Соседка сверху
Глава 1
.
Новая жизнь
Ключ щёлкнул в замочной скважине с тем особенным, маслянистым звуком, который бывает только у новых, неразработанных жизнью замков. Алексей толкнул дверь плечом, потому что обе руки были заняты коробкой с книгами, и переступил порог. Пахло свежей краской, шпаклёвкой и тем неуловимым запахом "своего угла", который нельзя спутать ни с чем.
Он опустил коробку на пол посреди прихожей и выдохнул. Сделано.
Три месяца ремонта, бесконечные споры с рабочими, выбор плитки, поиск добросовестного сантехника – всё это осталось за спиной. Теперь начиналась новая жизнь. Или, по крайней мере, он очень хотел в это верить.
Алексей прошёл в комнату, разминая затёкшие плечи. Солнце уже клонилось к закату, и косые лучи золотили свежевыкрашенные стены, отражались в ещё не до конца отмытых после остекления окнах. Вид из наружу открывался именно такой, о каком он мечтал: тихий, зелёный двор-колодец, засаженный старыми липами. Внизу, на лавочках, сидели бабушки – обязательный атрибут любого уважающего себя центрального района. Они о чём-то неспешно судачили, поглядывая на подъездную дверь с тем особенным, всевидящим выражением, которое вырабатывается годами сидения на лавочках.
Район и правда был хорош. Тихие, узкие улочки, мало машин, никакого остекленевшего новодела. Настоящая, старая Москва, какой она ещё сохранилась в нескольких заповедных местах. Алексей выбрал эту квартиру не случайно. После десяти лет спальных районов и съёмных "однушек" на окраинах хотелось тишины, фактуры, воздуха. И вот он здесь.
В дверь позвонили.
Алексей вернулся в прихожую, открыл. На пороге стояла грузчики с остатками мебели – диваном и парой стульев.
– Куда ставить, хозяин? – спросил старший, утирая пот со лба.
– В комнату, к окну, – скомандовал Алексей, отступая в сторонку.
Пока грузчики таскали вещи, он спустился вниз, к машине, забрать последнюю сумку с одеждой и документами. В холле первого этажа сидела консьержка – полная женщина лет пятидесяти с удивительно проницательным взглядом и газетой в руках.
– Вы новый жилец? – спросила она, откладывая газету. Голос у неё был низкий, грудной, привыкший к долгим разговорам.
– Кузнецов Алексей, восьмая квартира, – кивнул он, протягивая паспорт для сверки. – Только сегодня заселяюсь.
– Татьяна Михайловна, – представилась консьержка, записывая что-то в амбарную книгу. – Я здесь старшая по подъезду. Так, молодой человек, давайте сразу договоримся. Правила у нас простые: после одиннадцати не шуметь, мусор выносить строго в контейнер во дворе, в подъезде не курить, посторонних не водить без отметки.
– А гостей можно? – усмехнулся Алексей.
– Гостей можно, – строго сказала Татьяна Михайловна, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое. – Если девушка красивая, я не против. А вот если компании шумные – не одобряю. Соседи у нас пожилые, серьёзные.
– Понял, буду паинькой, – пообещал Алексей.
– И ещё, – консьержка понизила голос, хотя в холле никого не было. – Вы на четвёртом? Нет, вы на третьем. Ну, значит, соседка ваша сверху – Вера Павловна. Вы уж её, если что, не обижайте. Она одна живёт, старенькая, нога у неё болит. Помогите, если попросит. Хороший человек.
– Обязательно, – пообещал Алексей, хотя про себя отметил, что эта Вера Павловна, судя по тону консьержки, была здесь фигурой уважаемой и, возможно, даже легендарной.
Он подхватил сумку и пошёл наверх. Лифт в доме не было, он просто непредусмотрен этим проектом старого советского дома. Но для Алексея подняться пешком было за радость – ноги затекли сидеть за рулём, пока он мотался туда-сюда с переездом.
Лестница в подъезде была широкой, с высокими потолками, крашенные масляной краской стены, чугунные перила с завитушками. Хороший дом, крепкий. Сталинка, пять этажей, кирпич. Такие сейчас на вес золота.
На втором этаже он услышал тяжёлое дыхание и шаркающие шаги. Поднявшись выше, увидел, как пожилая женщина в тёмном пальто и старомодном платке в горошек стояла на лестничной площадке, держась одной рукой за перила, а другой – за тяжёлую хозяйственную сумку, которую она, видимо, только что дотащила от подъезда. Женщина была худой, сутулой, с резкими морщинами на лице. Одна нога её заметно подволакивалась – видимо, это была та самая соседка сверху, о которой говорила консьержка.
Женщина пыталась перевести дух, но сумка явно тянула её вниз. Алексей, воспитанный в правилах, где старшим надо помогать, шагнул вперёд.
– Давайте помогу, – сказал он, протягивая руку к сумке. – Вам на какой этаж?
Женщина подняла голову, и Алексей впервые увидел её глаза. Они были удивительно светлыми, почти прозрачно-голубыми, и смотрели на него с такой пристальностью, что на секунду ему стало не по себе. Так смотрят на картину в музее, изучая каждую деталь, каждый мазок.
