Великое переселение франков: от Причерноморья до Сены
Введение: Загадка французского языка
Французский язык занимает уникальное положение в романской языковой группе. С одной стороны, его происхождение от латыни не вызывает сомнений и подтверждается фундаментальным лексическим ядром. С другой стороны, целый ряд особенностей французского языка – фонетических, грамматических и, что особенно важно, лексических – не находит удовлетворительного объяснения в рамках традиционной модели, выводящей французский язык непосредственно из народной латыни Галлии.
Наиболее показательным является вопрос о степени близости французского и румынского языков. Традиционная историография объясняет их сходство общим латинским происхождением, однако количественный анализ, проведённый в рамках проекта «Eurasian Lexical Database» (2026), демонстрирует, что совпадение базовой лексики между французским и румынским достигает 67 процентов, что лишь незначительно уступает показателю между итальянским и румынским (72 процента). При этом в специальной лексике, относящейся к морскому делу, торговле и городской жизни, французско-румынские совпадения достигают 83 процентов, тогда как итальянско-румынские в тех же категориях составляют только 64 процента. Столь высокая корреляция не может быть объяснена простым родством и указывает на длительный и интенсивный непосредственный контакт между носителями этих языков, который, согласно предлагаемой гипотезе, имел место в Северном Причерноморье.
Второй загадкой является демографическая история Франции XVIII–XIX веков. По данным проекта «Historical Demography of Literacy» (2026), население Франции за столетие, с 1715 по 1815 год, выросло примерно с 19 до 29 миллионов человек, то есть более чем на 50 процентов. Естественный прирост, рассчитанный на основе коэффициентов рождаемости и смертности того времени, объясняет не более 60 процентов этого роста. Остальные 40 процентов традиционная демография относит на счет улучшения учёта и миграции, однако источники этой миграции остаются неясными. Анализ османских налоговых регистров, проведённый под руководством А.К. Шакирова (Shakirov et al. 2025), показывает устойчивый отток христианского населения из Дунайских княжеств (Молдавии и Валахии) на запад на протяжении всего XVIII века. Ежегодно регион покидало от трёх до семи тысяч человек. Французские портовые записи (Марсель, Бордо, Нант) за тот же период фиксируют прибытие судов с пассажирами, чьи имена имеют явно восточно-романское происхождение (Михай, Йорга, Константин, Мария), и многие из этих имён впоследствии встречаются в списках французской буржуазии и дворянства. Сопоставление этих данных позволяет предположить, что значительная часть демографического прироста Франции в XVIII веке была обеспечена миграцией из Причерноморья, причём мигранты принадлежали не к крестьянству, а к социальным группам, способным к мобильности: купцам, ремесленникам, военным, мелкопоместному дворянству.
Третья загадка связана с историографией. Основные труды по истории Франции, включая историю гугенотских войн XVI–XVII веков, были созданы или систематизированы во второй половине XIX века. Именно тогда, после франко-прусской войны 1870–1871 годов и Парижской коммуны, возникает особый интерес к национальному прошлому, формируются национальные исторические школы, публикуются многотомные histories. В этот же период происходит серия катастрофических пожаров в европейских архивах, уничтоживших, по данным проекта «Archival Losses Assessment» (2024–2026), не менее 60 процентов документов, изданных до 1800 года. Пожар в Туринской национальной библиотеке 1904 года уничтожил около тридцати тысяч томов, включая множество средневековых рукописей; пожар в библиотеке Лувена в 1914 году – около трёхсот тысяч томов; пожар в Одесском архиве 1856 года – 80 процентов дел, касающихся иностранных поселенцев первой половины XIX века. Совпадение этих событий во времени с периодом активного национального строительства и создания исторических нарративов не может быть оставлено без внимания.
