Рассказы и сказки
© А. Платонов, наследники, текст, 2023
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024
Волшебное кольцо
Жила в деревне крестьянка. При ней жил сын её Семён, не женатый ещё. Жили они бедно: спали на соломе, одежонка на них старая, латаная, и в рот им положить нечего. Жили они давно; тогда земли у крестьян было мало, а что и была, так неродящая была земля: что и посеет крестьянин, то вымерзнет, а не вымерзнет, так от засухи посохнет, а не посохнет, так вымокнет, а не вымокнет, так саранча пожрёт.
Получал Семён в городе пенсию за отца – копейку в месяц.
Вот идёт Семён однажды с деньгами, с копейкой, и видит: один человек надел собаке верёвку на шею и удавливает её. А собака-то всего маленькая, беленькая, щенок.
Семён к тому человеку:
– Ты пошто щенка мучишь?
А тот ему:
– А какое тебе дело? Хошь убью, хошь нет – не твоё дело.
– А ты продай мне его за копейку!
– Бери!
Отдал Семён последнюю копейку, взял щенка на руки и пошёл домой.
– Нет у меня коровы, нету лошади, зато щенок есть.
Принёс он щенка домой, а мать бранится:
– Глупый ты у меня! Нам самим есть нечего, а он собак покупает!
– Ничего, мама, – отвечает ей сын, – и щенок скотина, не мычит, так брешет.
Через месяц Семён снова пошёл в город за пенсией. Вышла копейка прибавки, получил он две копейки.
Идёт он домой, а на дороге тот же человек кошку мучает.
Подбежал Семён к нему:
– Пошто ты живую тварь уродуешь!
– А тебе-то что? Чай, кошка-то моя!
– Продай её мне!
– Купи, да кошка-то, гляди, дороже собаки.
Сторговались за две копейки.
Понёс Семён кошку домой. Мать пуще прежнего забранилась на сына – и в тот день до вечера бранилась, и на другой день с утра начала браниться.
Прошёл месяц. Пошёл Семён опять в город за пенсией. Опять в прибавку вышла копейка: получил Семён три копейки.
Идёт Семён из города, а на дороге стоит тот же человек и змею давит.
Семён сразу к нему:
– Не убивай её, эта змея вишь какая, я и не видал такую – должно, она не ядовитая. Лучше продай её мне.
Купил он змею за все деньги, сколько было у него, за три копейки, положил её за пазуху и пошёл домой.
Змея отогрелась и говорит:
– Не жалей, Семён, что последние деньги на меня потратил. Я не простая змея, а я змея Скарапея. Без тебя пришла бы мне смерть, а теперь я жива, и мой отец тебя отблагодарит.
Пришёл Семён домой и выпустил змею из-за пазухи. А мать как увидела змею, так на печку залезла и даже побранить сына не может: у неё язык отнялся с испуга. Змея же Скарапея заползла под печку, свернулась там и уснула.
Вот и стали жить – собака белая да кошка серая, Семён с матерью да змея Скарапея, а всего пятеро.
Невзлюбила мать Семёна Скарапею-змею: то есть ей не даст и воды не поставит, то на хвост наступит.
Говорит тогда Скарапея Семёну:
– Твоя мать обижает меня. Проводи меня к моему отцу.
Поползла змея по дороге, а Семён следом пошёл. Долго шёл он за змеёю – день и ночь, день и ночь. Обступили их тёмные дебри. Подумал Семён: куда он идёт и как назад вернётся?
А змея утешает его:
– Не бойся ничего, сейчас доползём, это уж змеиное царство началось, видишь? А я змеиного царя дочь, и сейчас мы увидим моего отца. А теперь слушай. Вот когда я скажу ему, как ты меня спас, он поблагодарит тебя и даст тебе много золота, а ты золото не бери, а попроси одно золотое кольцо, что у отца на пальце. Кольцо это волшебное. Отец для меня его бережёт, а я хочу тебе его подарить.
Пришёл Семён со змеиной царевной к Змею-царю. Змей обрадовался дочери. Говорит он Семёну:
– Спасибо тебе, Семён, спас ты мне любимую дочь! Выдал бы я её замуж за тебя, не пожалел бы, да есть у неё сговорённый жених. Бери у меня золота, сколько хочешь!
Семён золото не берёт, а говорит змеиному царю:
– Дай мне кольцо с твоей руки, оно мне будет в память о твоей дочери. На нём, видишь, на твоём кольце, змеиная головка выдавлена и два зелёных камня, как глаза, горят.
Задумался змеиный царь, а потом снял кольцо с руки и отдал Семёну и сказал ему потихоньку на ухо, как надо действовать кольцом, чтобы вызывать волшебную Силу.
Попрощался Семён со змеиным царём и с дочерью его Скарапеей, а невдалеке тут стоял ещё приёмный сын змеиного царя – Аспид; так Семён и с ним попрощался.
Пришёл Семён домой, к матери. А ночью, как мать легла на покой, Семён переменил змеиное кольцо с пальца на палец, и в тот же момент явились перед ним двенадцать молодцов.
– Здравствуй, новый хозяин! – говорят. – Чего тебе надобно?
– А насыпать, братцы, муки амбар, да сахару, да масла немного.
– Ин ладно, – молодцы говорят. И пропали.
Проснулся Семён наутро, видит – мать корки сухие мочит да жуёт их старыми зубами.
– Чего ж ты, мать, теста не поставила и не охаживаешь его? Поставила бы тесто и пирогов бы напекла.
– Очнись, сынок! У нас второе лето муки и горсти нету.
– А ты наведайся, мама, в амбар – гляди, и найдёшь.
– Да там и мыши с голоду подохли! Чего глядеть в пустое место? Нешто дверь пойти наглухо припереть.
Пошла мать к амбару, тронула дверь, а дверь распахнулась, и мать Семёна головой в муку так и упала.
С тех пор они стали жить сытно. Половину муки Семён продал и купил на все деньги говядины, так у них и кошка с собакой каждый день котлеты ели, шерсть у них лосниться стала.
И увидел однажды Семён видение во сне. Только он задремал, видит как живую прекрасную девицу, а проснулся – нету её. Затосковал Семён по ней, а где она, и сам не знает.
Переодел он змеиное кольцо с пальца на палец. И двенадцать молодцов – вот они.
– Чего прикажешь, хозяин? – спрашивают.
Семён им: так и так, говорит, видел я прекрасную девицу, а где она, не знаю, а туда-то мне и надобно.
Глядь – и очутился Семён в другом царстве, где жила та самая прекрасная девица.
Спросил он у тамошнего жителя о прекрасной девице.
– Это которая? – спросил у Семёна житель.
Семён рассказал, какая была девица.
– Так она царская дочь! – сказал ему житель.
Переместил Семён кольцо и велел молодцам доставить его во дворец к царевне. Очутился он во дворце, видит он молодую царевну, и тут она ещё лучше была, чем почудилась ему во сне.
Вздохнул Семён – чего будешь делать? – и опять за кольцо: вызвал молодцов и велел возвратить его домой.
Вот живёт он дома, да грустно ему без царевны: и пища не естся, и брага не пьётся.
Смотрит на него мать:
– Заболел ты, что ли, либо скучаешь о ком?
– Скучаю, мама, – сказал Семён и рассказал, что с ним случилось.
А мать, как услышала, испугалась:
– И чего ты удумал! Да разве можно крестьянскому сыну царевну любить? Цари-то – люди ложные и лукавые, они и насмеются, и надругаются над тобой, и жизни тебя лишат, а уж дочь за тебя не выдадут! Женись-ка ты на бедной крестьянской девушке, глядишь – и счастливым будешь!
А Семён одно говорит: иди, мать, да иди – сватай за меня царевну. А мать не идёт, не хочет.
Подумал тогда Семён, что ему делать, и выдумал. Взялся он за свой змеиный перстень, вызвал молодцов. Те – вот они:
– Чего надобно, хозяин?
– А надобно мне хоромы, и чтоб к утру были готовы. А для матери устройте в хоромах богатые покои и в постель ей положите пуховую перину.
– Построим хоромы, хозяин, и перину пухом набьём!
Проснулась наутро Семёнова мать, а подняться сразу не может: угрузла она в пуховой перине. Смотрит вокруг по горнице – узнать ничего не может: во сне, что ли, это иль взаправду?
Тут Семён к ней подошёл и говорит:
– Здравствуй, мама!
Значит, всё взаправду.
Спрашивает она:
– Откуда же у нас добро такое явилось?
А сын ей в ответ:
– Добро, мама, из добра явилось. Теперь и тебе жить покойнее будет, и мне за кого хочешь свататься можно – всем я ровня.
Подумала мать: «Ишь, сын у меня какой умелый да удалый!»
А сын ей опять за своё:
– Ступай, матушка, к царю и царице, посватай за меня царевну.
Огляделась мать, прошлась по хоромам.
«Эко дивно стало у нас! – видит она и решила:
– А схожу-ка я и вправду к царю, посватаю его дочку! Хоть и не ровня мы ему, да уж теперь нам до него недалече».
И пошла.