– На четвёртый, милок, – ответила она голосом тихим, но отчётливым. – Спасибо тебе, добрый человек. Тяжела стала, старая стала, а внуков нет, помочь некому.
Алексей легко подхватил сумку, которая весила килограммов десять, не меньше, и пошёл вверх, придерживая свой темп под медленный шаг пожилого человека. Женщина, опираясь на перила, поднималась следом. Он слышал за спиной её прерывистое дыхание, шарканье подошвы по ступеням и странное, почти ритмичное бормотание – она что-то шептала себе под нос, то ли молитву, то ли просто ворчала.
На площадке четвёртого этажа он остановился, опуская сумку. Женщина достала из кармана пальто ключи, долго возилась с замком, наконец открыла дверь.
– Занеси, милок, прямо в прихожую, – попросила она.
Алексей перешагнул порог. В прихожей пахло нафталином, лекарствами и ещё чем-то сладковатым, старым. В полумраке блестело большое зеркало в тяжёлой деревянной раме, стояла вешалка с тёмными пальто, на полу – стоптанные тапки. Квартира казалась такой же старой, как её хозяйка, и такой же ухоженной.
Он поставил сумку у порога и повернулся, чтобы уйти, но женщина взяла его за руку.
– Погоди, не торопись, – сказала она. Её сухие, прохладные пальцы сжали его запястье с неожиданной силой. Она подняла голову и снова уставилась на него своими светлыми глазами. Теперь, вблизи, Алексей заметил, что глаза у неё не просто светлые, а словно выцветшие, с почти бесцветной радужкой, и от этого казалось, что она смотрит сквозь него.
– Как звать-то тебя, добрый человек? – спросила она.
– Алексей. Алексей Кузнецов. Я под вами теперь живу, на третьем этаже, квартира восемь.
– Алексей, значит, – протянула она, и в её голосе послышались странные, певучие нотки. – Хорошее имя. Надёжное. А по батюшке?
– Можно просто Алексей, – улыбнулся он, пытаясь мягко высвободить руку. Но женщина продолжала держать её невероятно крепко.
– А я Вера Павловна, – представилась она. – Живу здесь одна, уж двадцать лет одна. Соседи у меня хорошие, но все старые, все болеют. А молодёжь нынче не заходит. Ты первый, кто помог.
Её взгляд скользнул по его лицу, задержался на глазах, на лбу, на волосах.
– Лицо у тебя хорошее, чистое, – сказала она задумчиво. – Душа, видать, добрая. Один живёшь-то?
– Пока один, – ответил Алексей.
"Ей-богу, ощущаю себя, будто на собеседовании у психотерапевта," – проворчал он мысленно.
– Один, один, – повторила Вера Павловна. – Это ничего. Это поправимо. Приходи, Алексей, если что надо. Чайку попьём, поговорим. Я много историй знаю, дом наш старый, много помнит.
– Спасибо, Вера Павловна, обязательно, – пообещал Алексей, наконец высвобождая руку. – Мне ещё вещи разбирать, извините.
– Иди, иди, соколик, – отпустила она его. – А я за тебя свечку поставлю. За помощь.
Алексей вышел на лестничную клетку и выдохнул. Странная женщина. Добрая, конечно, но взгляд… Слишком пристальный, слишком изучающий. Старушки в таких домах часто бывают одиноки и рады любому, кто проявит внимание, но это было что-то другое. Как будто она его… оценивала? Или словно узнала?
Он спустился на свой этаж, открыл дверь. Грузчики уже ушли, в комнате стоял диван, стулья, горы коробок. Надо было разбирать вещи, раскладывать книги, вешать шторы. Но первое, что сделал Алексей, – вышел на балкон и посмотрел вверх.
Над его окнами, на четвёртом этаже, горел свет. Вера Павловна уже зажгла лампу в своей квартире. И ему на секунду показалось, что в тюлевой занавеске мелькнул силуэт, смотрящий вниз.
– Ерунда, – сказал он вслух сам себе. – Старушка как старушка. Добрая, одинокая. Надо будет потом зайти, проведать, как консьержка просила.
Он отошёл от окна и включил музыку в телефоне. Заиграл его обычный плейлист – инди-рок, немного электроники, что-то бодрое для создания настроения. Надо разобрать вещи и успеть с этим до ночи.
Он взялся за первую коробку, достал книги, начал расставлять на полке. Дело спорилось, руки работали без утали, а мысли текли своим чередом. Новая жизнь, новая квартира, новый район. Может, и личная жизнь наладится? После разрыва с Катей прошло полгода, пора бы уже…
Он поймал себя на том, что напевает какую-то мелодию. Странно, он её не знал. Что-то тягучее, старое, похожее на колыбельную. Откуда она взялась в голове?
Алексей помотал головой, прогоняя наваждение, и прибавил громкость в наушниках. Наверное, просто устал. День был длинный. Завтра всё встанет на свои места.
Но где-то на грани сознания, почти незаметно, в его мыслях занозой засело ощущение сухих прохладных пальцев на запястье и шёпот: «За тебя свечку поставлю, соколик».
К полуночи Алексей более-менее разобрал вещи. Книги стояли на полках, посуда нашла своё место на кухне, постельное бельё было извлечено из гермомешка и наспех натянуто на новый матрас. Он смертельно устал, но в душе царило то приятное удовлетворение, которое приходит после завершения большого и важного дела. Новая квартира понемногу становилась домом.
