Человечий корм

Глава 1

1

Конвейерная лента шуршала, как гигантский кот, вылизывающий свою шерсть. Металлический скрежет, ритмичный грохот дозаторов, шипение пневматики — симфония пищевой индустрии для тех, кто никогда не выбирал, что им есть. Петя Проскуряков стоял у конца линии, где из металлического жерла сыпались гранулы сухого корма для кошек «Мур-Премиум. 100% говядина».

Руки двигались автоматически. Взял пустой пакет. Подставил под поток. Набрал ровно килограмм. Прижал нагревательную пластину — запах плавящегося полипропилена смешивался с запахом жареного мяса, которого здесь никогда не было. Отложил готовый пакет на поддон. Повторил.

Раз, два, три.

Четыре, пять, шесть.

Между четвертым и пятым пакетом Петя засунул правую руку в поток гранул. Теплые, чуть жирноватые цилиндрики засыпались в его спецовку — прямо в подкладку, в специально прошитый внутренний карман-ловушку. Он называл это «кошачьим налогом».

Семь, восемь, девять.

Его глаза, прикрытые полуопущенными веками, смотрели сквозь туман мучной пыли на противоположную сторону цеха. Там, за стеклянной перегородкой, работала линия влажного корма. И там работала Ленка.

Ленка в синем полиэтиленовом фартуке. Ленка в сеточке для волос. Ленка, которая разворачивалась к конвейеру, и тогда…

Физиология. Глава первая: визуальный стимул.

Ее задница в рабочих штанах была шедевром инженерной мысли природы. Две округлые упругие полусферы, которые при каждом движении создавали волны по ткани. Когда она наклонялась, чтобы поправить банку на ленте, штаны натягивались, обрисовывая идеальную форму. Петя чувствовал, как у него во рту пересыхает, а внизу живота возникает теплое, но тяжелое чувство. Приятное.

Он сравнивал это с кошачьей реакцией на валериану. Неосознанное. Биохимическое. Вырабатывался дофамин, серотонин, и что-то еще, о чем он не знал, но что заставляло его смотреть снова и снова. Механика желания: увидел, получил дозу, захотел еще.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

— Проскуряков! — прорвался внезапный голос сквозь гул машин.

Ринат Маратович. Директор цеха. Сто пятьдесят килограмм живого веса, распределенного на скелет, рассчитанный на девяносто. Он шел по проходу, и пол под ним слегка пружинил. Его спецовка была расстегнута, под ней виднелась мокрая от пота майка. Петя сравнивал его со старым котом — потому что у него был тот же взгляд: полуравнодушный, полупрезрительный, как у кота, который смотрит на мышь, зная, что та уже никуда не денется.

— Ты опять смотришь в одну точку? — Ринат Маратович подошел вплотную. Альфа-самец метит территорию. — Конвейер не ждет. Сто пакетов в час. Это не сложно даже для тебя. Или сложно?

Петя молчал. Правило номер один в стае: не смотри в глаза доминанту. Смотри на его подбородок. Или чуть ниже. Показать покорность, но не вызов.

— Я говорю — или сложно? — Ринат Маратович хлопнул ладонью по стойке. Пыль взметнулась облаком.

— Нет, — пробормотал Петя.

— «Нет, не сложно, Ринат Маратович», — скорректировал директор. — Работай.

Он постоял еще секунду, убеждаясь, что его присутствие произвело нужный биохимический эффект — Петя съежился, его плечи ушли вперед, поза подчинения — и поплелся дальше, к линии влажного корма. К Ленке.

Петя наблюдал, как Ринат Маратович что-то ей говорит. Ленка кивает. Потом директор кладет ей руку на плечо. На долю секунды. Просто так. Проверить реакцию. Ленка не отстраняется. Она замирает, как мышь, когда над ней пролетает сова. Инстинкт затаиться.

Петя почувствовал в желудке жгучую кислоту. Ревность? Нет. Собственность. Он считал Ленкину попу своей собственностью. Мысленной. Виртуальной. Но своей. И вид другого самца, прикасающегося к объекту его мысленных владений, запускал химическую реакцию агрессии. Адреналин. Кортизол. Руки сами сжались в кулаки.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать.

Он снова засунул руку в поток гранул. На этот раз поглубже. Гранулы засыпались в рукав. Он почувствовал, как они скатываются по коже, теплые, как только что испеченное печенье. Печенье из субпродуктов, кукурузной муки и усилителей вкуса.

Гудок на перекур прозвучал как божья благодать. Машины затихли. На смену грохоту пришел гул голосов, скреб зажигалок, хронический кашель. Петя вытащил из внутреннего кармана пачку сигарет.

Он вышел во двор. Двор завода был выложен треснувшим асфальтом, по которому росли островки бурьяна. Здесь курили все. Петя прислонился к стене, прикрыл ладонью ветер, поджег. Первая затяжка — яд, входящий в кровь, успокаивающий тремор в пальцах.

И тут вышла она.

Ленка. Без фартука. В тех же рабочих штанах и простой серой кофте. Она достала сигареты, тонкие и элегантные, как она сама. Петя смотрел, как она подносит сигарету к губам, как зажигает, как затягивается, запрокидывая голову. Шея. Белая, с едва заметной пульсацией в яремной впадине.

Они курили молча. Три года уже. Иногда Петя пытался с ней заговорить: «Погода…» или «Конвейер сегодня…». Ленка кивала. И все. Сегодня он просто смотрел на дым, выходящий из ее губ. Смотрел на то, как она сбрасывает пепел. У нее красивые пальцы. Длинные. Худые.

Важнейшее правило биологии: самка выбирает самого сильного. Самого успешного. Того, у кого больше ресурсов. Петя был фасовщиком. У него в карманах был ворованный кошачий корм. Какой тут ресурс?

Ленка докурила первой. Всегда первой. Она бросила окурок, раздавила его кроссовкой, уже стертой с боков, и пошла обратно. Не оглядываясь.

Петя ждал, пока она отойдет на десять шагов. Потом оттолкнулся от стены и пошел следом. Он пялился на ее задницу. На то, как она двигается при ходьбе. Легкое покачивание. Ритмичное. Гипнотическое.

Его мозг отключался. Оставалось только зрение и смутное тепло внизу живота. Он шел, как зомби, прикованный к двум полушариям в рабочих штанах. Это было его маленькое счастье. Три раза в день: утренний перекур, обеденный, вечерний. Три возможности в день. Три порции дофамина.

Он так увлекся, что не заметил, как Ленка остановилась у двери. Обернулась. Посмотрела прямо на него.

Петя замер. Сердце упало куда-то в кишечник.

— Ты за мной всегда ходишь? — спросила Ленка. Голос у нее был низкий, с хрипотцой. От сигарет. Или от природы.

Петя почувствовал, как гранулы в его рукаве внезапно стали невыносимо колючими. Он открыл рот. Ничего не вышло. Только пустой звук.

