Теперь я знаю

Глава

Теперь я знаю

Глава 1. Лети к дракону

Я хорошо помню то ясное утро, когда в первый раз убила своего любимого мужа.

Была поздняя осень, межсезонье на побережье. В это время тут всегда мало людей. Очень тихо. Измученный возбужденными летними толпами отдыхающих, Крым становится почти пустым, тихим, прозрачным. Нам нравилось вставать рано, выходить из дома, спускаться быстрым шагом к морю. Воздух по утрам особенный, словно концентрированный.

Уже четвертый год подряд мы арендовали коттедж у Палыча, крепкого, грубоватого татарина. Каждый раз он жаловался, как невыгодно ему сдавать нам дом, нудно перечислял расходы на ремонт, воду, работы по милому, хиленькому саду с туями в паутине, посаженными вдоль забора. Хотя каждый наш приезд заранее был согласован, цена за проживание оговорена и установлена, Палыч с удивительной уверенностью в собственной правоте повышал нам оплату. Но и мне, и мужу нравился дом. Его начинали строить еще до две тысячи четырнадцатого года. Бывший владелец размахивался на три этажа с бильярдной в мансарде, планировал бассейн с фонтаном, летнюю кухню с барбекю. Но сменилась власть. Дом забросили. А Палыч, полузаконно и довольно выгодно приобретя имущество, быстро и практично закруглил стройку, ограничившись двумя этажами под плоской крышей. Пристроил небольшую веранду. Часть земли перепродал, остался участок, обращенный к морю.

Владение окружал высокий забор, выложенный из крупных, разнообразных по форме неотесанных камней, делая его недоступным, приватным. С улицы можно было разглядеть только окна второго этажа.

Почти сразу за калиткой вниз уходил крутой склон, заросший жестким, колючим кустарником, можжевельником и темно-зеленым плющом. Ближе к морю растительность редела, сохла, пока не исчезала совсем, оставляя обнаженной горную породу, скалы, камни. К узким диким пляжам, укрытым в небольших бухтах, можно было спуститься по неверным, крутым козьим тропкам.

В то утро я проснулась за несколько минут до будильника, лежала, не открывая глаз. Муж спал бесшумно, я лишь чувствовала рядом тяжесть его плотного, здорового тела. Я думала о своем последнем проекте, сделанном через силу, небрежно. Не стоило браться за него совсем, не стоило после пяти лет безделья вдруг снова хвататься за работу, что-то доказывать самой себе, всем. Что доказывать, когда уже в университете стало понятно, что я не стану хорошим архитектором, что я не тяну, да и не хочу тянуть.

Муж, почувствовав, что я проснулась, пошевелился, глубоко вздохнул, открыл глаза. Потянулся до дрожи, одним махом поднялся на ноги. В последнее время у него появилась эта резкая манера двигаться, он будто бы ощущал приближение старости и боялся выпасть из строя сильных, здоровых мужчин. Обернулся ко мне:

– Подъем! Хватит валяться!

– Да я давно не сплю, – сказала я, вставая.

– Знаешь, мне такой сон приснился странный! Правда, почти ничего не помню из него. Там какие-то крылья все хлопали, хлопали. И я на тебя так злился. Потому что ты окно открыла, и эти твари налетели. Не птицы, не мыши летучие, не ангелы никакие, просто крылья по всей комнате. Странно, да? – произнес он отрывисто, поводя плечами, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Разминал шею.

– О, опять я во всем виновата. И чем закончилось? – спросила я, смеясь.

Мы часто рассказывали сны друг другу, шутя анализировали их, я искала смысл в соннике, зачитывала ему вслух. Мы вообще много разговаривали с мужем, обсуждали все что угодно. Мы были счастливы в браке.

– Да как-то толком ничем и не закончилось. Я отмахивался, сердился на тебя, а потом проснулся.

– Крылья – это хороший знак. Так что я молодец, что не закрыла окно, – сказала я и пошла в ванную.

– Люблю тебя! И безмерно счастлив, – шутливо пропел за моей спиной муж.

И он был счастлив. И я была счастлива.

Вышли из дома около семи, как раз взошло солнце. Было довольно прохладно, но мы шли быстро. Пересекли двор по выложенной плиткой дорожке, потемневшей от выпавшей росы. Говорили о какой-то ерунде, дурачились, смеялись. Муж распахнул калитку, пропуская меня вперед, открывая вид на море. Сине-зеленое, яркое, пронзительно-прекрасное море, которое я видела сотни раз, которое перестало удивлять, восхищать, а стало привычным, но таким родным и таким любимым. В тот день мы решили не спускаться к каменистому пляжу, а выбрали тропинку, ведущую по заросшему склону к скале, которую мы прозвали Драконом. Много миллионов лет назад тут было мощное извержение вулкана, оно будто бы наизнанку вывернуло землю, раскрошило, перемешало камни с кипящей лавой. Затем горы застыли сплошной твердой массой, а острые осколки осыпались в море и казались теперь обломками древних статуй.

Я шла за мужем по узкой тропинке. Сначала она была удобная, пологая, но чем ближе к морю, тем круче, извилистей – ступени, обрывы. Смотрела все время вниз, выбирала куда ступать, чтобы не съехать по мелким острым камням. Иногда приходилось почти присаживаться, выставляя вперед ноги в запыленных кроссовках, сползать, царапая ладони. Муж шел впереди, бравировал, прыгал по уступам этаким грузным козликом. А на спине – влажное пятно от пота.

Вокруг – тишина, только шорох наших шагов. И вдалеке, внизу, постепенно нарастающий шум прибоя. Мы миновали несколько пустых стоянок, площадки под ютившимися здесь раньше палатками были утоптаны, валялись какие-то доски, камешками затейливо выложены очаги. Летом здесь люди живут подолгу, обрастают бытом. А тогда – никого. Только я и муж. Мы шли проведать Дракона.

И вот пришли, смотрим, молчим. Небо синее, море зимнее, холодное, видно далеко-далеко. Внизу волны бьются о подножие скал, бурлят, вихрятся вокруг твердого, старого тела Дракона. Муж встал на самом краю. Расставил ноги, толстые икры подрагивают от напряжения, короткие шорты, футболка в обтяжку, шея блестит от пота. Он поднял руки, развел в сторону, с наслаждением сделал глубокий вдох…

И тут я резко толкнула его в спину. Он даже сгруппироваться не успел. Так и полетел, будто крылья раскрыл. Мои ладони отлично помнят тепло влажной ткани, облепившей доверчивую спину мужа. И пустоту, которая осталась в них, когда он рухнул вниз.

