Чужие дети
© Коваль Лина, 2026
Исключительные права на публикацию книги принадлежат автору. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения автора запрещается.
Связаться с автором, а также узнать новости о творчестве можно через Телеграм канал: Лина Коваль. Автор
* * *
Посвящается моей сестре.
Девочке с небесно-голубыми глазами…
Глава 1. Катерина
– Это ж надо, – обмахиваясь сложенным вдвое журналом, причитает женщина в соломенной шляпе, – такую хорошенькую дочурку оставить, а чужих детей воспитывать. Ни стыда, ни совести у этих мужиков!
– Хм… Простите?..
– А еще таким приличным кажется, весь из себя интеллигентный. Известный режиссер. Глаза бы мои не видели. Вчера, кстати, по телевизору показывали: с новой семьей ваш бывший муж на дорожке московского кинофестиваля красовался. Парнишки-то такие ладные у них, – склоняется ко мне и продолжает сплетничать, – а жена новая мне совершенно не понравилась. Бледная моль… Вы намного лучше!
Четырехлетняя Лия, сонно моргая, пытается вникнуть в ужасные, страшные по своему смыслу слова, поэтому я одариваю случайную попутчицу нарочито строгим взглядом и сквозь зубы, но ласковым тоном говорю:
– Доченька, давай-ка мы с тобой переоденемся. Скоро дедушка нас встретит.
Малышка стеснительно кивает, а я в который раз нервничаю из-за того, что незапланированная поездка началась с досадного обстоятельства: свободных двухместных купе в поезде «Варшава – Москва» не оказалось.
– Ой, простите, – все еще не унимается надоедливая соседка, – мысли вслух высказала. С самого Бреста на вас засматриваюсь. Надо же, как мне повезло. И какая вы хорошенькая, Катерина Антоновна! Прямо картиночка: беленькая, стройненькая, маленькая… Со всех сторон разглядывай – и ни одного изъяна. Уж очень похожи на вашу маму-красавицу в молодости…
– Благодарю, – буркнув под нос, придерживаю белоснежное платьишко, пока Лия пытается отыскать рукава.
– Да-а, были времена… Еще лет двадцать или… постойте… даже тридцать лет тому назад я была на спектакле в МХАТе имени Горького. Это самое яркое воспоминание о молодости – чудесный, пропитанный высоким искусством вечер. Постановка была сильная – «Мадам Александра», а ваша талантливая мама играла в ней Коломбу – юную девушку-цветочницу. Такая прелестная, тонкая, живая… А потом произошла та ситуация, и во всех газетах писали гадости. Ну… с вашим отцом… – прикрыв рот, она замолкает.
Я уже привычно стыдливо опускаю взгляд.
Господи, она же не будет это сейчас пересказывать?.. Здесь, в конце концов, ребенок! Хотя таких людей ничто не останавливает.
Являясь частью уважаемой в обществе семьи Шуваловых-Бельских, слышу подобные неуместные речи не впервые, но каждый раз хочется провалиться сквозь землю.
К сожалению, чувство такта, как и порядочность, многим чужды.
Неловкую ситуацию спасает молоденький парнишка-проводник:
– Москва через десять минут. Прибываем, – заглядывает он в купе после тихого стука. С интересом смотрит на меня. – Катерина Антоновна, давайте я вам помогу с вещами?
– Спасибо, но не стоит беспокоиться о нас, Сергей. Я взяла всего один чемодан, он на колесиках, поэтому я отлично справлюсь.
Справляться самой – вообще не проблема.
Видеть жалость на лицах близких и чужих после состоявшегося два с половиной года назад скандала и громкого развода – с этим справиться сложно.
И я… просто сбежала. Как трусиха.
В Бресте было спокойно.
Через связи отца удалось получить место в драматическом театре, Лия ходила в детский сад, жизнь была размеренной и тихой, пока я не получила ошеломляющую новость от своего агента.
– До свидания, Катенька!.. Мужа вам хорошего. Такая красавица должна быть при муже, – прощается у вагона попутчица.
– И вам всего доброго! – Поправив ремешок сумки на плече, поспешно отворачиваюсь и вглядываюсь в толпу.
Белорусский вокзал встречает суетой и неприятным запахом жженой бумаги.
– Фу, мамочка, – тут же морщится Лия. – Пойдем скорее…
– Сейчас. Нам нужно дождаться твоего дедушку. А хотя…
Среди плотного потока людей замечаю сначала высокую фигуру, а затем знакомую светлую шевелюру.
– Кажется, за нами приехал твой дядя. Генри! – подпрыгиваю в нетерпении.
Двухметровое чудовище в джинсах и футболке чуть не сбивает с ног.
– Привет, систер. Ты там у себя в Бресте жертв концлагерей играла? Чего такая худая, Пухляшка? – называет старым прозвищем.
– А ты все не выходишь из качалки? Немедленно поставь меня на ноги. – Звонко расцеловываю брата и поправляю тесное платье. – Лучше бы научился делать девушкам комплименты!
– А это что за принцесса Анастасия? Вот кто много ест! Какие у тебя щечки, зайка!.. – Он подхватывает Лию, которая звонко смеется и верещит так, что прохожие улыбаются:
– Дядя Генри, хватит!..
В предвкушении дышу теплым московским воздухом и наконец-то осознаю: я дома!
Мы дома!..
Ведь даже на расстоянии мы ни на день не расставались с семьей: общались по видеосвязи, обменивались фотографиями и отправляли друг другу памятные подарки к праздникам, а наше родовое гнездо в Подмосковье, огромный трехэтажный дом с тринадцатью спальнями – место, где я выросла и где меня всегда поддерживали, – настолько часто в последнее время стало мне сниться, что казалось – я схожу с ума от тоски.
– А папа почему не приехал?
– У него в театре какая-то комиссия, попросил меня. Он ведь считает, что я бездельник, – сообщает брат, подхватывая чемодан. – Как вы доехали, Катюш?
– Могло быть и лучше. Слава богу, все позади.
Лия, задрав голову, с изумлением за всем наблюдает. В такие моменты маленькое личико становится еще больше похожим на ее отца.
– Что-то случилось? – спрашивает Генри, как только мы оказываемся в прохладном салоне его двухдверного серого «БМВ», не предназначенного для поездок с багажом и детьми.
Я счастливо мотаю головой и сжимаю сумку.
– Мне написал Сташевский. Кажется, в скором времени у меня будет работа, – загадочно смотрю прямо перед собой.
– Ты же знаешь, что отец может не одобрить?
Я оборачиваюсь, проверяю пристегнутую дочь и становлюсь непримиримой. Ладони сами собой в кулаки сжимаются.
– И пусть… в этот раз я не буду с ним советоваться. Мне двадцать шесть. Я сама могу решить, в каких проектах буду сниматься и с кем буду жить.
После недолгой паузы слышу веселый смех.
– Это было не просто смело, – придуривается брат, – это звиздец как смело, Катя!..
– Дурачок, – радостно смеюсь, вытягивая руку и приглаживая пальцами его жесткие волосы. – Как же я по тебе скучала, мой «О. Генри»!
Когда замечаю белоснежные колонны старинного поместья Шуваловых, отреставрированного и приспособленного для жизни нашей большой семьи отцом, сердце выразительно трепещет.
Я так тосковала…
Как?
Как можно не испытывать ненависть к человеку, который лишил меня самого главного почти на три года?..