Ленка смотрела на него с любопытством. Как на странное насекомое.

— Ну и ходи, — наконец сказала она. — Только не дыши мне в затылок. От тебя пахнет… кошачьим кормом.

Она развернулась и скрылась в дверях.

Петя стоял еще минуту. Потом медленно поднял руку, понюхал рукав. Да. Пахло. Пахло «100% говядиной».

Он побрел обратно на линию. Конвейер уже двигался. Его ждал поддон с пустыми пакетами. И еще семь часов до конца смены.

Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

Он украдкой посмотрел на линию влажного корма. Ленка уже стояла на своем месте. Наклонилась. Штаны натянулись.

Он сунул руку в поток гранул. Заполнил второй карман. Кошачий налог. Для Матильд. Всегда для Матильд.

2

В столовой застоялся запах пережаренного масла, хлорки для мытья полов и коллективной безысходности. Петя стоял в очереди у раздачи, держа в руках пластиковый поднос с жирными разводами, которые не брала даже химия. Очередь двигалась со скоростью агонии.

Впереди него две женщины из упаковочного обсуждали, что дирекция снова закупила туалетную бумагу, которая рвется при первом прикосновении. «Как будто мы коровы, а не люди», — говорила одна. «Коровы хоть сено едят, а мы эту жижу», — отвечала другая.

Петя посмотрел на спину впереди стоящего. Мужик из цеха отгрузки. Его спецовка была покрыта белесым налетом — мучная пыль и въевшийся пот. Природный камуфляж. Петя задумался, что люди здесь постепенно сливаются с продуктом, который производят. Совсем скоро он и сам начнет пахнуть «100% говядиной» на молекулярном уровне.

Раздатчица шлепнула ему на поднос миску с чем-то коричневым.

— Суп, — сказала она, не глядя.

— Это щи или борщ? — спросил Петя по привычке.

— Суп, — повторила она с тем же отсутствием выражения на лице.

Он взял. Потом было второе: две сосиски, лежащие в лужице воды, и пюре цвета бледной глины. И хлеб. Половинка куска.

— Компот? — спросила раздатчица.

Петя кивнул. Ему налили мутную жидкость в стакан с трещиной. Он понес свой поднос к столам.

Столовая была зоопарком социальных видов. У окна сидели инженеры и техники — свой клан, свои разговоры про футбол и санкции. В центре — женщины из конторы, яркие пятна в сером интерьере, они ели салаты из контейнеров и обсуждали сериалы. У стены, рядом с дверью на кухню, толпилась основная масса — рабочие, евшие быстро, жадно, будто боялись, что еду отнимут.

Ленка сидела за столиком с двумя другими девушками из цеха влажного корма. Перед ней стоял стакан кефира и лежало яблоко.

Петя нашел свободный стол в углу, под вытяжкой, которая гудела, но не вытягивала запахи. Он сел спиной к Ленке, но знал, что она там. Знание было физическим — как зуд между лопатками.

Он попробовал суп. На вкус — теплая соленая вода с плавающими волокнами капусты. Щи, наверное. Сосиски резиновые, при каждом укусе выдавливали мутную жидкость. Пюре холодное и липкое.

Петя ел механически. Жевал. Глотал. Жевал. Глотал. Он взглянул на свои руки на столе. Ногти, вечно забитые коричневой крошкой. Трещины на костяшках пальцев. Руки фасовщика. Руки, которые никогда не коснутся Ленкиной попы. Разве что в самой смелой фантазии, которая приходит в пять утра, когда ты еще не совсем проснулся и не совсем осознал свое место в пищевой цепочке.

— Место свободно?

Петя вздрогнул. Перед ним стоял Никита, технолог предприятия. Лет под сорок. Тонкий, дерганый, с глазами, которые бегали по сторонам, как будто за ним всегда кто-то следил. От него пахло дешевыми энергетиками и таким же дешевым одеколоном, который пытался перебить запах лабораторных реагентов.

— Свободно, — пробормотал Петя.

Никита шлепнул свой поднос на стол. У него была такая же порция, но он навалился на еду с видом ученого, исследующего новый вид бактерий. Откусил сосиску, поморщился.

— Животные белки, — сказал он, жуя. — Вернее, эмульсия. Кожа, хрящи, субпродукты второго сорта. Все перемолото, смешано с соей, загустителями, стабилизаторами. И вот — сосиска.

Петя молча ковырял пюре.

— А ты знаешь, чем корм для кошек отличается от нашей еды? — Никита не ждал ответа. Он обожал монологи. — Маркетингом. Только маркетингом. Там пишут «100% говядина». И что? А у нас что пишут на сосисках? «100% говядина». И что? Разница в пропорциях субпродуктов и в том, кому продаем. Им — тем, кто не умеет читать состав. Нам — тем, кому все равно.

Он отпил компота, скривился.

— Сахар, краситель, консервант. Дешево. Эффективно. Как и все здесь.

Петя взглянул через плечо. Ленка как раз подносила стакан с кефиром к губам. Ее шея напряглась, когда она глотала. Адамово яблочко качнулось. Изящное.

— Смотри, — Никита последовал за его взглядом и хмыкнул. — Кефир. Кисломолочные бактерии. Они влияют на микрофлору кишечника. А микрофлора влияет вообще на все. На настроение. На метаболизм. Даже на форму мышц, я тебе скажу. Вот почему у нее такая задница. Не гены. Не спортзал. Кефир. Правильные бактерии.

Петя впервые за день посмотрел на Никиту с искренним интересом.

— Серьезно?

— Абсолютно. — Никита вытер рот тыльной стороной ладони. — Все упирается в биохимию. Хочешь красивую женщину — корми ее правильными бактериями. Хочешь послушных работников — корми их быстрыми углеводами. Они будут сыты, довольны и не станут задавать вопросов. Как коты. Дал корм — они мурлычут. Не дал — шипят. Примитивно.

Он наклонился через стол, и его дыхание ударило Петю в лицо.

— А ты знаешь, что в нашем «Мур-Премиуме» настоящего мяса меньше пяти процентов? Остальное — кукурузный глютен, пшеничная мука, соевый шрот, перья птицы, гидролизованные белки. А «говяжий вкус»? Это молекула 2-метил-3-фурантиол. Она бьет по рецепторам, имитируя вкус жареного мяса. Мозг кота верит. И твой мозг поверит, если захочешь.

Петя потрогал карман своей спецовки. Там лежали гранулы. Теплые.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Никита откинулся на стул, ухмыльнулся.

— Потому что скучно. Потому что все вокруг верят в надписи. «100% говядина». «Натуральный сок». «Сделано с любовью». Люди любят яркие упаковки. Но ведь интересно же, из чего на самом деле все сделано. Из грязи и химозы.

Он доел сосиски, встал.