Я огляделась по сторонам. Интуитивно мне захотелось убедиться, что никто нас не видел. Опустилась на колени, легла на живот и посмотрела вниз. Далеко, на острых камнях у пенистой кромки прибоя я увидела безжизненное тело, лежащее ничком. Одна нога была босой, видимо, ботинок соскочил при ударе о камни. Он лежал неподалеку, сразу став каким-то старым, изношенным. Левая рука с часами на запястье была откинута, на нее накатывали волны, заставляя шевелиться, будто он пытался ею грести. Я подумала тогда, интересно, разбились ли часы? Мне почему-то казалось правильным, что все электронные устройства должны замирать вместе со смертью хозяина.

Должно быть, я довольно долго лежала на краю. Смотрела, и смотрела, и смотрела, не замечая, как острый край скалы впивается в живот.

Я понимала, что он точно мертв. Мертвое тело с живым не спутаешь, его инстинктом чуешь. В мягкой игрушке, выброшенной на помойку – старом большом медведе или льве со сбившейся клочьями гривой, – и то больше жизни, чем в мертвом человеческом теле.

Наконец я приподнялась и отползла от края обрыва, сдирая кожу с коленей. Кое-как поднялась на ноги. Вокруг по-прежнему никого не было, лишь летали чайки, вспыхивая белыми гладкими боками на ярком солнце. Злобно и истерично хохотали они надо мной и этим странным, нелепым происшествием.

И совершенно тогда я не испытывала ничего. Ни жалости, ни страха, ни раскаяния. Я даже не думала, зачем это сделала. Зачем убила человека. Как будто это не я сделала и не своего мужа убила. Тогда я могла думать только о дальнейших своих действиях. План был такой: вернуться домой, лечь в кровать, через пару часов встать, выйти, сделать вид, что ищу мужа, потом еще подождать, потом к соседям сходить, потом в полицию позвонить. Полиции можно сказать, что он ушел утром на прогулку и не вернулся. Телефон оставил дома. На меня не должны подумать. У меня мотива нет. И следов никаких нет. Пошел к обрыву, оступился, упал.

Я почти бежала весь обратный путь, так хотелось скорее попасть в дом, в замкнутое пространство, укрыться от ветра, яркого света. Представляла: поднимусь в спальню, зароюсь в одеяло, сожмусь в комок и тогда уж подумаю обо всем. Постараюсь осмыслить, что случилось, почему я это сделала, а главное понять, что мне теперь чувствовать? Ведь должны же были прийти страшные эмоции: боль, отчаяние, страх?

В ушах шумело, сильно и быстро стучало сердце, и тяжело было дышать, пересохшее горло с трудом впускало в себя воздух. Нескончаемая, приводящая в отчаяние тропинка под дрожащими от напряжения ногами, будто взбираешься по эскалатору, неумолимо и страшно движущемуся тебе на встречу. И в голове навязчивой, пульсирующей, скороговоркой крутилось: «Гнать, держать, вертеть, обидеть, видеть, слышать, ненавидеть и зависеть, и терпеть, да еще дышать, смотреть». И опять заново: «Гнать, держать, вертеть, обидеть…». Слова из старого забытого фильма, где вроде все пытался найти правду нелепый подросток с ломающимся голосом.

Наконец взобралась. И тут очередной морок – вместо ожидаемого каменного забора, окружающего наше арендованное жилье, я увидела ряд узких дачных улочек с одноэтажными домиками, плодовыми деревьями и кустарниками. Наверное, это яблони, вишни, смородина, ветки были голыми, ждали снега. Иней покрывал пожухшую траву, неубранную ботву на огородах. Кое-где на земле валялись сгнившие, а затем высохшие и замерзшие мелкие яблоки. Участки были разделены сеткой из проволоки, натянутой на врытые в землю деревянные столбы.

Какое-то время я металась по этим улочкам, повторяющим одна другую, как в дурно сделанной компьютерной игре, пока не вырвалась обратно. К спуску к морю, к знакомой тропе, уходящей через сухие, колючие кустарники вниз, к шумящему прибою. Отдышалась, собралась, опомнилась. Обернулась и увидела наш дом. Толкнула калитку, прошла по дорожке, выложенной рыжей тротуарной плиткой, поднялась на крыльцо.

А когда я зашла внутрь, то сразу поняла, что там кто-то есть. Из кухни плыл запах кофе, звякнула ложечка в металлической мойке.

Не закрывая за собой дверь, не снимая обуви, крадучись и сдерживая дыхание я шла туда, страшась, но все же желая скорее узнать, кто хозяйничает в нашем доме. Грабитель? Убийца? Маньяк? Скакали абсурдные короткие мысли. И некого позвать на помощь. Ведь мой муж там, внизу, на острых, холодных камнях, и сильные, короткие волны, ударяясь о берег, обдают его плотное тело ледяными брызгами.

Через несколько секунд, шагов, ударов сердца я добралась до конца коридора и, стараясь держаться в тени, заглянула в освещенную белым солнцем просторную кухню. И вот тут-то я испугалась по-настоящему. Потому что увидела его. Мужа. Он стоял ко мне спиной. Той теплой, спокойной и доверчивой спиной, которую я недавно толкнула… И готовил завтрак.

Но такого не могло быть. Я совершенно четко видела, как он падал, слышала звук удара о камни, я видела его тело! А он, не оборачиваясь, нарезая тонкими ломтиками хлеб на деревянной доске, спросил:

–Ты где пропадала? Будешь есть?

Изо всех сил стараясь говорить спокойным, обычным своим тоном, сдерживая дрожь в голосе, я ответила:

– Я пока завтракать не хочу, чуть позже. В душ схожу, попью только.

Осторожно подошла к столу. Налила в стакан воды. Я боялась посмотреть на него. Что я ожидала? Увидеть окровавленные, разбитые до неузнаваемости любимые черты? Что он возьмет меня за горло перебитыми, в ссадинах и синяках руками и спросит: зачем, зачем ты это сделала? Не знаю.

Он был цел и невредим, ни царапины. Резал сыр, как ни в чем не бывало. Потом наливал кофе из джезвы, добавлял молоко. Только вот мне показалось, что движения его были чуть замедленны, как-то не уверены, что ли.

Пошла в ванную, закрыла дверь на замок, включила воду. События происходили так быстро, что я даже не успевала их осмыслить. Мои эмоции не соответствовали поступкам. Я не испытывала желания убить мужа, но я толкнула его в пропасть. Я не испытывала сожаления, страха, раскаяния, когда смотрела на его жалкое тело, размозженное о камни. Я не испытала радости, когда увидела его живым. И вот теперь я испытывала страх, потому что мне кажется, он знает, что я сделала.

