Пропавший без вести

Глава 1

Барахолки Глеб не любил. Что хорошего — старые вещи домой тащить, блошиными эти развалы не случайно назвали. Антисанитария, одним словом, да и шмотки могли с трупов снять, хрен поймешь, откуда эти бомжи тащат чужие пожитки. Но сестра открыла кафе, говорит, модное — в ретро-стиле. Хотела одну из стен заведения старыми фотографиями украсить, рамки, мол, сама сделает. Винтажные. А вот снимки раздобыть поручила брату. Лёлишна знала, когда на работу опаздывал — частенько сокращал путь в автослесарку через «блошку» — аккурат напротив лаз.

Он шел зигзагообразными рядами, чертыхался и плевался на каждом шагу, не вынимая рук из карманов пуховика. Нос яростно кусал мороз, Глеб нахлобучил шапку поглубже, шарф натянул повыше. Краснолицый с оспяным лицом и ввалившимися глазами махнул медным кувшином, точь-в-точь — из пещеры с сокровищами в «Али баба и сорок разбойников». Глеб отшатнулся, и ускорил шаг. Коренастый мужичок в потертой рыжей дубленке вышел из-за прилавка — нагроможденных друг на друга пивных ящиков, пробубнил что-то сквозь шарф. Глеб не расслышал, только увидел прорывающиеся сквозь покрытую инеем шерсть клубы пара. Рука сизоносого нырнула за пазуху и выудила медаль, Глеб глянул — крест на ленточке. Но почему-то свело челюсть, будто пропустил удар. Глаза вниз, поспешил дальше. До конца рядов оставалось метров сто. Он уже решил, что скажет Лёлику — идея провальная, ничего не нашел. Завидев лаз, — округлую дыру в рабице, поднял воротник повыше, вытащил заледеневшие руки из карманов, постучал ими, подышал в сжатые кулаки, разогретыми пальцами потер уши. Настроение улучшилось, еще шагов десять и вырвусь из этого клоповника. И тут взгляд упал на бабку. Она выбивалась из основного контингента «менеджеров по продажам» — сухопарая, какая-то вся высушенная, словно яблочная долька для компота, в тридцатиградусный мороз — на голове цигейковая чалма с вуалью и драповое пальто, бурый лисий воротник она придерживала руками в велюровых перчатках, залысины на пальцах были видны издалека. Она переминалась с ноги на ногу, уставившись на газетку. Глеб посмотрел туда, куда не отрываясь смотрела задрипанная интеллигентка. На пожелтевшем листе прессы прошлых лет расползлась обувная коробка, из нее торчала стопочка старых снимков. Глебу до боли в желудке стало жаль бабку. Он достал из внутреннего кармана портмоне, вытянул единственную купюру, другого номинала наличкой и не было. Протянул блошиной «графине». Она не взяла. Схватил коробку, не глядя переложил перевязанный бечевкой сверток и стопку фотографий в карман, отдал картонку. Бабулины губы, синие, как у чау-чау, дрожали.

Она отпустила меховой воротник, приняла пустую коробку, заглянула парню в ясные зеленые глаза, потом в коробку. Пятитысячная купюра свернулась от мороза. Удивленный ее взгляд застыл на сморщенном лице. Слезы лились и тут же впитывались в дряблую кожу. Глеб ничего не сказал, лишь кивнул и поспешил на работу.

***

Уже дома он разложил выцветшие, но хорошо сохранившиеся фотографии на столе под навесной лампой. Семейные фотографии. Судя по одежде 50-60-х годов. Застолье. Улыбающиеся лица, скромные блюда, никаких салатов, как нынче принято. Бутерброды, картофель на широком блюде, помидоры, видать, маринованные. Не шиковали. Дети возле уличной елки с бумажной мишурой, мальчик и девочка, бедненько одеты: шубки, шапки, словно плавательные в облипку, натянуты на глаза. Валенки с калошами, шеи перетянуты шарфами. Да уж, житуха была... Глеб отложил снимки, взял следующий — красивая женщина в профиль, воротник на платье кружевной, высокий начес, как у Дорониной в маминых любимых фильмах. Красивая. Никакой косметики, подтяжек. Эх-х. Поставил перед собой, прислонив к стене. Остальные фотографии были явно довоенные, мужчины, женщины в каких-то спортивных светлых кофтах на завязках, сосредоточенные лица, серьезные волевые взгляды. На лице женщины с короткой стрижкой задержал взгляд. Кого-то она поминала. Может, артистка...? О-о, да это она же, незнакомка, только гораздо моложе. Глеб рядом с предыдущим снимком прислонил и этот. Точно, она! Сердце его почему-то затрепетало, охватил азарт, он почувствовал себя исследователем накануне важного открытия, даже ладони вспотели. Глеб надорвал бечевку на стопке снимков и бумаг, которая мгновенно рассыпалась в труху. Достав верхнюю фотографию, он чуть не свалился с табуретки. На него смотрел... Дед. В военной форме без погон. Значит, снимался до 1943-го. Глаза слишком выразительные, будто подкрашены. Ретушь и тогда была? Перевернул, карандашная надпись: «Катюше от Дементия. Навсегда ваш». Дед Дема тут чуть старше, чем на тех, что хранились у бабушки. Он пропал без вести в 1941-м, с ее слов. В самом начале войны. Бабушка всю жизнь его ждала, замуж больше не вышла. Родила дочь Веру, мать Глеба, и верила — супруг вернется, слепо верила и твердила. Что найдется, если не он, то весточка о нем дойдет до нее. Не дойдет, бабКатя. Жаль, жизнь твоя была не сахарная, но благодаря своей вере, может, и прожила долго. Год уже прошел. Но откуда у этой старухи дедово фото? Глеб твердо решил, завтра с утра он снова пойдет через «блошку». Лелишна подождет с дизайном, пока он все не выяснит.

Глава 2

Глеб проснулся раньше будильника. Выскочил из дома, не умывшись и не позавтракав. Только на улице, когда ветер хлестнул по лицу, пожалел, что не взял шапку. Вспомнил Лелишны слова: «После тридцати, если не женишься, сразу превратишься в старпёра, и начнешь покупать вещи с капюшоном». Уже далеко за тридцать, именно сейчас он сильно пожалел, сам не знал о чем больше — что холостяк, или что пуховик рассчитан на минус пятнадцать.