Мы паркуемся у входа, и я еще раз окидываю взглядом дом, подмечая детали: старинный кирпич, увитый плющом, и красоту венчающей свод черепичной крыши лепнины.
В доме два крыла: правое – с уютными, восхитительными гостиными, столовой, просторной кухней, кабинетом и комнатами для прислуги, левое – для жизни. Там находятся комнаты членов нашей семьи. Их так много, что от нетерпения всех увидеть мгновенно кружится голова.
– Кто дома? – интересуюсь.
– Мама сегодня в Щуке, Кать. У нее приемная комиссия, в этом году новый курс набирает. Анька на «Мосфильме», они там фильм о нашей семье снимают, – Генри без восторга закатывает глаза. – А Григоровичи и Александровы в отпуске. То ли на Маврикии, то ли на Мальдивах…
– На Мальдивах. Я знаю, мы списывались. Ничего страшного, я пока уложу Лию на дневной сон, иначе она будет закатывать нам концерты за ужином.
– Ты ведь знаешь, что закатывать концерты – это наше семейное? – грустно спрашивает брат.
– Знаю, но вам не понравится… – качаю головой.
Дружно поздоровавшись с новым садовником, мы проходим в нашу с Лией комнату. Сначала я страшно боюсь, на втором этаже лоб покрывается липкой испариной, но брат ведет нас в другую сторону.
– Мама распорядилась устроить вас в одной из гостевых спален. Думала, что ты не сможешь там… в старой.
– Спасибо, – сглатываю горький ком, застрявший в горле. – Это очень мудро с ее стороны…
Снова оказаться в спальне, где мы жили втроем – с дочкой и мужем – слишком больно. Даже через время. Вспоминать о своих ошибках вообще не лучшая затея.
– Так. Доставил в целости и сохранности. Я пошел, Пухлик.
– Иди уже, – посмеиваюсь, разглядывая спокойные обои и прелестный шелковый текстиль на огромной кровати и окнах.
Лия послушно укладывается спать – умаялась девочка, а я, только освежившись в душе, замечаю плотный конверт на столе.
На лицевой стороне – отметка актерского агентства Георгия Сташевского.
Это ведь… сценарий! Жора говорил, что отправил.
Мысли сбиваются в кучу. Со времен моей последней работы в кино прошло чуть больше пяти лет – слишком много, чтобы относиться к новому проекту как к чему-то заурядному.
Дрожащими руками вскрываю бумагу и… извлекаю из нее еще один запечатанный, на этот раз черный конверт.
«Лично в руки Катерине Шуваловой-Бельской».
Интересно…
Закусив нижнюю губу, справляюсь с последней преградой и замираю. От волнения перехватывает дыхание в груди, а легкие болезненно сжимаются. Всему виной одна надпись на титуле.
От руки.
«Я хочу видеть свою дочь, Катерина».
Послание, оставленное размашистым почерком бывшего мужа, сильно пугает, но я забываю о нем, как только вижу напечатанный заголовок:
«“Любовь в пуантах”.
Киносценарий полнометражного фильма
о балерине Анне Шуваловой».
С трепетом листаю гладкие страницы.
Читаю, запоминаю, млею от предвкушения. До дрожи хочется прожить это кино.
Это ведь то, о чем мечтает каждая актриса, и только моя роль – от самого первого слова до последней строчки. История судьбы нашей двоюродной прабабушки – прекрасной и сильной русской женщины, которая полюбила иностранца и все оставшиеся годы от этого страдала.
Грустная история, но жизненная.
И мне предлагают эту роль?..
Все кажется сказкой, фантастикой, чудом, неизвестно как случившимся со мной, до тех пор пока не добираюсь до кастинг-листа.
От одного только имени в душе поднимается буря из похороненных силой эмоций: злость, трепет и… отвращение.
«Режиссер и продюсер – А́дам Варшавский».
Мужчина, который когда-то проник в нашу семью, влюбил меня в себя, стал отцом моей дочери, а потом… ушел.
К женщине с чужими детьми.
Глава 2. Катерина
– Ты обманул меня, – прикрывая ладонью слезящиеся глаза, безжалостно обвиняю старого друга.
Телефон, прижатый к уху, подрагивает.
Нервы ни к черту.
Хочу решить все вопросы до того, как дом наполнится шумом и кто-то обязательно заметит мой расстроенный вид.
– Я тебя не обманывал, Катенька, – в привычной вальяжной манере отвечает Жора Сташевский. – Просто… недоговорил.
– Это нечестно – поступать со мной так.
Когда-то мы вместе росли в закулисье академического театра, где работали наши родители: устраивали битвы и догонялки, прятались за бесчисленными тяжелыми шторами и делали вид, что играем на сцене сами. Повзрослев, я с первого раза и без особых усилий поступила в Школу-студию МХАТ, а вот мой друг целых три года подряд проваливал творческий экзамен во всех вузах «Золотой пятерки»[1] и позже занялся актерским продюсированием.
– Катенок…
– Давай не будем, ладно?.. Недоговорил, не успел – эта игра слов вовсе не нужна. Ты меня обманул. Прекрасно зная, что я еду из Бреста только ради этого проекта. С Лией! Ничего мне не сказал, хотя ты в курсе, что… Ада… – голос сбивается от волнения. – Ты знаешь, что этот человек судится за право встречаться с моей дочерью, несмотря на то как низко с нами поступил.
– Позволь заметить: у тебя блестящий адвокат, родная, – отвлекается от темы Сташевский. – Второй год пудрить мозги суду постоянными больничными, ходатайствами и разного рода экспертизами – это высший пилотаж. Слышал, твой бывший муженек рвет и мечет по этому поводу, но сделать ничего не может.
– Вот!.. Жора! – пугаюсь. – Заставил меня приехать в Москву. Ты, вообще, отдаешь себе отчет, чем занимаешься?..
– Потому что это твоя роль, Шувалова-Бельская! Ты должна ее сыграть, даже если режиссером будет Волан-де-Морт. Сыграть и выстрелить. Пришло твое время! Попомни мои слова!..
Я кусаю дрожащие от обиды губы.
Это и правда так.
Мое-мое-мое – чувствую всей душой.
Кончиками пальцев касаюсь сценария, все еще игнорируя надпись от руки. В детстве я перечитала кучу информации о жизни бабушки Анны. Кто-то скажет – бред, но мне всегда казалось: мы чем-то с ней похожи. Возможно, судьбой?..
И с этой самой минуты я начинаю ненавидеть Варшавского чуточку больше…
Хотя куда уж больше?
Он бросил меня как ненужное при его выросшей популярности звено. Превратил мою былую уверенность в себе и женскую самооценку в фарш, пропустив через мясорубку из газетчиков и наглых журналистов, которые караулили нас с Лией на каждом шагу, чтобы покопаться в грязном белье.
Он два года мучит меня непрекращающимися судами, не желая принять неизбежное: ни я, ни дочь в нем не нуждаемся.
И сейчас… этот человек… забрал мою мечту?..
– Жора, ты не думал, почему мне не предлагают хотя бы отправить самопробы, а берут сразу и без разговоров?
– Вероятно, твой бывший муж не идиот. Хотя… нет, он, конечно, идиот, но не во всех смыслах. Режиссер этот – говнюк хороший, как ни крути. И продюсер тоже. Он знает, какой ажиотаж начнется вокруг картины, когда общественность разнюхает, что Анну Шувалову сыграет ее внучка.