Долго смотрела на себя в зеркало – бледная, жалкая. Кожа как будто обвисла, стала дряблой, вялой, неживой. Глаза воспаленные, покрасневшие, а губы – сухие, потрескавшиеся. Волосы, которые я утром собрала в тугой хвост, растрепались и стали тусклыми, ломкими… А может, мне тоже все это казалось. Просто я очень, очень устала в это странное утро. И потеряла сережку. Это была моя любимая пара. Необычные изящные крестики, горизонтальная перекладина которых была сделана в виде узкой серебристой рыбки, а вертикальная – тонкий длинный кинжал с изогнутым клинком. Теперь одна сережка висела в мочке уха, а вторая лежала на месте преступления, которого не было.

***

Этот первый, тонкий снег еще не серьезный, он растает. Будет грязь, думала Татьяна. Несмотря на холодный ветер и мерзлую слякоть, она шла не спеша. Свернула с шумного, забитого транспортом проспекта во двор, плотно окруженный серыми домами. Старые пятиэтажки. На каждом этаже – три малогабаритные квартиры с низкими потолками, маленькими окнами, тесными комнатами. Неудобные жилища давно уже устарели, одряхлели, а когда прознали о том, что попали под закон о реновации, стали неопрятными, обрюзгли, опустились, словно люди, потерявшие смысл жизни.

Бочком, бочком между тесно запаркованными, грязными, мокрыми машинами Татьяна пробралась на узкую полоску тротуара. Остановилась, пропуская бредущего таджика в спецовке, который зачем-то тащил на плече тяжелую, широкую лопату для уборки снега.

– Алежон, это ты, что ли? Привет! – сказала Татьяна, заглядывая ему в лицо. – Ты в дворники подался? А как же ремонты?

– Ремонты – летом, теперь холодно. Теперь дворник – хорошо! – широко улыбаясь, ответил парень, блестя глазами из-под низко надвинутой вязаной шапки.

Невысокого роста, худой, гладковыбритый, он выглядел гораздо моложе своего возраста. А было ему не меньше тридцати, из которых последние семь лет он мыкался на заработках здесь, в большом, холодном, суетливом и жестоком городе. Сначала был подсобным рабочим в строительных бригадах. Потом научился класть плитку, освоил чистовую отделку. Татьяна познакомилась с ним, когда он работал в бригаде с Димой. Муж однажды без предупреждения привел их на ужин – Алежона, Ибрагима и еще одного молодого паренька, молчаливого, темного лицом, почти не понимающего русский язык. Гости смущенно сидели на табуретах, упираясь друг в друга жесткими коленями под маленьким квадратным столиком. Шестиметровая кухня, сама себе удивляясь, с трудом вместила четверых худощавых мужчин. Им было жарко, душно, неловко. Все же они обстоятельно и не спеша ели картошку с мясом, наскоро приготовленную Татьяной. Потом еще долго сидели, важно вели спотыкающийся, хромающий, то и дело замирающий разговор о стройке, о заработке, о своих многодетных семьях, ждущих их в жарком Таджикистане. Дима тогда все молчал, впрочем, молчалив муж был всегда. Татьяна стояла в дверях, принимая обычай восточных женщин – не садится за стол с мужчинами (да и некуда было присесть). Злясь на свою врожденную интеллигентность, вежливо поддерживала этот ненужный ей разговор.

Алежон тогда больше остальных понравился Татьяне. Не было в нем этой раздражающей, прикидывающейся наивностью, восточной хитрости. И муж чаще предпочитал работать именно с Алежоном. Простой и легкий его характер подходил нервному, всегда напряженному, будто ожидающему какого-то подвоха, Диме.

– Знаешь, я думаю на даче весной ремонт затеять. Так, ничего особенного, просто подлатать там, подкрасить, в порядок все привести, – сказала Татьяна неожиданно для себя. – Возьмешься?

– Возьмусь, наверно, – кивнул неопределенно Алежон, все также продолжая улыбаться.

– А лопата-то тебе зачем? Снег и так растает, – уже направляясь к подъезду и обернувшись, спросила Татьяна.

– Хорошая лопата, – сказал Алежон, снимая ношу с плеча. – Пока есть – надо брать.

– Ну, ладно, удачи, – улыбнулась Татьяна, с трудом потянув на себя тяжелую дверь подъезда. Алежон открыть не помог, стоял, опершись на черенок, улыбался.

Тяжело поднимаясь по лестнице (господи, это что, отдышка уже?) Татьяна вспоминала, когда в последний раз была на даче. Скорее всего крыша, с которой не сбрасывали снег, подгнила, в доме завелись мыши, пахнет плесенью. А все же мысль сделать там по весне ремонт, выбросить хлам и приезжать хоть на выходные, не так уж и абсурдна. На даче и отпуск можно провести. Конечно, хотелось бы на море, но дорого да хлопотно.

При мыслях о море синим блеском мелькнуло давнее воспоминание: высокое небо, горячее, белое солнце, дрожащее, свежее, волшебное марево моря внизу, под страшной высоты обрывом. Упругий, теплый ветер легко вырывает у нее из рук новенький голубой надувной круг и, играя, подбрасывая, весело несет его к пропасти, к небу, к воде, к солнцу. И она бежит за ним, изо всех сил отталкиваясь ножками в пыльных сандалиях от желтой, сухой земли. И мчится ей наперерез молодой, стройный отец, заранее вытянув руки, чтобы успеть перехватить, спасти. И мама в красивом платье с белым, перекошенным в беззвучном крике лицом. И невозможно было потом объяснить трясущимся родителям, что она понимала, что круг не догонит, понимала, что на краю надо остановиться. Она лишь хотела посмотреть, как он сорвется вниз и полетит, кувыркаясь, вертясь, зависая в воздушных потоках вместе с удивленными чайками.

***

И мы стали жить дальше. Как будто ничего не произошло. Наши отношения были все такими же теплыми, спокойными, нежными. Мы все также разговаривали, смеялись, гуляли, смотрели сериалы, готовили вместе ужин, пили вино. Почти также. Как будто наши отношения, которые раньше можно было оценить твердой круглой красной пятеркой вдруг стали скатываться к прочной, устойчивой, но серой четверочке. Что-то в поведении мужа настораживало, тревожило меня. Мне казалось, что его движения стали какими-то неестественными, как будто он забывал на мгновение, что собирался сделать. Он стал говорить тише и меньше. Иногда застывал, его взгляд проваливался внутрь и глаза становились пустыми. Я пыталась убедить себя, что мне это кажется, это со мной что-то не так, что после того, как мне померещилась вся эта история с убийством, чудятся и изменения в поведении мужа. Я много думала о том странном дне и в конце концов приписала произошедшее моему воображению.