— Кстати, — сказал он на прощание. — Если хочешь произвести впечатление на эту… даму, на которую все время пялишься… перестань есть эту дрянь. — Он кивнул на поднос Пети. — Ты от нее пахнешь страхом и глутаматом. А женщины, как кошки, чуют запах неудачника за версту.

Никита ушел, оставив после себя облако энергетической тревоги.

Петя сидел, глядя в свою тарелку. «Страх и глутамат». Хорошее сочетание. Возможно, даже название для автобиографии.

Он доел хлеб, выпил компот. Поднял глаза. Столик Ленки уже был свободен. Только пустой стакан из-под кефира стоял на подносе, как памятник чужой дисциплине.

Потом он повернулся и пошел обратно в цех. На вторую половину смены. На конвейер. На гранулы.

Двадцать, двадцать один, двадцать два…

Он фасовал пакеты. Красивые, яркие, с изображением упитанного кота, который смотрел с упаковки с таким видом, словно только что съел не корм, а самого дьявола.

«100% говядина».

Петя сунул руку в поток. Гранулы посыпались в рукав, за шиворот, за пазуху. Он набивал карманы, набивал подкладку, набивал специальный мешочек на поясе, который сшил из старой наволочки. Кошачий налог. Для Матильд. Всегда для Матильд.

Через час Ринат Маратович снова прошелся по территории. Остановился, посмотрел на Петю.

— Ты чего такой мокрый? — спросил он.

Петя сместил взгляд с Ленки на директора. Посмотрел на него. Прямо в глаза. Нарушил правило.

— Влажно, — сказал он. — В цеху влажно.

Ринат Маратович хмыкнул, не понял или не захотел понимать, и пошел дальше. Петя вернулся к работе.

Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…

Конвейер шел бесконечно. Как жизнь. Как очередь в столовой. Как путь от рождения до смерти, упакованный в одинаковые пакеты с надписью «100% чего-то», во что уже никто не верил, но все продолжали покупать.

А гранулы текли. Теплые. Жирные. Лживые.

3

Сигнал о завершении смены прозвучал как выстрел холостым патроном в предсмертной агонии. Мозг Пети уже давно перешел в автономный режим — его сознание было мягкой, бесформенной субстанцией, которую промывали ритмичным грохотом и желтым светом ламп дневного света. Он отключил свою линию последним, с задержкой в три секунды, за что получил ядовитый взгляд мастера смены, который, казалось, состоял из чистого желания поскорее вернуться домой и прильнуть к телевизору.

Пете было все равно. Его рюкзак, висевший в общей раздевалке на крючке номер 47, ждал. Он был последним звеном в пищевой цепи его рабочего дня.

Раздевалка была биореактором человеческой усталости. Здесь люди сбрасывали с себя рабочую кожу — спецовки, пропитанные идентичностью фасовщика, упаковщика, грузчика. Под ней оказывались просто люди. Или то, что от них оставалось к восьми часам вечера.

Петя стоял перед своим шкафчиком и совершал священный ритуал деконтаминации. Он стянул с себя спецовку, как липкую, вонючую вторую кожу. Потом взял ее за плечи, развернул над рюкзаком и потряс. Как экзорцист одержимого.

Из всех складок, из всех швов, из потайных карманов и простых карманов, из рукавов и подкладки посыпались гранулы. Коричневато-золотой дождь. Они стучали по нейлону рюкзака, как мелкий град по крыше сарая. Петя методично вытряхивал каждую складку, выворачивал карманы наизнанку, похлопывал по материи. Он делал это с сосредоточенностью хирурга, извлекающего осколки. Рядом мужики кряхтели, натягивая джинсы, сплевывали в угол, матерились сквозь зубы на Рината Маратовича, на цены, на жен, на жизнь. Никто не смотрел на Петины манипуляции. Здесь каждый выносил что-то свое: кто-то — украденное время, кто-то — остатки собственного достоинства, кто-то — гранулы сухого корма для кошек. Все было товаром.

Рюкзак набился, стал плотным и упругим. Петя взвесил его в руке, удовлетворенно хмыкнул. Это вес его маленькой, но все же победы. Вес, который не давал сдохнуть его единственным союзникам в этой вселенной. Он закинул рюкзак на плечо. Ремень прочно впивался в ключицу. Боль была знаком реальности.

Он вышел с проходной, кивнув вахтерше. Она смотрела в маленький телевизор, где люди в ярких одеждах кричали друг на друга. Она даже не моргнула.

Вечерний воздух ударил в лицо. Прохладный, пахнущий городом: асфальтом, выхлопами, далеким дымом костров, где жгли прошлогодние листья и, возможно, старые мечты. Петя сделал глубокий вдох. Воздух был горьковатым, как аспирин, растворяющийся на языке. Свобода, разбавленная бензином.

Он стоял на крыльце, потягиваясь, разминая затекшую спину, и его взгляд автоматически прошелся по периметру — и нашел ее.

Ленка.

Она стояла у тротуара, в двадцати метрах от проходной, засунув руки в карманы легкой весенней куртки. Курила. Дым выходил из ее губ ровными, неторопливыми кольцами, которые вечерний ветерок сразу разрывал в клочья. Она смотрела куда-то в сторону дороги, и на ее лице было то самое отсутствующее выражение, которое она носила на себе весь день. Каждый день. Ни счастья, ни печали.

Петя замер. Его инстинкт сказал: отойти в тень и наблюдать. Он так и сделал. Прислонился к грубой кирпичной стене завода, став частью пейзажа, еще одной тенью в наступающих сумерках.

И тогда это случилось.

Со стороны главной дороги, бесшумно, как акула в мутной воде, выплыла машина. Иномарка. Серебристая, низкая, с темными стеклами. Она притормозила у бордюра с таким мягким шипением тормозов, которое звучало как вздох удовлетворения. Дверь со стороны водителя открылась, и из нее выскочил он.

Парень. Лет двадцати пяти. В спортивном костюме, который не был просто тряпкой для тела. Он был ярким, техничным, с полосками-молниями по бокам. Кроссовки — белые, чистые на фоне серого асфальта. Он улыбался. Улыбка была широкой, белой, уверенной. Улыбка человека, который никогда не считал гранулы в карманах и не боялся, что от него пахнет страхом и глутаматом.

Он подошел к Ленке. Накрыл ее своим присутствием. И сделал то, от чего у Пети в грудной клетке что-то хрустнуло, как сухая ветка.

Он обнял ее за талию.

Не за плечи, как товарищ. Не похлопал по спине. Именно за талию. Жест хозяина. Жест маркировки. Мое.

Ленка позволила этой руке лечь на свое тело, повернула к нему голову... и рассмеялась. Звонкий, открытый, откровенно радостный смех. Она откинула голову назад, и ее шея, та самая белая шея с пульсирующей веной, вытянулась в дугу удовольствия. Смех был громким и наглым. Настоящим.