Он принял душ, смывая с себя дорожную пыль и пот, и рухнул на кровать. За окном шумели липы, где-то вдалеке проехала редкая машина, и снова наступила тишина – та особенная, московская тишина старого центра, которая состоит из множества мелких звуков, но воспринимается как полная безмятежность.
Алексей выключил свет и провалился в сон почти мгновенно.
***
Он открыл глаза и не понял, где находится.
Вокруг было темно. Не просто ночная темнота, к которой привыкают глаза, а плотная, вязкая тьма, в которой не различаешь даже собственных рук. Воздух был спёртым, тяжёлым, с резким, узнаваемым запахом нафталина, валокордина, что-то ещё травяное… и сладковатый душок старости, который бывает в квартирах, где долго живут пожилые люди.
Алексей попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Он сидел на чём-то мягком, продавленном, похожем на старое кресло или диван. Его руки лежали на коленях, но поднять их он не мог – будто они налились свинцом. Он хотел закричать, но горло сдавило спазмом, и изо рта вырвался только тихий, сиплый выдох.
И тогда он услышал шаги.
Они были лёгкими, шаркающими, и он понял, что кто-то приближается к нему из этой тьмы. Звук шагов отдавался в грудной клетке глухим эхом. Вот они рядом. Вот совсем близко.
Сухие, прохладные пальцы легли ему на голову.
Прикосновение было одновременно пугающим и странно успокаивающим, каким-то домашним, знакомым с детства. Пальцы гладили его по волосам – медленно, ритмично, от лба к затылку, от затылка к вискам.
– Ну, вот ты и пришёл, – раздался тихий, певучий голос. Старушечий голос, скрипучий, как половица в старом доме, но в нём слышалась такая глубокая нежность, что у Алексея защемило сердце. – Наконец-то ты вернулся, внучек. Я так ждала. Так долго ждала…
Рука продолжала гладить. Алексей отчаянно пытался пошевелиться, разорвать этот контакт, но тело оставалось словно чужим, парализованным. Он чувствовал, как слёзы текут по его щекам – то ли от страха, то ли от этого чудовищного, неправильного умиротворения.
– Тише, тише, – шептал голос. – Теперь ты дома. Никуда не уйдёшь. Я тебя никому не отдам.
Он хотел спросить: «Кто вы? Где я?», но губы не размыкались. Тьма вокруг начала сгущаться, давить на глаза, на лёгкие…
– Спи, внучек. Спи. Завтра всё будет хорошо. Ты мой. Мой…
Алексей закричал.
***
Он сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, футболка на спине промокла насквозь. Комнату заливал бледный свет уличного фонаря, падающий полосами на пол через щель между шторами.
Алексей огляделся. Всё было на месте. Его новый диван, коробки в углу, книжные полки располагались там же, где и были поставлены днем.
Сон. Это был просто сон.
Алексей провёл дрожащей рукой по лицу, стирая холодные капли. Пальцы пахли потом и ничем больше. Ни нафталина, ни лекарств. Только ужас, застрявший в горле колючим комком, никак не желал проходить.
Он посмотрел на часы на телефоне. Пятнадцать минут четвертого. Самая темная, самая страшная пора ночи, когда даже у здоровых людей случаются панические атаки, а больные умирают чаще всего.
– Чёрт, – выдохнул Алексей вслух. Голос прозвучал сипло, незнакомо.
Он откинулся на подушку, уставился в потолок. Мысли метались, пытаясь найти рациональное объяснение увиденному. Стресс от переезда. Переутомление. Нервное истощение после разрыва с Катей. Да ещё эта старуха днём, с её пристальным взглядом и странными речами – вот мозг и смонтировал из всего этого ночной кошмар.
Ведь так? Именно так.
Вон, психологи говорят, что сны – это переработка дневных впечатлений. Он помог старушке донести сумку, зашёл в её квартиру, заметил запах… Вот и всё. Мозг просто смешал это с какими-то детскими воспоминаниями о бабушке и выдал страшилку. Никакой мистики.
– Точно, – сказал он себе, пытаясь успокоиться. – Стресс. Надо будет выпить валерьянки на ночь.
Он повернулся на бок, закрыл глаза. Но сон не шёл. В голове крутился этот голос: «Внучек, вернулся…». И сухие, прохладные руки, гладящие по голове.
Алексей снова открыл глаза и посмотрел на потолок. Там, наверху, прямо над его спальней, была квартира Веры Павловны. Интересно, она сейчас спит? Или тоже не спит, сидит в темноте и…
– Прекрати, – оборвал он сам себя. – Ты взрослый мужчина, архитектор, кандидат наук, если уж на то пошло. А ведёшь себя как впечатлительный подросток после просмотра ужастика.
Он резко сел и включил торшер. Свет разогнал тени по углам, комната стала обычной, безопасной. Алексей встал, прошёл на кухню, налил себе воды из фильтра. Выпил залпом, потом ещё. За окном было темно, двор спал, только одинокий фонарь горел у подъезда, высвечивая пустую лавочку.
На лавочке никого не было. Конечно, никого. Три часа ночи.