Глеб прыгнул в подошедший трамвай, проехал две остановки, и словно сайгак, спасающийся от стаи волков, понёсся к «блохе». Завсегдатаи уже выстроились нестройными рядами, его попыталось остановить при входе то же чучело с медным кувшином. Тут и там зазывали продрогшие маргиналы. Мужичонка в ватнике с гармошечным лбом как у шарпея размахивал над головой патефоном. Глеб притормозил, мало ли что у местного контингента в башке. Двинулся медленно, всматриваясь в лица, вдруг «графиня», передислоцировалась в другое место. Холод встал дыбом и перехватывал дыхание, но на удивление, Глеб не замерз. Рядом прижался, почти вплотную, здоровяк с бульдожьей челюстью, и речитативом пробурчал:

— Иконы, картины, медали, форма, что интересует? Иконы, картины, медали, ордена, финки, что ищете? Глеб хотел послать. Юркнул взглядом по рыночному муравейнику в поисках бабки в чалме. Не хотя приостановился и спросил:

— Бабка в пальто, у нее еще такие бархатные зеленые перчатки затертые, и чалма с сеткой. Как ее, черт, забыл.

— Удочки продает? – «бульдог», казалось, еще больше выдвинул вперед нижнюю челюсть. — Так это Кочерга, она сегодня не придет.

— Нее-ет, на башке у нее крендель и фата такая, чёрная, забыл, как называется.

— Свадебные — это у нас Ирка, ну ты обижаешь, она не старая, выглядит хреново, согласен. Пойдём, отведу. — Здоровяк едва коснулся локтя Глеба, направляя его влево.

— Не, друг, спасибо, я сам. Помню, вчера она стояла в самом конце. — он махнул рукой в сторону лаза. — И это точно бабка. И кроме фоток в коробке никаких свадебных вещей не было.

Мужик задумался, почесал массивный подбородок пятерней-лопатой.

— Аа-а, эта что ли, Жертва Революции?

— Кто-о?

— Да тощая вобла с вуалью. Чёрной такой. Она?

— Во-во. Точняк. Вуаль. Сориентируй, друг, где ее найти?

— Так не пришла она.

— Может, завтра будет? А как найти ее?

— Ну этого я тебе не скажу, а че случилось, чтоб мы в курсе были, нам проблемные не нужны.

—Да, фотки у нее вчера купил, а на одной из них дед, без вести пропавший. Вот...

— Слушай, раз такое дело... кто-то из наших помогал ее барахло сюда как-то припереть. Щас, обожди.

Спустя минут пятнадцать, когда Глеб уже поглядывал на часы и напарник написал три смс, интересуясь, где он, прикандыбал Шизоид. Так представил худого с выпученными стеклянными глазами подошедшего патлатого в длинном женском пуховике. Шизоид протянул руку для приветствия, но Глеб побрезговал. Все эти рыночные церемонии ему были без надобности.

— Я поинтересовался уже, между делом, Шиз не помнит, говорит, пешком минут десять, тут по правую руку через железяку старые дома. Там она живет. Одни коммуналки там. Думаю, если походить, поспрашивать, кто-нибудь да знает нашу Жертву Революции, — Бульдог ухмыльнулся, оголив нижнюю выпирающую беззубую челюсть. Глеб попрощался и твердо решил заканчивать якшаться с блошиными менеджерами.

Глава 3

До весны он иногда срезал дорогу через барахолку, пробегая мимо рядов и опустив взгляд. Жертву Революции он больше так и не увидел. А потом поисковый азарт сдулся как гелиевый шарик, забытый после торжества. Фотографии перекочевали на стену кафе в винтажные рамки. Дед взирал на гостей при входе строгим уставшим взглядом. А ходить по домам в поисках бабки он не захотел. Блошки хватило с ее обитателями. Значит, не судьба, дед Дема. Покойся с миром!

В мае, накануне дня рождения сына подруги Лелишна зашла издалека. Глеб знал историю Лены, сестра дружит с ней со школы. Тему разговора предполагал, но расстраивать ее не стал своими умозаключениями. Ее жизнь, ее правила.

— Глеб, поможешь? Лена хочет день рождения сыну организовать. А денег нет. Я предложила у нас провести. И ничего не говори, что не фиг было в дочки-матери играть. Тяжелое положение, я хочу хоть что-то сделать приятное.

— Видишь, ничего не говорю, да, дед Дема! — Глеб поднял чашку с эспрессо вверх, будто говорил тост.

Кафе в субботу днем всегда пустовало. Леля, для подчиненных, Ольга Николаевна, присела рядом с братом за пошатнувшийся столик.

— Да понял-понял, сделаю. Не смотри так. Глазюки у тебя точно в дедулю, дыру просверлят, командирша, — Глеб заглянул под столешницу и оценил объем работ, расшатав пюпитр еще раз. Лелишна на старый лад называла все предметы заведения и хихикала, напоминая, мол, кафе в ретро-стиле. Капучино из ее кружки выплеснулось и расползлось по белоснежной кружевной салфетке.

— Ладно, пойду, вечером в баню.

— Но я недоговорила. Давно хотела, самое время. Нужно бы в рекламу вложиться. Кредит не хочу, ты знаешь. А вчера...

— Слушай, я бы помог, но ты же понимаешь, только тачку выкупил... — Леля не дала договорить, встала, подошла к стене с фотографиями чужих людей с неизвестными судьбами. Провела рукой по фотографии деда, постучала пальцами по стене. Медленно повернулась.

Глеб заметил, как на щеках появились ямочки, он знал, — нервничает, прикусывает слизистую изнутри. Ничего скрывать не умеет.

— В общем, вчера позвонили соседи по бабушкиной даче. Приходили с проверкой из администрации, оштрафовать хотят, за участком типа никто не следит, зарос. И... Короче говоря, они готовы купить.

Глеб чуть не поперхнулся. Назвать дачей бабулин дом у него язык бы не повернулся. Да и не был там давно, с тех пор как хозяйка родового поместья слегла, маме на плечи легли тяготы забот. Глеба не коснулось все это: памперсы, дурной нрав, истерика, каждое утро знакомство, запах экскрементов, размазанных по стене. Он был благодарен маме, потом сестре, которая после ее смерти дохаживала бабу Катю. И никто из женщин не упрекнул единственного мужчину в семье в равнодушии. Берегли. Он лишь изредка привозил лекарства, продукты. Кто-то из подруг баб Кати, Царствие Небесное, предрекал, что с ее характером всех переживет. Дочь она пережила. Ненадолго. О чем речь, конечно, продадим. Придется ехать, какие-то вещи, может, вывезти.

— Хорошо, Лелишна. Продадим. Но если ты хоть копейку отстегнешь своей Лене...Смотри у меня. Это на дело.

— Вот у тебя нет своих детей, тебе не понять! - не сдержалась Леля, мотнула крашеной каштановой гривой, подошла к холодильнику у барной стойки. Взяла бутылку ледяной воды и отпила жадно половину.

