толпе.

Встретить в ночном клубе художника, чьи работы украшали стены заведения, стало для меня полнейшей неожиданностью. Однако, если бы я знала, какая встреча меня ждет дальше, то не удивлялась бы так сильно.

Постояв около картины еще немного, я направилась к лестнице, намереваясь вернуться в комнату на втором уровне, но не успела сделать и нескольких шагов, как меня перехватила раскрасневшаяся Василиса. Только что девушка выбежала с танцпола. В одной руке она держала бокал с ядерным коктейлем, а в другой… картину. Небольшую, в простенькой деревянной раме. Присмотревшись к полотну, я чуть не упала. На картине изобразили Пиноккио в виде человека, правда, его не просто гуманизировали, нет, это было бы слишком просто. Василиса зачем-то забрала картину «восемнадцать плюс», где герой был представлен обнаженным. Я немедленно отвела взгляд, не желая рассматривать такое произведение искусства. И как теперь смотреть любимый детский мультик?

– Васенька, – обратилась к подруге, старательно вглядываясь в ее довольное личико, – ты украла картину?

Перед моими глазами тут же возникла сцена под фортепианную музыку, как в немом кино.

Вот, Василиса танцует, уставшая, но довольная, идет к бару. Заказывает себе сет шотов, а потом видит сияющую на стене картину, словно длань божию, и решает похитить. Она хватает полотно, за ней несутся охранники с собаками, а Васенька добегает до лестницы, отдает картину ничего не понимающей мне и, пока я прячу полотно, защищает меня широко раскинув руки в стороны…

– Ты в своем уме? – возмущенно закричала подруга. – Я не воровка! Мне ее подарили.

– И кто был настолько щедр? – недоверчиво прищурилась я.

– Не знаю, – отмахнулась Василиса. – Мужик какой-то. Он представился Бодей. До чего странное имя! Никогда не слышала такого.

– А я, кажется, слышала, – пробормотала я.

Когда Вал рассказывал историю создания «Ариэль», то упомянул некоего Богдана Евгеньевича, хозяина клуба. Могла ли Василиса повстречать его? Я даже не сомневалась. У Васеньки была странная суперспособность появляться в нужное время в нужном месте, хотя сама Василиса считала ее проклятьем, которое лежит на всем их роде Мудрых. Ей часто везло, но она это везение предпочитала не замечать, зато акцентировала внимание на неудачах. При этом девушка всегда оставалась веселой и жизнерадостной. Ее оптимизм даже в самой тяжелой ситуации заставлял держаться на плаву.

– Как тебе? – сияя радостной улыбкой, Васенька покрутила картиной прямо перед моим носом, чтобы я лучше могла рассмотреть… детали. – Классная, да?

Стараясь касаться только рамы, я отвела картину от своего лица. Когда она вновь оказалась от меня на приличном расстоянии, облегченно выдохнула. Любое искусство имеет право на жизнь. Даже такое искусство…

– Она… – я запнулась, не зная, как правильно описать Пиноккио, вызывающего у Василисы столько восторга. – Очень реалистичная.

– Вот-вот, – активно закивала она. – Мне тоже понравилась. Бодя настоял, чтобы я забрала именно ее.

– Почему?

– Кто ж его знает, – пожала плечами Василиса. Она залпом осушила бокал с коктейлем, блаженно улыбнувшись. – Повешу в гостиной.

– А если в гости приедут родители? – пыталась мыслить реалистично. Васенька не любила заглядывать в будущее и просчитывать его, как это часто делала Агата. Она всегда жила одним днем, предпочитая решать проблемы по мере их поступления. Я же каждый раз пыталась достучаться до неугомонной подруги, добавить в ее сахарную жизнь немного кислой реальности. Не потому что хотела испортить настроение или разозлить, а чтобы предотвратить грядущие проблемы.

– И что? – не впечатлилась аргументом Василиса.

– Они не будут… – замялась я, подбирая нужное слово, – удивлены?

– Папочка любит искусство, – она широко улыбнулась, размахивая картиной из стороны в сторону.

– Что-то я сомневаюсь, что дядя Слава любит такое откровенное искусство.

Василиса рассмеялась и принялась мне доказывать обратное. Спустя полчаса я начала понимать, почему Богдан Евгеньевич так хотел, чтобы Васенька забрала именно эту картину. Может, на ней тоже лежит страшное проклятие? В любом случае, этой картине долго жить было не суждено.

– …зачем прятать такую красоту? – закончила девушка и вдруг вскрикнула.