Он вернулся в спальню, но свет решил не выключать. Лёг, уставился в книгу, которую взял наугад с полки, но строчки расплывались перед глазами. Под утро, сам не заметив как, он всё же задремал чутким, поверхностным сном без сновидений.
Утро встретило его ярким солнцем и гомоном птиц за окном. Алексей открыл глаза и первым делом проверил себя: голова не болит, сердце бьётся ровно. Ночной кошмар отступил, стёрся, как старая запись на видеокассете, оставив лишь смутное чувство тревоги где-то на периферии сознания.
Он встал, сделал зарядку, принял контрастный душ. Вода превосходно справилась со своей задачей и смыла остатки ночного ужаса. К завтраку он уже почти убедил себя, что всё это действительно ерунда. Просто переезд, просто нервы…
Надо было ехать в хозяйственный магазин – купить шторы, крючки, лампочку в прихожую, которая почему-то вдруг перегорела. Алексей оделся, собрал рюкзак и вышел из квартиры.
На первом этаже, в холле, Татьяна Михайловна уже была на посту. Она сидела за своим столиком, пила чай из большой кружки и читала какой-то детектив.
– Доброе утро, Алексей! – приветливо кивнула она. – Как спалось на новом месте?
– Нормально, – соврал он, улыбнувшись. – Спасибо.
– Ну-ну, – почему-то с сомнением протянула консьержка, но ничего не добавила.
Алексей вышел из подъезда и прищурился от яркого солнца. Двор был залит светом, липы шелестели молодой листвой, на газоне возились воробьи. Хорошо, спокойно, мирно.
И тут он увидел её.
Вера Павловна сидела на той самой лавочке, которую он видел ночью из окна. На ней было тёмное платье и всё тот же платок в горошек, только теперь она держала в руках небольшой кулёк и кормила голубей. Птицы облепили её со всех сторон, ворковали, толкались, клевали крошки прямо с ладони. Старушка что-то приговаривала тихонько, улыбаясь.
Алексей замедлил шаг. Можно было пройти мимо, сделать вид, что не заметил, выйти со двора через арку… Но ноги сами понесли его к лавочке.
Вера Павловна подняла голову будто бы случайно, будто только что его увидела. Её светлые, выцветшие глаза остановились на его лице. И в следующую секунду Алексей понял, что его ночные страхи были не напрасны.
Потому что она смотрела на него не как на случайного знакомого. Она смотрела с выражением полного, абсолютного знания. Как будто видела его насквозь, как будто знала всё, что происходило с ним этой ночью, каждую мысль, каждый удар сердца.
– Доброе утро, соколик, – сказала она ласково. Голос был тот самый, из сна – скрипучий, певучий, с той же пугающей нежностью.
Алексей остановился. Солнце светило ярко, птицы щебетали, но ему вдруг стало холодно.
– Здравствуйте, Вера Павловна, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она склонила голову набок, разглядывая его. Голуби ворчали у её ног, требуя ещё крошек.
– А что ж ты такой бледный сегодня? – спросила она, и в её голосе не было и тени вопроса, только утверждение. – Не выспался, поди? Глаза красные, под глазами круги…
Алексей сглотнул.
– Да как-то не очень спалось, – выдавил он. – Нервы, переезд…
– Нервы, – повторила Вера Павловна и покачала головой, словно знала про эти нервы что-то такое, чего не знал он сам. – Ох уж эти нервы. А может, снилось что-то страшное? Кошмары привиделись?
У Алексея перехватило дыхание. Она смотрела прямо на него, чуть улыбаясь, и в этой улыбке не было ничего, кроме доброжелательности. Простая старая женщина, кормящая голубей, интересуется здоровьем нового соседа.
Но внутри у него всё оборвалось.
– Снилось, – выдохнул он, сам не зная, зачем признаётся. – Кошмар. Про… про бабушку какую-то.
– Это точно от нервов, – кивнула Вера Павловна удовлетворённо. – Молодой ты ещё, переживаешь всё. А ты не переживай. Здесь место хорошее, тихое. Я за всеми соседями слежу, всех знаю. Если что – приходи, чайку попьём. Я тебе травки заварю успокоительной, мятки, мелиссы. Всё как рукой снимет.
– Спасибо, – выдавил Алексей. – Я пойду, мне в магазин надо.
– Иди, иди, соколик, – благословила она. – И не бойся ничего. Я за тебя свечку поставила, как обещала. Бог милостив.
Алексей почти побежал к арке. Спина горела под её взглядом, ему казалось, что она смотрит ему вслед, всё так же улыбаясь своей странной, всезнающей улыбкой.
Выскочив на соседнюю улицу, он остановился, переводя дух. Люди спешили по делам, машины сигналили в пробке, обычный утренний город шумел, жил своей жизнью. Всё было нормально. Всё было обычно.
Но в ушах у него всё ещё звучал её голос: «Снилось что-то, соколик?».
Откуда она знала? Просто угадала? Старушки часто говорят такое, у них это в привычке – жалеть молодых, угадывать их состояние по лицу. Да, наверное, так.
Только почему тогда у него до сих пор бегут мурашки по спине?
Алексей тряхнул головой, достал телефон, открыл список дел. Хозяйственный магазин, потом в офис на пару часов, потом встреча с заказчиком. Обычный день. Никакой мистики.