– Пусть возьмет Аню, – сама предлагаю и тут же замолкаю. Ревновать понравившуюся роль к другой актрисе, даже к родной сестре, вполне нормально. – Ведь Аня тоже внучка балерины, еще и тезка. Такой задел для рекламной кампании!..
Я умру от зависти, если они возьмут сестру!
– Они хотят тебя, – настаивает Сташевский, и на душе становится спокойнее.
– Почему именно я? Скажи мне!..
– Ты сама напросилась.
– Давай же…
– Во времена Шуваловой танцовщицы были… в теле, поэтому Анюта не подойдет, – ничуть не смущаясь, напрямую отвечает друг. – У тебя округлые бедра. Вообще – подходящие формы, женственные. Варшавский настаивает, что роль твоя, а не Ани.
– Он что… так и сказал?
– Мамой клянусь, – глумится Сташевский. – Это было при мне на предварительной читке со сценаристами.
В целом это тоже то, к чему я привыкла. Каждый первый может спокойно обсудить твою внешность, вес или даже прикус – неважно. Но то, что бывший муж хладнокровно обсуждает мое тело со всеми подряд?.. Мерзко!
– Кстати, в Бресте я похудела… – вздыхаю, поглаживая плоский живот, а затем очерчиваю стройную линию бедер.
– Да ладно? – без энтузиазма восклицает Жора.
– Да… Где-то на два размера.
В трубке слышится тяжелый, многострадальный вздох.
– Давай встретимся, Шувалова-Бельская, что ли? Я хочу это видеть.
– Сегодня я с семьей, – оборачиваюсь, обращая внимание на Лию.
Она сидит на кровати и сонно трет глазки. Мое материнское сердце уже знакомо щемит. Такая она сейчас трогательная и беззащитная.
– Завтра. Подъезжай с утра ко мне в офис, Катенок. Выпьем кофе и сделаем тебе новое портфолио. На два размера похудела. Это ж надо…
– Ладно, – тут же соглашаюсь и прячу сценарий в прикроватную тумбочку. В конце концов, никто ведь не просит принимать решение прямо сейчас? – Завтра я буду…
[1] «Золотая пятерка» – неофициальное название пяти престижных театральных учебных заведений Москвы, выпускники которых составляют основу российского театра и кино.
Глава 3. Катерина
Вечер выдается по-летнему теплым и практически безветренным.
– Дедушка! – визжит Лия и несется по дорожке зеленого сада, размахивая миниатюрной сумочкой. – Дедуля!..
– Это кто у нас здесь? А?.. – папа ловко подхватывает внучку и залихватски кружит ее в воздухе.
Я, медленно направляясь к ним, улыбаюсь.
Моему отцу – знаменитому драматургу, режиссеру и руководителю московского театра Антону Павловичу Шувалову-Бельскому – не так давно исполнилось шестьдесят три, но выглядит он максимум на пятьдесят: высокий, подтянутый, с подкрашенными, черными как смоль волосами.
Список перечисленных заслуг неполный, но мне всегда важно другое. Мой папа – отличный семьянин. Женившись на маме после отвратительного инцидента, он выполнил данное тестю обещание: сделал свою супругу счастливой.
В этом браке у них родились сын и две дочери – Генри, я и моя младшая сестра Аня.
– Привет, папуль. – Встаю на носочки, чтобы дотянуться до плеч и обнять.
– Здравствуй-здравствуй, Катерина!.. – он прищуривается и обводит меня внимательным взглядом. – Похорошела как. Самая настоящая русская красавица.
– Скажешь тоже, – тихо смеюсь и поправляю кофточку на Лие.
Мы втроем проходим в столовую и сразу погружаемся в теплую, домашнюю атмосферу: здесь пахнет вкусной едой, вокруг длинного стола крутятся помощницы в фартуках, а моя мама о чем-то серьезно разговаривает с Генри.
По крайней мере, выражение лица у нее слишком строгое.
– Мам, – выдыхаю и скорее несусь обниматься.
Дочь успевает чуть раньше.
– Катюша! Лия! Девочки мои дорогие!.. Боже… От тебя ведь ничего не осталось! – она слабо сжимает мои ребра и гладит меня по щеке. Всматривается. – Как же так? Ты точно здорова? – в голосе слышу строгого педагога.
– Конечно, – закатываю глаза. – Я регулярно проверяюсь, не переживай.
– Мам, выключай препода, ты не в Щуке. – Генри, с шумом выдвинув стул, садится за стол. – А где Анка? – спрашивает про сестру.
– Она немного опоздает, – сообщаю, так как успела позвонить ей еще из комнаты. – У нее какие-то проблемы на озвучке.
– Никакие проблемы не могут быть важнее ужина со своей семьей, – возражает мама. – Лиечка, девочка, пойдем, я отведу тебя к Инге Матвеевне, она тебя накормит.
– Если хочешь, можешь остаться здесь, – предлагаю дочке, но она с энтузиазмом хватает бабушку за руку.
– Вы насовсем? – спрашивает отец, как только мы остаемся в столовой втроем.
– Сложно сказать, – отстраненно отвечаю и хватаю со стола графин.
Нервничаю – жуть.
– Она… собирается взять роль Шуваловой, – сдает меня Генри без зазрения совести.
Я бросаю на брата злой взгляд и прикусываю губу. Откуда только узнал? Сташевский рассказал?
– Глупости, – машет рукой отец, будто отгоняет надоедливую муху. – Во-первых, об экранизации биографии Анны Николаевны у нас никто разрешения не спрашивал. Во-вторых, ты ведь знаешь, кто там руководит процессом?
– Уже знаю, – сосредоточенно киваю. – Генри шутит, папуль. Я еще ничего не решила.
Мои щеки под пристальным, проницательным взглядом начинают пылать.
– Я дам тебе роль в театре, Катя. И еще ожидаю, когда министерство одобрит бюджет на вторую часть «Старинной саги». Там у тебя тоже будет гарантированная работа. В тени не останешься…
– Спасибо, – опускаю голову.
Это все не то, но отказываться от проектов не спешу. Работать я люблю и всегда отдаюсь процессу рьяно, с душой, только вот предложений пока немного. Не знаю уж, что тому виной: мое пугающее всех режиссеров происхождение, раннее материнство или недостаток таланта, в котором всегда сомневаюсь.
Быть ребенком выдающихся, успешных родителей сложно, а когда каждый твой предок – огромная культурная глыба, сложнее вдвойне.
– Времена сейчас непростые, – говорит отец уже за ужином. – Особенно для нас, ремесленников, кругом одни коммерсанты. И фильмы снимают такие же… Мелкие, пластилиновые…
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю с интересом.
Как же мне не хватало этих бесед!..
– Все должно быть удобным: от смыслов до героев, – раздраженно произносит отец.
– Удобные герои?
– А как еще? Федор Михайлович[1] написал целый роман об убийце. Он не симпатизировал Раскольникову, не относился к нему с пиететом или с жалостью, но… он показал его жизнь как главного героя. Пусть и неположительного. Сейчас же запрос только на правильных героев, рафинированных.
– Почему же? – как обычно вступает в спор с отцом Генри. – А онлайн-кинотеатры, отец? Они ведь снимают сериалы про убийц, серийных маньяков.