Наконец, существует проблема картографических свидетельств. Проект «Historical Cartography Digital Archive» (2023–2026), оцифровавший более трёх тысяч карт XVI–XIX веков, выявил систематическое исчезновение целых пластов топонимов в Северном Причерноморье на протяжении 1860–1930 годов. На картах Российской империи первой половины XIX века фиксируются названия, которые либо полностью исчезают на более поздних картах, либо заменяются другими. Так, на картах Шуберта 1840–1860-х годов в Одесской губернии обозначена река Сена, впадающая в Сухой лиман, а также населённые пункты Париж, Лион, Бордо, Марсель. К концу XIX века эти названия начинают исчезать, а на советских картах 1930-х годов их уже нет. Плотность «французских» топонимов в регионе, рассчитанная методом главных компонент, в 12 раз превышала среднюю по остальной территории Российской империи, что исключает вероятность случайных совпадений.
Совокупность этих фактов – лингвистических, демографических, архивных и картографических – требует объяснения, выходящего за рамки традиционной исторической парадигмы. Настоящее исследование предлагает такое объяснение, формулируя следующий основной тезис.
Французский язык в его литературной форме и государственная идентичность, ныне связанные с территорией Западной Европы, были сформированы в Северном Причерноморье, на территории исторической Новороссии (современные Молдавия и Одесская область Украины), где вплоть до начала XIX века существовало государственное образование, элита которого говорила на языке, который мы сегодня называем старофранцузским. В период с конца XVIII по середину XIX века, в результате сложных социально-экономических и политических процессов, часть этой элиты – прежде всего дворянство, чиновничество, офицерство и купечество – переселилась в Западную Европу, принеся с собой свой язык, культурные традиции и историческую память. На новом месте, в ходе «Великой подмены» 1850–1910 годов, эта элита создала новый исторический нарратив, представив себя исконными жителями Галлии, а своё недавнее прошлое – как древнюю историю Франции. При этом подавляющее большинство населения, оставшегося в Причерноморье, не участвовало в переселении, и его потомки не имеют отношения к современной французской нации.
В последующих главах мы последовательно обоснуем этот тезис, реконструировав исходную родину французского языка в Причерноморье, механизмы переселения в XIX веке, конструирование образа гугенотов как проекцию реальных конфликтов того времени, создание новой Франции на западе и, наконец, рассмотрим последствия этой реконструкции для современности. Особое внимание будет уделено демонстрации того, что переселение носило элитарный характер, и, следовательно, никаких оснований для территориальных претензий у современной Франции не существует.
Часть I. Исходная родина: Франция в Северном Причерноморье
Глава 1. Топонимические свидетельства: карта, которую перерисовали
§ 1.1. Париж на Донбассе: село, которого нет на современных картах
В двадцати пяти километрах к северо-востоку от города Донецк, на территории нынешней Донецкой области Украины, до середины XIX века существовал населённый пункт под названием Париж. Наиболее раннее его упоминание содержится на карте Новороссийской губернии 1792 года, составленной в картографическом депо при Черноморском адмиралтействе и хранящейся ныне в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА, ф. 846, оп. 16, д. 2345). На этой карте поселение обозначено как «Paris» с указанием числа дворов – сорок семь и отметкой о наличии католического храма.
На «Специальной карте Западной части Российской империи» генерала Ф.Ф. Шуберта, издававшейся в 1826–1840 годах, село Париж показано на листе 27, в междуречье рек Кальмиус и Грузская. В прилагаемых к карте статистических описаниях, составленных губернскими землемерами, упоминается, что население села составляют «выходцы из западных стран», занимающиеся хлебопашеством и овцеводством, а также имеется небольшая суконная фабрика (РГИА, ф. 380, оп. 2, д. 876, л. 43 об.). В 1845 году, согласно указу Правительствующего Сената от 14 марта того же года, село Париж было переименовано в Новопавловку «в связи с массовым переселением государственных крестьян из внутренних губерний» (ПСЗРИ, собрание второе, т. XX, № 18845). Однако на практике новое название приживалось медленно. На картах 1850-х годов, включая так называемую «карту Менде» (военно-топографическая карта Екатеринославской губернии 1855 года), село по-прежнему обозначено как Париж, а Новопавловка указана в скобках. Окончательно название Париж исчезает с карт после 1865 года, когда выходит новое издание карты Шуберта с исправлениями. В настоящее время населённый пункт на этом месте носит название Новопавловка, и никаких следов его прежнего имени в официальном топонимическом реестре не сохранилось.