Петя стоял у стены и чувствовал, как эта смешливая волна накатывает на него, проходит сквозь него, оставляя после себя ледяную обреченную пустоту. Нет, он не ревновал. Ревность — это чувство. А это было что-то другое. Что-то химическое. Как будто кто-то влил ему в пищевод жидкий азот. Внутри все сжалось, заледенело и стало невесомым. Он больше не чувствовал тяжести рюкзака на плече. Он чувствовал только эту ледяную пустоту где-то между желудком и легкими. Там, где, возможно, жила душа, если она была органом.

Парень что-то сказал, Ленка кивнула, все еще улыбаясь. Потом он открыл ей пассажирскую дверь — легким, привычным движением, как будто делал это каждый день. Что, скорее всего, и было правдой. Ленка скользнула на сиденье, подтянула ноги. Дверь захлопнулась с дорогим звуком иномарки.

Машина тронулась. Плавно, беззвучно. Она вырулила на проезжую часть и растворилась в потоке других огней, других жизней, других возможностей, которые не включали в себя Петину спецовку, его рюкзак и его пятерых Матильд.

4

Петя простоял еще какое-то время. Пока сумерки не сгустились в полноценную темноту. Пока фонари не зажглись, отбрасывая на асфальт тоскливые желтые круги. Пока холод не прокрался сквозь куртку и не добрался до кожи. Пока последняя сигарета в пачке не была докурена.

Сплюнул. Повернулся и пошел. Ноги сами понесли его по знакомому маршруту: через дворы-лабиринты, мимо гаражей с похабными надписями, которые сегодня казались особенно философскими, мимо той самой детской площадки, где одинокая качель скрипела на ветру.

Он шел, и единственным якорем реальности был вес рюкзака на его спине. Кошачий налог. Стратегический резерв. Валюта его маленького вонючего королевства.

Магазин «Продукты 24/7» встретил Петю восклицательным возгласом Виталика.

— Ооооо! — голос Виталика прорезал затхлый воздух магазина. — Амбассадор лапши почтил нас своим визитом! Мира и добра тебе, путник!

Виталик стоял за прилавком, облокотившись на холодильник с пивом. На его лице застыла маска скуки, лишь на мгновение оживленная возможностью совершить акт словесного насилия над постоянным клиентом.

— Привет, — пробормотал Петя, направляясь к стеллажу.

— «Привет», — передразнил Виталик с искусственной задумчивостью. — Коротко. Ясно. Без эмоций. Окей.

Петя взял с полки пачку. «Лапша быстрого приготовления. Вкус говядины. 100% натурально». Он посмотрел на эти слова. «100%». «Говядина». «Натурально». Он ухмыльнулся. Ухмылка была такой же кривой и неуверенной, как его жизнь.

— Слушай, может, тебе сыра в нарезке? — воскликнул Виталик, проводя пачкой по сканеру. Писк. — Колбаски? Яблоко? А то у меня, честное слово, комплексы начинаются. Как будто я поставщик орудия для твоего медленного гастрономического самоубийства.

Петя протянул смятую купюру.

— Не парься, Виталик. У меня дома полно белков, жиров и углеводов.

Петя вышел под сдавленный смешок, который Виталик даже не пытался скрыть. Дверь пискнула ему вслед. На улице окончательно стемнело. Его ждал дом. Пятиэтажка из серого, вечно мокрого кирпича. Он поднялся по лестнице — лифт, сломанный год назад, был немым укором всему подъезду. На площадке четвертого этажа пахло старой жареной рыбой и кошачьей мочой.

Ключ. Поворот. Щелчок.

И — тишина. Тишина, наполненная присутствием. Он вошел, включил свет в прихожей.

Их было пять. Они стояли и смотрели. Выстроились в каре. Пять пар глаз. Пять существ, чье существование зависело от содержимого его рюкзака.

Их звали Матильда.

— Я дома, — сказал он, и его голос прозвучал чуждо в этой тишине.

Он снял рюкзак, расстегнул молнию. Звук был громким в тишине. Он высыпал гранулы в большой, уже наполовину заполненный мешок в углу. Коричневый водопад. Стратегический запас его маленькой империи.

Потом он наполнил пять мисок. Звук гранул, сыплющихся на пластик, был для них тем же, чем для Рината Маратовича был звук подчиненного голоса. Музыка власти. Музыка зависимости.

Они подошли неторопливо, с кошачьим достоинством, и начали есть. Петя смотрел на них, прислонившись к косяку. В этот момент он чувствовал себя богом. Маленьким, пахнущим кошачьим кормом богом пяти мяукающих душ. Он давал жизнь. Они давали смысл. Примитивный, биологический, но смысл.

Он поставил чайник. Пока тот закипал, разорвал пачку лапши. Желтый извилистым брикет, похожий на застывшие мозги. Он положил его в тарелку, залил кипятком, накрыл тарелкой. Три минуты. Время, за которое можно осознать всю полноту своего одиночества.

Он уселся на кухонный линолеум и стал есть. Лапша была соленой, жирной, безвкусной и в то же время слишком ядовито-вкусной. Глутамат щекотал рецепторы, посылая в мозг ложный сигнал: «Ты сыт. Ты доволен. Ты — человек, который поел». Ложь, но такая удобная ложь.

Он поглядел на кошек. Они уже вылизывались после вечернего приема пищи.

Петя доел, выпил бульон до дна. Встал, помыл миску. Кошки разбрелись по квартире, занимая свои законные места. Вечер вступил в свою финальную фазу.

Он прошел в спальню. Разделся до трусов. Лег на кровать. Матрас, помнивший каждую косточку его позвоночника, принял его с тихим стоном пружин.

Темнота. Тишина, нарушаемая только далеким гулом города и мерным тиканьем кухонных часов. Он закрыл глаза.

И начал фантазировать. Жестко, детально, как режиссер порно для одного зрителя.

Ленка здесь. В этой комнате. Она стоит у окна, спиной к нему. Снимает футболку. Ее спина. Изгиб позвоночника, ведущий в запретную зону. Она поворачивается. Улыбается. Жадной улыбкой. Голодной. Для него. Она подходит к кровати. Садится на него сверху. Ее вес. Теплота…

Петя лежал с закрытыми глазами, его дыхание стало глубже, прерывистее. Его рука потянулась вниз, под резинку. Механика. Биология. Самый примитивный способ получить дофамин, не украденный с конвейера.

И в этот самый момент, на пике его одинокой фантазии, когда образ Ленкиной попы был почти осязаем, случился мягкий бесшумный удар. Небольшой, теплый вес, распределенный на четыре лапы, приземлился ему на грудь. Петя открыл глаза в темноте.

На нем сидела трехцветная Матильда. Самая первая, самая настоящая. Она устроилась, подобрав под себя лапы, и смотрела на него своими желтыми, не моргающими глазами. Ее взгляд был невозмутимым, древним, как само равнодушие вселенной.

— Матильда, — прошептал Петя. — Не сейчас.