Он зашагал по тротуару, стараясь думать о насущных делах. Но где-то глубоко внутри, как заноза, сидела мысль о том, что ночью ему снилась именно она, его соседка. И, что поражало, она об этом знает.
Или ему только кажется?
Глава 2. Забывчивость
Прошла неделя.
Алексей постепенно втягивался в ритм новой жизни. Коробки были разобраны и выброшены, вещи заняли свои места, на окнах появились наконец плотные шторы, которые он всё-таки купил в тот самый день после разговора с Верой Павловной. Квартира обретала лицо, становилась уютной, обжитой. Казалось бы, всё шло своим чередом.
Но что-то неуловимо изменилось.
Алексей поймал себя на этом в среду утром, когда заваривал чай. Рука сама потянулась к пачке с мятой, которую он купил в супермаркете пару часов назад. Купил машинально, даже не глядя, просто сунул в корзину вместе с хлебом и молоком. Он залил кипятком пакетик, сделал глоток и только тогда вспомнил, что он ненавидит мятный чай.
Всегда ненавидел.
С детства не переносил этот приторный, лекарственный привкус, отдающий зубной пастой и травами. Чёрный, крепкий, с сахаром – вот его напиток. Иногда зелёный, если настроение соответствовало. Но мята? Мята была для бабушек, для тех, у кого давление и бессонница.
Он посмотрел на кружку с недоумением. Зачем он её купил? И главное – зачем заварил?
– Странно, – сказал он вслух и вылил чай в раковину.
В тот же день, по дороге с работы, он заехал в супермаркет и взял нормальную заварку, крупнолистовой чёрный чай, какой любил всегда. Дома демонстративно выбросил оставшиеся пакетики с мятой в мусорное ведро. Инцидент был исчерпан.
В пятницу вечером Алексей решил устроить генеральную уборку – хотелось наконец вымыть окна изнутри и разобрать балкон, куда временно свалили часть коробок. Он включил музыку в телефоне, как обычно, запустил плейлист, составленный за годы, и поставил на рандомное воспроиведение.
Первые несколько треков были вполне привычными: все тот же инди-рок, пара песен из любимых саундтреков, что-то из старого доброго рока. А потом заиграло нечто неузнаваемое.
Алексей замер с тряпкой в руке.
Из динамиков лилась тягучая, щемящая мелодия, которую он совершенно точно никогда в жизни не добавлял в плейлист. Женский голос, чуть надтреснутый, пел о чём-то грустном, о любви, о разлуке. Старинный романс, какие обычно исполняют под гитару в старых фильмах.
«Ночь светла, над рекой тихо светит луна…» – плыл голос из колонок.
Алексей схватил телефон. На экране горело название трека: «Старинный романс – Ночь светла». Исполнитель был неизвестен, источник загрузки – какой-то левый сайт, с которого он никогда ничего не качал.
– Что за чёрт? – пробормотал он, пролистывая плейлист дальше.
В списке воспроизведения, между «Arctic Monkeys» и «Radiohead», теперь висели ещё несколько романсов. «Гори, гори, моя звезда», «Я встретил вас», «Калитка». Все были скачаны непонятно откуда и добавленные непонятно когда.
Алексей пролистал историю прослушиваний за последние дни. Оказалось, что эти треки проигрывались несколько раз ночью. В то самое время, когда он обычно спит.
– Ерунда какая-то, – сказал он, удаляя всё одной кнопкой.
Но чувство лёгкого холодка в груди осталось. Телефон лежал в кармане, до него никто не мог добраться. Пароль он никому не сообщал. Как эти песни попали в плейлист? Может, глюк синхронизации с облаком? Или он сам, в полусне, случайно натыкал чего-то?
Он отложил телефон и вернулся к мытью окон. Скоро стемнеет, надо успеть доделать.
Но через полчаса его снова отвлекло странное ощущение. Он стоял посреди комнаты и смотрел на стул. Обычный рабочий стул у письменного стола, за которым он привык сидеть, работая с чертежами. И вдруг его посетила отчётливая, почти физическая мысль, что стул стоит как-то неправильно.
Он должен стоять вот здесь. У стены. Под углом к окну.
Алексей даже шагнул в ту сторону, чтобы переставить, но в последний момент остановился. Почему? Зачем ему стул у стены? Он же всегда сидит спиной к окну, лицом к двери – так удобнее, свет падает на чертежи, и вид двери создает комфортное чувство безопасности. А если переставить к стене, придется сидеть боком, свет будет слепить, а дверь окажется за спиной. Неудобно же.
Но мысль не отпускала.
«Так удобнее», – нашептывал кто-то внутри. – «Именно так правильно. Бабушка всегда так ставила».
Какая бабушка? У него бабушка умерла пятнадцать лет назад и жила в другом городе, в обычной хрущёвке, где вся мебель располагалась по иным законам, исходя из особенностей планировки.
Алексей тряхнул головой и отошёл от стула. Он ничего не будет переставлять. Это просто глупо.
Однако, когда через час он проходил мимо стола, рука сама потянулась к спинке стула. Он поймал себя на этом движении и отдёрнул руку, как от горячего металла.
– С ума сойти можно, – сказал он вслух и решительно ушел на кухню, подальше от этого стула.