– Ужасный бред, – отец страшно злится и шумно дышит. – Кем они их показывают?.. Симпатичными мерзавцами? Занимаются сексуализацией зла, снимая в этом амплуа красавцев? Отзеркаливают их жестокость тяжелым детством?.. Я о другом: всем важно удобное, а не настоящее. Высокая культура превратилась в культуру отмены, когда авторы, сценаристы и режиссеры вынуждены извиняться за отрицательных героев. А ведь, если сделать их основными и правильно расставить акценты, зритель все поймет сам… В этом и была сила воспитания искусством!..
– Ну не так уж сильно и работает эта ваша культура отмены. – Мама выразительно смотрит на отца и переводит спокойный взгляд на меня. Ее гладкое, немного неподвижное из-за неудачного опыта похода к косметологу лицо становится сердитым. – Кто-то плодит низкие поступки с пошлыми смыслами, и общество их за это не порицает. Даже восхваляет и вручает премии.
– Господи, только не начинайте! – слабо прошу и кладу столовые приборы на тарелку. – Я сыта историей своего неудачного брака по горло. Больше не хочу ничего выяснять и слышать об этом человеке! Никогда!
– А Лия не спрашивает об отце? – интересуется брат.
– Нет, слава богу. И… у моей дочери нет отца!
– Все в порядке, – миролюбиво произносит мама, постукивая по плечу Генри. – Успокойся, Катенька, и я тебя умоляю – побольше ешь. Ты такая худая, что мне становится страшно.
Все затихают, а уже через несколько минут в столовую залетает вихрь – наша Аня.
Мы долго обнимаемся, целуемся и обмениваемся комплиментами, а потом она весь ужин рассказывает, как они снимали сюжет про нашего выдающегося деда – Павла Константиновича, который долгое время занимал пост министра культуры СССР.
Окончательно вымотавшись на детской площадке в саду, Лия быстро начинает зевать, и я пользуюсь этой возможностью.
– Прошу меня простить. Мы только с дороги. Лиечка хочет спать, – поднимаюсь.
– Постой, – окликает меня Аня и, подскочив, склоняется над ухом. – Мне только что скинули пилот одной программы… Она выйдет завтра. Я решила, что ты должна ее увидеть не по телевизору, Катюш. Так будет правильно.
Аня отстраняется и округляет изумрудные глаза, и я тут же понимаю – речь снова об Адаме.
– Я не хочу ничего знать, – решительно заявляю.
– Я тебе отправила, – смеется сестра, убирая мобильный в карман. – Вдруг ты передумаешь…
Глава 4. Катерина
В общении с семьей или друзьями я могу сколько угодно изображать сильную и независимую, но, в конце концов, когда ночь заботливо прячет землю под темным покрывалом, во мне всегда побеждает просто женщина.
Просто женщина, которую обманули.
И она задает себе вполне банальные до житейской пошлости вопросы: зачем и почему? А главное… за что?
За что он так со мной?..
Это все, что я хочу знать, но никогда не спрошу.
«Жалким может быть только неудачник, а ты, Катерина, Шувалова-Бельская. Значит, точно не неудачница, кровь не позволит!» – как-то сказала мне мама во время бракоразводного процесса, который был до смешного коротким, потому что я о нем узнала слишком поздно.
После крупной ссоры я надеялась, что Адам придет. Мы поговорим, и все будет как раньше. И он пришел… Только не в Шувалово, как мы все между собой называем наш большой дом с прилегающим садом, а… в суд. С заявлением о расторжении брака.
Это в корне неправильно, знаю… но сейчас мне до ломоты в пальцах хочется посмотреть то, чем поделилась со мной сестра.
Фиксирую спину спящей дочки подушкой, чтобы она, проснувшись в незнакомом месте, не шлепнулась на пол, и накидываю на плечи халат.
В ванной после купания Лии пахнет клубникой со сливками. Аромат пены привычный, ее любимый, поэтому сразу чувствую себя в безопасности. Будто бы нахожусь в нашей однокомнатной, игрушечной квартирке в Бресте, которую пришлось оставить на попечение соседки-пенсионерки.
Прислонившись спиной к холодной плитке, нервно посматриваю в зеркало и скачиваю увесистый видеофайл. Жду, когда загрузится.
– Добрый день, – говорит улыбчивая ведущая с букетом в руках. – Сегодня мы побываем в гостях у чудесной большой семьи А́дама и Ирины Варшавских.
Нажав на паузу, гипнотизирую экран.
На экране фотография бывшего мужа. Я не забыла, как он выглядит. Только лишь потому, что черты лица моей дочери идентичны его.
Хладнокровно жму на «плей».
– Талантливый профессиональный режиссер, отличающийся новаторским, нестандартным подходом – Адам Варшавский – ворвался в российский кинематограф так стремительно, что остается только позавидовать его работоспособности и вдохновению, за которое он, кстати говоря, благодарен своей прекрасной супруге Ирине.
Мелькает вереница свадебных и семейных фотографий, которые для меня сливаются в одно большое мутное пятно. Из глубины души вырастает что-то темное и злое.
– Это те герои, которые не привыкли давать интервью и приглашать журналистов в свой прекрасный дом, но для нас они все же сделали исключение. Ирина, добрый день! Расскажите, как тут у вас все устроено?
Пока нынешняя Варшавская провожает журналистку в дом и показывает ей просторный холл с широкой мраморной лестницей, экс-Варшавская глотает слезы и стремительно перематывает видео.
Сейчас мне кажется, что моя случайная попутчица вместе с элементарным тактом потеряла и вкус, ведь у Ирины прекрасная, очень редкая звездно-эльфийская красота: вполне уместное сочетание бледной кожи с серыми глазами и удивительным пепельным оттенком волос.
Точеные черты лица, высокий рост, благородная осанка и до зубовного скрежета узкая талия.
Она… красива.
– Адам – замечательный муж, – дает интервью тихая блондинка. – Внимательный, заботливый. Нам с мальчиками очень повезло с папой…
Это ее нечаянно брошенное «с папой» режет мою душу похлеще, чем два года, проведенные в гордом одиночестве.
Я снова перематываю. Останавливаю ползунок на моменте, когда двое мальчишек, судя по росту, погодки, показывают свою просторную детскую. Двухярусная кровать, спортивный уголок, рабочие столы.
– Коля, Илья, расскажите, как вы любите проводить время с семьей?
– Мы… – прежде чем ответить, они испуганно переглядываются. Не привыкли к камере.
– Мы любим гулять, ходим с папой на рыбалку…
– А еще любим смотреть фильмы вечером. Все вместе… Папа рассказывает, как снималась каждая сцена, это очень интересно.
Передвигаю ползунок на полосе прокрутки… подальше. И снова вижу его.
У Адама чисто европейская, я бы даже сказала восточно-балтийская внешность: густые светлые волосы, пропорциональные черты лица, яркие светло-голубые глаза, прямой, казалось бы, честный взгляд.
У моего бывшего мужа широкие плечи и высокий рост. Он не худощавый, но и не грузный. Из всего спортивного разнообразия больше всего любит греблю. Говорит, это его успокаивает и переносит в детство.
Бывший муж выглядит не очень заинтересованным в беседе, но журналистку слушает с должным уважением.
– Мы не согласовывали вопросы личного характера, но все же хочу вас спросить, для того чтобы удовлетворить любопытство поклонников, а возможно, предупредить слухи, которые сейчас с новой силой обрастают вокруг вашей семьи и прежней супруги…
– Для начала я хотел бы сказать, – говорит Адам своим ровным, спокойным голосом, – что это каждому из нас неприятно. Я оберегаю частную жизнь всех своих детей…
Какой же ты… Кусаю пальцы.