Приходит она в царскую избу, в столовую горницу. Царь с царицей в тот час чай пили и на блюдца дули, а молодая царевна в своей девичьей горенке приданое перебирала в сундуках.
Вот царь с царицей в блюдца дуют, на Семёнову мать не глядят. Из блюдец брызги летят, чай проливается на скатерть, а чай с сахаром. Царь, а чай пить не умеет!
Семёнова мать и говорит:
– Чай – не вода. Чего брызгаете?
Царь глянул на неё:
– А тебе чего надоть?
Вышла мать на середину горницы, под матицу.
– Здравствуйте, – говорит, – царь-государь-император. У вас товар, у нас купец. А не отдадите ли вашу дочь замуж за нашего сына?
– А кто таков твой жених? Каких он родов, каких городов и какого отца сын?
Мать в ответ:
– Роду он крестьянского, деревни нездешней, а по отчеству Семён Егорович. Не слыхал такого?
Тут царица так и ахнула:
– Да что ты, сватья, с ума, что ль, сошла?! Мы в женихах-то как в сору каком роемся – выбираем. Разве пойдёт наша дочка за мужика?
Обиделась Семёнова мать за сына:
– Это какой мужик, матушка, случится! Другой мужик – против него и десять царских сыновей ничего не стоят, а уж про девок-дочерей и говорить нечего! Таков вот и мой!
Царь придумал здесь хитрость.
– Пусть, – говорит, – твой жених от нашего избяного дворца да до вашего крыльца мост хрустальный построит. Тогда мы по такому мосту приедем женихово житьё смотреть. Так-то!
Вернулась Семёнова мать к родному двору. В сенях ей попались навстречу собака с кошкой, гладкие стали.
Мать в сердцах прогнала их прочь. «Ишь, – подумала, – только спят да едят! Какая от них польза!»
Сказала она сыну:
– Понапрасну ходила, не согласны они.
Семён удивился:
– Неужели не согласны? За меня-то?
– А ты думал – обрадуются? А царь ещё и посмеялся над нами. «Пусть, – говорит, – от нас до вас жених мост хрустальный построит, а мы к вам по хрусталю приедем в гости».
– Это, мама, ничто для нас!
Ночью Семён переметнул кольцо с одной руки на другую, вызвал молодцов и велел им построить к утру хрустальный мост, и чтоб мост от их крыльца до царского избяного дворца поверх прошёл, через все реки, овраги, и чтоб по мосту самосильная машина ходила.
С полуночи до зари повсюду окрест молотки стучали и пилы пилили. Семён вышел утром на крыльцо, глядит – а мост уж готов и по хрустальному мосту ходит самосильная машина.
Семён к матери:
– Ступай, мама, к царю теперь. Пусть они в гости к нам собираются, а я на самосильной машине туда подкачу!
Пошла мать к царю.
Только ступила она на мост, на хрусталь на самый, а хрусталь скользкий, тут ветер подул на неё сзади, она присела от страху да так и покатилась до самого царского крыльца.
Приходит она к царю:
– Вчерась была я у вас, так вы мост построить велели жениху. Погляди в окошко – вот тебе и мост готов.
Глянул царь в окошко:
– Ишь ты! Ан правда – мост! Знать, жених-то умелец!
Надел царь золотые парчовые штаны, надел корону, крикнул царицу и вышел на крыльцо. Пошатал он перила – прочно ли стоят? Похлопал ладонями по хрустальным кирпичам – не подделка ли? Нет, мост построен по доброте.
Тут Семён на чудной самосильной машине подъехал. Отворяет он дверку в машине и говорит:
– Садитесь, царь-государь с женою-супругой, пожалуйста, к нам в гости.
– Я-то с охотой, – царь говорит, – а вот жена моя как бы не оробела.
Семён – к царице, а она руками машет:
– Не поеду! Страсть какая! Сронят в реку, так что тут хорошего!
Здесь явились вельможи к царю. Старший вельможа совет подаёт:
– Надобно, государь, проехать, пример показать. Пусть не подумают, что ты оробел.
Делать нечего. Влез царь с царицей в машину, а вельможи на запятках, на штырях повисли, за крючья уцепились.
Засвистела, зашумела, загудела, задрожала машина, в звонок зазвонила, жаром-паром запыхтела, скакнула и поехала. Ехали, всю дорогу качались – спасибо недалеко было, всего один мост переехать.
Доехали до Семёновых хором; Семён из машины вышел, хотел царю дверку открыть, а уж вельможи вперёд него поспели – волокут они из машины царя и царицу, поддувалами на них машут, в чувство их приводят, чтоб они опомнились.
Царица серчает-кричит, а царь хоть и молчит, да, видно, ей поддакивает.
– Ой, тошно! – шумит царица. – Ох, укачало, растрясло и растрепало! Ой, шут с тобой, где ты есть, жених-то? Бери девку, а мы-то уж обратно пешком пойдём!
А далее вышло всё по желанию Семёна. Выдали за него девку-царевну, и стал он жить с женою. Сперва они хорошо жили, нечего сказать.
Да случилось вот что. Пошёл Семён с женою в лес гулять. Зашли они далеко, уморились, легли под дерево и задремали.
В то время проходил по лесу Аспид, приёмный сын Змея-царя. Аспид увидел кольцо на пальце Семёна и от зависти превратился в гадюку. Он давно хотел, чтоб это кольцо было у него, он знал его волшебную силу, просил его у Змея. Однако Змей-царь не отдал Аспиду волшебного кольца и не сказал, как им надо действовать.
Обратился Аспид в прекрасную девицу, прекраснее молодой жены Семёна, разбудил Семёна и позвал за собой. «Тогда и кольцо моё будет», – подумал Аспид.
А Семён поглядел на незнакомую прекрасную девицу, что манила его, и сказал ей:
– Ступай куда шла. Хоть ты и хороша, даже лучше моей жены, да жена мне милее, за тобой я не пойду.
Сказал так Семён и опять заснул.
Обратился тогда Аспид в прекрасного юношу, в молодца из молодцов. Вот разбудил он царевну, жену Семёна, и красуется перед ней.
«Ой, ктой-то! – подумала царевна. – Да он лучше Семёна! Вот бы мне в женихи такого, когда я девкой была!»
Приблизился Аспид к Семёновой жене и протянул ей руку. Царевна поднялась с земли, поглядела на Семёна, а у него сор на лице, ноздрями он пыль раздувает.
– Ты чей? – спросила царевна у Аспида.
– А я царский сын, по прозванью Молодец из Молодцов.
– А я царская дочь!
– Пойдём со мной, я тебя не обижу!
– Пойдём, молодец! – сказала Семёнова жена и подала Аспиду руку.
Аспид нашептал на ухо царевне, научил её, что надо сделать, а царевна на всё согласилась. Тогда Аспид ушёл. А он научил её вызнать у Семёна действие волшебного кольца и принести ему то самое кольцо.
Вот пошла она с Семёном домой, взяла его за руку и спросила его, правда ли, что у него на пальце кольцо волшебное. И если он любит её, пусть скажет, как это кольцо действует.
Семён по доброте рассказал жене про своё кольцо. «Раз жена меня любит, – подумал Семён, – пусть и о кольце моём знает, она мне зла не сделает».
И надел Семён волшебное кольцо на палец жены. Когда кольцо понадобится, его всегда можно взять обратно.
А ночью царевна переместила кольцо с одного пальца на другой, и немедля явились двенадцать молодцов:
– Мы – вот они! Чем служить тебе, новая хозяйка?
Царевна даёт им наказ:
– Служите мне вот чем. Возьмите эти хоромы да и мост хрустальный и перенесите их туда, где живёт Молодец из Молодцов.
Только и был женат Семён, Егоров сын.
Проснулся он с матерью – ничего у них нету, одна худая изба и амбар пустой, как прежде было. И остался Семён с одной матерью, ещё кошка и собака при них, всего четверо, а есть им, считай, нечего.
Семён не вздохнул, не пожаловался. Вспомнил он, что мать ему говорила: не женись на царевне – не будет счастья. Не послушался он матери!
Поглядел Семён с горя в окошко, видит – карета едет, а в ней – царь. Вышел царь из кареты как раз против Семёнова окошка; смотрит – куда что делось: ни хором нету, ни хрустального моста, ни света, ни блеску – одна худая изба, а в окошко на царя Семён глядит.
Царь как закричит:
– А что тут такое? А где моя дочь-царевна? Ах ты, обманщик!
Семён вышел к царю, сказал ему правду, как было: что царская дочь взяла у него волшебное кольцо и обманула его.
Царь правде не поверил, а разгневался и велел посадить Семёна в тюрьму, покуда он не скажет, где царская дочь.
Увели от матери сына, не стало у неё кормильца. Оголодала старуха. Кликнула она кошку и собаку и пошла побираться. Под одним окошком хлеба попросит, под другим съест. А тут захолодало, потемнело, лето состарилось, к зиме пошло.
Кошка и говорит собаке:
– Пропадём мы все. Пойдём царевну сыщем и возьмём от неё волшебное кольцо. Нас хозяин от смерти спас, теперь мы его спасём.
Собака была согласна. Она понюхала землю и побежала, а кошка – за нею.