С детства я могла подолгу находиться в своих фантазиях, живо представляя себе истории длиной в годы и переживая некоторые эпизоды так ярко и эмоционально, как будто они в самом деле происходили со мной. Я придумывала себе приключения, позже – романы, яркие, со страстями, ссорами и примирениями, с длинными диалогами, наполненные музыкой, стихами, движением, красивой одеждой.

С мужем о том дне мы не говорили. Почему-то я не смогла рассказать ему об этом моем наваждении.

Если изменения в поведении мужа могли мне лишь казаться, то перемена в его внешности была очевидна. Он похудел, кожа стала светлее и суше. Густые волосы, которые он всегда носил коротко-стриженными, отросли, стали более редкими и тонкими, мягкими. Щетина на подбородке, наоборот, погрубела. Я думала, может, что-то с гормонами, надо проверить щитовидку, но это уже дома, в Москве. Поедем в медицинский центр и пройдем комплексное обследование. Он обследуется. У меня ведь все в порядке.

В один из вечеров мы, как обычно, сидели на мягком диване перед телевизором, смотрели очередную серию «Игры престолов». Уже давно стемнело, и в доме горел лишь торшер с абажуром, похожим на шар для игры в кегельбан. Муж смотрел внимательно, даже как-то слишком. Яркий свет от экрана (как раз показывали север, белую громадину ледяной стены) падал на его лицо, которое казалось измученным, усталым. Я нажала на паузу. Встала, чтобы сделать чай. Он все также, не меняя выражения, смотрел в экран.

– Олег, – тихо позвала я его. – Олег! – чуть громче. Он перевел на меня взгляд, чуть улыбнулся и продолжил молча смотреть, будто робот, ожидающий команду.

Я положила руки на его плечи, такие непривычно худые, сутулые. Нагнулась, чтобы его лицо было на одном уровне с моим. На мгновение показалось, что это совсем чужой человек. С чужими глазами, ртом, чужим запахом. Да! Изменился запах его кожи. Он не стал более резким или неприятным. Он просто стал другим. Когда люди выбирают себе партнера, их мозг оценивает внешность, тембр голоса, социальную и культурную принадлежность. Но подсознательно воспринимается прежде всего запах. Инстинктивно человек улавливает и распознает тот самый, нужный, который подходит только ему и становится близким, родным. И сейчас, как зверь, я вдыхала незнакомый запах, и инстинкт вынуждал меня отторгать чужого.

– Давай поедем домой?

Он молча кивнул сначала, потом все-таки ответил:

– Конечно, пора уже.

Через два дня мы выехали в Москву.

Глава 2. Москва

Дорога оказалась очень тяжелой. Раньше мы вели машину по очереди и проезжали этот длинный путь, не останавливаясь на ночлег. Но уже выехав с полуострова и начиная уставать, я поняла, что мне придется всю дорогу быть за рулем. Сложно было представить, что Олег справится с управлением. Он сидел в кресле прямо, руки с заметно отросшими ногтями (стал пренебрегать ванной и уходом за собой) лежали на коленях. Все больше молчал, но с готовностью отвечал на мои малозначительные вопросы. Смотрел прямо перед собой на узкое сине-серое дорожное полотно, мало интересуясь заоконным миром. Одну за одной мы проезжали безлюдные и скучные в этот холодный утренний час станицы. Шел мелкий дождь, дворники с мягкой тщательностью сгоняли воду с лобового стекла. Я останавливалась на заправках, брала еду на вынос, плохой кофе. Там же, на пустых стоянках парковала машину, перебиралась на широкое заднее сиденье и, закутавшись в плед, дремала. Затем снова садилась за руль и ехала, ехала, ведомая навигатором, сопровождаемая непривычным мужем.

Я могла бы остановиться на ночлег в придорожной гостинице. Но мне очень хотелось поскорее привезти Олега домой. Он менялся на глазах, теперь это уже становилось очевидно. Мучительно было даже думать о ночевке с ним в сыром, холодном или, наоборот, чрезмерно натопленном гостиничном номере. Почему-то мне казалось, что, когда мы приедем в наш город, к знакомым холодным улицам, в наш дом, в квартиру, в которой прожили девять лет, к привычным вещам, все как-то наладится, ему станет лучше.

В город мы въехали глубокой ледяной ночью, проведя в пути больше суток. Дороги были сухими, но на тротуарах и деревьях тонким слоем уже лежал снег. Я очень устала, гудела голова, ужасно болели глаза. После Воронежа я уже ехала как в трансе, почти проваливаясь в вязкую толщу опасного сна. Монотонно шумела в темноте под колесами трасса. Иногда я все-таки останавливалась, глушила двигатель. Откидывалась на сиденье, закрывала глаза. Меня качало, как на волнах, я пыталась уснуть, но не могла. Включала зажигание, трогалась.

Наконец мы подъехали к дому. Большинство окон высокого, упирающегося в фиолетовое небо здания были темными. Люди спали на шелковом постельном белье, удобно устроив холеные тела на широких кроватях с ортопедическими матрасами. Автоматические ворота поднимались неохотно, как будто спросонья не желали впускать в ярко освещенное нутро подземного паркинга. От полосатых желто-черных отбойников зарябило в глазах. Машины стояли в отсеках, безразлично блестя боками в ровном белом свете ламп.

Привычным движением выворачивая руль, медленно сдавая задним ходом, я аккуратно припарковалась между квадратных колонн. Притормозила в полутора метрах от задней стены, чтобы было удобно доставать громоздкие чемоданы из багажника. Муж, всю дорогу сидевший сиднем, вдруг резво распахнул дверь, выскочил из машины, минуя подножку, упруго спрыгнул на бетонный пол, пошел к багажнику.

Я увидела его фигуру на экране – изображение с камеры заднего вида – и резко перевела ногу с педали тормоза на газ. Завизжали шины, проворачиваясь на гладком покрытии наливного пола, истерично заверещал парктроник. Потом сильный удар о стену. Мне показалось, что я даже слышала хруст, такой, какой может издать огромный жук с твердыми хитиновыми надкрыльями, если его раздавить.

Конечно, он был мертв. У меня не было сомнений и в том, что я совершенно не хотела его убивать. Я отъехала вперед (его тело тяжело сползло на пол, голова с неприятным звуком стукнулась о бампер) и заглушила двигатель. Надо было выходить, вызывать полицию. Но не было сил. Наклонилась вперед, положив горячий лоб на твердую и гладкую деревянную вставку на руле. Сильно дрожало правое колено и до тошноты ломило в висках. Я закрыла глаза – тут же на темно-синем фоне поплыли голубые и оранжевые узоры.