– … Катя… – откашливается, – Катерина – потрясающая женщина, и здесь не может быть «но» или «если». Я невероятно уважаю ее, так же как и Антона Павловича, и Аллу Михайловну… Вообще, с глубоким почтением отношусь к этой талантливой семье. Это жизнь, – мерзавец чуть улыбается и тянется к стакану с водой. – Я… любил бывшую супругу, это не был брак по расчету или из каких-либо низменных побуждений, как любят раздувать сторонники нашего конфликта.
– С чем же связано ваше расставание, Адам? Дайте нам эксклюзив.
Варшавский всего на долю секунды смотрит в камеру.
– Просто… как оказалось, случаются чувства сильнее. Глубже и основательнее. Я об этом не знал…
Зажав рот рукой, смотрю на себя в зеркало, и в эту самую минуту выгляжу ужасно жалкой. Кровь позволяет!..
– А как складываются ваши отношения с мальчиками? Сложно ли было привыкать быть отчимом?
– Для Коли и Ильи я не отчим. С недавних пор я их официальный отец.
– Вот это да! Поздравляем, Адам! Значит, у вас теперь трое детей?
– Да… трое. И для меня они все равны…
По драматургии момента я должна была сейчас скатиться по гладкому кафелю на пол и начать рыдать, но, кажется, титулованные предки дают мне какую-то силу. Выпрямив спину, дрожащей рукой вытираю слезы и иду к дочке.
Все равны… Для него все равны…
Меня он любил меньше, чем Ирину. А дети все равны…
Тяжелые мысли превращают мое сознание в хаос.
Во взрыв, от которого все человеческое во мне умирает.
И… в пустошь.
– Мама… – хнычет Лия.
– Я здесь, – отвечаю чужим голосом и устраиваюсь рядом.
Может быть, это и неправильно, допускаю… Глупо… Банально.
Но…
Я ему ее не дам. Никогда не дам, потому что не смогу понять, как чужие дети и свой собственный ребенок могут быть равны. Как так можно?..
Выиграю все суды, уеду далеко-далеко, спрячу.
Буду мстить…
И, выкарабкавшись из своего ничтожного состояния, а потом оказавшись с Адамом Варшавским в одной комнате, никогда не спрошу его: «За что?»
Нет, черт возьми.
Сделаю все так… что он сам меня об этом спросит.
Глава 5. Катерина
Следующее утро выдается на редкость солнечным. Я без энтузиазма влезаю в черное обтягивающее платье, забираю вьющиеся волосы в высокую небрежную прическу и пытаюсь «нарисовать лицо» с помощью легкого сияющего тона и грима для корректировки синяков, который мне подарили девчонки на одном из последних проектов еще в Москве.
Лия ведет себя прекрасно. Моя воспитанная, умная не по годам девочка будто бы все помнит: где расположена гостиная и как по внутренним коридорам Шуваловского поместья перейти из одного крыла в другое, хотя, когда мы уезжали, ей не было и двух.
Наверное, это и есть та самая генетическая память, плавно перетекающая из поколения в поколение?..
Ведь я с рождения росла в этом прекрасном доме, а мой отец часто бывал здесь на каникулах, так как семья Павла Константиновича использовала Шувалово как летнюю дачу.
Кроме того, мой прадед Константин Леопольдович, кстати говоря, двоюродный брат той самой балерины Анны Шуваловой, повстречал любовь всей своей жизни – знаменитую поэтессу Лилю Бельскую – именно в этих исторических стенах на торжественном балу в честь годовщины правления царя Николая II.
Конечно же, сейчас у поместья статус объекта культурного наследия, да и отец относится к памяти нашей семьи чрезвычайно ответственно: несет расходы на содержание дома и выполняет охранное обязательство по нему.
– Лия! – кричу, едва поспевая за маленькой егозой. – Пойдем скорее к Инге Матвеевне. Мы проспали завтрак. Твоя бабушка будет недовольна.
– Почему, мамочка? – останавливается дочь.
– Потому что в нашей семье есть традиции, которым мы должны следовать, – объясняю дочке и беру ее за руку. – Если кто-то живет или гостит в доме, он обязан спуститься к завтраку ровно в восемь тридцать и прибыть к семи вечера на ужин. Такие правила, птенчик!..
Лия с интересом слушает и застенчиво прячет ладошки за спиной, когда заходит в просторную, светлую кухню, где всегда пахнет чем-нибудь вкусненьким.
– Катенька, – улыбается наша управляющая, поднимаясь из-за стола для персонала. – Как же я скучала.
– Инга Матвеевна…
Я не сдерживаюсь и тепло обнимаю стройную пожилую женщину в белоснежном переднике. Своих чувств не стесняюсь, хотя горничные смотрят странно и даже переглядываются.
– Как же я по вам скучала, Инга Матвеевна!
Она, поглаживая меня по голове, по-доброму смеется:
– Скажете тоже, Катенька. Скучали по прислуге…
– Вы не прислуга. Вы для меня – родной человек, – умиротворенно вздыхаю.
Отстраняюсь и замечаю, как она краснеет.
– Мы скучаем не по людям, а по своему ощущению рядом с ними. Сдается мне, вы просто редко бывали сытой за эти два года, – журит шутливо, разглядывая мою постройневшую фигуру. – Я приготовила вам блины. Ваши любимые – с медом и сметаной. А… наша маленькая леди с чем предпочитает?
– С шоколадной пастой, – важно отвечает Лия. – И бананом, если можно. Мамочка всегда так делает, – добавляет смущенно.
– Какая она замечательная, Катерина! Чудесная, смышленая. Мой внук в этом возрасте говорил неразборчиво, а у твоей дочки такая поставленная, осмысленная речь.
– Да, – не без гордости соглашаюсь. – В детском саду тоже этому удивляются. Занятия у логопеда – не наша история.
– Сейчас мы вам все приготовим. Наташа!.. – кивает управляющая любопытной горничной, не сводящей с нас взгляда. – Давайте быстро накроем в малой столовой для Катерины Антоновны и Лии. Буквально десять минут… – ласково улыбается мне.
– Не торопитесь, пожалуйста. Мы пока прогуляемся в саду.
Обойдя дом с южной стороны, выходим на дорожку и сталкиваемся с моей младшей сестрой, по всей видимости, заканчивающей пробежку.
Она, в отличие от меня, всегда была изящной, как фарфоровая статуэтка на консоли в одной из наших гостиных. У Ани такие же, как у отца, темные густые волосы, высокий рост и грубоватые черты лица. Несмотря на разницу в три года и нашу абсолютную внешнюю несхожесть, мы всегда были с ней дружны, как и со старшим братом.
– О, Пух, – смеется Анюта. – Выспались?..
– Да, спасибо.
– Как дела, ребенок? – Закрыв бутылку с водой, она опускается на одно колено перед Лией и легонько щекочет ее животик.
– Все хорошо, тетя Аня, – слышится детский смех.
– Ну какая я тебе тетя? Называй меня просто – Аня.
– Хорошо…
– Вот и отлично. Играть будем?..
– Будем.
– Вечером приеду пораньше, поиграем, – Аня поднимается. – Ты… посмотрела?.. – вопрошающе вскидывает тонкие брови.
Я через силу киваю.
– Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить этот страшный опыт, Катюша, – сестра грустно улыбается. – Я решила: увидеть это раньше, чем вся страна, будет для тебя правильным и честным.