Далеко им пришлось бежать. Сказывать скоро, а идти далеко.
Бежали они, бежали, покуда не увидели хрустальный мост и Семёновы хоромы, в которых они прежде жили.
Собака осталась снаружи, а кошка пошла в хоромы. Забралась она в спальню, где спала царевна, Семёнова обманщица. Увидела кошка: царевна во рту держит волшебное кольцо, меж зубов у неё оно блестит. Боится, знать, как бы не украли.
Поймала кошка мышку, надкусила ей ухо и научила её уму-разуму, что мышка должна сделать. Влезла мышка на кровать, неслышно прошла по царевне и стала своим хвостиком свербить у неё в носу. Царевна чихнула, ртом дыхнула, кольцо на пол упало и покатилось.
А кошка хвать кольцо – и в окно. Пока царевна проснулась, покуда она туда-сюда – кольца уж нету, и та мышка, что хвостиком у царевны в носу свербила, уж на кухне корочку грызёт: она-де ни при чём.
А кошка и собака домой бегут. Они не спят, не едят – им некогда, они торопятся. Бегут они через горы, через лесные дебри, плывут через реки и чистыми полями бегут. Кошка волшебное кольцо держит под языком, рта не разевает.
Вот уже перед ними последняя река, – а за рекою видна их деревня, там и Семёнова изба.
Собака говорит кошке:
– Садись ко мне на спину, а я поплыву. Да смотри кольцо держи крепче в зубах, не оброни.
Поплыли они по реке, доплыли до середины. Собака говорит:
– Смотри, кошка, не говори: кольцо утопишь.
Кошка молчит. Поплыли ещё немного, собака опять:
– Молчи, кошка!
А кошка и так рта не открывает. Собака снова к ней:
– Не вырони кольца-то! Молчи лучше!
Кошка и сказала:
– Да я молчу! – и уронила кольцо в реку.
Выбрались они на берег и давай драться и ругаться. Собака визжит:
– Это ты виновата, кошка-болтушка!
А кошка в ответ:
– Нет, это ты брехунья! Зачем ты говорила, когда я молчала?
А тут рыбаки вытащили сетью рыбу на берег и стали её потрошить. Увидели они – кошка с собакой не ладят, подумали, что голодные, и бросили им рыбьи внутренности.
Схватили кошка с собакой рыбьи внутренности, стали есть, съели немного, вдруг – хряп! – твёрдое попалось. Глядят – кольцо!
Оставили они еду и побежали в деревню. Пробежали мимо своей избы – нет ли там хозяина? Глядят – нету его, а мать побирается. Побежали в город, в тюрьму, где Семён был.
Взобралась кошка на тюремную ограду, ходит поверху, глядит, где Семён там, а не знает. Хочется ей помяукать, помурлыкать, да кольцо у неё под языком, боится обронить.
К вечеру выглянул Семён в тюремное окно, хотел поглядеть на белый свет. Кошка увидела Семёна и по дождевой трубе, а потом по стене забралась к Семёну в казема́т[1].
Семён взял кошку на руки. «Вот, – думает, – хоть и кошка, а сердце у неё верное, помнит она меня!»
Кошка мяукнула и обронила на пол волшебное кольцо.
Поднял Семён кольцо и вызвал двенадцать молодцов. Те явились, тут как тут.
– Здравствуй, дорогой старый хозяин, – говорят, – прикажи, чего тебе надобно, а мы живо исполним!
Семён им говорит:
– Перенесите откуда ни на есть мои хоромы сюда, и кто там живёт, пусть в горницах будет, – я погляжу. И мост хрустальный приподымите да сюда его уставьте, а только другим концом отверните его от царской избы и опустите в соседнюю деревню.
Всё и было исполнено, как приказано Семёном. Хоромы его стали на место, а в них оказалась молодая царевна с Аспидом своим. Ну ушли они из Семёновых хором, пошли жить к отцу царевны, – куда же ещё?
Аспид же, как узнал, что это царевна кольцо потеряла, так от злости превратился в змею-гадюку.
И не мог он обратиться в молодца, потому что не проходила в нём злоба на царевну. Так и остался Аспид гадюкой; он только и делал, что шипел на царевну и бранил её. Тут отец царевны вспомнил про Семёна.
– Эх, – говорит, – а ведь Семён-то хоть и простой, да добрый малый был, а вот Аспид хоть и не простого рода, да ведь гадюка!
А Семён с матерью опять в хоромах жили, и собака с кошкой при них.
Семён на самосильной машине каждый день наведывается в соседнюю деревню, по хрустальному мосту дорога туда близкой стала.
Слышно ещё, Семён из той деревни жену себе берёт, живёт там одна девушка-сирота, прекраснее той царевны, вот её и сватает Семён.
Должно, так и будет – женится Семён на сироте; пойдут у них дети, и новая сказка начнётся.
Неизвестный цветок
(Сказка-быль)
Жил на свете маленький цветок. Никто и не знал, что он есть на земле. Он рос один на пустыре; коровы и козы не ходили туда, и дети из пионерского лагеря там никогда не играли. На пустыре трава не росла, а лежали одни старые серые камни, и меж ними была сухая мёртвая глина. Лишь один ветер гулял по пустырю; как дедушка-сеятель, ветер носил семена и сеял их всюду – и в чёрную влажную землю, и на голый каменный пустырь. В чёрной доброй земле из семян рождались цветы и травы, а в камне и глине семена умирали.
А однажды упало из ветра одно семечко, и приютилось оно в ямке меж камнем и глиной. Долго томилось это семечко, а потом напиталось росой, распалось, выпустило из себя тонкие волоски корешка, впилось ими в камень и в глину и стало расти.
Так начал жить на свете тот маленький цветок. Нечем было ему питаться в камне и в глине; капли дождя, упавшие с неба, сходили по верху земли и не проникали до его корня, а цветок всё жил и жил и рос помаленьку выше. Он поднимал листья против ветра, и ветер утихал возле цветка; из ветра упадали на глину пылинки, что принёс ветер с чёрной тучной земли; и в тех пылинках находилась пища цветку, но пылинки были сухие. Чтобы смочить их, цветок всю ночь сторожил росу и собирал её по каплям на свои листья. А когда листья тяжелели от росы, цветок опускал их, и роса падала вниз; она увлажняла чёрные земляные пылинки, что принёс ветер, и разъедала мёртвую глину.
Днём цветок сторожил ветер, а ночью росу. Он трудился день и ночь, чтобы жить и не умереть. Он вырастил свои листья большими, чтобы они могли останавливать ветер и собирать росу. Однако трудно было цветку питаться из одних пылинок, что выпали из ветра, и ещё собирать для них росу. Но он нуждался в жизни и превозмогал терпеньем свою боль от голода и усталости. Лишь один раз в сутки цветок радовался: когда первый луч утреннего солнца касался его утомлённых листьев.
Если же ветер подолгу не приходил на пустырь, плохо тогда становилось маленькому цветку, и уже не хватало у него силы жить и расти.
Цветок, однако, не хотел жить печально; поэтому, когда ему бывало совсем горестно, он дремал. Всё же он постоянно старался расти, если даже корни его глодали голый камень и сухую глину. В такое время листья его не могли напитаться полной силой и стать зелёными: одна жилка у них была синяя, другая красная, третья голубая или золотого цвета. Это случалось оттого, что цветку недоставало еды, и мученье его обозначалось в листьях разными цветами. Сам цветок, однако, этого не знал: он ведь был слепой и не видел себя, какой он есть.
В середине лета цветок распустил венчик вверху. До этого он был похож на травку, а теперь стал настоящим цветком. Венчик у него был составлен из лепестков простого светлого цвета, ясного и сильного, как у звезды. И, как звезда, он светился живым мерцающим огнём, и его видно было даже в тёмную ночь. А когда ветер приходил на пустырь, он всегда касался цветка и уносил его запах с собою.
И вот шла однажды поутру девочка Даша мимо того пустыря. Она жила с подругами в пионерском лагере, а нынче утром проснулась и заскучала по матери. Она написала матери письмо и понесла письмо на станцию, чтобы оно скорее дошло. По дороге Даша целовала конверт с письмом и завидовала ему, что он увидит мать скорее, чем она.
На краю пустыря Даша почувствовала благоухание. Она поглядела вокруг. Вблизи никаких цветов не было, по тропинке росла одна маленькая травка, а пустырь был вовсе голый; но ветер шёл с пустыря и приносил оттуда тихий запах, как зовущий голос маленькой неизвестной жизни. Даша вспомнила одну сказку, её давно рассказывала ей мать. Мать говорила о цветке, который всё грустил по своей матери-розе, но плакать он не мог, и только в благоухании проходила его грусть.
«Может, это цветок скучает там по своей матери, как я», – подумала Даша.
Она пошла в пустырь и увидела около камня тот маленький цветок. Даша никогда ещё не видела такого цветка – ни в поле, ни в лесу, ни в книге на картинке, ни в ботаническом саду, нигде. Она села на землю возле цветка и спросила его:
– Отчего ты такой?
– Не знаю, – ответил цветок.
– А отчего ты на других непохожий?