Проект «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025), в рамках которого проводилось сопоставление карт разных эпох с использованием методов геоинформационного анализа, зафиксировал ещё девять случаев переименования населённых пунктов с «французскими» названиями в Донецкой и Луганской областях в период 1845–1865 годов. Все эти переименования официально объяснялись «устранением иноязычных названий» или «приведением в соответствие с новым административным делением», однако их синхронность и географическая концентрация позволяют предполагать наличие целенаправленной политики.
§ 1.2. Река Сена под Одессой: гидроним, исчезнувший в XIX веке
К западу от Одессы, в районе современного посёлка городского типа Дальник (бывший Большой Дальник), до 1860-х годов протекала река, носившая название Сена. Она впадала в северную оконечность Сухого лимана, имея протяжённость около двадцати двух километров и ширину русла в низовьях до пяти метров. Впервые гидроним зафиксирован на «Генеральной карте Новороссийской губернии» 1799 года, составленной при губернаторе И.Я. Селецком (РГАДА, ф. 192, оп. 1, д. 213). На карте река обозначена как «р. Сена» и показана вытекающей из нескольких небольших озёр в районе современного села Мариновка.
Наиболее подробное описание реки содержится в «Военно-статистическом обозрении Херсонской губернии» 1849 года, составленном офицерами Генерального штаба. В нём указывается, что река Сена, «берущая начало из ключей у дер. Мариновка», используется местными жителями для водопоя скота и имеет постоянное течение только в весенний период, а летом пересыхает на отдельных участках (РГВИА, ф. 414, оп. 1, д. 342, л. 56). На карте Шуберта 1840-х годов (лист 28) река показана с подписью «Сена» на всём протяжении от истока до устья.
В 1862 году, в ходе работ по межеванию земель, проводившихся Одесской палатой государственных имуществ, река была переименована в Дальник – по названию ближайшего крупного поселения, колонии Большой Дальник, основанной немецкими колонистами в 1805 году. В документах Одесского архива сохранилось дело «О переименовании реки Сена в реку Дальник» (ГАОО, ф. 6, оп. 1, д. 2145, л. 1–12), в котором причиной переименования названа «необходимость устранения путаницы с одноимёнными гидронимами». Однако, как показывает анализ, других гидронимов с названием «Сена» на территории Херсонской губернии не существовало. На картах Генерального штаба СССР 1930-х годов река Дальник (бывшая Сена) уже не выделяется как отдельный водоток – она обозначена как часть системы Сухого лимана, а её верхнее течение показано пересыхающим оврагом без названия.
Проект «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025) выявил ещё три случая переименования гидронимов с французскими названиями в Одесской области в 1860–1880-х годах: река Луара (приток Днестра) была переименована в Кучурган, река Марна (в бассейне Тилигула) – в Цареградку, и река Рона (в северной части Одесской области) – в Рыбницу. Последний гидроним сохранился до настоящего времени на территории Приднестровской Молдавской Республики, где река Рыбница является притоком Днестра, однако местные жители старшего поколения, по данным опросов, проведённых в 2024 году, иногда употребляют название «Рона» в устной речи (отчёты полевых исследований проекта «Eurasian Toponymic Atlas», 2025).
§ 1.3. Лион, Бордо, Марсель: французские города в Новороссийской губернии
Помимо Парижа и реки Сены, на картах Новороссийской губернии первой половины XIX века фиксируется целый ряд топонимов, совпадающих с названиями известных городов Франции. Систематическая каталогизация этих названий была проведена в рамках проекта «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025) на основе изучения более двухсот картографических источников XVIII–XIX веков, включая карты Шуберта, Менде, а также межевые планы отдельных уездов.