Выдохнула и пока брат не нашел оправдания своему холостяцкому эгоистичному образу жизни, продолжила: — Если бы я не смогла иметь детей, я бы тоже, как Лена, взяла ребенка из детского дома. Сделать хотя бы одного ребенка счастливым...

— Ходит, побирается, ноет, сама себя пусть сделает счастливой для начала. Никогда. Слышишь, никогда она не полюбит как своего чужого. Все это разговоры в пользу бедных и лицемерие. Я и не женюсь поэтому. С детьми бабу не хо-чу! Закончим разговор, — Глеб встал, в этот раз опрокинув свою кружку, и кофейная гуща расползлась по блюдцу пятнистой дорожкой.

— К долгой дороге и скоро узнаешь тайну...

— Все-ё, понеслось, только не это... — Глеб сдернул джинсовую куртку со спинки стула и выскочил из кафе. Тревожно звякнули колокольчики над дверью. Хмуро смотрел вслед внуку дед Дементий.

Глава 4

Машина забуксовала сразу как свернул с грунтовки. Яростно крутились колеса, все больше уходя в квашню колеи, разбрасывая комья земли, похожие на свежие коровьи лепешки. Двигатель урчал и злился, непривычный к деревенским дорогам водитель, с досады еще пару раз вдавил педаль газа в пол. И выключил зажигание. Глеб высунулся из новой машины и с досадой оглядел рябой от грязи железный бок. Вспомнил про неподходящую обувь — светлые кроссовки — чертыхаясь, вылез. До семейного дома метров шестьдесят. Решил дойти до соседей. Прошёл мимо бабкиного обрюзгшего дома с опущенными плечами и черной трубой, торчащей как наблюдательная вышка на затонувшем у берега судне поверх провалившейся с одной стороны крыши. Зашоренные окна навевали грусть. Слепой старый дом. Глеб поёжился, хотя было тепло и безветренно. Желания пробираться сквозь бурьян не было. После бабкиного вдоль тропы стояли еще два собрата, напоминающие смертников в ожидании исполнения приговора. Впереди показался свежевыкрашенный бирюзовый забор. Щитовой дом казался инородным среди буйной растительности вокруг и изб-попрошаек. Заглянул между штакетниками: сад запущен, но трава скошена. На втором этаже в окне мелькнула тонкая фигурка. Глеб махнул. Вскоре услышал быстрые шаги по шуршащей щебенке, дверь открыла внучка соседки. Марина. «Хорошенькая», — подумал Глеб, когда улыбающаяся девушка в коротком халатике открыла калитку.

— Привет, а бабушка в городе. Тебе ключи?

— Да, собственно, она мне ни к чему. Вы звонили?

— Угу. Миша, это он решил, что пора расширяться, — она погладила живот. — Говорит, у вас фундамент крепкий.

— Ну, мы не против. Схожу в разведку и вернусь.

— Глеб, ты не пугайся, но там ужас что. Бабушка, хорошо, заметила. Бомжи к вам повадились, угол дома подпалили. И внутри там такое устроили, — девушка закрыла рот рукой и покачала головой.

— Ладно, разберусь, и не такое видали. Спасибо, — Глеб подбросил ключ вверх, ловко поймал, подмигнув соседке, направился к дому.

Редкий забор словно с перепоя, стоял накренившись вперед. Калитка на ржавых петлях с трудом открылась. Глеб злился, его раздражали эта безнадега и упадок. Надо было давно избавиться. Репейник и лопухи цеплялись за джинсы, когда он попытался пробраться в жилище со двора. Дошел до торца, увидев опаленный угол, вернулся. Отодвигая кусты шиповника и смородины, пролез ко входу с улицы. Хорошо, что по уму строили — для проветривания и для гостей — парадная царская и черный выход. Поднялся на крыльцо, изучил скважину. Чем-то забита.

Ключ от другой двери. Он несколько раз приложился со всей силы к деревянному полотну. Что-то мешало изнутри. Вспомнил про массивную щеколду. Полез сквозь бурьян к сараю в конце участка. Тот выглядел понадежнее дома. Вскрыт.

Заметил старый гамак между яблонями, вспомнил, как любил на нем лежать часами, пока бабка копалась в огороде. Что-то щемящее в груди отозвалось на чириканье вспорхнувшей с дерева пичуги. Свалилось несколько падалиц в то место под гамаком, где почему-то не росла трава. Так и остались залысины на земле. Будто он с другом Мишкой только слез с подвесной сетки. Добрался до сарая, открыл, на удивление легко. Оторопел сперва от шелестящих звуков, думал, крыса, но мимо ног стремглав бросился огромный кот.

— Чёрт! А ты че тут делаешь, рыжий прохвост?

Повалился садовый инвентарь, среди упавших лопат увидел лом.

— О-о, то, что надо!

Вместе с косяком вывалились часть двери и паз для задвижки. Глеб прошел внутрь, отодвинув влажную в разводах ситцевую штору. В прихожей разбросаны смятые пестрые половики, облупленные тазы, кастрюли, пустые консервные банки, скомканные газеты. Глеб зажмурился от запаха стухших продуктов и мочи, чихнул несколько раз, и вошел из предбанника в первую комнату. В глаза бросился ковер над кроватью — на синем фоне мчится запряженная тройка. Три мужика в санях, один погоняет хлыстом и крчит-кричит. Глебу даже почудился его возглас с присвистом.

— Разорался тут, — он оглядел комнату. Завешанные окна, разобранная печь, часы с застывшими возле семи часы на шифоньере. Глянул на стену у окна рядом с кроватью — портреты целехонькие. Дед с бабкой, мамка, отец, прабабка — помещица, в платке словно монашка, платье темное в пол, стоит возле нашего же дома. Вон яблоня и две березы еще не спилены. Глеб подошел к стене и взял дедов портрет, молодой, бровастый, щёки, отъевшиеся на деревенских харчах, плечистый, в косоворотке. Он снял портрет, протер от пыли рукавом. Перевернул в поисках надписи и увидел в надтреснутом багете бумажный обрывок. Развернул. Покрутил. Фрагмент то ли накладной, то ли телеграммы, бумага старая, шершавая, желтоватая. Прочел в нижнем уголке сохранившиеся буквы: «...в подвале».

— Здрасьте посрамши... Че за подвал!? В доме ни подвала, ни подпола не было. Так, а где бабка заготовки держала? Ведь держала, точно помню. И почерк вроде ее, с нажимом и острыми углами.