Матильда не двинулась. Она начала мурлыкать. Вибрирующее урчание, которое шло из ее грудной клетки и передавалось прямо в его. Звук абсолютного удовлетворения. Звук обладания.

Петя вздохнул. Фантазия рассыпалась в прах. Ленка испарилась. Осталась только тяжесть кошки и это мурлыканье, которое заполняло всю комнату, весь его мир. Он опустил руку, погладил Матильду по спине. Шерсть теплая, живая, реальная.

И тогда Матильда, словно решив, что грудь — это лишь временная остановка, двинулась выше. Аккуратно, ставя лапы, она поднялась по его телу. Прошла по грудине, по шее. И уселась ему на лицо.

Полный, совершенный мрак. Тепло. Давление. И запах кошки — шерсти, слюны, чего-то домашнего и вечного. Ее мягкое, пушистое брюхо плотно прижалось к его носу и рту. Петя лежал неподвижно.

Матильда любила выбирать его лицо местом для сна. Сначала он пытался сгонять ее. Потом сдался. Было что-то гипнотически успокаивающее в этой мягкой живой дышащей маске. В легкой, контролируемой асфиксии. В том, что твое дыхание фильтруется через кошачью шерсть и возвращается к тебе уже другим — теплым и густым, наполненным чужим жизненным ритмом.

Он лежал и дышал. Медленно. Через слегка приоткрытый рот. Матильда мурлыкала, и вибрации проходили сквозь его череп прямо в мозг, смывая остатки мыслей, образов, обид. Гипнотический массаж для одинокой души.

Его сознание поплыло. Завод. Конвейер. Лживые гранулы. Смех Ленки. Рука на талии. Белые кроссовки. Виталик. 100% говядина. 100% натуральности. 100% лжи, в которую он, как и все, продолжал верить, потому что альтернативой было признать, что ты ешь дерьмо и называешь его обедом.

Он почувствовал, как границы между внутренним и внешним, между человеком и кошкой, между едой и кормом, между мечтой и кошмаром начинают расплываться, таять, как дешевый жир на сковороде.

Последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в небытие, — это легкое ритмичное давление лап Матильды на свои закрытые веки. Точное, размеренное. Как будто она нажимала кнопку «выкл.» в его сознании.

И выключила.

Глава 2

1

Ощущение, что конвейер остановили только для него, было таким же ярким, как ожог от нагревательной пластины. Петя стоял у своей линии в пустом цехе. Хирургическая тишина. Как будто из пространства вырезали все звуки, кроме тиканья его собственных биологических часов, отсчитывающих конец.

Прибыл Ринат Маратович.

За ним, как стерильные тени, шли трое в одинаковых темных ветровках. У них были соответствующие плоские лица людей, чья работа — не производить, а изымать.

— Проскуряков, — сказал Ринат Маратович. Голос был неестественно тихим, что было страшнее любого крика. — Подойди.

Петя подошел. Ноги стали ватными. В карманах спецовки лежала сегодняшняя норма — полкило теплых гранул. Они внезапно стали весить тонну.

— Знакомься, — Ринат Маратович кивнул на одного из тенеподобных. — Контроль из головного офиса. У них вопросы.

Человек в ветровке номер один достал планшет. Руки без характерных мозолей, чистые ногти. Руки, которые никогда не лезли в поток гранул.

— Пётр Проскуряков, фасовщик, — голос был монотонным, как голос автоответчика. — За последние три месяца по вашей линии зафиксировано систематическое недовложение. В среднем, на два процента от нормы на каждый третий пакет. Общий ущерб — сто двадцать тысяч рублей. Объясните.

Петя открыл рот. Из него вышел только полусухой щелевой звук, как у кота, которого держат за загривок.

— Я... я не...

— Он не воровал! — вдруг раздался голос сбоку. Это был Никита, технолог. Он стоял у своего стола, как обычно, весь бледный и дерганый. — Это погрешность дозатора! Я сто раз говорил, его надо калибровать! Это техническая...

— Заткнись, Никита, — сказал Ринат Маратович, не глядя на него. Его взгляд был прикован к Пете. Взгляд хищника, который наконец-то загнал добычу в угол и теперь наслаждался моментом перед укусом. — Мы проверили. Дозатор в норме. А вот что не в норме...

Он шагнул вперед. Его рука, толстая, с волосатыми пальцами, молниеносно рванулась к Пете — к карману спецовки. Петя инстинктивно отпрянул, но было поздно. Рука Рината Маратовича залезла в карман, выгребая оттуда не только сегодняшние гранулы, но и вчерашние крошки, и позавчерашнюю пыль. Он высыпал эту смесь на ладонь и поднес к самому лицу Пети.

— ...что вот это, — закончил он.

По цеху прокатился сдавленный смешок. Кто-то зашипел: «Тсс!». Но смех уже висел в воздухе, как запах гниющего мяса.

И тут Петя, сквозь туман унижения, попытался найти в толпе лицо. Одно лицо. Ленку.

И нашел ее. Она стояла у линии влажного корма, за стеклянной перегородкой. Смотрела прямо на эту сцену. Их взгляды встретились на долю секунды — и в глазах Ленки он увидел не сочувствие, не гнев и даже не презрение. Он увидел стыд. Не за него. За себя. За то, что она вынуждена это видеть. За то, что он своим жалким воровством, своей очевидной нищетой заставляет ее присутствовать при этом публичном разборе.

И тогда она опустила голову. Медленно, будто под тяжестью невидимого груза. Она смотрела в пол, на свои кроссовки, на кафельную плитку — куда угодно, только не на него.

— Всё, блядь, — сказал Ринат Маратович, бросая гранулы на пол. Они рассыпались с сухим, презрительным треском. — Собирай свои вещички. Ты уволен. За хищение. Без выходного пособия.

Он повернулся к людям в ветровках, и его лицо мгновенно сменило маску ярости на подобострастную улыбку.

— Разрешите проводить? Вам еще отчеты надо показать...

Они пошли прочь. Цех замер. Все смотрели на Петю. Он стоял посреди этого молчаливого цирка, чувствуя, как унижение проходит через него, как радиация. Он чувствовал унижение в желудке, в кишечнике, в костях. Как будто его скелет пытался раствориться, чтобы не нести позор.

Он повернулся и побрел к раздевалке. Его шаги гулко отдавались в тишине. Никто не сказал ни слова. Никто не похлопал по плечу. Он был прокаженным. Человеком, которого вырвали из стаи за нарушение самого простого правила: не будь пойман.

В раздевалке он снял спецовку в последний раз. Не стал вытряхивать карманы. Просто бросил ее в угол, на груду грязной ветоши. Потом взял свой рюкзак — он был почти пуст, одна единственная бутылка воды. Петя вышел на улицу в той же одежде, в которой пришел утром. Солнце светило ему в лицо. Оно было слишком ярким, слишком наглым. Как вчерашний смех Ленки.

2

Он дошел до дома, не замечая дороги. Поднялся по лестнице. Открыл дверь.