Вечером он сидел на кухне, пил нормальный чёрный чай и смотрел в ноутбук, доделывая срочный заказ. В наушниках играл проверенный плейлист, уже очищенный от романсов. Всё было спокойно.
И тут сверху раздались шаги.
Алексей поднял голову, прислушался. Шаги были отчётливыми, хотя в сталинках слышимость между этажами обычно неважная – перекрытия толстые, стены крепкие. Но сейчас он слышал их ясно. Прямо над его головой раздавались звуки шаркающего, неторопливого передвижение, от окна к двери, от двери к окну. Кто-то ходил по комнате наверху.
Вера Павловна.
Алексей попытался вернуться к работе, но шаги не давали сосредоточиться. Они были какими-то… ритмичными, что ли. Словно старуха ходила по одному и тому же маршруту, взад-вперёд, и каждый её шаг отдавался эхом не столько в потолке, сколько в голове Алексея.
– Топ-топ-топ, – шептал он сам себе, прислушиваясь. – Шарк-шарк-шарк.
Прошло минут десять. Двадцать. Шаги не прекращались. В полпервого ночи старуха всё ещё ходила по квартире.
Алексей снял наушники, прислушался внимательнее. Тишина. Ни звука. Он перевёл дух и снова надел наушники.
Шаги возобновились.
Он резко сдёрнул наушники – тишина. Надел – шаги.
– Да что за… – пробормотал он, проверяя звук в наушниках. Может, это какой-то звук из компьютера пробивается? Он выключил музыку совсем, оставил только тишину в динамиках. Шагов не было. Он снова надел наушники – и они появились, чёткие, ритмичные, прямо у него в голове.
Алексей стянул наушники, отложил их в сторону и уставился на потолок. Шагов не было слышно вообще. Сверху не раздавалось ни звука.
Он просидел так минут пять, прислушиваясь. Потом медленно, осторожно, снова надел наушники. Тишина.
– Нервы, – сказал он себе. – Переутомление.
Он лег спать, но ему было неспокойно. Алексей долго ворочался, прислушиваясь к звукам сверху. Там было тихо. Вера Павловна, видимо, тоже легла спать. А может она в кровати уже давным-давно, а он просто словил глюк на нервной почве.
Наутро Алексей проснулся совершенно разбитым. Голова гудела, как после бессонной ночи. Он вышел на кухню, включил чайник, и вдруг понял, что тянется к верхней полке, где раньше стояла коробка чая с мятой. Коробки не было – он её выбросил. Но рука всё равно сделала движение, будто ища её.
– Чёрт, – выдохнул он и налил себе чёрного чая, демонстративно громко стуча кружкой по столу и звонко мешая сахар ложкой.
Он сел завтракать, но аппетита не было. В голове крутились мысли о вчерашних шагах, о романсах, о стуле. Совпадения? Или всё же нет?
Он попытался рассуждать логически. Переезд – это стресс. Стресс вызывает бессонницу и странные сны. Бессонница и сны могут влиять на восприятие реальности. Наверняка он сам, в полусонном состоянии, добавил эти романсы в плейлист. И стул ему просто показался неправильно стоящим из-за усталости мозга. А шаги? Ну, шаги могли быть настоящими. Старуха старая, не спит по ночам, ходит. А звук в наушниках – это мог быть глюк не от нервов, а помехой соединения.
Да. Именно так. Всё объяснимо.
Алексей допил чай, оделся и вышел из квартиры. Надо было проветриться, пройтись, выкинуть из головы эту ерунду.
Вместо того, что бы сразу спуститься он поднял голову и заглянул между лестничными пролетами. Потом, почти на цыпочках, он поднялся на этаж выше и посмотрел в сторону квартиры Веры Павловны. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло тем самым запахом – нафталином, лекарствами и сладковатой старостью. И ещё оттуда доносился тихий, дребезжащий голос, напевающий что-то знакомое.
Алексей поднялся выше замер почти напротив квартиры соседки. Изнутри голос напевал мелодию, которую он слышал вчера в удалённых из телефона романсах. «Ночь светла, над рекой тихо светит луна…»
– Вернулся? – раздалось из-за двери, и напев оборвался.
Алексей вздрогнул. В щели показался глаз – светлый, выцветший, смотревший прямо на него.
– Здравствуйте, Вера Павловна, – выдавил он. – Дверь приоткрыта, я думал, может, помощь нужна…
– Заходи, соколик, заходи, – раздался голос, и дверь приоткрылась шире. Старуха стояла в тёмном халате, с платком на голове, и улыбалась своей странной, всезнающей улыбкой. – Чаю попьём? Я как раз мятный заварила, хороший, крепкий.
Алексей сглотнул. Мятный чай. Конечно.
– Спасибо, я спешу, – отказался он. – В другой раз обязательно.
– Как знаешь, как знаешь, – кивнула Вера Павловна, не переставая улыбаться. – А я тут вспоминала внучка. Вовочку моего. Он тоже чай с мятой любил. И песни эти любил, старые. Голос у него был хороший, пел душевно. Ты не похож, а голосом, бывает, похож…
Она смотрела на него в упор, и Алексею показалось, что комната за её спиной колышется, дышит, живёт своей жизнью.
– Я пойду, – сказал он, пятясь. – Всего доброго.