Во все стороны полетели холодные брызги, а рядом со мной упал и разбился стакан. Осколки разлетелись по полу и хрустели под ногами точь-в-точь, как первый октябрьский снег. Я посмотрела наверх. Кто-то уронил бокал со второго уровня, и его содержимое попало прямиком на картину с Пиноккио. Теперь мужское достоинство персонажа украшало голубое, разрастающееся по холсту пятно, несколько капель также угодили на расписанные вручную джинсы Василисы.

Девушка принялась громко нецензурно ругаться. Сверху послышался мужской смех, я успела заметить только несколько голов, которые тут же скрылись за пределами ограждения.

– Найду, головы поотрываю! – заорала Васенька. – Паршивцы!

Она всучила мне мокрую картину и понеслась на второй уровень, разыскивать обидчиков ее новоприобретенного произведения искусства. Вздохнув, я приставила картину к стеночке и отправилась следом. Еще в школе я уяснила, что в таком состоянии оставлять Василису одну опасно. Не для нее, для окружающих. Злая и обиженная Васенька не могла вынести, что обижается и злится здесь только она, поэтому подруга делала так, чтобы обидно становилось всем. Она называла это справедливостью, а я, не понимая такого поведения, лишь молчала, поджимая губы.

Вычислить комнату, из которой доносился смех, было несложно. Василиса хотела выбить дверь с ноги, но я ее уверенно остановила, оттянув назад за руки. Я была сильнее маленькой Васеньки, и сопротивляться она не могла на физическом уровне.

– Успокойся, – сказала, сжав запястья чуть сильнее, – давай зайдем и нормально поговорим.

– Нормально?! – закричала подруга, возмущенно уставившись на меня. – А нормально бокалами бросаться в людей добрых?!

– Может, это случайность?

– И они совершенно случайно ржали, как кони, на весь клуб, – зло прошипела Василиса.

Вырваться она все же смогла. Не потому что стала сильнее, а потому что я позволила. Остановить разъяренную Васеньку невозможно, оставалось только стоять рядом и наблюдать, как бы она кого не убила в порыве гнева.

Василиса влетела, как ураган, в точно такую же комнату отдыха, в какой еще полтора часа назад отдыхали мы. Я ожидала увидеть взрослых мужчин, перед которыми придется извиняться и спешно уносить ноги, или развязную золотую молодежь – не каждый мог позволить себе снять отдельную комнату, – но увидела я то, отчего глаза натуральным образом полезли на лоб.

Васенька тоже обалдела. Застыла на входе, разглядывая разношерстную компанию в оба глаза.

– Малой?! – воскликнула она, гипнотизируя взглядом развалившегося на диванчике моего младшего братца.

Сашенька, который должен сейчас находиться дома в постели и видеть десятый сон, вальяжно полулежал на подушках, закинув руку на спинку дивана. На его коленях сидела девчонка. Приглядевшись, я узнала в ней Ангелину, его одноклассницу. Она гладила Сашу по рыжим спутанным волосам и громко хихикала. Остальные представители подросткового мира занимались примерно тем же. Всего их было восемь человек. Пять парней и три девчонки. Оставшиеся две девушки были старше, примерно нашего с Василисой возраста. Они курили кальян, заливались коктейлями и весело смеялись.

Подозреваю, что они и устроили все так, чтобы школьники попали в клуб.

От крика Василисы Саша вздрогнул, посмотрел на нас так, словно мы превратились в огородные пугала, и скривился.

– Вы почему дверь не закрыли, придурки? – крикнул он своим дружкам.

Все, как один, сначала взглянули на Сашу, а потом на нас.

– Ого, – присвистнул Павел, лучший друг и один из самых отстающих учеников в их десятом классе. Он старался быть модным, но получалось плохо. Трендовая стрижка из барбершопа, футболка дорогого бренда, скорее всего паленка, цепи на шее и штанах и огромное количество браслетов и колец. Пашку в школе считали крутым, и он беззастенчиво этим гордился. – Санек, ты позвал еще двух красивых цыпочек?

Я, предчувствуя реакцию подруги, начала было говорить, но закончить не успела:

– Васенька, пожалуйста…

– А ну повтори, мелочь ушастая!

Василиса подскочила к Пашке – парень сидел с краю на диванчике – и схватила за уши, потянув вверх. Мальчишка заорал от боли, но Васеньку его крики не трогали, она была непробиваема, как танк. Для верности прокрутив ушные раковины еще несколько раз так, чтобы уши покраснели (и, к сожалению, не от стыда), она его отпустила и тут же наградила Пашку сильнейшим щелбаном.

– Ты совсем запрещено цензурой? Двинутая! Ненормальная! Какого запрещено цензурой ты творишь, дура! – благим матом орал Паша.

– Воспитываю, раз родители не удосужились, – ничуть не смутилась подруга.