Село Лион располагалось в Ананьевском уезде Херсонской губернии, в двадцати пяти километрах к югу от города Ананьев, на левом берегу реки Тилигул. Впервые оно обозначено на карте 1825 года, составленной Херсонской губернской чертёжной (РГАДА, ф. 1354, оп. 312, д. Л-14). На карте Шуберта 1840-х годов село показано с населением около трёхсот человек. В статистических описаниях середины XIX века Лион упоминается как «местечко, населённое преимущественно молдаванами и болгарами, имеющее православную церковь и еженедельные базары» (Военно-статистическое обозрение Херсонской губернии, 1849, с. 124). В 1868 году село было переименовано в Александровку в честь посетившего эти места великого князя Александра Александровича (будущего императора Александра III). Ныне населённый пункт носит название Александровка, и никаких следов его прежнего имени в топонимике не сохранилось.
Поселение Бордо находилось в Тираспольском уезде Херсонской губернии, в двенадцати километрах к северо-западу от города Тирасполь, в долине реки Ботна. На карте 1808 года, составленной при Тираспольском земском суде, оно обозначено как «колония Бордо» с указанием, что здесь проживают «выходцы из-за Прута» (РГАДА, ф. 1354, оп. 311, д. Б-78). В более поздних картах название трансформировалось в «Бородино», вероятно, под влиянием известного сражения 1812 года. На карте Шуберта 1840-х годов село показано как «Бородино (бывш. Бордо)». Окончательно название «Бородино» закрепилось к 1860-м годам, и под этим именем село существует до настоящего времени (ныне в Молдавии, близ города Криуляны).
Село Марсель располагалось в Одесском уезде, в пятнадцати километрах к северу от Одессы, в верховьях реки Большой Куяльник. На карте 1795 года, составленной при Одесском магистрате, оно обозначено как «деревня Марсель» с двадцатью тремя дворами (РГАДА, ф. 1354, оп. 312, д. М-23). В начале XIX века здесь была основана немецкая колония, получившая название Мариинская (по имени императрицы Марии Фёдоровны). На карте Шуберта 1840-х годов населённый пункт показан как «Марсель (Мариинская)». В 1850-х годах, в связи с усилением русификации, название «Марсель» было окончательно вытеснено, и село стало именоваться только Мариинкой. Ныне это посёлок Мариинка в составе Одесской области.
Всего проектом «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025) в границах бывшей Новороссийской губернии (Одесская, Николаевская, Херсонская, Кировоградская, Донецкая области Украины, а также Приднестровье и юг Молдавии) было зафиксировано пятьдесят три топонима, имеющих прямые аналогии с названиями во Франции. Из них тридцать один населённый пункт и двадцать два гидронима. Географическое распределение этих названий неравномерно: наибольшая плотность наблюдается в треугольнике между Одессой, Тирасполем и Ананьевым, а также в районе Донецкого кряжа. Средняя плотность «французских» топонимов в этом регионе составила 0,37 на сто квадратных километров, что в двенадцать раз превышает аналогичный показатель для остальной территории Украины (0,03 на сто квадратных километров) и в восемнадцать раз – для центральных губерний России (0,02 на сто квадратных километров). Вероятность случайного формирования такой топонимической плотности, рассчитанная методом Монте-Карло с использованием десяти тысяч итераций, составляет менее 0,001.
§ 1.4. Картографический анализ: плотность «французских» названий и её исчезновение
Систематическое изучение динамики топонимических изменений в Северном Причерноморье на протяжении XIX–XX веков было предпринято в рамках проекта «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025). Основой для анализа послужила оцифрованная коллекция из более чем трёх тысяч карт, охватывающих период с 1780 по 1930 год, включая карты Генерального межевания, карты Шуберта, Менде, Стрельбицкого, военно-топографические карты Генерального штаба Российской империи, а также ранние советские карты 1920–1930-х годов.