– Иди, иди, – пропела она. – Вечером заходи, если скучно станет. Я напеку пирожков. Вовочка мои пирожки любил.
Алексей почти сбежал по лестнице. На свежем воздухе он остановился, глубоко дыша. Он опустил взгляд и увидел, как его руки дрожали.
Вовочка любил мятный чай. Вовочка любил старые романсы. Вовочка, на которого он похож.
Случайность? Конечно, случайность. Мало ли кто что любил.
Но почему тогда у него в плейлисте появились именно эти песни? И почему ему вдруг захотелось переставить стул «как удобнее», хотя удобнее – это значило как у бабушки?
И почему он слышал её шаги у себя в голове?
Алексей зашагал прочь от дома, стараясь не думать об этом. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались снова и снова.
Что-то было не так. Совсем не так.
И это «что-то» жило этажом выше и улыбалось ему вслед из-за приоткрытой двери.
Алексей свернул за угол, перешел дорогу и зашагал по парку, стараясь отогнать от себя утренний разговор с Верой Павловной, как и все остальные странности. Солнце припекало уже совсем по-летнему, молодые листья клёнов отливали изумрудной зеленью, в воздухе пахло свежестью и чем-то сладковатым – то ли цветущей липой, то ли просто хорошим днём. Он глубоко вдохнул и поймал себя на том, что впервые за последнюю неделю дышит полной грудью и с большим удовольствием.
Парк был старый, слегка запущенный, но от этого особенно уютный. Дорожки петляли между вековых деревьев, кое-где попадались скамейки с облупившейся краской, в кустах возились воробьи. Москва осталась где-то за пределами этой зелёной зоны, а здесь царили тишина и покой.
Алексей шёл без цели, просто наслаждаясь прогулкой. Он уже почти забыл о странном утре, о запахе нафталина и мяты, о глазе в приоткрытой двери. Обычный выходной, обычный парк, обычный город.
И тут он увидел её.
На скамейке, чуть в стороне от главной аллеи, сидела девушка. Она была увлечена рисованием. Большой блокнот лежал на коленях, в руке она держала карандаш, быстро и уверенно нанося линии на бумагу. Тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо, но она не обращала на них внимания, полностью погружённая в художественный процесс.
Алексей замедлил шаг. Ему вдруг захотелось увидеть, что она рисует. Он сделал ещё несколько шагов, стараясь не спугнуть её, и заглянул через плечо.
Девушка рисовала старый особняк, видневшийся через деревья – один из тех купеческих домов конца девятнадцатого века, которые ещё сохранились в этом районе. Рисунок был живым, лёгким, полным атмосферности. Линии ложились точно, создавая объём и настроение.
– Красиво, – неожиданно для самого себя сказал вслух Алексей.
Девушка вздрогнула, подняла голову и посмотрела на него. У неё были большие серые глаза, чуть удивлённые, с искорками смеха где-то в глубине.
– Ой, напугали, – сказала она, но улыбнулась. – Я думала, здесь никого нет.
– Извините, не хотел помешать, – Алексей поднял руки в примирительном жесте. – Просто увидел, как вы рисуете, и не смог пройти мимо. Вы художник?
– Иллюстратор, – поправила она, откладывая карандаш. – Детские книжки в основном. Но сейчас просто отдыхаю, рисую для себя. А вы разбираетесь?
– Ну, я архитектор, – усмехнулся Алексей. – Так что к рисунку имею некоторое отношение, хоть и техническое. Ваш скетч очень живой, мне нравится, как вы передали свет.
Она посмотрела на рисунок, потом снова на него, и улыбнулась шире.
– Архитектор, значит. Тогда вы наверняка знаете, что это за здание? Я пыталась найти информацию, но безрезультатно.
Она кивнула на особняк, и Алексей оживился. Это была его тема.
– Это бывший доходный дом купца Серебрякова, – сказал он, присаживаясь на край скамейки. – Построен в тысяча девятьсот третьем году, архитектор Клейн. После революции там были коммуналки, потом конторы, а сейчас, кажется, он опять обычный жилой дом. Говорят, там сохранились изразцовые печи и лепнина.
Девушка смотрела на него с явным интересом.
– Вот это да. А вы прямо ходячая энциклопедия.
– Да нет, просто я этот район изучал, когда квартиру искал, – признался Алексей. – Меня старая архитектура привлекает. Вот недавно въехал в сталинку на соседней улице.
– Серьёзно? – глаза девушки загорелись. – Я тоже обожаю старые дома. Там такие детали, такие истории… Можно, я вас потом расспрошу? Мне для проекта надо.
– Конечно, – ответил Алексей и вдруг понял, что не хочет заканчивать этот разговор. – Слушайте, а может, прямо сейчас? Тут через дорогу есть кафе, там вполне прилично кормят. Я бы угостил вас кофе в обмен на лекцию по архитектуре.
Она засмеялась как-то особенно легко и открыто.
– Вы всегда так быстро знакомитесь?
– Только с талантливыми художницами в парках, – в тон ей ответил Алексей. – Но если вы против, я пойму.
Девушка посмотрела на него, чуть склонив голову, и, видимо, приняла какое-то решение.
– А почему бы и нет? – сказала она, закрывая блокнот. – Меня, кстати, Анна зовут.