Раздался стук в окно, я вздрогнула, подняла голову. Это был пожилой охранник, прибежавший на звук удара со своего поста. Опустила стекло. Он пошел к задней части машины, чуть нагнулся, поцокал языком и вернулся к моему открытому окну.

– Как же так? – спросил он. – Педаль перепутала?

– Я не хотела! Это случайно! Не знаю, как получилось! Такой кошмар, господи, – ответила я, срываясь на рыдания.

– Ну что уж так убиваться? – удивился охранник. – Есть же наверняка страховка у вас. Там бампер только выбило и фонарь вдребезги. Ну, пара царапин.

– В смысле? Какая страховка? Полицию вызывайте, скорую! – почти крикнула я в его ошеломленное глуповатое лицо.

– Зачем скорую? Плохо вам? Да и полиция ни к чему, наверное. Разве что для страховой отчет, – он даже улыбнулся, как бы ободряя меня.

– Вы издеваетесь, что ли?

Я дернула ручку и с силой распахнула тяжелую дверь так, что даже толкнула в грудь противного охранника. Выскочила из машины и бросилась к багажнику.

– Вы что тут нашли смешное? – крикнула уже почти в истерике.

И тут же замолчала, потому что тела мужа за машиной не было. Не было и крови. Сильно помят и выбит из креплений бампер, вмятина на крышке багажника, рассыпаны блестящими красными каплями осколки фонаря.

– Ну вот, видите, не все так страшно, – примирительно сказал охранник, с опаской стараясь держаться от меня подальше.

Я растерянно обошла машину. Большая, грязная, она напоминала уставшего бегемота, уныло опустившего тяжелую морду. Мужа нигде не было видно. Охранник, покачивая седой головой, не спеша уходил в свою подсобку. Его широкая спина в камуфляже неуместно смотрелась среди изящных дорогих автомобилей, с ленивым любопытством высовывающих носы из-за колонн.

Забыв про чемоданы и сумки, я пошла к выходу, вызвала лифт. В кабине, отразившись во весь рост в жестоком зеркале, быстро отвернулась. Испугалась блеска черных, шальных каких-то глаз.

Дверь в нашу квартиру была приоткрыта. Я уже догадывалась что увижу там. И точно. Муж был дома. Бродил по кухне не зажигая свет. Столешница красиво блестела, подсвеченная синим цветом от закипавшего чайника.

– Кофе будешь? – спросил он, озарив меня такой родной и такой странной после всего произошедшего улыбкой.

И мне опять стало страшно. Из-за этих больных и жутких наваждений. Я боялась за себя и за нашу ломавшуюся жизнь. И за него, самого близкого и любимого человека.

Я подошла и обняла его. Тело его оказалось каким-то неживым, что ли. Мой уставший мозг прокручивал и прокручивал замедленное изображение с камеры заднего вида – фигура мужа резко приближается, бампер бьет по коленям, тело складывается вперед, а затем распластывается по стене, голова откидывается, ударяется затылком, склоняется набок. Это было так похоже на съемки краш-теста автомобиля, где людей заменяют топорными на вид манекенами, но они действительно правдоподобно передают человеческие движения во время аварии. Казалось, что обнимаю я сейчас именно такого манекена, твердого, неподатливого, но так натужно силящегося быть человеком.

***

Татьяна вышла из магазина. Осторожно спустилась по ступенькам, что хитро притворялись надежно сухими, но исподтишка вдруг становились скользкими и опасными, норовящими опрокинуть, стукнуть по копчику, а то и по затылку, выставить на смех. Она чувствовала, как незаметно, плавно, постепенно, но необратимо стареет.

Ей было не так уж много лет – пару месяцев назад отмечали на работе сорокапятилетие. Выпивали мало, на пятерых хватило одной бутылки сухого красного вина. До шести успели и тортик съесть и напиться чаю. Желали счастья, любви, а главное – здоровья.

Татьяна перехватила пакет с продуктами в левую руку, озябшую правую сунула в карман. Порывистый ветер подталкивал в спину, шелестел целлофаном, вырывал из руки незамысловатый продуктовый набор: нарезной батон, гречка, кефир, тушка курицы, двести грамм конфет. Шла не спеша, с осторожностью ставя ногу всей плоскостью подошвы. Подтаявший накануне снег за ночь заледенел серым настом, дорожки не успели еще посыпать едкой гадостью, которая заменяла теперь дворникам песок.

Недалеко от мусорных баков, переполненных в это безлюдное воскресное утро, лежала мертвая птица. Татьяна сошла с тротуара на проезжую часть и подошла ближе. Это был голубь, самый обычный, сизый. Наверное, вместе со стаей кормился объедками, замешкался и был сбит выезжающей со двора машиной. Его распластанное тело лежало на грязном снегу, клювом вниз. Крылья раскрыты, каждое перышко расправлено, лишь хвостовое оперение немного смялось в сторону. Татьяна долго и бездумно смотрела на птицу, на ее нелепую позу, так не похожую на позу смерти. Почему-то захотелось перевернуть голубя, посмотреть, открыты ли глаза? Зажат ли в клюве жалкий кусок пищи? Носком сапога на толстой подошве она попыталась подцепить крыло, но оно стало сминаться, подступило чувство брезгливости. Татьяна отступила на шаг, постояла еще немного, вздохнула. Никчемная жизнь среди старых скучных домов и чахлых деревьев, нелепая смерть на помойке. Она оглядела привычный двор, свою и две соседских «хрущевки». Над ними, почти касаясь серого зимнего неба плоской крышей, блестя стеклами множества окон, возвышалась узкая белая башня новенькой многоэтажки.

***

Мужу не стало лучше, когда мы вернулись домой. Он много спал или притворялся, что спит, а сам просто лежал с закрытыми глазами, удлиняя дыхание, уплывая от меня, замыкаясь все больше. Часами ходил по квартире, как по залам музея, рассматривая мебель, картины, узоры на обоях, вышивку на золотистых шторах. В своем кабинете подолгу застывал напротив шкафа из красного дерева, где на специальных подставках красовались старинные дуэльные пистолеты из его коллекции. Когда я проектировала этот шкаф, то по его желанию не стала делать стеклянную витрину, оставив полки открытыми. Олегу нравилось брать оружие, осматривать, чистить, переставлять местами. Теперь же он не решался даже прикоснуться к своим любимым игрушкам, лишь смотрел на крупные, потемневшие от времени пистолеты, украшенные серебряными и золотыми накладками с изящными узорами. Часто муж останавливался перед высоким, массивным оружейным сейфом с отделкой из палисандра. Внутри, в ложементах, устланных флокированным черным бархатом, таились длинные, стройные стволы – современные охотничьи винтовки, злые и опасные на вид, и раритетные ружья, изящные до нелепости, уже давно не способные никого убить. В отдельном отсеке содержались патроны. Олег вяло проводил рукой по теплому, гладкому дереву закрытой двери сейфа. По его безразличному выражению лица я понимала, что он совершенно не помнит, как собирал свою коллекцию, отслеживая и выкупая уникальные экземпляры на аукционах. Не помнит, как радовался каждой новой вещи, как собирал таких же, как он, увлеченных оружием, друзей, разливал виски в тяжеленькие цилиндры бокалов, рассказывал, улыбаясь и мило приукрашая, легенды о своих сокровищах.