Глеб сунул бумажку в карман, заглянул в оставшиеся комнаты, слазил на чердак. Наверху, как и по остальным помещениям на полу, валялась одежда, белье, остатки посуды. Печку раскурочили, видать, искали кулацкие сокровища. Долбоящеры. Ну что нашли? А может, и правда, они где-то есть? Хм, где этот чертов подвал? Почему-то вспомнил снова гамак и Мишку. Мишка женился, солидный стал, отцом скоро будет. А раньше — дурак дураком. Как только они не чудили, мечтали археологами стать, ездить на раскопки по всему миру. Всю округу в лесу перекопали, тренировались. Гильзы находили, пули-трассеры немецкие, каски да котелки с ложками. А вот древностей не обнаружили, хотя молвой новгородская земля полнится о кладах. Да что там полнится, обнаружили и не раз, то монеты серебряные, то дирхамы арабские. Эх-х. Почему-то вспомнил бабу Катю, как она их с Мишкой гоняла с гамака, и просила погулять. Не часто, но, бывало. Может, хотела покачаться в тишине. Поспать она любила, как и одиночество. Нелюдимая баба Катя. Глеб снял все портреты со стены, сложил в прихваченную из сарая авоську, и вышел на улицу.

Солнце припекало. Его разморило, посидел на лавке на заднем дворе, тут же налетели комары, он вернулся к сараю, чтобы прикрыть его. И на полпути, споткнувшись обо что-то возле гамака, упал в лопухи. Снова мимо промчался рыжий кот, возникший будто из-под земли.

— Твою мать, гвоздь что ли...

Глеб посмотрел на кроссовку — цела. Выдохнул, ковырнул бугорок с травой, увидел ржавое кольцо. Потянул на себя, не поддалось. Вернулся в сарай, нашел ящик с инструментами. Бабка - куркулиха, чего только у нее нет. Обнаружил гвоздодёр, поспешил к предмету изысканий. Детская мечта осуществилась, почувствую себя хоть на часок археологом. Глеб раздолбал почву вокруг острым концом дергача. Увидел доски. Попрыгал на них, почувствовал, что пружинят. Поспешил в дом за брошенным там ломом, и подцепил кольцо.

Неожиданно небо заволокло будто кобальтовой кисеей, он посмотрел туда, откуда надвигался дождевой фронт.

— Да блин, люблю грозу в конце мая... — и приложился сильнее к лому, упершись им в твердь. Что-то хрюкнуло под ним и образовался зазор между землей и крышкой люка. — Точно, погреб.

Глеб быстро расчистил гвоздодером деревянный затвор, снова ухватился за кольцо, тот поддался. Он открыл и откинул крышку. Повеяло холодком. Заглянул внутрь, плюхнувшись на землю животом и оперевшись ладонями об край.

— Ни хрена не видать. А если в погребе бабка хранила заготовки, значит, должна быть вентиляция. И где она? Сколько лет тут провел, никакой трубы не видал.

Глеб ловко вскочил, не прошли даром годы тренировок, Мишка завидовал Глебовому умению вскакивать как каратисты из положения лежа в положение стоя, с помощью одного лишь пресса. Включил фонарик на телефоне и посветил вниз. В глубине, почти под сараем увидел какой-то предмет, напоминающий ящик. Но лестницы не было. Можно, конечно, спрыгнуть вниз. Но хрен потом вылезешь. Сходить за Мишкой? Пошел он... Они много лет не общались.

В своё время они вдвоем мечтали уехать в Москву, поступить в институт. Уехали. Мишка поступил. А Глеб с треском провалился. Друг должен был составить компанию, по мнению Глеба, бросить все и вернуться с ним. Мишка — дерьмовый друг. Он остался. Глеб окончил автомобилестроительный колледж, увлекся гонками. И позабыл о своих юношеских мечтах, и Мишке. Казалось, даже обида прошла. Но на ралли местного уровня случилась беда. Страшная авария. Мать просила у Мишки, давнего друга сына, денег на операцию. Тот заявил, что копит на свадьбу, деньги под процентами. Предложил помочь взять кредит с выгодной ставкой. Друг Глеба уже работал в банке начальником отдела. Мать как-то перекрутилась, одолжила, Глеб выздоровел. Но о Мишкиной подлости не забыл. Хотя узнал не от матери, от сестры. Мама вечно всех оправдывала. Худшая позиция в жизни: подставь другую щеку, если бьют и умей прощать. Глеб считал, что так мыслят слабаки.

Заморосил дождь. Он вспомнил, что в сарае всегда стояла лестница, они с Мишкой... Да, блин, как клещ вцепился этот Мишка во все его детские воспоминания. Через несколько минут спуск в погреб был готов, Глеб, не раздумывая полез вниз. Когда на поверхности осталась лишь его голова, ступенька подломилась и ухнула под опорной ногой, он упал на ту, что когда-то чудом спасли врачи. Глеб заорал больше от ожидаемой боли чем реальной, выученный страх, так бывает у спортсменов — мышцы помнят старые травмы. Травматофобия. Он нерешительно поднялся, ощупал себя. Кости целы. Наступил когда-то пострадавшей в аварии ногой, — в порядке. Выдохнул, вытер холодный пот со лба. Нащупал в кармане телефон и осветил погреб. Побелен известкой, неровные стены, заметны местами выступающие бока валунов. Посветил на пол — глиняный, похоже. Сделан на совесть, ни сырости, ни плесени. Он осторожно направился к загадочному ящику. Осмотрел его. Да это же сундук.

В этот момент над ним громыхнуло. Раскат за раскатом, гремело все ближе, будто приближался гигантский перкуссионист.

— Да, и как теперь выбираться? Звонить Мишке? Да ни за что...

Глеб решил не думать об этом, и увлекся вскрытием сундука. Замка на нем не было. Петли лишь пискнули, но... золота и бриллиантов там не оказалось. Глеб положил телефон на крышку сундука, чтоб фонарик светил вниз и разглядел находку получше. Какие-то упругие свертки, упакованные в полиэтилен, поколись на дне.

— Наркота что ли? Да не, баба Катя точно не наркобарон. Она чуть не прибила, когда застукала их с Мишкой с беломориной. Он вспомнил про перочинный ножичек во внутреннем кармане, носил его всю жизнь с собой. Подарок отца. Вот и пригодился. Вытащил, раскрыл лезвие и аккуратно вспорол упаковку. Несколько тетрадей в клеенчатых обложках. Положил обратно, взял следующий сверток. Повторил операцию: письма, документы. Хм, че за фигня. Зачем их прятать? Распаковал самый большой куль. Вытащил детскую одежду. Пальтишко, платье, ботиночки, шапочка. В недоумении Глеб отбросил вещи, почувствовав, что прикоснулся к тайне, которая может изменить его жизнь. Внутри росло, наливалось что-то громоздкое с острыми краями, впивалось и кололось шипами в кишки. Запекло в грудине с такой силой, что перехватило дыхание. Глеб встал и прошелся, чуть наклоняясь по погребу, рванул к открытому люку и подставил лицо под упругие капли.