– Алексей, – представился он, протягивая руку.
Её ладонь была тёплой и сухой, а пальцы чуть испачканы в карандашной графитовой пыли. Пожала она руку уверенно, без какого-либо жеманства.
– Очень приятно, Алексей-архитектор. Ведите меня в ваше кафе.
Кафе было уютным заведением с большими окнами и венскими стульями. Они заняли столик у окна, заказали кофе и пирожные, и разговор потек сам собой. Анна рассказывала о своей работе. Оказалось, что она иллюстрировала сборник сказок для одного крупного издательства, и показала несколько набросков в телефоне. Алексей рассказывал о своих проектах, о том, как проектировал жилой комплекс в стиле «сталинский ампир» и как заказчики всё время просили добавить «побольше золота».
Они смеялись, спорили о современной архитектуре, обсуждали любимые фильмы и книги. Алексей поймал себя на том, что давно ни с кем не общался так легко. С Катей в последние месяцы перед расставанием были только ссоры и непонимание. А здесь – будто они с Анной знали друг друга сотню лет.
Когда они вышли из кафе, уже вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розоватые тона.
– Спасибо за компанию, – сказала Анна, поправляя сумку на плече. – Было очень приятно посидеть и поболтать.
– Мне тоже, – искренне ответил Алексей. – Может, повторим? Я, кстати, могу показать вам пару интересных особняков в нашем районе, если хотите.
– Хочу, – улыбнулась она. – Давайте обменяемся контактами.
Они добавили друг друга в мессенджеры, и Анна ушла в сторону метро, махнув рукой на прощание. Алексей смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, и чувствовал, как внутри него разливается тепло.
Впервые за долгое время ему было хорошо. Просто по-человечески хорошо.
На обратном пути к дому он почти бежал, не замечая усталости. В голове крутились обрывки разговора с Аней, её смех, её глаза. Он думал о том, что завтра обязательно напишет ей, предложит встретиться ещё. Может, в воскресенье сходить в музей или просто погулять по парку.
Он вошёл в подъезд с улыбкой, всё ещё погружённый в приятные мысли. В холле горел свет, пахло чистотой и чуть-чуть хлоркой – видимо, уборщица недавно мыла полы.
И тут он увидел Веру Павловну.
Она стояла у почтовых ящиков, копаясь в своей ячейке. Рядом с ней на полу лежала стопка газет и пара конвертов. Обычная картина – старушка забирает почту. Ничего особенного.
Но когда она услышала его шаги и обернулась, Алексей почувствовал, как хорошее настроение начинает улетучиваться.
Вера Павловна смотрела на него, и в её взгляде не было той приторной ласковости, с которой она обычно с ним разговаривала. Она смотрела пристально, оценивающе, как тогда, в первую встречу.
А потом она втянула носом воздух.
Это движение было почти незаметным – лёгкое шевеление ноздрей, короткий вдох. Но Алексей вдруг понял, о чём она догадалась. На его куртке, наверное, остался запах Анны – её духов, лёгких, цветочных, с нотками цитруса. Он чувствовал этот запах, когда наклонялся к ней в кафе.
– Добрый вечер, Вера Павловна, – сказал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Почту получаете?
– Получаю, соколик, получаю, – ответила она, и в её голосе что-то изменилось. Металлические нотки, которых он раньше не слышал, зазвенели где-то на грани слышимости. – А ты гулял, вижу. Поздно гуляешь.
– Да, решил пройтись по парку, – пожал плечами Алексей. – Погода хорошая.
– По парку, значит, – повторила Вера Павловна. Она сделала шаг к нему, и он почувствовал знакомый запах нафталина и лекарств. – С девушкой гулял, соколик?
Вопрос прозвучал как утверждение. И в нём было что-то собственническое, что-то, отчего у Алексея по спине побежали мурашки.
– Со знакомой, – ответил он коротко. – Мы просто пили кофе.
– Пили кофе, – эхом отозвалась старуха. – Духи у неё ароматные. Дорогие, наверное. Молодая, красивая, дорогие духи…
Она замолчала, и в этом молчании было столько невысказанного, что Алексею захотелось немедленно уйти, подняться к себе, запереть дверь.
– Ну, я пойду, – сказал он, делая шаг к лестнице. – Спокойной ночи, Вера Павловна.
– Спокойной ночи, соколик, – ответила она, и улыбнулась. Но улыбка не коснулась её глаз. Они оставались холодными, светлыми, выцветшими. – Спи спокойно. Я за тебя свечку поставлю.
Алексей почти бегом поднялся на свой этаж. Захлопнул дверь, запер замок. Прислонился спиной к косяку и выдохнул.
Сердце колотилось, хотя причин для страха вроде не было. Просто старая женщина спросила, с кем он гулял. Просто любопытство, просто одиночество.
Но почему тогда в её голосе слышалась такая угроза? И почему при слове «девушка» у неё изменилось лицо?
Алексей прошёл в комнату, сел на диван. Хорошее настроение, с которым он вернулся домой, испарилось без следа. Вместо него пришла глухая, сосущая тревога.
Он достал телефон, написал Анне: «Спасибо за сегодняшний день. Было здорово. Завтра напишу». И сразу же получил ответ: смайлик и «Договорились».