Кошки встретили его молчаливым строем. Пять Матильд. Их миски были пусты. Они смотрели на него с ожиданием. Базовым, биологическим: где еда? Почему так рано?

Петя прошел мимо них, упал на диван.

Он пролежал так час. Может, два. Потом его живот заурчал. Голод. Самый честный механизм в мире. Он встал, пошел на кухню, открыл холодильник. Пусто. Он открыл шкаф. Пусто. Полная, звонкая пустота. Кроме одного.

На верхней полке стояла запасная пачка лапши. «Вкус говядины». Он взял ее в руки. Последняя лапша. Ирония была такой густой, что ее можно было резать ножом и намазывать на нихуя.

Он поставил чайник. Пока тот закипал, Петя прошел на балкон. Там, штабелями, лежали его стратегические запасы. Мешки с «Мур-Премиум. 100% говядина». Десять штук. Каждый по двадцать килограммов. Двести килограммов кошачьего счастья. И его нищеты.

Он стоял и смотрел на эти мешки. В них лежала его жизнь последних лет. Украденные гранулы. Украденное время. Украденное достоинство.

Чайник закипел. Петя вернулся на кухню, заварил лапшу. Сел на пол, прислонившись к холодильнику, и стал есть. Он ел медленно, чувствуя каждый волокнистый кусок лапши, каждый кристаллик глутамата. Это была его последняя человеческая еда. Завтра денег не будет. Завтра нужно искать работу. Завтра нужно будет что-то делать.

Но завтра не наступило. Оно отменилось.

На следующее утро у него в кармане нашлась купюра. Он пошел в магазин «Продукты 24/7». Виталик, увидев его, поднял брови.

— Ого, — сказал он. — Раненько. И без рюкзака. Что случилось, лапшичный бог, завод закрылся?

— Да, — сказал Петя. — Для меня закрылся.

Он купил на сорок три рубля хлеб. Черствый, вчерашний, по скидке. Вернулся домой. Отломил кусок, попробовал жевать. Хлеб был резиновым, безвкусным. Положил его на стол. Кошки подошли, понюхали, отвернулись. Даже они это есть не будут.

Петя сидел за столом и смотрел на кусок хлеба. Он смотрел на него час. Потом встал, подошел к балкону, открыл дверь. Запах гранул ударил ему в лицо. Теплый, знакомый, успокаивающий.

Он взял нож, вспорол один из мешков. Гранулы посыпались на пол, застучали, как костяшки домино. Он зачерпнул пригоршню. Посмотрел на них. Коричневые цилиндрики. «100% говядина».

— Что терять-то, — сказал он вслух.

Он поднес пригоршню ко рту. Запах был концентрированным, мясным и не мясным одновременно. Он закрыл глаза и сунул несколько гранул в рот.

Текстура: хруст снаружи, мягкая паста внутри.

Вкус: дым, соль, глутамат натрия, что-то мясное, что-то химическое.

Эффект: Желудок, получив сигнал, урчаще обрадовался. Мозг подал тревогу: «СТОП. ЭТО НЕ ЕДА». Но желудок был сильнее. Он был примитивнее.

Петя проглотил. Подождал. Ничего. Ни тошноты, ни спазмов. Только странное, пустое послевкусие и чувство легкого предательства по отношению к самому себе.

Он съел еще пригоршню. Потом еще. Он сидел на балконе на полу, среди рассыпанных гранул, и ел кошачий корм, как обезьяна, открывшая новую ветку на древе эволюции. Он ел, пока не почувствовал сытость. Тупая, безрадостная сытость, как после поедания картона.

Встал. Выпил воды. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Лицо было таким же. Никаких изменений. Кошачьих усов не выросло. Только в уголках губ застряли коричневые крошки.

— Ну что, — сказал он своему отражению. — Теперь ты и сам жрешь кошачий налог.

В этот момент он осознал две вещи:

Он не умрет с голоду.

Он стал окончательно другим. Человеком, который ест из мешка с надписью «Для кошек».

Он рассмеялся. Смех был истеричным. Кошки прибежали на звук, сели вокруг и смотрели на него, склонив головы набок. Они не понимали, в чем шутка. Но им нравилось, что он издает звуки.

Петя смеялся, пока не начал давиться, пока из глаз не потекли слезы. Потом успокоился, вытер лицо. И пошел чистить зубы. Вкус пасты с «лесной свежестью» смешался с послевкусием «100% говядины». Получилась новая вкусовая вселенная.

3

Так начались новые будни. Дни человека, который просыпался не от будильника, а от кошачьего мяуканья. Который завтракал, обедал и ужинал гранулами с балкона. Который пил воду из-под крана, потому что на чай не было денег. Который сидел дома и смотрел в окно, наблюдая, как другие люди идут на работу и в обратном направлении.

Его тело отреагировало неожиданно. Через три дня пропал голод в человеческом понимании. Острое, сосущее чувство в желудке сменилось ровным фоновым ощущением сытости. Но зато появилась постоянная легкая жажда. И странная ясность в голове. Как будто мозг, избавленный от необходимости перерабатывать сложные человеческие жиры и углеводы, стал работать на чистом топливе. Он стал замечать детали: как пыль ложится на подоконник, как двигаются тени по стене, как именно мяукает каждая из Матильд. Он начал их различать. Рыжая мяукала высоко и жалобно. Серая — низко и требовательно. Черная с белым пятном — молчала, но тыкалась лбом в ногу. Белая с рыжими ушами — мурлыкала, просто проходя мимо. А Настоящая Матильда, трехцветная, смотрела. Просто смотрела своими желтыми глазами, и в ее взгляде была вся мудрость кошачьего рода: «Ты сейчас ешь нашу еду, дурак».

На пятый день Петя понял, что должен выйти. Хотя бы за хлебом. Хотя бы для виду. Он надел самую чистую футболку, спустился вниз и пошел к «Продуктам 24/7». По дороге он чувствовал, как на него смотрят. Нет, его не узнавали. Просто он сам стал чувствовать себя другим. Как будто от него исходило слабое, но заметное поле: «Человек, который ест кошачий корм».

В магазине было пусто. Только Виталик, разбирающий палету с йогуртами.

— О, — сказал Виталик, не оборачиваясь. — Призрак лапшичного амбассадора. Я уж думал, ты перешел на более качественное питание. Или помер.

— Не помер, — сказал Петя. Его голос звучал тише, глуше. — Хлеба.

Виталик наконец обернулся. Взглянул на него. Прищурился.

— Ты чего такой... серый что ли? — спросил он. — Или это свет? Или ты, блин, заболел чем?

— Не заболел, — сказал Петя. — Хлеба, Виталик.

— Ладно, ладно, — Виталик махнул рукой, пошел за прилавок. — Хлеба. А к нему чего? Масло? Колбаска? Сыр? Может, тебе начать жизнь с чистого листа? Я тебе скидку сделаю, как постоянному клиенту, переживающему гастрономический кризис.