– Я тебе благодарна, – отвечаю и холодно улыбаюсь.
– Он не человек. Просто чудовище, – возмущается.
– Аня… это не тема для обсуждения.
– Конечно, прости.
То, что произошло в этом браке, – только мое и ничье больше. Я никогда не распространялась о наших взаимоотношениях и, вообще, выступала неким тумблером, переключателем сквозящего между супругом и моей семьей электрического тока. В силу разного воспитания и некоторых жизненных убеждений они не всегда друг друга понимали.
– Генри рассказал про фильм о бабушке Ане. Думаю, тебе не стоит соглашаться, – говорит Аня, когда мы вместе направляемся к дому.
Лия бежит вприпрыжку впереди.
– Почему?
– Тебе будет некомфортно работать с Адамом. Как с ним можно встречаться после такого?.. Как общаться?..
Я равнодушно пожимаю плечами. Внутри все еще пусто.
– Мы живем в одном городе и работаем в одной сфере, Аня. Так или иначе, мне придется встречаться с бывшим мужем.
– Все равно это никуда не годится!.. Отец даст тебе роль, я что-нибудь поспрашиваю на «Мосфильме», как-нибудь найдем чем тебе заняться…
– Вот этого не нужно, – строго ее останавливаю и тут же смягчаюсь. – Я не хочу протекции…
– Пух, – Анюта смеется. – Наша фамилия – наша главная протекция.
– И все же не стоит, – повторяю. – И предупреди об этом Генри, пожалуйста. У меня уже есть определенные планы…
– Ладно, – немного растерянно от моего жесткого тона отвечает сестра.
После плотного, вкуснейшего завтрака я оставляю Лию на попечение заботливой Инги Матвеевны и прошу подать машину к входу. Пытаюсь собраться вдумчиво и неспешно, но внутреннее волнение подгоняет, и перед тем, как выйти из дома, я звоню Сташевскому.
– Привет, Катенок.
– Привет.
– Ты едешь?
– Как раз выезжаю.
– Жду, любовь моя!..
– Жора?.. – серьезно окликаю.
– Да? – настораживается.
Решительно сжимаю ремешок от сумки и, открыв тяжелую стеклянную дверь, спускаюсь по лестнице, глядя прямо перед собой.
– Передай ему… Я готова пообщаться.
Глава 6. Катерина
Актерское агентство Сташевского находится в центре Москвы в старинном здании, оформленном под стильный современный лофт. Раньше здесь было два этажа, но потом все конструкции снесли, оставив лишь полуэтаж – широкую антресоль с металлической винтовой лестницей, на которой располагается вход в помещение и кабинет самого Жоры.
– О-бал-деть! – увидев меня, он поднимается. – Шувалова-Бельская, ты неприлично хороша!..
– Спасибо, дорогой, – прячу довольную улыбку.
Обогнув огромный деревянный стол, старый друг заключает меня в крепкие объятия, отрывая от пола.
– Вы с Генри в одну качалку ходите? – деликатно спрашиваю, понимая, что Жора раздался в плечах, и, вообще, его стало как-то заметно больше. Раньше он был вполне худощавым парнем, а сейчас передо мной высокий, взрослый мужчина.
Взъерошив кудрявые темные волосы, Сташевский смеется.
– За твоим братцем-кроликом не угнаться. Он лежа сто пятьдесят килограмм выжимает. Тужится, конечно, но выжимает. Я – максимум сотню.
– Все равно молодец, ты отлично выглядишь!
– А ты-то как!.. Королева моих снов!.. Со спины бы не узнал. – Он еще раз внимательно, по-мужски, осматривает мою фигуру.
– Это очень сомнительный комплимент, Жора. Я скоро буду считать, что раньше выглядела крайне печально…
– Ты прекрасно знаешь, что это не так, Катенок, – говорит он, провожая меня к мягкому креслу.
Нет, я никогда не считала себя уродливой, равно как и не замечала больших проблем с фигурой, не сидела на диетах и не истязала тело в спортивном зале.
Не всем ведь быть тонкими, прозрачными нимфами!
Размер окружности моих бедер на несколько сантиметров отличался от современных мировых стандартов женской красоты, но разве это повод относиться к себе уничижительно?.. Я выглядела здоровой и молодой, но, если быть честной, после рождения Лии все же немного набрала.
– Ты звонил ему?
– Варшавскому? Звонил… – Жора садится напротив и вальяжно закидывает ногу на ногу. – Интересно, он меня в принципе терпеть не может или помнит, как мы с Генри пьяными к нему на разборки прикатили?
– О боже. Я до сих пор не понимаю, зачем вы отправились туда? Вышел такой скандал!.. Мало мне было…
– Хотели начистить морду этому ублюдку. За тебя.
– Я тогда не знала: ругать вас или рыдать от умиления и гордости, что у меня такие защитники, – смущенно качаю головой.
Честно говоря, Жора никогда не нравился Адаму, но вслух этого не произношу. Зачем?.. Да и какая сейчас уже разница?..
– Ты ведь знаешь, что я тебе как старший брат, Катенок, – Жора искренне улыбается. – И, если бы эта роль не была такой значимой, я бы ни за что… – его открытое лицо становится жестким.
– Я, наверное, это поняла… Но не сразу. Прости, что накричала, – потянувшись, сжимаю загорелую руку. – Где он взял деньги? Историческая картина – это ведь ужасно дорого. Минкульт выделил средства?
Сташевский сразу же включается в работу. Резко поднявшись, одергивает полы льняного пиджака и по-деловому сообщает:
– Минкульт давно не выделяет деньги под коммерчески успешный продукт. Варшавского кредитует Фонд кино, Катя. Он неплохо задружился с Остапчуком, представил проект как «национальное кино, имеющее культурную значимость» и получил огромную ссуду.
– Но бюджет такой картины… Мне сложно представить… сколько? Пятьсот миллионов долларов? Шестьсот?
– Семьсот. Ты почти угадала. Конечно, он вкладывается сам. Человек далеко не бедный, сама знаешь.
Я согласно киваю.
Наш брак – это совсем не тот случай, когда богатая девушка из светской семьи выходит замуж за человека без гроша в кармане. Семья Варшавских тоже довольно известна в Восточной Европе. Отец Адама был успешным бизнесменом, мама – не очень популярной актрисой, уроженкой СССР.
– Думаю, на этот фильм говнюк поставил все, что у него есть. Плюс беспроцентный займ в Фонде, деньги сопутствующих продюсеров, кредиты в банках. Его друг Александров тоже в этом списке со своими деньгами. Он тебе ничего не говорил? В одном ведь доме живете.
– Я спрошу у Миши, когда они вернутся из отпуска. Они на Мальдивах.
– И Григоровичи?
– Да, – отмахиваюсь. – Скажи, то есть он… – выделяю, абсолютно не собираясь упоминать имя бывшего мужа, – …если фильм провалится в прокате, он потеряет все?..
– Теоретически да, но я не думаю, что это случится. Свои деньги он отобьет с лихвой, уж слишком сильный сценарий, да и байопик[2] сейчас один из самых популярных, востребованных рынком жанров.
– Ясно. Спасибо, что все рассказал. – Мягко улыбнувшись, поднимаюсь и опускаю сумку на кресло. – Тогда давай обновим мое портфолио. Я хочу много проектов, Жора. Сделай так, чтобы имя Катерины Шуваловой-Бельской было во всех титрах.