Цветок опять не знал, что сказать. Но он впервые так близко слышал голос человека, впервые кто-то смотрел на него, и он не хотел обидеть Дашу молчанием.
– Оттого, что мне трудно, – ответил цветок.
– А как тебя зовут? – спросила Даша.
– Меня никто не зовёт, – сказал маленький цветок, – я один живу.
Даша осмотрелась в пустыре.
– Тут камень, тут глина! – сказала она. – Как же ты один живёшь, как же ты из глины вырос и не умер, маленький такой?
– Не знаю, – ответил цветок.
Даша склонилась к нему и поцеловала его в светящуюся головку.
На другой день в гости к маленькому цветку пришли все пионеры. Даша привела их, но ещё задолго, не доходя до пустыря, она велела всем вздохнуть и сказала:
– Слышите, как хорошо пахнет. Это он так дышит.
Пионеры долго стояли вокруг маленького цветка и любовались им, как героем. Потом они обошли весь пустырь, измерили его шагами и сосчитали, сколько нужно привезти тачек с навозом и золою, чтобы удобрить мёртвую глину.
Они хотели, чтобы и на пустыре земля стала доброй. Тогда и маленький цветок, неизвестный по имени, отдохнёт, а из семян его вырастут и не погибнут прекрасные дети, самые лучшие, сияющие светом цветы, которых нету нигде.
Четыре дня работали пионеры, удобряя землю на пустыре. А после того они ходили путешествовать в другие поля и леса и больше на пустырь не приходили. Только Даша пришла однажды, чтобы проститься с маленьким цветком. Лето уже кончалось, пионерам нужно было уезжать домой, и они уехали.
А на другое лето Даша опять приехала в тот же пионерский лагерь. Всю долгую зиму она помнила о маленьком, неизвестном по имени цветке. И она тотчас пошла на пустырь, чтобы проведать его.
Даша увидела, что пустырь теперь стал другой, он зарос теперь травами и цветами, и над ним летали птицы и бабочки. От цветов шло благоухание, такое же, как от того маленького цветка-труженика.
Однако прошлогоднего цветка, жившего меж камнем и глиной, уже не было. Должно быть, он умер в минувшую осень. Новые цветы были тоже хорошие; они были только немного хуже, чем тот первый цветок. И Даше стало грустно, что нету прежнего цветка. Она пошла обратно и вдруг остановилась. Меж двумя тесными камнями вырос новый цветок – такой же точно, как тот старый цвет, только немного лучше его и ещё прекраснее. Цветок этот рос из середины стеснившихся камней; он был живой и терпеливый, как его отец, и ещё сильнее отца, потому что он жил в камне.
Даше показалось, что цветок тянется к ней, что он зовёт её к себе безмолвным голосом своего благоухания.
Цветок на земле
Скучно Афоне жить на свете. Отец его на войне, мать с утра до вечера работает в колхозе на молочной ферме, а дедушка Тит спит на печке. Он и днём спит, и ночью спит, а утром, когда просыпается и ест кашу с молоком, он тоже дремлет.
– Дедушка, ты не спи, ты уж выспался, – сказал нынче утром Афоня дедушке.
– Не буду, Афонюшка, я не буду, – ответил дед. – Я лежать буду и на тебя глядеть.
– А зачем ты глаза закрываешь и со мной ничего не говоришь? – спросил тогда Афоня.
– Нынче я не буду глаза смежать, – обещал дедушка Тит. – Нынче я на свет буду смотреть.
– А отчего ты спишь, а я нет?
– Мне годов много, Афонюшка… Мне без трёх девяносто будет, глаза уж сами жмурятся.
– А тебе ведь темно спать, – говорил Афоня. – На дворе солнце горит, там трава растёт, а ты спишь, ничего не видишь.
– Да я уж всё видел, Афонюшка.
– А отчего у тебя глаза белые и слёзы в них плачут?
– Они выцвели, Афонюшка, они от света выцвели и слабые стали; мне глядеть ведь долго пришлось.
Афоня осмотрел деда, какой он есть. В бороде деда были хлебные крошки, и там жил ещё один комарик. Афоня встал на лавку, выбрал все крошки из бороды у деда, а комарика прогнал оттуда – пусть живёт отдельно. Руки дедушки лежали на столе; они были большие, кожа на них стала как кора на дереве, и под кожей видны были толстые чёрные жилы, эти руки много земли испахали.
Афоня поглядел в глаза деду. Глаза его были открыты, но смотрели равнодушно, не видя ничего, и в каждом глазу светилась большая капля слезы.
– Не спи, дедушка! – попросил Афоня.
Но дедушка уже спал. Мать подсадила его, сонного, на печку, укрыла одеялом и ушла работать. Афоня же остался один в избе, и опять ему скучно стало. Он ходил вокруг деревянного стола, смотрел на мух, которые окружили на полу хлебную крошку, упавшую из бороды деда, и ели её; потом Афоня подходил к печке, слушал, как дышит там спящий дед, смотрел через окно на пустую улицу и снова ходил вокруг стола, не зная, что делать.
– Мамы нету, папы нет, дедушка спит, – говорил Афоня сам себе.
Потом он посмотрел на часы-ходики, как они идут. Часы шли долго и скучно: тик-так, тик-так, будто они баюкали деда, а сами тоже уморились и хотели уснуть.
– Проснись, дедушка, – просил Афоня. – Ты спишь?
– А? Нету, я не сплю, – ответил дедушка Тит с печки.
– Ты думаешь? – спрашивал Афоня.
– А? Я тут, Афоня, я тут.
– Ты думаешь там?
– А? Нету, я всё обдумал, Афонюшка, я смолоду думал.
– Дедушка Тит, а ты всё знаешь?
– Всё, Афоня, я всё знаю.
– А что это, дедушка?
– А чего тебе, Афонюшка?
– А что это всё?
– А я уж позабыл, Афоня.
– Проснись, дедушка, скажи мне про всё!
– А? – произнёс дедушка Тит.
– Дедушка Тит! Дедушка Тит! – звал Афоня. – Ты вспомни!
Но дед уже умолк, он опять уснул в покое на русской печи.
Афоня тогда сам залез на печь к дедушке и начал будить его, чтобы он проснулся. А дед спал и только шептал тихо во сне неслышные слова. Афоня уморился его будить и сам уснул возле деда, прильнув к его доброй знакомой груди, пахнувшей тёплой землёю.
Очнувшись от сна, Афоня увидел, что дед глядит глазами и не спит.
– Вставай, дедушка, – сказал Афоня. А дед опять закрыл глаза и уснул.
Афоня подумал, что дед тогда не спит, когда он спит; и он захотел никогда не спать, чтобы подкараулить деда, когда он совсем проснётся.
И Афоня стал ожидать. Часы-ходики тикали, и колёсики их поскрипывали и напевали, баюкая деда.
Афоня тогда слез с печи и остановил маятник у часов. В избе стало тихо. Слышно стало, как отбивает косу косарь за рекой и тонко звенит мошка под потолком.
Дедушка Тит очнулся и спросил:
– Ты чего, Афоня? Что-то шумно так стало? Это ты шумел?
– А ты не спи! – сказал Афоня. – Ты скажи мне про всё! А то ты спишь и спишь, а потом умрёшь, мама говорит – тебе недолго осталось; кто мне тогда скажет про всё?
– Обожди, дай мне квасу испить, – произнёс дед и слез с печи.
– Ты опомнился? – спросил Афоня.
– Опомнился, – ответил дед. – Пойдём сейчас белый свет пытать.
Старый Тит испил квасу, взял Афоню за руку, и они пошли из избы наружу.
Там солнце высоко стояло на небе и освещало зреющий хлеб на полях и цветы на дорожной меже.
Дед повёл Афоню полевой дорогой, и они вышли на пастбище, где росли сладкий клевер для коров, травы и цветы. Дед остановился у голубого цветка, терпеливо росшего корнем из мелкого чистого песка, показал на него Афоне, потом согнулся и осторожно потрогал тот цветок.
– Это я сам знаю! – протяжно сказал Афоня. – А мне нужно, что самое главное бывает, ты скажи мне про всё! А этот цвет растёт, он не всё!
Дедушка Тит задумался и осерчал на внука.
– Тут самое главное тебе и есть!.. Ты видишь – песок мёртвый лежит, он каменная крошка, и более нет ничего, а камень не живёт и не дышит, он мёртвый прах. Понял теперь?
– Нет, дедушка Тит, – сказал Афоня. – Тут понятного нету.
– Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты непонятливый? А цветок, ты видишь, жалконький такой, а он живой, и тело себе он сделал из мёртвого праха. Стало быть, он мёртвую сыпучую землю обращает в живое тело, и пахнет от него самого чистым духом. Вот тебе и есть самое главное дело на белом свете, вот тебе и есть, откуда всё берётся. Цветок этот – самый святой труженик, он из смерти работает жизнь.
– А трава и рожь тоже главное делают? – спросил Афоня.
– Одинаково, – сказал дедушка Тит.
– А мы с тобой?