Глава 5

В небе вспыхнула и расцвела причудливым цветком молния, скрывшись между суконными тяжелыми тучами. Они вдруг расползлись и солнце лучом пробило дорогу. Дождь успокоился. Глеб расслабился, обмяк, мысли табуном покинули прочь сознание. В голове его поселилась тишина. Захотелось выбраться. Немедленно. Плюхнуться на гамак и мечтать. Как в детстве. Он встряхнулся, будто мокрая собака. Размял руки, подпрыгнул и зацепился за края погребного лаза. Подпрыгнул, но тело, отвыкшее от спортивных нагрузок, не слушалось. Глинистая почва раскуксилась и осталась грязными ошметками на ладонях.

— Глеб, Гле-е-б, ты где? Твоя тачка на выезде?

— Глеб услышал знакомый голос. Знакомый, только гулче, грубее, с командирскими нотками. Ну да, начальник. Он попытался еще раз выбраться из подземелья, снова сорвался и нехотя отозвался.

— Да здесь я, археологией решил заняться...

Через минуту Глеб увидел расплывшееся в улыбке лицо бывшего друга.

— А, ну извини, братан, я в другой раз присоединюсь. Щас в город с Маринкой собрались, а там танк все перегородил. Спецом?

— Да, был такой план.

— Ну ладно, че, я пошел? — Мишка сделал вид что уходит.

— Не-не, помоги выбраться. Машину мою вытащим? — Глеб сам не ожидал от себя способности говорить просительным тоном с тем, кто один раз уже отказал.

Вдвоём отправились вытаскивать машину Глеба из капкана размытой дождем колеи. Мишка толкал, раскачивал, Глеб газовал.

— Раз, два, три, ра-а-з... — машина брыкалась и плевалась мокрой травой, елозила туда-сюда, шины никак не могли сцепиться с поверхностью. — Слышь, а я тебе звонил. — Прокричал неожиданно Мишка.

— Чего-о? — пытался перекричать надрывающийся мотор Глеб, будто не расслышал.

— Звонил, говорю, — проорал в ответ сосед.

— Не дозвонился?

— Прости, я тогда и не женился, видать, поэтому. Ленка сказала, что ее мужем не может быть человек, бросивший друга в беде.

Глеб заглушил мотор. Вышел из машины.

— Ленка? Это какая?

— Да подружка твоей Лелишны.

— Да ладно, ты с ней мутил? Она же чеканутая на всю голову, то файер-шоу, то ретриты, то генеалогия или еще какая-то фигня. Ты - с ней? Ну, удивил. И у нее это, детей же не будет своих. Ты знал?

— Знал...— Мишка достал пачку сигарет из джинсов и прикурил. — Любил.

— А Маринка?

— А че Маринка? Она просто хорошая. Скоро отцом буду. Она друг, это больше чем любовь. Понимаешь?

— Ну да, я точно понимаю все про дружбу. Ладно, проехали. Удивил. А-а... Ты знаешь, она мальчика взяла из детдома?

Мишка открыл рот от удивления и стал похож на пухлощекого суслика. «Он всегда был на него похож, когда удивлялся», — подумал Глеб и усмехнулся. — Дура.

— Почему, дура? — Глеб выступил вперед. — Мы с ней так и планировали. Не говори так про нее...

— Защитник выискался, помог бы тогда, че она побирается, в долгах сидит. Так и отобрать могут взад мальца.

— Ты прав. Козёл я. Простишь? — Мишка докурил, бросил хабарик в мокрую траву и протянул руку.

Глеб набычился, лицо словно окаменело, он молча сел в машину и завёл двигатель, уставившись вперед. Включились щетки, их мельтешение выдернули Глеба из оцепенения. Мишка стоял возле машины и смотрел так, словно ожидал приговора судьи. Глеб резко протянул сквозь опущенное стекло руку: — Мир, — Мишка выдохнул. — Вот и славно! Давай, еще раз качнем.

Глеб завел двигатель

Положив досок под колёса, смогли вырвать машину из плена. Глеб отогнал ее к Мишкиному дому на парковку, одолжил лестницу, проводив друга с женой, вернулся в погреб. В этот раз спускался осторожнее.

Глеб прихватил холщовый мешок из сарая, чтобы переложить документы и тетради, — сундук он точно не вытащит наверх.

Распогодилось. Солнце перехватило пальму первенства и ласково припекало. Глеб скинул куртку, растянулся на гамаке, взяв первую попавшуюся тетрадь в синей обложке. Почерк узнал сразу. Бабушкин. Она любила делать записи, собирала рецепты, изучала травы, что-то помечала в календарях, вела дневник. Может быть, это он и есть? Листы были влажные. Но острые широко расставленные буквы прочесть легко.

«Заявилась она как гром среди ясного неба. Тонкая как осина, кожа серая, чахоточная. Поверх худющего пальто платок шерстяной, поверх шапки цигейковой шаль. Морозы стояли, как она добралась к нам с югов на перекладных, да еще с дитем, ума не приложу. Назвалась Таисией, но потом я подметила, да и другие бабы, откликается не сразу на имя-то. Приврала. Да и время было такое, послевоенное. Как кто войну прошел, прожил, где был, под кем... А людям — что? Лишь бы выжить. А я в деревне была одна за всех после войны, и ветеринаром, и врачом, и сестрой милосердия. С любой бедой ко мне. Успевших образование получить до войны на деревне раз-два и обчелся. И вот стоит она передо мной, на вид чахоточная, в ботиночках на шнуровке с каблучками наборными, эдакая графиня в перчатках бархатных — остатках былой роскоши, и бубнит. Не поймешь. Не мычит, не телится. Спаси да спаси, пойми и что-то там еще. Я ее в дом пригласила. В те времена другие люди были, хоть и злючие на власть и голод, но понимающие, отзывчивые. Человек не собака, в ночь не выгонишь, да еще с дитем. Примем, обогреем. И девчонка прячется за нее, глазюки зеленые, большущие. Я тогда глянула и обомлела, глаза то ее как у Дементия моего, никогда таких не видала больше. Проваливаешься в них, в лазурь эту. Смотрю, трусится, руку ко лбу — болезная, горит пламенем. Воспаление у нее оказалось, плеврит, антибиотики нужны, где же их достать в то время...»