Теперь, сделав круг по кабинету, Олег присаживался на край широкого дивана из коричневой кожи, сидел без дела. А раньше он располагал здесь своих гостей, распахивал перед ними тяжеловесные, пахнущие качественной печатью каталоги и указывал на страницы с изображением старинного мушкета, которым скоро планировал завладеть.

В квартире было тихо, пыльно. Я не зажигала яркий свет, это тревожило мужа. Я не включала телевизор – Олег стал как-то пугаться его, будто не понимал, что это такое, настораживался.

Я не решалась вызвать тихую и быструю Алию, которая за два часа, будто играючи, справлялась с уборкой нашей большой квартиры и готовила обед. Боялась, что она, конечно же, заметит произошедшие перемены, и ей не хватит деликатности промолчать, начнет расспрашивать. А может, и Олег вдруг заговорит с ней. Изменившимся, осипшим от долгого молчания голосом, произнесет, указывая пальцем в мою сторону: «Она убила меня».

Еще я боялась, что опять попытаюсь что-то сделать с ним. Воткну безумно острый кухонный нож в его исхудавшую спину. Или уроню включенный фен в наполненную остывающей водой ванну, где он, мой любимый, лежит резиновой куклой с бессмысленным выражением голубых глаз. Произойдет ли это еще раз?

В нем стало крайне мало жизни, мало эмоций. Он все больше худел, забывал о том, что надо принимать пищу. Хотя, если предложить ему сесть за стол, поставить перед ним тарелку с разогретой лазаньей – съест. Пусть и без энтузиазма, просто потому что раз перед ним еда и столовые приборы, значит, надо ими воспользоваться. Дашь ему чай – сразу пьет, не дожидаясь, пока остынет. Ошпарится и смотрит непонимающе на чашку.

А мне больно смотреть на него. И щемит в груди от жалости, от бессилия, от того, что не могу помочь.

Глава 3. Вернись

Не смог нам помочь и лучший невролог города, Будко Иван Иосифович, профессор, принимающий пациентов один раз в неделю и за неприлично большую сумму денег. На первичном, очень кратком приеме он сухо и как-то нехотя задавал вопросы, что-то быстро записывал, почему-то карандашом, острым и твердым, царапающим и рвущим бумагу. Изредка вскидывал на мужа взгляд, покашливал, почесывал ухо, а один раз даже неприятно зевнул, не успев поднести ладонь с плоскими ногтями ко рту. Назначил обследования, длинный список которых нам показала его ассистентка в медицинском костюме мятного цвета. Она же повела нас в клиническое отделение, где за один день можно было пройти все эти сложные диагностические процедуры, сдать анализы, быть обследованным и протестированным. И мы ходили за этой ассистенткой по широким коридорам от кабинета к кабинету. Муж – в выданном ему для удобства длинном махровом халате и мягких тапочках. И я – в бежевом замшевом платье, ботильоны и сумка в тон. На лице – макияж и уверенность. Дала себе слово быть невозмутимой и вежливой. И спокойной. Что бы не случилось. А боялась я, что может случиться что-нибудь нехорошее, неприличное. Что Олег поведет себя неправильно, нелогично, неподобающе. Вдруг он не захочет спокойно и смирно лежать в зловещем ритмичном шуме капсулы аппарата томографии, задергается, забьется неуклюжей рыбиной? Или не сможет ответить на вопросы специалистов, которые вежливо и неумолимо выпроваживали меня за двери кабинета, вынуждая оставить его с ними наедине?

Почему-то я все время ожидала от него какого-то взрыва эмоций, неадекватного, резкого поведения. Он же, напротив, был тих, податлив и послушен. С готовностью укладывался на кушетки, давал себя осматривать, обстукивать, ощупывать и измерять. Обнажал руку для забора крови, тщательно сжимал и разжимал кулак, смотрел, как вздувается вена.

Я неприкаянно ожидала в пустом коридоре, рассматривала картины в простенках, читала фамилии врачей на дверях, пересчитывала кресла трех цветов – бирюзового, коричневого и приятного сливочного оттенка. Я надеялась, что если мужу поставят диагноз, определят причину, то это каким-то образом поможет все наладить, прекратить наваждение, вернуть мою прежнюю, нормальную, счастливую жизнь.

Но профессор Будко, встретившись с нами снова в своем светлом, пустом и неуютном кабинете, кратко сообщил, что его предварительный диагноз – рассеянный склероз – не подтвердился. И не выявлено ни одного серьезного нарушения в работе мозга, внутренних органов, кровеносной системы. Не считая слегка повышенного уровня сахара в крови, мой муж оказался полностью здоров и жизнеспособен.

– Я все же настаиваю на осмотре вашего мужа квалифицированным врачом психиатром, – говорил Будко, направляя взгляд бесцветных глаз мне в переносицу.

– Да, да, обязательно, – врала я, подталкивая Олега к выходу.

О том, чтобы показать мужа психиатру, мне страшно было даже и подумать. Почему-то я была уверена, что тот не поможет мужу, а лишь навредит. Навредит ему и мне, нам. Копаясь в голове, в душе Олега, он сделает его существование невыносимым. Будет мучить его, острым крючком выуживая правду, которой на самом деле нет. Или есть? Или я обманываю себя в страхе, что это со мной что-то не так? Что это мне надо срочно консультироваться с психиатром, чтобы прекратить попытки убить мужа? Вопросы, вопросы.

***

Корпоратив на работе устроили четырнадцатого декабря. Начальство Татьяны собиралось укатить в Египет, поэтому и распорядилось праздновать наступающий год пораньше, до сдачи годовых отчетов.

На столе ярко переливалась жиром колбасная нарезка, свисали с тарелки обмякшие в теплом воздухе тонко нарезанные ломтики желтого сыра. Бутылка красного, бутылка белого. Шампанское по общему решению покупать не стали. От него у немолодых сотрудниц управляющей компании поднималось давление и болела голова.

Все были в сборе, все были готовы и голодны. Ждали Катеньку, то самое начальство, всеми уважаемого и почитаемого руководителя небольшого и дружного исключительно женского коллектива.