Дружки Паши заржали, аплодируя Василисе чуть ли не стоя. Даже Сашенька улыбнулся.

– Чего лыбу давим? – тут же переключила свое внимание на моего братика бойкая подруга. Она прищурилась, сложив руки на груди, и грозно надвигалась на Сашу. Тот быстро смекнул, что дело нечисто, спихнул с своих колен Ангелину и попытался спрятаться за диванчиком. Места там было немного, но Сашка поместился, уворачиваясь от подзатыльника. – Совсем страх потерял, малой? Кто это тебя бокалами в людей швыряться научил? – пытаясь дотянуться до мальчишки, отчитывала она.

Саша, быстро обогнув диван, удирал от злой Василисы. Он попытался спрятаться за моей спиной, но я, все еще пребывая в состоянии, близком к шоку, защищать его не стала, отдавая братишку на растерзание.

– Ты и научила! – бессовестно заявил Александр Арнольдович.

Он говорил чистую правду. Иногда мне казалось, что сестрой Саши являюсь вовсе не я, а Василиса. Их знакомство нельзя назвать стандартным.

Как только меня перевели в другую среднеобразовательную школу, двенадцатилетний Сашенька начал таскаться за мной по пятам. Он и раньше был ко мне очень сильно привязан, в отличие от его старших братьев, у которых любимым занятием было портить мою жизнь. Куда бы я ни пошла, Саша вечно шел следом. Я настолько к этому привыкла, что даже не могла отругать, когда он сбегал с занятий, чтобы повидаться со мной на заднем дворе школы, где находились две большие площадки для игры в волейбол и баскетбол.

В тот поздний апрельский день ярко светило солнце, пахло цветущим орешником и зеленой травой. Мы с Васенькой сидели на скучной биологии. Наша учительница Любовь Платоновна вызывала нас по одному, заставляя решать генетические задачи. Я успешно решила несколько штук, за что заслуженно получила пятерку, а вот Васенька не смогла решить ни одной, из-за чего задержалась после занятий, чтобы взять на дом дополнительные задачи.

Мы выходили из класса радостные. Я радовалась хорошей оценке, а Василиса – солнечному теплому дню. Она всегда находила повод для радости. Не сговариваясь, мы решили пройтись, направляясь на задний двор. Шли по узкой тропинке рядом со стенами школы и что-то обсуждали.

В какой-то момент Василиса остановилась рядом с большим деревом орешника. Его тень спасала от палящего солнца, ни кепок, ни панамок мы с собой, конечно, не взяли. Стояли под деревом и наслаждались прохладой и легкими порывами ветерка. Листва громко шелестела над нашими головами.

Василиса широко улыбнулась и опустилась прямо на траву, не боясь испачкать белую юбку. В школе мы носили строгую форму: белый верх, черный низ. Васенька не была бы Васенькой, если бы не начала протестовать. Свой протест она начала еще в шестом классе и продолжала вплоть до одиннадцатого. Она носила исключительно белый низ и черный верх.

– Хорошо, – потянулась она, полностью ложась на траву.

Я опустилась рядом с ней, поджав под себя ноги, наслаждаясь мягкой трелью птиц. Вдруг сверху упало несколько листьев. Они приземлились Василисе на лицо, и та немедленно их сдула, а потом нахмурилась.

– Ты слышишь?

– Что? – не поняла я.

– Треск какой-то…

А дальше и правда раздался треск ветки и мальчишеский крик. На Васеньку с самой макушки орешника упал мой братик, придавив девушку к земле. Еще совсем мелкий, с большими кошачьими зелеными глазами, непослушными золотисто-рыжими волосами, маленькими едва заметными веснушками. Голову украшала большая нелепая кепка, а одет брат был в школьные брюки и белую рубашку.

– Ах ты маленький паразит! – заверещала подруга, барахтаясь на земле, не в силах пошевелиться.

– Саша? – удивилась я, наблюдая за тем, как братец капитулирует, подползая ближе ко мне.

– Ты его знаешь?! – вскочила на ноги Василиса.

Я замялась, а брат, не теряя времени, спрятался за моей спиной.

– Он мой двоюродный брат, – в конце концов сказала я. – Саш, это Василиса, моя подруга.

Рыжая голова высунулась наружу, внимательно оглядела Васеньку и выдала:

– Ну, ниче такая.

Девушка такого стерпеть не могла, тем более от того, кто был младше ее на целых четыре года. Тогда такая разница в возрасте считалась пропастью.

– А ну пойди сюда, малой! – крикнула Васенька и кинулась к братцу. Тот принялся удирать со всех ног. – Сестра не научила уму-разуму, а я научу!