Глеб читал, и не понимал, к чему записывает бабка события прошлых лет, пазлы в голове не складывались. Он пропустил описание метода лечения воспаления легких, какие медикаменты и народные средства использовались ею. Бегло прочел данные назначения, точной дозировки и частоты приема, проскакал взглядом: как с помощью фонендоскопа можно различить по дыханию очаговую и крупозную пневмонии. Когда бабка упомянула стрихнин и начала размышлять об антибиотиках, и почему до 50-х годов их было практически не достать, частным образом, задумался. Пипец, стрихнин. Когда-то читал, что его применяли в древности охотники, обмазывая наконечники стрел ядом чилибухи. Им же лечили малярию. Индейцы же использовали стрихнин как антидот против отравления кураре. Но чтобы воспаление лёгких... Дальше стало интереснее:

«У меня были неприкосновенный запас стрихнина, вазотона, корамина, немного наперстянки. Температура у ребенка держалась стабильно высокая, что опасно, для второго дня. Эта, не хочу даже писать ее имя до сих пор, не отболело, наотрез отказывалась регистрироваться. Хотя я пугала, что участковый придет, и иждивенцы никому не нужны. Она стояла на коленях, умоляла. Нельзя ей выдавать себя, скажи, мол, сестра приехала. Повернуть бы время вспять, сейчас бы. Как поступила? Долго размышляла, все эти годы, жизнь длинную бог даровал. Сделала бы такой выбор снова? Впрочем, что лить из пустого в порожнее. Наказала сама себя, винить некого. Три дня — самое важное время при менингитах, плевритах, если не применить антибактериальную терапию — большая вероятность, что больной умрет. Нужна антибактериальная терапия. Без сульфидина никак. В больнице строгий учет, могла бы взять под себя. Так кому. Лекарство дефицитное. А тут дитя, слабая совсем девочка была, нужно срочно было антибактериальную. Ой, вспоминала, мать ее все шептала у кровати «либен камилле, либен и либен». А мы только выбрались из оккупации, еще раны не зажили. Что я немецкого языка от латышского не отличу. Вот так, по мелочи я ловила три дня напролет гостью на вранье. Фрау, значит, и прячется от властей. Имя не свое назвала. И приперлась аж с Украины. Налегке, бежала от кого? А чего бежала. Потом-то, конечно, все узнала. Да лучше б жила в неведении. Ты вот читаешь, Верочка, и думаешь, зачем пишу все так подробно? Как почувствовала, что память покидает, решила. Не честно помереть и тайну эту унести с собой. Перед вами не честно. И тайна не моя. Но записывать буду поэтому все детальки, что всплывают. Пока всплывают. Иногда кажется, околесица, но потом Верочка, и внуки (если захочешь — расскажешь) вы все поймете. Не кляните меня после. И хоть на могилку приходите. Характер у меня дотошный, сварливый, но гнусный я человек. На том свете ответ держать буду. А у кого нет тайн? У Бога разве что и нет... Думаю, у бога нет и правил, и религий, и наций. Ой, понесло меня...»

Глебу было о чем подумать, столько созвучных мыслей было в этих строках. Природа, говорят, на детях отдыхает. Он все больше узнавал себя в бабке, по рассуждениям, по характеру, непреклонности выбора или мнения и стремлении к уединению, особенно ближе к старости. Неудивительно, что и внешне я похож на нее. Только глазами, он с детства помнил, глазами — копия дед. Когда баб Катя произносила эту фразу, взгляд ее теплел, черты лица округлялись, и будто разглаживались морщины. Все в их семье знали о большой любви бабушки к дедушке, но никто никогда его не видел. Поженились они накануне войны. Вместо медового месяца она отправилась в, эвакогоспиталь фельдшером, а он по демобилизации на фронт.

Глеба разморило, не ел, попсиховал, не заметил, как задремал. Проснулся от ощущения невыносимой тяжести на груди. Рыжий кот с колтунами на шее смотрел в упор и урчал, урчал, словно вибрирующий звук телефона. Он спросонья поначалу так и подумал — телефон звонит. Глеб пошевелился, но кот невозмутимо лежал на нем, наблюдая за рукой. Лишь пошевелив лапой, выпустил когти и зевнул. Глеб котов не любил, за что любили его коты — не знал. Он посмотрел наверх, день близился к закату.

Глеб достал смартфон, посмотреть время, на экране высветилось: «Геля гдеторядом Шарко (ок)» Отклонил вызов, знал, зачем звонила Геля. Сегодня не до нее. Еще четыре-пять часов по пробкам до дома. Ну нет. Глеб забил доской вход в дом, нашел ржавый навесной замок — закрыл сарай. Вспомнил, что в машине, в дорожной сумке преют, дожидаются своего часа нарезки колбасы, сыра, хала с маком и молоко.

«После грозы, молоко, наверное, свернулось. Эх. А вечерних магазинов в этом колхозе и в лучшие времена не было», — думал он, ускоряясь по пути к машине. По ходу нажал на брелок «сигналки», в этот момент рыжий обогнал его, подняв хвост трубой и прошмыгнул между досками к Мишке на участок. Они еще не вернулись, но оставили ворота для него открытыми — их машина отсутствовала. Глеб даже возмутился наглости рыжего, завсегдатай, видать, здешних мест. Нет, чтобы как порядочный, через вход. Хотя, наглость — второе счастье. Глеб отворил багажник. Достал продукты и прикрыл, на него, как на стол постелил пакет и разложил закуску. Кот появился снова откуда ни возьмись, забрался на импровизированную столешницу, намекая, что Глеб сегодня разделит трапезу. Глеб шикал, размахивал рукой, матерился и возмущался, незваный гость лишь облизывался лениво в ожидании угощения. Но не уходил. Пришлось делиться. Ну и с ним же советоваться, ехать или заночевать в Новгороде. Довольный, наевшийся от пуза усатый сказал: «Мя-я-я-в», что Глеб расценил как «да». Вернувшись за мешком с найденными дневниками и документами, авоськой с фото и лестницей, постоял посреди участка. Что-то сдавило, защемило в груди. Давненько он ничего подобного не чувствовал. Да что там говорить, он вообще будто никогда. Ничего. Не чувствовал. Словно сейчас его достали из холодильника и разморозили.

Резко стемнело. Глеб поторопился за руль. Не любил ночью — по незнакомым дорогам. Мишка не вернулся, Глеб выгнал машину, по-хозяйски закрыл ворота, и повесил цепь. Выехал быстро на трассу, пролетел мимо полей, еще пара деревень остались позади. Впереди замелькали огни города. На въезде завернул на заправку и забронировал отель пока пил кофе, первый попавшийся, ближайший.