– Ну во всех тебе не надо, Катенок. Только в самых лучших. Девчонки там, внизу. Уже заждались. Пойдем.
Мы спускаемся на первый этаж, я знакомлюсь с гримером и фотографом, и начинается процесс, по которому я так сильно тосковала в Бресте.
Первый образ – нежная героиня. Мои волосы выпрямляют утюжком, сбрызгивая специальным спреем, чтобы они были ровными, как гладкое блестящее полотно. На лице – неброский, мягкий макияж. Платье – струящееся, шелковое, цвета пыльной розы.
Стоя перед хромакей-фоном[3], растворяюсь в работе. Взгляд смягчается, улыбка становится восторженно-нежной, руки то и дело касаются лица. Сташевский контролирует процесс, отслеживая результат съемки на мониторе и корректируя работу фотографа.
– Давай драму попробуем, Кать. Здесь все хорошо. Отретушируем по минимуму и оттенок для фона подберем.
Второй образ – драматическая актриса – вообще-то, мне несвойственен, но сейчас нравится больше первого. По крайней мере, он полностью отражает мое внутреннее воинственное состояние и архитектуру разбитой души.
Волосы зачесывают в гладкий тугой хвост. На лице сначала делают сложный эффект «без макияжа», а затем филигранно, ровным слоем наносят алую помаду. Платье – черное, обтягивающее, в пол.
– Вау, Катенок. Ты не Катенок, ты пантера.
Девчонки смеются.
– Поиграй со взглядом, Катя, – уже серьезным тоном просит Жора. – Так… Жестче… Еще… Будь плохой.
Вживаясь в новую роль, забываю обо всем.
В ней можно быть агрессивной стервой, которой не нужно держать лицо перед миллионами поклонников и памятью предков. Абсолютно новое альтер-эго. Неизведанное. Катя Шувалова-Бельская с рождения не такая, но она может это сыграть…
Как-то резко становится волнительно. Удушающий жар приливает к щекам, а по спине пробегает стая мурашек.
Догадавшись, в чем дело, вскидываю лицо и замечаю Варшавского наверху. Даже не разглядев его, отворачиваюсь. Не знаю, долго ли он за мной наблюдает и нравится ли ему то, что он видит? Да и какая разница, черт возьми!
– Катенок, к нам пришли. Пойдем пообщаемся… – зовет Жора.
– Спасибо. Извините, – скомканно говорю фотографу, спускаясь со специального подиума.
Мельком проинспектировав свой внешний вид, с прямой, несгибаемой спиной поднимаюсь по винтовой лестнице.
Как хорошо, что я выгляжу именно так.
Ярко. Дерзко. Враждебно.
И пусть все эти качества Адам так презирает в женщинах.
Пусть.
Быть с ним нежной – отныне не моя стезя…
Глава 7. Катерина
Оказавшись на расстоянии каких-то двух-трех метров, друг на друга не смотрим, но это и не нужно: я сразу ощущаю присутствие бывшего мужа по тому, как напрягается мое тело, когда нос улавливает аромат его туалетной воды, верхние ноты которого когда-то очень тщательно подбирала сама.
Этот мир я чувствую через обоняние.
Лия пахнет сливочной клубникой и стерильной родовой палатой, в которой она появилась на свет.
Отец ассоциируется с театральным гримом.
Мама – со специфическим запахом пудры. Когда в моем детстве она часто уезжала на гастроли, я забиралась в ее объемную косметичку и всегда искала пудреницу. Так мне казалось, что мама рядом.
Каждый человек – ассоциация.
Генри – яблоки, что мы срывали в нашем саду, вскарабкавшись на высокий забор. Анюта – зубная паста, которой она в шутку мазала мое лицо по ночам.
От Инги Матвеевны веет домом.
От всех моих знакомых в Бресте – кофе и одиночеством.
А что Адам?.. Когда мы познакомились, у него не было своего запаха. Если только… море, в котором это знакомство случилось?
Смело захожу в кабинет и вскидываю подбородок.
– Здравствуй, Катя, – говорит Адам, коротко кивая. – Рад, что ты согласилась встретиться.
– Привет-привет, – устраиваюсь в кресле напротив и поправляю платье. – Эта встреча нас ни к чему не обязывает.
– Ну конечно!..
То, как смотрит – прямо, уверенно и только в глаза, не отрываясь, – подтверждает мои догадки: все остальное бывший муж рассмотрел во время фотосета.
– Так, давайте сразу к сути. – Жора садится и по-деловому складывает руки на столе.
– А ты куда-то торопишься? – серьезным тоном интересуется Варшавский, не отводя от меня взгляда.
– Я… да нет… – Сташевский теряется.
Жора классный, добрый и… безобидный. Такой же, как и Генри. Холодный напор вызывает у них ступор, да и на провокации оба ведутся.
– Чтобы вырваться сюда, я отменил встречу со сценаристами и… еще несколько важных дел. – Варшавский наконец-то отпускает мои глаза из плена и теперь смотрит на агента. – Поэтому давай ты не будешь говорить о тайминге.
Я качаю головой и недовольно вздыхаю.
Снова чувствую этот аромат… Он повсюду.
Стандартные мускус, кофе или кедр Адаму точно не подходили, поэтому я остановилась на ветивере. Это экзотическое злаковое растение, эфирные масла из которого сначала звучат прохладно и свежо с легким деликатным привкусом горечи, а по мере раскрытия становятся смолистыми.
Сладковато-дымными.
Сложными…
Тогда мне показалось, что это ведь прямая характеристика Адама. В силу темперамента, классического воспитания и европейского театрального образования он всегда будто бы закрыт от общества, но, выходя в свет, предельно вежлив и обходителен.
А те, кому удалось ему понравиться, и вовсе знают моего бывшего мужа как хорошего, неравнодушного друга. Теплого в своем отношении к близким и чувственного – к творчеству.
Предательство больно ударило не только по моей женской части, но и по вере в людей. В Бресте я ни с кем не знакомилась, хотя попытки завязать роман у мужчин-коллег были.
– Расскажи о кастинге, – стараюсь перевести тему. – Главный герой утвержден?
– Да. Это номер один на сегодня.
– Неужели Захаров согласился? – включается Жора, тут же забыв о неловкости.
– Игнат? – удивляюсь.
Испытываю облегчение и волнение одновременно.
С Игнатом Захаровым мы вместе учились и даже начинали встречаться, но потом я познакомилась с Адамом. С учетом откровенных сцен в картине, работать с однокашником мне будет проще, но осознание, что человек напротив тоже это понимает и у него нет никаких мыслей по этому поводу, еще раз говорит: разлюбил…
Мы снова открыто смотрим друг на друга.
Как чужие.
– Распусти волосы, Катя, – просит Адам, потирая подбородок. – И сотри эту помаду. Образ совершенно не твой.
Я всего на секунду теряюсь, но решаю быть истинным профессионалом: стягиваю резинку с волос и касаюсь губ салфеткой, добытой из стоящей на столе коробки.
Режиссер удовлетворенно кивает.
– Твоя худоба не очень вяжется ни с природой твоего образа, ни с героиней. Придется поднабрать килограмм пять за месяц.
– Я еще не согласилась, – остужаю его пыл.
Игнорирует. Поигрывая желваками на скулах, продолжает пялиться на меня.
– Основную часть сцен будем снимать в Подмосковье. Для всей съемочной группы будет предоставлена гостиница. Лию возьмешь с собой. Няню я организую.