Подперев щеку, задумчиво разглаживая ладонью пластиковую скатерть, покрывавшую два сдвинутых стола, сидела Юлия Петровна, самая старшая сотрудница отдела. Дома ее ждал муж. Раздражительный, нервный, желчный. С седыми, жесткими, сердитыми усами под коротким носом. Она давно разлюбила его, еще до рождения первого сына. Тяготилась, страдала, маялась вот уже больше тридцати лет. Сначала ради сыновей – их надо было вырастить, выучить, отпустить. А потом уже было поздно что-то менять. Расходиться, разъезжаться в таком возрасте немыслимо.

Симпатичная добрая Наталья расставляла яркие бумажные стаканчики, раскладывала салфетки с тематическим рисунком: серебристые снежинки, еловые ветви да кроваво-красные ягоды брусники. Она любила, чтобы все было красиво, уютно. Наташа очень хотела замуж. Упорно искала мужчину, жаждала окружить его заботой, теплом, женским вниманием и прочим. Ожидала взамен финансовую поддержку, хорошее отношение, опору, готовность помочь, какую-то стабильность, что ли. Наташа знакомилась, ходила на свидания, но ей все не везло. Клевали на ее милую славянскую внешность одни армяне да азербайджанцы. Каждый раз очередной такой претендент с южной щедростью расстилал перед Наташей цветастые ковры комплиментов, обещаний шикарной жизни, уверений в своих неограниченных возможностях. Однако же вскоре прочно садился ей на шею. Днем валялся на диване в ее небольшой светлой квартирке, а ближе к вечеру с важной невозмутимостью утверждался на кухне, ожидая, пока она, прибежав с работы, приготовит ужин и накроет на стол.

Возле окна, заставленного горшками с геранью, в картинной позе застыла Иветта, худая до безобразия, похожая на высохшую ивовую ветку. В туфлях на высоких каблуках, в черном узком платье, висевшем на ее костлявых плечах как на пугале. Иветта считала себе женщиной с тонким французским шармом, понятным лишь эстетам. Эстеты, к сожалению, встречались на ее пути крайне редко. Оттого увядала, высыхала она в одиночестве, портился характер, кривились от артрита тонкие колени, желтела кожа.

Татьяна водила пальцем по клавиатуре выключенного компьютера, клавиши податливо опускались, упруго отскакивали обратно. Ожидание не тяготило. В теплом кабинете, заставленном шкафами, столами с мониторами, тумбами с принтерами, было спокойно. Не хотелось домой. Там, в старой квартире, давно просившей ремонта, ей было одиноко.

В коридоре раздался грохот, стремительно приближающийся звук шагов. Дверь резко отлетела, будто открытая с удара ноги. В проеме образовалась Катерина Ивановна. Катенька, как все называли ее за глаза. В распахнутом полушубке, в ярко-синем облегающем платье, полногрудая, жаркая, тяжело отдуваясь, она воскликнула:

– Штрафную! Штрафную мне!

Скинула шубу на стул, обдавая коллектив густым запахом пряных духов, подошла к столу, ловко откупорила штопором вино и разлила его по стаканам.

– Ну, с наступающим, девочки! – сказала она громко. – Давайте садитесь, садитесь. Виновата, задержалась, знаю.

Женщины расселись, заулыбались, стали разбирать закуски.

– Девочки! – воскликнула Катенька. – Четыре с половиной часа в салоне! Четыре с половиной!

«Девочки» качали головой, мол, да, страшное дело!

– Зато вот! – показывала она всем свои красивые полные руки с ярким, переливающимся маникюром. – Вот! – хлопала глазами с невообразимо густыми, тяжелыми накладными ресницами, загибающимися чуть ли не до самых бровей.

– Очень красиво, очень! – восторгалась Наталья.

Иветта поджала губы – моветон.

– И даже знаете что? Эпиляцию сделала! Больно так, чуть не описалась, прости господи, – рассмеялась Катенька, подливая себе красного.

Татьяна смотрела на начальницу, улыбалась. Такая она была вся яркая, живая. Ладная, подвижная, несмотря на избыточную полноту и высокий рост. Татьяна знала, что несколько лет назад у Катеньки была интрижка с ее мужем. Да все, в общем-то, знали. Об этом не говорили, скандала не было. Просто забыли, проехали. Тогда было больно, обидно, а теперь уже все равно.

***

Середина декабря в Москве – унылое, темное время. Короткие, холодные, хмурые дни.

Длинные, наполненные тревожными, незапоминающимися снами ночи. Испарина, пересохшее горло, мигрень. Ожидание нового года, как будто его приход может что-то изменить, исправить.

После обследования мы почти не выходили из дома. Олег все больше молчал, все меньше двигался. Я старалась как-то его расшевелить. Говорила ему: помнишь, как мы встретились? Твоя фирма выиграла крупный тендер как застройщик, а я привезла проект. И сказала, что буду общаться только с директором. И по-моему, после той встречи мы уже не расставались. Помнишь, как решили, что раз мы Ольга и Олег, значит, обязаны быть вместе, потому что это – забавно. Помнишь, как договорились, что никогда не будем врать друг другу, даже в мелочах? Помнишь, как на нашей свадьбе твой друг напился и уснул за столом, а мои подружки-однокурсницы, сидевшие по обе стороны от него, наливали себе одну за одной стопки холодной водки, чокались у него над головой, закусывали лососем, смеялись. Помнишь, как в центре Бангкока, когда мы рассматривали дешевые сувениры, горой наваленные на шатком уличном лотке, к нам сзади бесшумно подошел большой старый слон и положил тебе хобот на плечо? А помнишь, когда мы въезжали в эту квартиру после завершения ремонта, ты в каком-то глупом порыве решил перенести меня через порог на руках и случайно треснул при этом головой о косяк? Помнишь? Помнишь? Олег молчал, вяло кивал.

Мы стали спать в разных комнатах. И один раз утром я даже забыла, что надо его разбудить, накормить завтраком.

Сидела перед окном на кухне, смотрела на серое низкое небо, пила кофе. И от неожиданности вздрогнула от сигнала домофона. Я никого не ждала. Доставку продуктов не заказывала. В полумраке прихожей столкнулась с мужем. В мятых пижамных штанах, босой, он, как лунатик, приплелся открывать дверь. На экране видеодомофона мы увидели лицо незваного гостя. Я узнала в нем одного из многочисленных знакомых мужа, занимающихся антиквариатом, Евгения. Он бывал у нас изредка. Невысокий, весь какой-то сплющенный, тонкий нос, узко-посаженные глаза за стелами очков в серебристой оправе. Я хотела ответить ему, что мужа нет дома, но не успела. Олег опередил меня, ткнул на кнопку разблокировки двери, и Евгений уже заходил в подъезд. Черт! Что мне с ним теперь было делать? Зачем он вообще пришел не предупредив, не позвонив? Ах да, конечно, он не мог позвонить. Олег перестал реагировать на сигналы своего мобильного еще в Крыму, потом телефон разрядился, да так и валялся мертвым в одном из наших неразобранных чемоданов.