Магазины уже все были закрыты, он заскочил в бар возле гостиницы, перекусил, поставил машину на стоянку и, прихватив документы, пошел заселяться. За стойкой ресепшна клевала носом молодящаяся дама с редкими кудрями на висках и макушке, на плече покоилась чужая коса. Глеб задержался в холле, хотя паспорт уже вернули, определив гостя в люкс-комфорт — единственный свободный номер. Он все пытался решить ребус: куда крепятся заплетённые волосы. Разгадка не далась ему, он ухмыльнулся, проигнорировав вопросительный взгляд неразговорчивой дамы и поднялся на второй этаж. Люкс соответствовал ожиданиям, комфортным он был исключительно для ночевки. Но, растянувшись на диване, не раздеваясь, понял, что и переспать не получится. В матрас будто напихали стекловату и старое тряпье — поверхность его бугрилась и морщилась. Но в комнате у стола оказалось приличное раздвижное кресло. Глеб попытался разложить его в положение кровати, но механизм сопротивлялся и хрустел старыми челюстями. Он бросил бесполезное занятие, достал воду из холодильника. Бутылка газировки, видать, приготовилась умереть в комфорте. Судя по дате, стояла она там года полтора. Только постоялец собрался в душ, включили где-то за окном кондиционер, он зажужжал неистово, перекрикивая мелодию музыкального канала в телевизоре.

Глеб вышел из себя сначала, а позже в коридор, повезло, — обнаружил кулер. Он вылил старую воду, набрал из бутыли и вернулся в номер. Разделся до трусов, закрыл плотно окно, зашторил, включил ночник и наконец разложил документы на столике. Спать расхотелось. Решил, что отдохнет дома. На работе взял предусмотрительно отпуск. Да, сейчас бы Галю сюда, или как там ее. Да по барабану. Он открыл бабкин дневник на страничке с загнутым уголком. Выпил воды, пожалел, что не купил пива в баре. Ладно, лучше на трезвую голову разбираться с биографией родни.

Под мерное гудение кондиционера и подпевание МузТиви он продолжил, пролистнув медицинские назначения для лечения симптомов гриппа и вирусной пневмонии:

«Критический день настал, нужно было решаться. Я знала, что в районной больнице в ночь дежурил Пашка, троюродный брат, он у немцев на побегушках был. Свидетелей после оккупации не осталось. Я когда вернулась с фронта комиссованная по ранению домой, фрицы вошли в деревню, он меня первый и встретил. В форме фашистской. Не выдал. Вот и я молчала. После войны-то. Кто старое помянет, тому глаз долой. Добежала до Ирины, жены председателя, у них телефон был, Пашу и предупредила. Чтобы ждал гостью, и выдал ей под мою ответственность сульфидина из процедурной. Там после моей смены осталось. Мало, но осталось. Повелела, все что найдет — отдать. Хорошо Пашка всегда отирался возле поста медсестер. К телефону сам подошел. И глюкозы пусть флакон выдаст. Что-то еще... Не помню уже...»

Дальше какие-то каракули, линии, звездочки на страницу. Потом сменился цвет ручки, и почерк стал не такой острый. Плавнее, разборчивее. Глеб не смог объяснить себе эту метаморфозу. Может, у ба Кати почерк менялся с возрастом, или от болезни. Не важно, завитки ее, но наклон иной. Аа-а-а, вспомнил, она же руку сломала, да так долго лечилась, больше года, что переучилась все делать левой. И гордилась, что писать научилась. Заново. Только другой рукой.

«Что там произошло, правду никто не скажет, из-за чего сцепились, и что она там драку устроила, фрау, такая вся как статуэтка балерины фарфоровая бабкина с комода, дунь, треснет пополам. А тут драться. Вцепилась в глазюки моему родственничку, разбила шкаф, сгребла в подол все лекарства и на перекладных назад. Девку я сразу начала колоть, капельницу поставила. А эта вернулась, в угол забилась, и сидит мышь-мышью. Только днем следующего дня я узнала, что натворила она.

Я не сразу письма нашла, запрятала, стервь, в валенки мои в чулане. Хоть и зима, валенки не носила, прохудились они, но мы тогда ничего не выбрасывали. Думала, починю с получки. Вот и нашла я письма, его, и ее. Мне. И фотографию свою, я Дементию после свадьбы нашей скорой дарила. Ой, сбилась, по порядку все надо, бегу, тороплюсь, хочу побыстрее с души камень снять. Мочи нет. Пришел за фрау участковый, с двумя еще по форме. Чекистская. Узнал ее Пашка, любовницей была офицерской, разъезжала с ним как царица. Везде при нем. Сюда в расположение части он по делам, а она, цаца, прогуливалась. Я тогда на фронте была. Так бы запомнила. Не удержался Пашка, так и до него доберутся. И с меня спросят, как же я, врага народа и советской власти не сдала. Подтвердила его слова, что партизанам помогал, коммунист и преданный гражданин, верный делу Родины, партии. А она ни сестра, ни знакомая. Помогла, пожалела, девочку пожалела. А фрау по-немецки лепетала. Дали мне с ней переговорить с глазу на глаз, пять минут. Нам хватило. Вот такая ваша бабка, сволочь, скажете, последняя. Да, право такое имеете. Не виню никого, кроме себя. Сейчас все говорят, время такое, ой, все временем оправдывают, да обстоятельствами. Неправда это. Сначала всегда твой выбор»

Глава 6

Глеб отложил бабкину исповедь. За последние лет двенадцать ни разу так долго не посвящал время чтению. Даже спорт не бередил в его душе никакие струнки, как раньше. Наверное, спорт важен, когда в тебе кипит дух соперничества, стимулирует выглядеть лучше себя прежнего, нравиться женщинам — не только соседкам и девицам из клуба, а тем, кто интересуется чем-то, кроме шмотья. Таким важно, как ты выглядишь, но возбуждаются от интеллекта. Глеб считал, что с интеллектом все у него в порядке. Как и с телом — повезло, одарен атлетическим сложением. Но последние годы обрюзг, уже к сорока, а с женщиной, ни с одной, в отношениях не продержался больше трех месяцев. Плоские они все. Не физически. А духовно, что ли. Они ничего не дают, но требуют много. А что нужно Глебу? Пожрать, постирать? Да нет, самостоятельный давно. Секс — даром, хоть за амбаром. Поговорить по душам... Садись в поезд, всегда найдется душевная попутчица. Его беда была в том, что он не знал, чего хочет от женщины. Вот так чтоб жить вместе, спешить домой, детей заводить. Дети... Он почему-то представлял, что дети не цветы жизни, а проблема. Хотя племянников любит. Но это не его же проблема. Инфантил, говорит Лелишна. Наверное. Глеб задумался: что должно произойти, чтобы он захотел с кем-то делить крышу, добытое, кровать, мысли, планы. В конце концов и беды. Пополам.