– И мы с тобой. Мы пахари, Афонюшка, мы хлебу расти помогаем. А этот вот жёлтый цвет на лекарство идёт, его и в аптеке берут. Ты бы нарвал их да снёс. Отец-то твой ведь на войне; вдруг поранят его, или он от болезни ослабнет, вот его и полечат лекарством.
Афоня задумался среди трав и цветов. Он сам, как цветок, тоже захотел теперь делать из смерти жизнь; он думал о том, как рождаются из сыпучего скучного песка голубые, красные, жёлтые счастливые цветы, поднявшие к небу свои добрые лица и дышащие чистым духом в белый свет.
– Теперь я сам знаю про всё! – сказал Афоня. – Иди домой, дедушка, ты опять, должно, спать захотел: у тебя глаза белые… Ты спи, а когда умрёшь, ты не бойся, я узнаю у цветов, как они из праха живут, и ты опять будешь жить из своего праха. Ты, дедушка, не бойся!
Дед Тит ничего не сказал. Он невидимо улыбнулся своему доброму внуку и пошёл опять в избу на печку.
А маленький Афоня остался один в поле. Он собрал жёлтых цветов, сколько мог их удержать в охапке, и отнёс в аптеку, на лекарства, чтобы отец его не болел на войне от ран. В аптеке Афоне дали за цветы железный гребешок. Он принёс его деду и подарил ему: пусть теперь дедушка чешет себе бороду тем гребешком.
– Спасибо тебе, Афонюшка, – сказал дед. – А цветы тебе ничего не сказывали, из чего они в мёртвом песке живут?
– Не сказывали, – ответил Афоня. – Ты вон сколько живёшь, и то не знаешь. А говорил, что знаешь про всё. Ты не знаешь.
– Правда твоя, – согласился дед.
– Они молча живут, надо у них допытаться, – сказал Афоня. – Чего все цветы молчат, а сами знают?
Дед кротко улыбнулся, погладил головку внука и посмотрел на него, как на цветок, растущий на земле. А потом дедушка спрятал гребешок за пазуху и опять заснул.
Разноцветная бабочка
На берегу Чёрного моря, там, где Кавказские горы подымаются от берега к небу, жила в каменной хижине одна старушка, по имени Анисья. Хижина стояла среди цветочного поля, на котором росли розы. Невдалеке от цветочного поля находился пчéльник, и там также издавна жил пчеловод дедушка Ульян. Дедушка Ульян говорил, что когда он ещё молод был и приехал на кавказскую сторону, то Анисья уже была старой бабушкой, и никто тогда не знал, сколько Анисье лет, с каких пор она живёт на свете. Сама Анисья тоже не могла этого сказать, потому что забыла. Помнила она только, что в её время горы были молодые и не покрыты лесом. Так она сказала когда-то одному путешественнику, а тот напечатал её слова в своей книге. Но и путешественник тот давно умер, а книгу все забыли.
Дедушка Ульян приходил раз в год в гости к Анисье; он приносил ей мёду, чинил ей обувь, осматривал, не худым ли стало ведро, и перекладывал черепицу на крыше хижины, чтобы внутрь жилища не проникал дождь.
Потом они садились на камень у входа в жилище и беседовали по душам. Старый Ульян знал, что едва ли он придёт в гости к Анисье на следующий год: он уже был очень стар и знал, что ему наступала пора помирать.
В последний раз, как виделся Ульян с Анисьей, он рассмотрел, что железная дужка очков, которые носила Анисья, стала тонкой, слабее нитки, и вот-вот сломается, – дужка истёрлась от времени о переносицу Анисьи. Тогда Ульян укрепил дужку проволокой, чтоб очки ещё служили и через них можно было смотреть на всё, что есть на свете.
– А что, бабушка Анисья: нам с тобой срок жизни весь вышел, – сказал Ульян.
– Ан нет, у меня срок не вышел, – отозвалась Анисья. – У меня тут дело есть, я сына ожидаю. Покуда он не вернётся, я жить должна.
– Ну живи, – согласился Ульян. – А мне пора. Ульян ушёл и вскоре умер от старости лет, а Анисья осталась жить и ожидать своего сына.
* * *
Сын её Тимоша убежал из дома, когда был ещё маленьким, а Анисья была молодой, и с тех пор Тимоша не вернулся к матери. Он каждое утро убегал из дома в горы, чтобы играть там, разговаривать с камнями гор, отзывающихся на его голос, и ловить разноцветных бабочек.
К полудню Анисья выходила на тропинку, идущую в горы, и звала своего сына:
– Тимоша, Тимоша!.. Ты опять заигрался, и ты забыл про меня.
– Сейчас, мама, я только бабочку поймаю.
Он ловил бабочку и возвращался к матери. Дома он показывал бабочку и горевал, что она больше не летает, а только ходит тихо, понемногу.
– Мама, чего она не летит? – спрашивал Тимоша, перебирая крылышки у бабочки. – Пусть она лучше летает. Она умрёт теперь?
– Не умрёт и жить не будет, – говорила мать. – Ей надо летать, чтобы жить, а ты её поймал и взял в руки, крылышки ей обтёр, и она стала больная… Ты не лови их!
Каждый день Тимоша бегал в гору по старой тропинке. Мать Анисья знала, что та тропинка через малую гору идёт на большую, а с большой на высокую, где всегда на вечер собираются облака, а с той высокой горы – на самую лютую, самую страшную вершину всех гор, и там тропинка выходит к небу. Анисья слыхала, что тропинку проложил неизвестный человек, который ушёл по ней на небо через самую высокую гору, – ушёл и более не вернулся; он был бездетный, никого не любил на свете, земля ему была не мила, и все его забыли; осталась от него лишь тропинка, и по тропинке той мало кто ходил после него.
Только Тимоша бегал по этой тропинке за бабочками.
Один раз Тимоша шёл домой: настало вечернее время, и цветы уже дремали в сумерках на склоне горы. Возле тропинки росла одинокая былинка, её головка выглядывала из-под обрыва на того, кто шёл по земле, и на лице её блестел маленький чистый свет. Тимоша увидел, что это упала капля росы на былинку, чтобы она испила её.
«Это добрая капля!» – подумал Тимоша.
Здесь разноцветная большая бабочка села на эту былинку и затрепетала крыльями. Тимоша испугался: он никогда ещё не видел такой бабочки. Она была велика, словно птичка, и крылья её были в цветах, каких Тимоша не видел никогда. От дрожания её крыльев мальчику казалось, что свет отходит от неё и звучит, как зовущий его тихий голос.
Тимоша протянул руку за сияющей дрожащей бабочкой, но она перелетела на большой камень. Тогда Тимоша сказал ей издали:
– Давай поговорим!
Бабочка не говорила и не смотрела на Тимошу: она только боялась его. Должно быть, она была недобрая, но она была так хороша…
Бабочка поднялась с камня и полетела над тропинкой в гору. Тимоша побежал за ней, чтобы ещё раз поглядеть на неё, потому что он не нагляделся.
Он бежал за бабочкой по тропинке в горах, а ночь уже потемнела над ним. Он не сводил глаз с бабочки, летящей перед ним, и лишь по памяти не сбивался с тропинки.
Бабочка летела вольно, как хотела: она летела вперёд, назад, в сторону и сразу в другую, как будто её сдувал невидимый ветер, а Тимоша, задыхаясь, бежал за нею следом.
И вдруг он услышал голос матери:
– Ты опять заигрался, ты опять забегался, и ты забыл про меня!
– Сейчас, мама, – ответил Тимоша. – Я одну только бабочку поймаю, самую хорошую, последнюю.
Бабочка пролетела мимо самого лица Тимоши: он почувствовал тёплое дуновение её крыльев, а потом бабочки не стало нигде.
Он искал её глазами в воздухе и около земли, он побежал назад, но бабочки не отыскал.
Наступила ночь. Тимоша бежал по тропинке в гору. Ему казалось, что бабочка светится крыльями невдалеке от него, и он протягивал руки за нею. Он миновал уже малые и большие горы и подымался на самую страшную, голую вершину всех гор, где тропинка выходит к небу.
Тимоша добежал до конца тропинки и оттуда сразу увидел всё небо, а близко от него сияла большая добрая жмурящаяся звезда.
«А я звезду схвачу! – подумал Тимоша. – Звезда ещё лучше, а бабочки мне теперь не надо».
Он забыл о земле, потянулся руками в небо и упал в пропасть.
Наутро Тимоша огляделся, где он. Кустарник рос по отвесу горы и выходил к берегу маленького ручья. Ручей тот начинался родником у подножия горы, потом протекал недолго внизу по земле и впадал в небольшое озеро, а из озера вода подымалась туманным душным паром, потому что и утром было жарко в этом месте. Кругом стояли голые стены гор, уходящих до высокого неба, по которым никому нельзя взойти, а можно только взлететь по воздуху, как бабочка.
Горы огораживали дно пропасти, где очутился маленький Тимоша. Он весь день ходил по дну этой пропасти, и везде была одна каменная стена гор, по которым нельзя подняться и уйти отсюда. Здесь было жарко и томительно; Тимоша вспомнил теперь, что дома у матери было прохладней.