Петя молчал. Он смотрел на полки с консервами, на банки с соленьями, на пачки с крупами. Все это казалось ему артефактами чужой, сложной цивилизации. Зачем все это? Зачем варить, жарить, смешивать, когда можно просто зачерпнуть пригоршню однородных гранул и получить все необходимое? Белки, жиры, углеводы, витамины (наверное). Все в одном. Идеально.

— Знаешь, Виталик, — сказал Петя, и голос его прозвучал так, будто он делал важное философское заявление. — Люди слишком усложняют.

— Что? — Виталик протянул ему хлеб.

— Еду. Они думают, что им нужно разнообразие. Вкусы. Текстуры. А на самом деле... — Петя взял хлеб, засунул в карман. — На самом деле, все, что нужно телу, это топливо. Чистое, эффективное топливо. Без эмоций. Без истории. Просто... гранулы.

Виталик смотрел на него, как на человека, который только что объявил, что земля плоская.

— Ты, Петь, — сказал он медленно, — окончательно поехал от этой лапши. Гранулы? Ты про корм для животных?

Петя не ответил. Он уже повернулся к выходу. И тут его осенило. Идея пришла, как настойчивый щелчок в мозгу. Как будто шестеренка, которая десятилетиями крутилась вхолостую, наконец встала на свое место.

Он обернулся. Посмотрел на Виталика. На его круглое, скучающее лицо продавца, который видел все виды человеческого безумия и уже ничему не удивлялся.

— Виталик, — сказал Петя. — У меня есть для тебя кое-что. Новое. Экспериментальное.

— Чего? — Виталик насторожился, как кот, учуявший запах еды, которую раньше не предлагали.

— Еда будущего, — сказал Петя, и его голос обрел странную пророческую уверенность. Он полез в карман куртки, где у него всегда лежала пригоршня гранул «про запас», и достал несколько штук. — Вот. Попробуй.

Он протянул Виталику гранулы на открытой ладони.

Виталик посмотрел на них. Потом на Петю. Потом снова на гранулы.

— Это что, — спросил он, — корм для кошек?

— Нет, — солгал Петя, и в этот момент он почувствовал, как граница между правдой и ложью становится такой же тонкой, как бумажная обертка на пачке лапши. — Это прототип. Сухой сбалансированный рацион для человека. Полный набор нутриентов. Никакой готовки. Никакой грязи. Просто ешь и живи.

Виталик колебался. Его лицо выражало борьбу между отвращением, любопытством и скукой. Скука победила. Он взял одну гранулу, поднес к носу, понюхал.

— Пахнет кошачьим кормом.

— Потому что там высококонцентрированный животный белок, — быстро сказал Петя, вспоминая слова Никиты. «Гидролизованные белки... перья птицы...». — Натуральный запах. Без химии.

Виталик положил гранулу в рот. Разгрыз. Его лицо скривилось.

— Блииин... — протянул он. — Это же дерьмо для кошек!

— Это не дерьмо! — почти крикнул Петя, и в его голосе зазвучала та самая истеричная убежденность, которая рождается на грани отчаяния и гениальности. — Это новый вкус! Ты привык к глутамату! К сахару! Твой мозг заточен на нездоровую пищу! А это — чистая еда! Еда без обмана! Попробуй еще! Сосредоточься!

Виталик, ошеломленный напором, машинально сунул в рот еще несколько гранул. Жевал. Морщился. Жевал еще. Потом его лицо начало меняться. От отвращения к недоумению. От недоумения к задумчивости.

— Странно, — сказал он, глотая. — Вроде гадость. А потом... вроде ничего. Даже сытно как-то.

— Вот видишь! — Петя почувствовал, как у него внутри что-то загорается. — Это и есть чистый сигнал! Без вкусовых помех! Тело говорит тебе: «Спасибо, что не засоряешь меня всякой дрянью!»

Виталик облизнул губы. Его рука потянулась за пригоршней гранул с прилавка, где Петя их высыпал.

— А можно еще? — спросил он. — Просто, чтобы понять...

— Конечно, — величественно сказал Петя. — Бери. Это подарок. От пионера новой пищевой парадигмы.

Виталик сгреб гранулы в ладонь, запихнул в рот. Жевал с сосредоточенным видом дегустатора дорогого вина.

— Да... — сказал он с набитым ртом. — Да, в этом что-то есть... Что-то... первобытное. Как будто жуешь... мясо древнего бизона. Только сухое.

— Именно! — Петя уже почти верил в свою ложь. — Мы убрали все лишнее. Воду, клетчатку. Оставили только суть. Пищевую матрицу.

Виталик проглотил последнюю гранулу, вытер рот тыльной стороной ладони. В его глазах горел новый огонь. Огонь адепта, нашедшего новую религию.

— Петь, — сказал он торжественно. — Это революционно. У тебя этого много?

Петя посмотрел на него. На человека, который только что с удовольствием съел пригоршню кошачьего корма и теперь смотрел на него как на мессию.

— У меня, — сказал Петя, и улыбка, кривая, как трещина на асфальте, расползлась по его лицу, — есть целый завод… в теории.

Он развернулся и вышел из магазина, оставив Виталика в состоянии благоговейного шока. На улице он остановился, прислонился к стене и закрыл лицо руками. Плечи тряслись. Он смеялся. Беззвучно, истерично, до слез, до боли в животе.

Он только что накормил человека кошачьим кормом. И этот человек попросил добавки.

Глава 3

Смех сотрясал Петино тело, когда тот стоял в подъезде. Нервный, визгливый, с отзвуком истерии где-то глубоко в диафрагме. Он смеялся, пока не начало сводить скулы, пока слезы не потекли по щекам. Он только что провернул невозможное: продал воздух. Нет, хуже — продал отходы пищевой промышленности для другого биологического вида под видом прорыва. И покупатель клюнул. Не просто клюнул — попросил добавки.

Он вытер лицо рукавом, вошел в квартиру. Кошки встретили его молчаливым хором. Они сидели в прихожей, уставившись на хозяина. Наверное, чуяли на нем запах собственного корма, съеденного чужим человеком. Настоящая Матильда медленно подошла, обнюхала его кроссовки, посмотрела на него снизу вверх и издала короткий, хриплый звук: «Мрр-аа?» В нем было недоумение и… одобрение? Или просто кошачье любопытство к идиоту, который начал пахнуть как еда.

— Не смотрите так, — пробормотал Петя, пробираясь к балкону. — Я не сошел с ума.

Он снова вскрыл мешок, зачерпнул полную кружку гранул, вернулся на кухню и сел за стол. На этот раз он ел, испытывая научный интерес. Он жевал медленно, анализируя.

Вкус: да, дерьмовый. Но после третьей горсти перестаешь замечать. Остается нейтральный фон, легкая солоноватость.