– Зачем он пришел, ты знаешь? – спросила я мужа, с заготовленной заранее улыбкой стоящего у приоткрытой двери. Конечно, никакого ответа.

Неловкая, неприятная ситуация, тягостное общение. Евгений, в присущей ему высокопарной манере, принес извинения за свой неожиданный визит, разулся, не снимая кожаный плащ, прошел в гостиную. Олег молча скрылся в спальне, оставив гостя в недоумении и растерянности. Я пыталась уговорить Евгения прийти позже, объясняя, что муж приболел, а я в его делах ничего не смыслю. Но Евгений был настойчив и неумолим.

– Видите ли, Ольга, – сказал он, – при всем моем участии и понимании я не готов и дальше оттягивать расчет с Олегом Ивановичем. Я вложил значительную сумму в оный предмет и намерен незамедлительно передать его покупателю.

Долго и с ненужными мне подробностями он объяснял, что еще два месяца назад Олег поручил ему купить антикварный пистолет восемнадцатого века, вещь редкую да еще и в отличном состоянии. Что-то там было не совсем законное в этой сделке, поэтому стоимость включала и сопутствующие риски. Евгений открыл свой портфель, достал сверток.

– Вот, пожалуйста, извольте осмотреть и уплатить двадцать пять тысяч американских долларов, – сказал он, извлекая из слоев шуршащей бумаги, пузырчатой упаковочной пленки и мягкой байковой ткани небольшой пистолет с темной деревянной рукояткой.

– Я не разбираюсь совершенно, вы же знаете, Евгений. А муж сейчас не в состоянии что-либо оценивать. Вы же видите. Ни к чему он ему. Перепродайте кому-то еще. Войдите в положение.

– Это невозможно. Предмет был приобретен за мои личные средства именно для Олега Ивановича, – настаивал Евгений. Его скрипучий голос ввинчивался мне в висок ржавым штопором.

– Но у меня нет таких денег! – я все еще пыталась сопротивляться.

– Приму в рублях по курсу, возможен расчет банковской картой, – произнес он, методично заворачивая пистолет.

Чтобы прекратить эту пытку, я была вынуждена перевести деньги. Наконец Евгений двинулся к выходу.

– Так что же с Олегом Ивановичем, Ольга? – спросил Евгений, обернувшись в дверях.

– Ничего не удалось выяснить, к сожалению. Мы прошли полное обследование, консультировались с лучшими специалистами, поверьте, – устало сказала я.

– Тут что-то другое, по-видимому. Попробуйте альтернативные методы, подходы. Иногда нетрадиционные методы выявления проблемы дают более ощутимые результаты.

– К гадалке типа его отвести?

– В вашей ситуации прибегать к иронии и сарказму, Ольга – не выход, – сказал он напоследок и, попрощавшись, вышел.

Я закрыла дверь. Олег не показывался, в квартире было тихо и мрачно. Сверток с оружием лежал на кресле, раздражая своим навязанным присутствием. К тому же дорогостоящим. Мне пришлось отдать почти все, что оставалось на карте. И теперь ко всему прочему добавлялась финансовая проблема. Деньги на бытовые траты на наш общий счет переводил Олег. А теперь он совершенно не способен на такие дела.

Я сунула сверток в выдвижной ящик консоли, удивившись его несоразмерной тяжести.

Глава 4. Подруги

Когда я пришла в бар “Совка-сплюшка”, девчонки уже ждали меня. Сидели за дальним столиком, оживленно говорили о чем-то. Юлька в открытом синем платье, светлые волосы волной лежат на красивых плечах. Рядом рыжая, кудрявая Катя. Мы обнимались, смеялись, перебивали друг друга, выдвигая обвинения в редкости встреч. Заказывали коктейли, причудливо цветные на вкус, веселящие, заряжающие уверенностью, что все прекрасно, и так было, и так будет. Сейчас девочки были мне так близки, так милы. А ведь несколько часов назад, когда мой молчавший все это время телефон вдруг зазвонил, я, увидев на экране знакомое лицо, не хотела отвечать. Но Юлька была настойчива.

– Ты, что ли, забыла, какое сегодня число? Скоро Новый год! – кричала она. Был слышен шум города, голоса прохожих, гудки машин.

– Юль, да у меня Олег приболел, не знаю, как его оставлю, – вяло отвечала я.

Я действительно не оставляла его с того дня, когда столкнула с обрыва.

Юлька, задыхаясь от быстрой ходьбы и холодного воздуха, говорила и говорила, что не хочет слышать никаких возражений, что мы не виделись сто лет, что уж раз в год мы обязательно должны встретиться, что Олег не маленький, справится, что Катя уже едет из Питера, что уже забронирован столик.

Утром у меня был только молчаливый муж, наша большая квартира, мрачное небо в высоких окнах, пролетающие куда-то наискосок снежинки. А теперь обнаружилась подруга, даже две. Я словно просыпалась, слушая голос Юльки с четкими, выработанными интонациями. А когда вечером я увидела их в баре, таких сияющих, тонких, звонких, то стала такой же. Мне хотелось говорить, улыбаться. Я как будто вспомнила, что у меня есть этот прекрасный мир, есть город, есть люди в нем, есть кто-то, кому я нужна.

Катя рассказывала о недавнем открытии выставки, она была куратором, развлекала нас занимательными подробностями изнанки арт-бизнеса. Она говорила резким, хриплым голосом со странными, непривычными модуляциями. Слабослышащая с рождения, с виду нежная и беззащитная, Катя была удивительным человеком. Окончила МГУ, свободно говорила на английском и немецком, преподавала, занималась научными переводами, писала докторскую. При своей нестандартной внешности – узкое лицо, туго обтянутое бледной кожей, близко посаженные глаза, почти африканской курчавости волосы – была невероятно востребована и мужчинами, и женщинами. Каждый, с кем Катя была готова поддерживать близкие отношения, буквально сходил от нее с ума. Сухое, тонкокостное ее тело было горячим и гибким, казавшиеся жесткой шапкой рыжие волосы на ощупь были мягкие, как мыльная пена в душистой ванне, воздушные, пузырящиеся. Отрывистый, грубый смех завораживал, его хотелось слушать еще и еще. Катя была замужем за каким-то крупным промышленником, обожавшим ее и дававшим полную свободу. Впрочем, она пользовалась ею очень разумно.