– Ты… сдурел? – резко наклоняюсь вперед. – Или оглох? Я еще не согласилась. И уж точно моя дочь никуда не поедет, а я буду жить только в Шувалово.
Он хмурится.
– Катерина, – ошарашенно останавливает меня Жора, – давай полегче.
– Ты согласишься, – пожимает плечами Варшавский и поднимается, застегивая пуговицу на пиджаке. – Вопрос времени.
– И фильм пока под вопросом. Мой отец не дал согласия на экранизацию.
– Понимаю, вам кажется, что весь мир крутится вокруг вашего родового гнезда, но согласие у меня есть, – вежливо улыбается Адам. – Я получил его от правнука Анны.
– Миша?.. – округляю глаза.
– Он самый.
Как я сразу не догадалась?
Александров с отцом и так недолюбливают друг друга. Страшно представить, какой скандал разгорится в нашем доме после того, как все вскроется. Надо будет не забыть увести подальше Лию. Это не для детских ушей.
– В любом случае мне нужно подумать, – теряюсь.
Одновременно хочется плюнуть бывшему мужу в лицо и согласиться, потому что уж очень мечтаю сыграть бабушку Аню.
Лицо Варшавского смягчается
– Подумай, Катя, подумай, – мягко говорит. – И что бы ты там себе ни надумала: я тебе не враг. Когда соберешься, убери мой номер из черного списка и позвони.
Глава 8. Катерина
Шесть лет назад
Город-курорт Сочи
– Ты куда намылилась? – громким шепотом пытается кричать Генри с балкона.
Замечаю: что-то прячет в руке. Дымящееся.
Снова за свое, отец с него три шкуры спустит.
– Куда надо, – раздраженно закатываю глаза. – Тебя подслушивать поставили, а ты подсматриваешь, – киваю на одно из окон пятикомнатного люкса.
Там, среди яркого света и роскоши, итальянского шелка и прозрачного хрусталя проходит очередной светский прием, посвященный первому показу нового фильма отца на Сочинском кинофестивале.
– Вечер только для своих, Катюша, – сообщила мама. – Без официоза. – Но все равно надела дорогое платье и бриллианты, а папа заказал обслуживание в мишленовском ресторане.
Преодолев облагороженную территорию отеля, в котором наша семья привыкла останавливаться на время «Кинотавра», натягиваю кепку на глаза и направляюсь к морю.
Море…
Если бы меня спросили: где я хочу жить?
Только возле него. Оно наполняет, вдохновляет и питает природной буйной энергией, которая надолго остается со мной.
Если бы меня спросили: какое я люблю море?
Любое. Спокойное, волнующееся, с легкой рябью или гладкое, как зеркало, летнее, зимнее, холодное, как лед, или теплое, как парное молоко.
Все это просто обожаю.
Купание в море во время проведения фестиваля, когда в городе так много именитых, знакомых с нашей семьей людей, отец считает плебейством. Для отдыха нам обычно выделяется целый месяц, на который мы перемещаемся в Черногорию или на Крит.
А я хочу сейчас.
Сил нет как хочу.
Пожалуй, из всех детей в семье я всегда была самой спокойной и послушной, а сегодня что-то сломалось. Устала. Я всех люблю: и родителей, и дедушку Пашу, и прадедушку Костю, и бабушку Лилю, но постоянно думать о них и об их имидже, когда я просто хочу жить обычной жизнью девятнадцатилетней девушки, не могу.
На пляже немноголюдно.
Во-первых, наш отель располагается на территории санатория для работников госаппарата, во-вторых, многие разбрелись по вечеринкам.
Кинофестиваль – место притяжения киношников и не только. Сюда приезжают, чтобы налаживать связи и заводить нужные знакомства. Именно поэтому отца мы в эти дни практически не видим: с ним усиленно знакомятся все подряд.
Постелив взятое в номере покрывало на гальку, скидываю шлепки и шорты. Ветер обдает закрытые высокими купальными трусами ягодицы и обнаженные плечи. Поправляю верх от купальника в форме полоски без лямок и вхожу в темно-синее море.
Вздрагиваю от его прохлады и… улыбаюсь.
– А-а-а! – подвизгиваю.
Окунаюсь с головой.
Кла-а-асс!
К тому моменту, когда я привыкаю и плаваю в свое удовольствие, с пляжа уходят все отдыхающие, а у моего покрывала появляется… огромный облезлый пес.
Явно бездомный.
– Эй, это мое место! – кричу ему.
Не скажу, что боюсь собак, поэтому бодрым шагом направляюсь к своим вещам.
Еще придумает устроиться на них!
Вот только пес явно против, чтобы я забрала свое. Он начинает лаять и загоняет меня в воду.
– Ладно, – решаю еще немного поплавать.
Солнце прячется за горизонтом, вечереет, становится все темнее, а мой мучитель не уходит. Он разлегся на покрывале и скучающе, я бы даже сказала презрительно, на меня пялится.
– Иди отсюда! – кричу ему, разгребая поднимающиеся к ночи черные волны.
Холодно до жути. Правую ногу сводит судорога, но дно мелкое и с гладкой галькой, поэтому держусь.
Как назло, на пляже ни души. Только несколько мужчин за столиком под ярким абажуром в кафе на набережной. Сначала я хочу что-нибудь им прокричать, но потом мысленно себя одергиваю.
Вдруг это журналисты?.. Папе не понравится.
А собаке все равно когда-нибудь надоест… надеюсь.
Слизывая морскую соль с губ, молча наблюдаю за деловой встречей. То, что она деловая, – нет никаких сомнений. Молодой человек со светлыми волосами и в черной рубашке что-то вдохновенно рассказывает, его лицо не покидает вежливая, сдержанная улыбка.
Вскоре его собеседники поднимаются. Мужчины пожимают друг другу руки. Блондин выходит из кафе, чтобы всех проводить, и, убрав ладони в карманы светлых брюк, загадочно смотрит на море.
Кажется, будто прямо на меня.
– Извините, молодой человек!.. – вытянув дрожащую руку, обращаю на себя внимание. Голос срывается в плач. – Вы не могли бы мне помочь?..
– Что у вас случилось? – Он стремительно направляется ко мне.
– Собака… Как только я пытаюсь выйти – она сразу лает.
– Собака? – Повернувшись, молодой человек замечает пса. Затем поворачивается ко мне.
– Это не ваша? – спрашивает на полном серьезе.
– Боже, нет. Прогоните ее. Пожалуйста. Я очень замерзла.
– Хорошо.
Подняв руку, свистит.
Да так, что у меня в ушах звенит.
– Давай домой, – приказывает негромко, но четко.
Я изумленно наблюдаю, как пес с неохотой поднимается и, для приличия порычав на моего спасителя, отправляется восвояси.
– Спасибо! – кричу.
– Выходите уже, – зовет приглашающим жестом.
Я делаю шаг, второй – и ногу снова сводит. Замираю на месте.
– Ну?
– Я не могу! – кричу.
– Что не можете?
– Выйти. У меня ногу свело.
Он, вынув руки из карманов, стягивает рубашку и тянется к ремню на брюках.
Боже, нет…
– Что вы делаете?
– Буду вас спасать.
– Голым? – округляю глаза.
– А вы предлагаете… в одежде?
– Нет, – сглатываю.
В полумраке очертания не очень заметны, но я вижу, что �