Эффект: сытость наступала быстро и держалась долго. Удивительно долго. Он не чувствовал тяжести, не чувствовал желания прилечь. Чувствовал… ровность. Как будто его внутренний мотор перевели на экономичный, но стабильный режим.

Побочка: сухость. Сухость во рту, легкая стянутость кожи. Организм требовал воды, чтобы растворить эту концентрированную сушь.

«Полный рацион, — подумал Петя, глядя на коричневую кучку перед собой. — Все в одном. Белки из перьев и гидролизованных кишок. Углеводы из кукурузы. Жиры из чего-то, во что лучше не вникать. Витамины, синтезированные в чане номер три. Идеально сбалансированная химическая дичь».

Он засмеялся снова, но уже тихо, про себя. Идея, которая раньше казалась бредом отчаяния, теперь обретала контуры. Если Виталик, скептик и циник, купился на минуту — кто еще купится? Мир был полон людей, уставших выбирать, готовить, мыть посуду, думать о калориях, о балансе, о «пользе». Мир жаждал простоты. А что может быть проще одной гранулы, в которой уже всё есть?

Он лег спать с этой мыслью. И проснулся от настойчивого стука в дверь.

Петя, в одних трусах и майке, подошел к глазку. На площадке стоял Виталик. Но не один. Рядом с ним — мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но помятом пальто. У мужчины было лицо, на котором разочарование отложилось постоянными морщинами, как геологические пласты. Он выглядел так, будто инвестировал в плантацию бананов в Архангельске и только что получил финальный отчет.

Петя открыл дверь.

— Петь! — Виталик сиял, как путеводная звезда для обреченных. — Это дядя Аркадий! Он инвестор, и я ему кое-что рассказал!

Мужчина — Аркадий — оценивающе оглядел Петину фигуру, его бледное лицо, его простынь-майку. Взгляд был тяжелым и усталым, лишенным иллюзий.

— Мне тут племянник вчера какую-то… субстанцию впарил, — сказал Аркадий. — Говорит, ты ее производишь. «Еда будущего». Это правда?

Голос его звучал так, будто он спрашивал не про еду будущего, а про точное время следующего крушения поезда, в котором он едет.

Петя почувствовал, как адреналин ударил в кровь. Мозг заработал на пределе. Это был момент, когда нужно было либо слить воду, либо пойти ва-банк. Он вспомнил опущенную голову Ленки. Вспомнил жирную руку Рината Маратовича, выгребающую гранулы из его кармана. Вспомнил вес пустого рюкзака на плече.

Он сделал шаг назад, приглашая войти.

— Это не субстанция, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал спокойно, почти профессорски. — Это концепция. Войдите, я покажу.

Аркадий, скептически фыркнув, переступил порог. Его взгляд скользнул по обшарпанным обоям, по кошкам, разбегающимся в разные стороны, и задержался на открытой двери балкона, за которой виднелись штабеля мешков.

Петя прошел на кухню, насыпал на чистое (относительно) блюдце горсть гранул из пакета на столе. Поставил перед Аркадием, как сомелье подает дорогое вино.

— Основа, — сказал Петя. — Высококонцентрированный, сбалансированный пищевой матрикс. Ничего лишнего. Никакой воды, никакой клетчатки для объема, никаких сложных углеводов, которые нужно расщеплять. Только чистая энергия и нутриенты в биодоступной форме.

Аркадий взял одну гранулу, покрутил в пальцах. Понюхал. Его лицо скривилось.

— Пахнет как… корм. Для животных.

— Пахнет натурально, — парировал Петя, вспоминая лекции Никиты. — Это запах гидролизованных животных белков. Того, что осталось после того, как с тушки срезали всё, что идет на человеческий стол. Мы не выбрасываем эти части. Мы даем им вторую жизнь. Экономика без отходов. Экология. Эффективность.

— И это… съедобно? — Аркадий смотрел на гранулу, как на мину.

— Спросите Виталика, — сказал Петя.

— Дядя, это реально круто! — вмешался Виталик, глаза его горели фанатичным огнем новообращенного. — Сперва противно, да. Потом — бац! И чувствуешь, как тебя насыщает. Без тяжести. Как будто тебя заправили топливом, а не накормили!

Аркадий вздохнул, поставил гранулу на блюдце. Он смотрел не на нее, а на Петю.

— Допустим. Допустим, это съедобно. Допустим, даже полезно. Кто это будет есть? Люди — не животные. У них есть… вкусовые рецепторы. Привычки. Культура, в конце концов!

Петя улыбнулся. Улыбка получилась кривой, но уверенной.

— Культура устала, Аркадий… могу я вас так называть? Культура устала стоять у плиты. Культура устала мыть горы посуды. Культура устала от выбора между сотней йогуртов в магазине, которые на вкус одинаковы, но отличаются упаковкой. Людям надоело думать о еде. Они хотят получить еду. Максимально быстро, максимально дешево и с иллюзией пользы. Вот что я им даю. — Он ткнул пальцем в блюдце с гранулами. — Освобождение. От выбора. От усилий. От чувства вины за неправильный обед. Одна гранула — и ты сыт. Одна гранула — и ты выполнил долг перед организмом. Это не еда. Это пищевая услуга.

В воздухе повисло молчание. Аркадий медленно жевал внутреннюю сторону щеки, разглядывая Петино бледное, озаренное странным внутренним светом лицо. Виталик затаил дыхание.

— Допустим, — снова сказал Аркадий. — Технология. Рецептура. У тебя есть производство?

Петя покачал головой.

— Нет. Но я знаю, где его взять.

— Где?

— На заводе «Мур-Премиум». Там линия сухого корма. Сейчас там фасуют для кошек. Но оборудование можно перенастроить. Нужно только сменить вывеску и… ну, немного доработать рецептуру. Для человеческого рынка.

— «Немного доработать», — повторил Аркадий с призраком улыбки. — И сколько это стоит, твое «производство»?

— Завод, — поправил его Петя. — Он стоит денег. Но я не продаю рецептуру. Рецептура — это я. — Он постучал себя пальцем по виску. — Я вхожу в дело как технолог. И как лицо. Мне нужен контроль над производством. Чтобы никаких отклонений. Чтобы каждая гранула была совершенной.

Аркадий откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Ты либо гений, либо сумасшедший, — наконец сказал он. — Но Виталик, идиот, в тебя верит. А я… я устал инвестировать в стартапы по доставке кислорода в банках или в соцсети для любителей кактусов. Может, пора инвестировать во что-то простое. Во что-то… базовое. В еду. Вернее, в её отсутствие.

Он опустил взгляд на блюдце. Потом, внезапным движением, взял все гранулы с блюдца, засунул их в рот и начал жевать. Его лицо исказила гримаса, но он жевал упорно, методично, как человек, пробующий новую, горькую правду. Прожевал. Сглотнул. Выдохнул.

— Гадость, — сказал он. — Но, да. Сытно. И в голове проясняется. Как будто пелену сняли.