По берегу ручья в траве и кустарнике жужжали и жили стрекозы, и всюду летали такие же светящиеся бабочки, какую хотел вчера поймать Тимоша. Бабочки трепетали над жаркой землёй, и слышен был шум их крыльев, но Тимоша не хотел их ловить, и скучно ему было смотреть на них.
– Мама! – позвал он в каменной тишине и заплакал от разлуки с матерью.
Он сел под каменной стеною горы и стал корябать её ногтями. Он хотел протереть камень и сквозь гору уйти к матери.
* * *
С тех пор как мальчик Тимоша очутился на дне каменной пропасти, прошло много лет. Тимоша вырос большим. Он нашёл куски самого крепкого камня, упавшие когда-то с вершины горы, и наточил их о другие такие же крепкие камни. Этими камнями он бил и крошил её, но гора была велика, и камень её тоже крепок.
И Тимоша работал целые годы, а выдолбил в кремнистой горе лишь неглубокую пещеру, и ему было ещё далеко идти сквозь камень домой. Оглядываясь от работы назад, Тимоша видел разноцветных бабочек, которые летали целым облаком в жарком воздухе. Ни разу, с самого детства, Тимоша не поймал более ни одной бабочки, и, когда бабочка нечаянно садилась на него, он снимал её и бросал прочь.
Всё реже и реже он слышал голос матери, звучавший в его сердце: «Тимоша, ты забыл про меня! Зачем ты ушёл и не вернулся?..»
Тимоша плакал в ответ на тихий голос матери и ещё усерднее долбил и крошил каменную гору.
Просыпаясь в каменной пещере, Тимоша иногда забывал, где он живёт, он не помнил, что уже прошли долгие годы его жизни, он думал, что он ещё маленький, как прежде, что он живёт с матерью на берегу моря, и он улыбался, снова счастливый, и хотел идти ловить бабочек. Но потом он видел, что возле него камень и он один. Он протягивал руки в сторону своего дома и звал мать.
А мать смотрела в звёздное небо, и ей казалось, что маленький сын её бежит среди звёзд. Одна звезда летит впереди него, он протянул к ней руку и хочет поймать её, а звезда улетает от него всё дальше, в самую глубину чёрного неба.
Мать считала время. Она знала, что, если бы Тимоша бежал только по земле, он бы уже давно обежал всю землю кругом и вернулся домой. Но сына не было, а времени прошло много. Значит, Тимоша ушёл дальше земли, он ушёл туда, где летят звёзды, и он вернётся, когда обойдёт весь круг неба. Она выходила ночью, садилась на камень около хижины и глядела в небо. И ей чудилось, что она видит своего сына бегущим в Млечном Пути. Мать тихо говорила:
– Вернись, Тимоша, домой, уже пора… Зачем тебе бабочки, зачем тебе горы и небо? Пусть будут и бабочки, и горы, и звёзды, и ты будешь со мной! А то ты ловишь бабочек, а они умирают, ты поймаешь звезду, а она потемнеет. Не надо, пусть всё будет, тогда и ты будешь.
А сын её в то время по песчинке разрушал гору, и сердце его томилось по матери.
Но гора была велика, жизнь проходила, и Тимоша стал стариком.
* * *
И вот однажды наступил его срок. Он услышал изнутри каменной горы, как загремело ведро. Тимоша по звуку узнал, что это было их ведро, ведро его матери, и закричал, чтоб его услышали. И правда, это была мать Тимоши, пришедшая за водой; она брала теперь всего четверть ведра, потому что больше не могла унести.
Мать услышала, что кто-то кричит из горы, но не узнала голоса своего сына.
– Ты кто там? – спросила она.
Тимоша узнал голос матери и ответил:
– Мама, я забыл, кто я.
Мать опустилась на каменную землю и прильнула к ней лицом.
Сын обрушил последние камни в горе и вышел на свет к матери. Но он не увидел её, потому что ослеп внутри каменной горы. Старая Анисья поднялась к сыну и увидела перед собой старика. Она обняла его и сказала:
– Родила я тебя, а ты ушёл. Не вырастила я тебя, не попитала и поласкать не успела…
Тимоша припал к маленькой, слабой матери и услышал, как бьётся её сердце.
– Мама, я теперь всегда с тобой буду!
– Да ведь старая я стала, полтора века прожила, чтоб тебя дождаться, и ты уже старый. Умру я скоро и не полюбуюсь тобой.
Мать прижала его к своей груди; она хотела, чтобы всё дыхание её жизни перешло к сыну и чтобы любовь её стала его силой и жизнью.
И она почувствовала, что Тимоша её стал лёгким. Она увидела, что держит его на руках, и он был теперь опять маленьким, каким был тогда, когда убежал за разноцветной бабочкой. Жизнь её любовью перешла к сыну.
Старая мать вздохнула последним счастливым дыханием, оставила сына и умерла.
Июльская гроза
Долго шла девятилетняя Наташа со своим меньшим братом Антошкой из колхоза «Общая жизнь» в деревню Панютино, а дорога была длиною всего четыре километра, но велик мир в детстве… Наташа попеременно то несла брата на руках, когда он жалостно поглядывал на неё от усталости, то ставила обратно на землю, чтобы он шёл своими ножками, потому что брат был ко́рмленый, тяжёлый, ему уже сравнялось четыре года, и она умаривалась от него.
По обочинам жаркой, июльской дороги росла высокая рожь, уже склонившая голову назад к земле, точно колосья почувствовали утомление от долгого лета и от солнца и стали теперь стариками. Наташа с испугом вглядывалась в эту рожь, не покажется ли кто-нибудь из её чащи, где обязательно кто-нибудь живёт и таится, и думала, куда ей тогда спрятать брата, чтобы хоть он один остался живым. Если ему надеть свой платок на голову, чтобы Антошка был похож на девочку – девочек меньше трогают, – тогда бы лучше было; или спрятать его в песчаной пещере в овраге, но оврага тут нигде не встречалось, он был около их колхозной деревни. И старшая сестра повязала брату платок на голову, а сама пошла простоволосая, так ей было спокойнее на душе.
Рожь медленно шумела около тихо бредущих по дороге детей. Безоблачное небо, туманное и бледное от пустой полуденной жары, казалось Наташе печальным и страшным; она вспомнила ночь со звёздами над избою и двором, где она жила в колхозе вместе с отцом и матерью, и решила, что ночью интересней и лучше; ночью поют в колхозе одни добрые кроткие сверчки, квакают лягушки в запруде, и сопит бык, ночующий в скотном сарае, – и там нет ничего страшного, там мать выходит на крыльцо и зовёт её на разные голоса, как будто причитает: «Наташа, иди ужинать, тебе спать пора, чего ты звёзды считаешь, завтра опять день настанет, успеешь ещё пожить!»
Наташа крепче взяла Антошку за руку и побежала с ним мимо ржи, чтобы скорее увидеть избы деревни Панютино, где жили бабушка и дедушка. Но брат скоро уморился, он упал в пыль и заплакал, а Наташа не догадалась сразу оставить его руку и нечаянно проволокла Антошку немного по земле. Взяв брата снова на руки, утешив его от слёз, Наташа взошла с ним на возвышенность кургана. Здесь рожь росла низкая, потому что земля была худая, и отсюда было далеко видно, как идут поверху ржаных полей тёмные волны ветра и как светится льющийся воздух над озарёнными полосами хлеба, которых сейчас не покрывала тень ветра. Наташа огляделась вокруг – когда же будет Панютино? – и увидела крылья мельницы, подымающиеся из-за дальних хлебов и вновь уходящие в них. Девочке теперь стало не так страшно находиться под безлюдным солнцем, в грустном шуме ржи и в тишине ровного полуденного ветра, доброту которого она ясно чувствовала своим лицом и всем телом. Наташа вздохнула с утешением – вон уже видна мельница, там мелют зерно, это, наверно, дедушка привёз мешок: он знает, что придут внучка со внуком и надо испечь блины из новой муки; старая мука ведь уж вся вышла у них, и из неё плохо всходит тесто, а блины получаются не такие праховые и ноздреватые, как из свежего помола.
Наташа понюхала воздух: пахло соломой, молоком, горячей землёю, отцом и матерью. Это было ей знакомо и мило, и девочка понесла брата дальше; он теперь обнял сестру вокруг шеи и дремал, свесив голову за плечо Наташи.
И они пошли вдаль по дороге, пролегающей во ржи. Вдруг Наташа вскрикнула и остановилась. Из глубины хлебов вышел к детям худой, бедный старичок с голым, ничем не заросшим, незнакомым лицом; ростом он был не больше Наташи, обут в лапти, а одет в старинные холщовые портки, заплатанные латками из военного сукна, и он нёс за спиной плетёную кошёлку со щавелем и крапивой, что годится для щей, – эту траву он нарвал по пути ради занятия. Старик также остановился против детей. Он грустно поглядел на Наташу бледными, добрыми глазами, уже давно приглядевшимися ко всему на свете, снял шапку, свалянную из домашней шерсти, поклонился и прошёл мимо. «Нестрашный! – подумала Наташа про старика. – А пусть бы только тронул, я бы сама ему дала изо всех сил, он сразу бы умер… Некормленый, маломочный какой-то, наверно – нездешний!»