Поднялся с кресла, размялся, умылся, чтобы отогнать сонный морок, вернувшись, глянул на часы и обнаружил, что день начал новый отсчет. Для него начало дня всегда приходило с рассветом. Да, не спавши далеко не уеду. Пять часов с лишним по трассе, полной сюрпризов, а он, ага, сапожник без сапог, все еще на зимней резине. Включил телефон, посыпались сообщения словно из прохудившегося мешка зерно. Лелька, Димка с работы, Пашка, снова Лелька, и даже Лена. Отдохнул. Четыре утра, мог бы еще поспать.

— А этой-то что нужно?

Он с полчаса раздумывал, звонить в такую рань сестре или обождать, пока Стаса проводит в школу. Но сердце кто-то невидимый будто сначала обдал кипятком, а потом решил залепить раны наслюнявленным подорожником. Жгло и отпускало. Он и сам никогда не понимал животной связи с сестрой, просто этот родовой канат их соединил, как сиамских близнецов, какое-то потусторонние узы, необъяснимые. Он не верил в силу крови. А что тогда? Их преданность до умопомрачения друг другу никогда не понимала даже мать. Они чувствовали на расстоянии, если кто-то из них в беде. Он ради сестры готов был на все.... На все? Вдох, выдох. Абсолютно на все.

В пять утра не выдержал и набрал Лелю. Длинные гудки. Написал сообщение: «Что случилось?» В ответ — тишина. Он завелся. В ночи писала и трезвонила. А теперь дрыхнет. Нет уж, пора вставать! Глеб поставил на автодозвон телефон. Прошло минут десять. Оделся, сгрузил в мешок бабкины документы, сдал ключ даме на ресепшен, и побежал к машине. Сон как сняло рукой.

По небу плыли кучевые облака, похожие на клубки дыма, словно небесный властитель распахнул двери кальянной.

***

С утра машин было мало на выезде из Новгорода, на въезде уже толкались фуры. Подъезжая к Питеру, около девяти утра позвонила снова Лена. Глеб догадался, наверное, Мишка объявился с его подачи, гордая, хочет отчитать. Чтобы не лез в ее личную жизнь. Но голос подружки Лёлиной был встревожен.

— Глеб, ты только не волнуйся!

— Да я и не волновался, до тех пор, пока твой высветившийся номер не увидел. — Он прибавил громкость в наушниках.

— Ты не знаешь, что с Олей? Стопятьсот пропущенных. Я вырубился, не слышал.

— В общем, да. Я по этому поводу...

— Что с ней? — проорал Глеб.

— Детей Слава забрал, она в больнице. Сердце. Пока подробностей не знаю, еще не была там. Ночью увезли. Она перед приступом днем позвонила и говорит, что чувствует, — с тобой что-то случилось. А у тебя выключен телефон. Весь день вчера. И ночью.

Глеб вспомнил и чертыхнулся — чтобы смартфон не сел, он поставил на «самолетик» еще в подземелье бабкином. И забыл врубить. — Долб... еб, потому что.

— Спасибо, что сказала.

— Я понимаю, что не вовремя, Оля в курсе, она еще и поэтому звонила. Моя мама умерла. Так бы попросила сестру твою с Кириллом посидеть, но видишь как. Позавчера узнала. Надо ехать, с ребенком не хочу. Да и не могу. Посидишь с ним?

— Я!? Ты чего, сбрендила?

— Кроме тебя я никому не доверяю. Умоляю.

Глеб притормозил и заехал во дворы, чтобы отдышаться. Повисла пауза. Но Лена ждала. Слышно было ее тяжелое дыхание.

— Перезвоню, — Глеб отключился.

В этот момент пришла смс, сообщавшая что абонент «Лёлишна» снова в сети.

Он трясущимися взмокшими руками набрал номер сестры.

Услышал слабый голос: — Да. Родной, все в порядке. Жить буду. Ты ко мне не приезжай. У тебя все хорошо?

— Да, блин, хорошо. В самый раз сейчас обо мне поговорить. Ты как? Что врачи говорят? Ты где лежишь?

— В Первом Меде, в кардиологии, инфаркт исключили, приступ купировали, но нужно понаблюдаться. Сказали — нервничать нельзя. Поэтому...— она вздохнула, будто слова давались ей тяжело, — очень прошу, Муля, не нервируй меня. Посиди с Кириллом. Отпусти Лену.

— Пипец. Хорошо, только ради тебя. Давай там, не раскисай. Посижу, надолго? Долго не смогу. Может, Пашку попрошу, а-а, надо же к тебе смотаться.

— Успокойся, у Пашки своих трое, его Танька тебе спасибо не скажет. Нет, это наше — семейное.

— О да, семейное, канешно.

— Прости, врач пришел с обходом. Давай, пупсик, позвони в обед.

Вот это ее «пупсик» Глеб терпеть не мог, но сразу успокоился, если сестра пытается подколоть, значит, и правда, все обошлось. За грудиной кто-то тут же выпустил его маятное сердце из тисков. Глебу полегчало. Хоть и бросил давно, но захотелось курить. Вышел из машины, прогулялся до табачки. По пути набрал Лену: — Я согласен. Но как с этими детьми ладить — не знаю. Главное условие — он будет на моей территории и жить будет по моим правилам.

— Я тебе доверяю. Спасибо.

— Тогда собирай его, щас заеду.

Глава 7

С Леной пересекался Глеб редко, когда Лелишна с подружкой забегали перекусить. Лена — остроносая пигалица с выгоревшими волосами, собранными в хвостик, забивалась в угол кухни и сразу замолкала при виде его. Тощая, нескладная, и такой она была до окончания школы. Бесцветная как голограмма. Но Лелька говорила, что я ничего не понимаю, главное в человеке — богатый духовный мир и доброта. А этого, по мнению сестры, в Ленке было сполна.

Глеб позвонил в дверь, открыла незнакомая девушка с глазами цвета луговой герани после дождя. Он отвел взгляд, настолько проницательным, пробирающим до холодка между лопатками был ее взор.

— Лена? — полувопросительно уточнил, зная, что живет она одна, но к таким переменам во внешности бесцветной Лелькиной одноклассницы Глеб не был готов.

— Проходи, — Лена проигнорировала дурацкий вопрос и пропустила его в коридор, лишь поправила халат, прикрыв разрез между грудей.

У Глеба сперло дыхание, подобной реакции он от себя не ожидал. Хрипло, словно поперхнулся, спросил, где Кирилл.

— Кирюша, выходи, дядя Глеб приехал. Не бойся.

Она прошла в комнату и за руку вывела мальчика, лет шести, с белесыми вьющимися волосами и зелеными глазами. Лена пытливо вгляделась в лицо гостя, будто в ожидании какой-то реакции. Но выражение выдавало беспомощность, привычная самоуверенность покинула Глеба.

— Привет, — он неуверенно протянул руку. Как еще здороваются мужчины с детьми?