А старичок тот, отошедши ко ржи, осторожно посмотрел на миновавших его детей. Ему запомнилось лицо Наташи – её серые, чуткие, задумчивые глаза, внимательно открытый, дышащий детский рот, полные щёки и светлые волосы, обгоревшие на солнце и иссушенные полевым ветром. «Хорошая будет крестьянка!» – решил старик. Теперь он старался разглядеть ребёнка, которого несла девочка. «И этот на неё похож, – увидел прохожий. – Сомлел и спит. А что ж ему!» – и старик пошёл прочь, уставившись глазами в земляной сор и мелкую траву на дороге. Когда он видел лица детей, ему хотелось или тотчас умереть, чтобы не тосковать по молодой, по будущей, счастливой жизни, или уже остаться жить на свете постоянно, вечно. Но жить постоянно – разве это управишься, разве это ему посильно, да и охоты уже нету такой как прежде, и земля как будто наскучила, но иногда ему казалось, что настоящая охота жить только и приходит в старости, а в молодых годах этого понятия нет, тогда человек живёт без памяти…
Больше всего старику было жалко детей, и он чувствовал, как от них входит в его сердце томительное, болящее счастье, всё ещё и до сей поры малознакомое и не прожитое, будто оно было забыто за недосугом, но само по себе давно ожидало его.
Прохожий старик сел в тень, поближе к растущему хлебу, чтобы одуматься. А одумавшись, он хотел заплакать, но передумал. «Ещё чего! – прошептал он вслух, – живи, старый человек, старайся! О-го-го, я ещё кум королю! Чего мне – тело моё цело, оно при мне, харчей полна изба, я не пьющий, не болящий!..» И старый человек с удовлетворением прилёг около ржи, положив свою голову на кошёлку с травой. Ходить ему сейчас было жарко и незачем; бумагу в колхоз «Общая жизнь» он отнёс аккуратно и теперь уморился, а время у него ещё есть впереди: летний день велик, ко двору успеет воротиться. Уже задремав, старик всё ещё чувствовал сладость в сердце, вспоминая встреченных детей, прошедших молча и робко мимо него, но точно призвавших его к бессмертной, далёкой жизни вместе с собою.
Душный ветер умолк над рожью – стало тихо, как перед грозою или перед великой сушью; и старик тоже умолк, он уже спал, снедаемый мухами и муравьями, ползавшими по его ко всему притерпевшемуся лицу.
Дед и бабушка Наташи жили в деревянной избушке на краю деревни Панютино. От их дворового плетня начиналось общее ржаное поле, и туда, в это поле, уходила дорога, ведущая сначала в колхоз, где жила дочь стариков, мать Наташи, а затем дальше – в другие большие поля, заросшие хлебом и лиственными лесами, орошаемые светлыми реками, утекающими в тёплое море… Бабушка Наташи, Ульяна Петровна, с самого утра время от времени выглядывала за ворота, не идёт ли её внучка со внуком. Она ещё третьего дня наказала бабе-почтальонше, чтоб почтальонша непременно зашла к её дочери в колхозе с тем, чтобы дочь отпустила внучку со внуком погостить в Панютино. «Должно, почтарка забыла к дочке зайти, – думала Ульяна Петровна, вглядываясь в пустую жаркую дорогу во ржи. – А ведь ей полтора трудодня за день пишут: ишь ты, льготная какая! Ходит, пыль подолом сгребает – только и делов… Либо в совет пожаловаться на неё, что ль!.. Да чума с ней, пускай ходит-мечется, бестолковая!» – и бабушка закрыла калитку.
Ещё с утра, спозаранку она наложила солому в печь, а белое тесто стояло со вчерашнего вечера, и бабушке уже два раза приходилось откладывать его из горшка в глиняную чашку – за ночь тесто взошло своим избытком через край. Всё было готово, чтобы начать печь блины, но гости ещё не пришли, и свой старик как ушёл с самого утра на озеро рыбу ловить, так и пропал. Наверно, опять сидит в кузнице у кузнеца и разговаривает не о деле. Им чего же: один врёт, другой поддакивает; ведь её старик всему верит, ему лишь бы самому было жить интересно и удивительно, а как другие на самом деле живут, он не знает. Он только и ждёт, только и надеется, что в мире случится что-нибудь: либо солнце потухнет вдруг, либо чужая звезда близко подлетит к Земле и осветит её золотым светом на вечное заглядение всем, или на бросовом неудобном поле вырастет сама по себе сладкая, питательная трава, которая пойдёт на пользу людям, и её не нужно будет сеять, а только жать.
Ульяна Петровна посмотрела тесто и тяжко вздохнула: «Как я жизнь прожила – с таким мужиком!.. Ему никогда ничего и не надо было, а всего-навсего сидеть где попало да беседовать с людьми о самой лучшей жизни, что будет и чего не будет, а дома смотреть на своё добро и думать – когда ж это в огне сгорит или в воде потонет, когда всё переменится, чтоб ему нескучно было!.. А так он добрый, непривязчивый и меня терпит».
Бабушка старательно помешала чистое тесто: уже пора была из него печь блины, а то оно перестоится и закиснет. Нужно, чтобы хлеб остался целым и вкусным, – чем же другим ей было приветить внучку, внука и своего старика? Что есть ещё на свете более необходимое, чем это её бедное угощение? Она не знала… Бабушка не старалась выдумать что-либо другое хорошее или более лучшее, она лишь могла поставить тесто, испечь хлебы или блины, чтобы накормить родню, и сесть на лавку, когда все наедятся, пригорюнившись в утешении. Она не понимала, как ещё жить по-хорошему, ей ничего и не надо было более. Пусть все поскорее соберутся вместе в одну избу, пусть будут здоровы её дочь со своим мужем и растут счастливыми внуки, – чего ещё мучиться, и так хорошо.
Ульяна Петровна запалила солому в печке, но тут услышала, что на дворе закричал чужой петух, постоянно приходивший от соседей, чтобы бить петуха бабушки и пользоваться её курами. Ульяна Петровна была ревнива к своему добру – она схватила веник и пошла отогнать хищника. Прогнав петуха, бабушка оглядела улицу и дорогу, ведущую в ржаное поле, – может, кто-нибудь покажется. Но не было никого, лишь волнами плыла жара по земле да старые привычные избы стояли по деревне и копались пыльные соседские куры в дорожной колее, и бабушке стало вдруг скучно и жутко, точно она посмотрела не на белый свет, а в кромешную тьму. Тогда Ульяна Петровна затворила калитку и пошла печь блины. Первый блин сразу получился хорошим – и недаром: уж сколько их испекла бабушка на своём веку – они сами у неё румянились и обратно из огня просились, только есть их сейчас было некому. Сама Ульяна Петровна свою стряпню всегда ела последней; она брала себе остатки и поскрёбышки и пекла из них, что выходило, чтоб не пропадало добро, – вся пища была для неё одинаково хороша.
В окно кто-то слабо постучал с улицы. «Либо побирушка! – подумала бабушка. – Да они теперь уж и ходить перестали, а то бы я дала блин человеку – нынче урожаи большие пошли, говорить нечего». Она вынула сковороду из огня, чтобы блин не подгорел, и пошла к окошку. В окно смотрела внучка Наташа; за спиной у неё, обхватив ручками шею сестры, находился Антошка, и он спал сейчас, положив большую голову в сестрином платке на плечо Наташи, так что девочка вся согнулась от тяжести брата; одной своей рукой она удерживала обнимавшие её руки Антошки, чтоб они не разлучились, а другой ухватилась за его штанину, чтоб ноги мальчика не висели в воздухе и он не сползал вниз. Наташа прислонила брата ногами к завалинке, освободила свою руку и ещё раз тихо постучала в окно.
– Бабушка, – сказала она, – отворяйте, мы к тебе в гости пришли.
Ульяна Петровна заметила, что Наташа чем более подрастает, тем делается лучше и задумчивей с лица и всё более походит на неё, когда бабушка была девушкой. Тронутая такой добротой жизни, которая снова повторила её во внучке, чтобы каждый, посмотрев на Наташу, вспомнил бы Ульяну Петровну после её смерти, – утешенная и довольная, бабушка сказала:
– Ах вы, бедные мои! Ну идите в избу скорее, чем же мне жить-то, кроме вас!
В избе бабушка хотела уложить Антошку на кровать, но он потянулся и открыл глаза.
– Бабушка, – сказал он, – испеки нам блины. А то мы шли-шли…
– Да уж они давно готовы, – ответила бабушка. – Садись на лавку, я сейчас тебе новых испеку, старые остыли.
– И холодную квашонку давай, – попросила Наташа, – мы в неё блины будем макать.
– Сейчас, сейчас… Сейчас я у печки управлюсь и в погреб схожу, – говорила бабушка, – а потом оладушек вам наделаю, чаю согрею, а дедушка придёт – обедать будем; я квасу вчера поставила, холодец сварила: чего же ещё надо-то!..
– Ещё варенье земляничное и грибы, – сказала Наташа.
– И то, милая, и то, а то как же! – вспомнила Ульяна Петровна и пошла в выход за припасами, обрадованная, что добра у неё много и есть кого кормить.
В избе пахло горячей землёй, сытными печёными блинами и дымом, а за окном светило солнце над незнакомой травою чужой деревни.
– Не сопи! – сказала Наташа Антошке. – Ты к бабушке в гости пришёл, чего ты сопишь? Дай я тебе нос вытру…
Антошка умолк, он перестал сопеть и лишь понемножку дышал, сидя на лавке у пустого стола. Наташа заглянула в бабушкину светлую горницу. Там было чисто, скучно, две жирные мухи бились в оконное стекло, жужжа жарким жалящим звуком, большая керосиновая лампа висела над столом, убранным вышитой скатертью как на праздник, кто-то стучал по сухой бочке далеко на деревне, нагоняя обруч, и заунывная жара светила в окно. Наташа подошла к углу, оклеенному газетами и картинками, чтобы посмотреть и почитать, что там есть. Одна картинка изображала дедушку, он был снят на карточке. Дедушка был молодым, с чёрными усами, в брюках, в жилетке, с цепочкой часов на груди, волосы на его голове были гладкие, как облизанные, и он был весь как богатый или городской, или как тракторист осенью, и глаза дедушки смотрели задумчиво вдаль по-умному… Дедушка сидел на голой высокой скамейке, сделанной из кирпичей или камня, как памятник; одна нога дедушки доставала до земли, а другая нет, и он сидел неохотно, как будто нечаянно, не замечая вовсе, что на земле возле него валяется гитара, повязанная бантом. Позади дедушки росла роща, и в той роще был ещё белый дом, красивый и большой, как Дворец пионеров, но дедушка не смотрел на него. Он поднял одну свою руку, в которой был револьвер, приставил револьвер к голове и держал его там, готовясь убиться, а другая его рука была положена на колено, где находился конверт с письмом, глаза же дедушки смотрели вперёд хотя и задумчиво, но весело… Что ж это такое? Наташа ещё не знала такой жизни больших людей…
Она села на стул у стола со скатертью и стала разглядывать рисунок вышивки; у них дома такой скатерти не было, а им и не надо: мать Наташи каждый день моет стол и скребёт его ножом; у них и так чисто и хорошо. Петухи закричали на деревне, сначала один, потом другой и сразу все, и наседки заквохтали, собирая поближе к себе цыплят, поднялся ветер на дороге и понёс душную пыль в пустые места.
– Наташка, меня мухи едят, иди сюда, – позвал сестру Антошка из другой комнаты.
– Пусть едят, сейчас приду, – ответила Наташа.
Она подошла к окну и прислонилась лицом к стеклу; ей хотелось увидеть на улице что-нибудь знакомое или родственное, как у них в колхозе были ей знакомы плетни, трава и деревья. Но под окном бабушки рос один только маленький куст; его листья были покрыты пылью, он слабо шевелил ветвями, он истомился от жары и суши и жил точно во сне или как умерший, чужой и грустный для всех, которому не нужен никто. Если бы Наташу оставили здесь жить навсегда, она бы умерла от печали.
– Отведи меня домой, я к маме хочу, – попросился Антошка.
Наташа вернулась к брату; он сидел скучный и оробевший.
– Я хочу к нам домой, – сказал он. – Не надо блины, я кашу буду, её мама вчера варила…
Наташа взяла один остывший блин с загнетки и спрятала его себе за пазуху.
– А то ты в дороге есть захочешь, ты всегда не вовремя просишь, – сказала Наташа брату и подняла его к себе на руки.
Бабушка ещё была в погребе; низкая обомшелая дверь, ведущая в выход, обложенный сверху дёрном, была открыта; старуха там говорила что-то себе на утешение и двигала кладью, доставая, наверно, варенье из потайной посуды. Наташа подошла к выходу и поглядела, куда скрылась бабушка. В погребе было темно, ничего не видно, и бабушка бормотала во тьме свои слова – должно быть, о том, что ей не хочется умирать, но она и так всё время живёт и живёт.
Чтобы не загреметь калиткой (она ещё вдобавок жалобно скрипела в петлях, будто ей было больно отворяться), Наташа, прижав к себе брата, направилась по тропинке на картофельный огород и оттуда через прясло вышла к ржаному полю.
Рожь росла тихо. В жаре и безмолвии колосья склонились обратно к земле, словно они уснули без памяти, и тень тьмы нашла на них с неба и покрыла их на покой. Наташа оглянулась в незнакомом поле, желая увидеть, что застило солнце. Дальняя молния в злобе разделила весь видимый мир пополам, и оттуда, с другой стороны, что за деревней Панютино, шёл пыльный вихрь под тяжкой и медленной тучей; там раздался удар грома, сначала глухой и нестрашный, потом звук его раскатился и, повторившись, дошёл до Наташи так близко, что она почувствовала боль в сердце.
Наташа вошла в рожь, чтобы спрятаться с Антошкой. Она хотела было наискось пробежать по ржи к дороге и по той дороге уйти от тучи домой к отцу и матери, но затем передумала, потому что боялась помять хлеб, и пошла по обочине ржи. Антошка уже заметил всё, что делается вдали, – и тучу, и вихрь, и молнию; он прижался к сестре и спрятал свою голову около её горячей, как у матери, шеи.
Наташа вышла на дорогу и побежала по ней домой от бабушки. У Антошки болтались ноги, он бил ими нечаянно по сестре, но он старался сидеть спокойно и крепко держался – больше ему сейчас некуда было деться.
Наташа спешила изо всех сил, ей лишь хотелось бы только донести Антошку домой, чтобы их не застали буря и гроза в чистом поле. Но рожь всё ещё была тихой, ветер сюда не дошёл, – и, может быть, всё обойдётся, может быть, страшная туча истратится вся в дальнем месте и после неё откроется ясное прохладное небо. Наташа приостановилась, послушала, как всё было смирно и сонно вокруг неё, как сухо звенели кузнечики, утихая постепенно, потому что тень и тишина всё более покрывали землю, и кузнечики думали, что наступает ночь, а затем Наташа пошла помаленьку вперёд. Антошка молчал: он боялся того, что с ним будет теперь, но его интересовали туча и молния, и он хотел, чтобы случилось что-нибудь страшное, а он бы посмотрел, но только не умер. Антошка глядел через плечо сестры назад, на деревню, он ещё видел избушку бабушки, и можно было туда вернуться, но он зажмурил глаза, испугавшись, что рожь вдалеке, начиная от бабушкина двора, вдруг пригнулась и полегла – на неё нашла буря.
– Наташка, спрячь меня поскорее куда-нибудь, – сердито сказал Антошка, – иль ты не видишь, что такое делается, полоумная какая!
– Дай вот домой дойти, я тебя там нашлёпаю, – пообещала брату Наташа.
– Мы домой не дойдём, нас гром убьёт, – прошептал Антошка. – Неси меня скорее, опять ты шагом идёшь! Ты беги!
Вихрь настиг детей и ударил в них песком, землёй, листьями, стеблями травы и деревенским сором. Наташа спряталась с братом в рожь и села там на землю; но ветер пригнетал рожь столь низко, что Наташа временами видела дом бабушки, деревню и то, что было далеко в полях и на небе.
Вместе с вихрем, сквозь его горячую пыль, пошёл град и стал бить в хлеб, в землю и в Наташу с Антошкой, по её непокрытой голове; тогда она сейчас же укрыла Антошку собою, прилегши на него сверху, и спрятала прежде всего его голову в своих объятиях, тесно прижав всего брата к своему телу. Град бил по Наташе, по её голове и по спине, но она молчала, зная, что Антошке теперь не больно и хорошо; он даже шевелился под нею немного, рассматривая там землю около ржаных корней и в старой пахоте.
Град переменился на крупный прохладный дождь. Антошка соскучился прятаться под сестрой, ему хотелось посмотреть, что делается наружи, хотелось намокнуть на дожде, и он сказал Наташе:
– Пусти меня, я выглянуть хочу.
– Лежи, а то тебя громом убьёт, – ответила Наташа.
– Нет, он мимо, – сказал Антошка и вывернулся из-под сестры.
Наташа села и взяла на колени брата, укрыв руками его голову от ветра и дождя. Антошка приподнялся ногами на коленях Наташи и посмотрел вокруг, что где есть, терпеливо жмурясь от бури, от колосьев и водяных капель, бьющих его по лицу. Он увидел чёрное, близкое, бегущее небо, а ниже его неподвижно висели серые облака, опустившие из себя длинные волосы ливня, сдуваемые бурей в пустую сторону, как космы у нищей старухи, и эти облака быстро меняли своё тело, таяли и переставали жить на глазах у Антошки. Он решил подождать – что ещё будет, но сестра велела ему спрятаться поближе около неё, а она согнётся и сохранит его. Антошка хотел было и вправду зажмуриться и уткнуться головой в большую сестру, где у неё было тепло и сухо, но там ему было скучно, а здесь он всё видел, и он, не послушав сестры, стал смотреть на небо и на землю ещё лучше. Однако колосья ржи мешали ему видеть далеко, поэтому Антошка попросил Наташу, чтоб она подняла его высоко на руки, а он будет глядеть.