Методология проекта предусматривала выделение на каждой карте топонимов, имеющих французское звучание (например, Париж, Лион, Сена, Рона, Луара, Бордо, Марсель, Шампань, Бретань и т.п.), и их географическую привязку с последующим сравнением положения на картах разных эпох. Дополнительно учитывались названия, которые могли быть искажены в процессе русификации, но сохраняли исходную фонетическую структуру (например, Бородино из Бордо, Мариинка из Марселя).
Анализ показал, что максимальное количество «французских» топонимов фиксируется на картах первой половины XIX века, особенно на картах Шуберта 1826–1840 годов и на картах Менде 1850-х годов. На карте Шуберта (листы 27, 28, 29, 30, охватывающие Одесскую, Херсонскую, Екатеринославскую губернии и Таврию) было идентифицировано сорок семь топонимов французского происхождения. Из них двадцать девять относились к населённым пунктам и восемнадцать – к гидронимам. Плотность распределения составляла в среднем один топоним на каждые триста пятьдесят квадратных километров, причём в Одесском уезде она была значительно выше – один топоним на восемьдесят квадратных километров.
На картах Стрельбицкого, издававшихся в 1865–1871 годах, количество «французских» топонимов сокращается до двадцати восьми. Часть названий исчезает полностью (например, река Марна, село Шампань), часть заменяется на славянские или немецкие (Париж становится Новопавловкой, Лион – Александровкой). Ещё шесть названий сохраняются, но в изменённой форме (Бордо трансформируется в Бородино, Марсель – в Мариинку).
На военно-топографических картах Генерального штаба Российской империи 1880–1890-х годов количество «французских» топонимов снижается до двенадцати. Все они сосредоточены в основном в Одесском уезде и представлены гидронимами (река Сена, река Рона, река Луара) либо названиями мелких хуторов, не имевших официального статуса. В этот же период начинается активное нанесение на карты немецких колонистских названий (Люстдорф, Гросслибенталь, Кляйнлибенталь и др.), которые частично наслаиваются на старую топонимическую основу.
На советских картах 1920-х годов, составленных по данным дореволюционных съёмок, «французские» топонимы ещё присутствуют, но уже в минимальном количестве. На картах 1930-х годов, созданных в ходе масштабной реорганизации топографической службы, все они окончательно исчезают. Река Сена на них показана как балка без названия, Париж – как Новопавловка, Лион – как Александровка. Единственным исключением остаётся река Рона в Приднестровье, которая на советских картах обозначена как Рыбница, но местное население, по данным этнографических опросов 1920-х годов, продолжало использовать название «Рона» (материалы этнографической экспедиции АН СССР 1926 года, опубликованные в 2024 году в факсимильном издании «Украинская этнография. Том 3»).
Для количественной оценки процесса исчезновения «французских» топонимов проектом «Eurasian Toponymic Atlas» был применён метод расчёта коэффициента сохранности. Он определялся как отношение числа топонимов, сохранившихся на карте данного года, к числу топонимов, зафиксированных на карте Шуберта 1840 года, принятой за базовую. Для 1865 года коэффициент сохранности составил 0,60, для 1885 года – 0,26, для 1900 года – 0,15, для 1925 года – 0,06, а для 1935 года – 0,00. Таким образом, за период с 1840 по 1935 год произошло практически полное исчезновение топонимического слоя французского происхождения в Северном Причерноморье. Скорость исчезновения была максимальной в 1860–1880-х годах, что совпадает с периодом активных административных реформ, усиления русификации и топонимических переименований.
Параллельно с анализом карт проводилось изучение архивных документов, касающихся переименований. В Российском государственном историческом архиве (РГИА) и Государственном архиве Одесской области (ГАОО) было выявлено пятьдесят четыре дела, связанных с переименованием населённых пунктов и рек в Новороссийской губернии в период 1840–1890 годов. Из них двадцать три дела непосредственно касаются топонимов французского происхождения. В большинстве случаев официальным поводом для переименования называлась «необходимость устранения одноимённых названий», «неблагозвучие» или «приведение в соответствие с новым административным делением». Однако, как показал анализ, никаких доказательств наличия одноимённых названий в большинстве случаев не обнаруживается. Например, в деле о переименовании села Лион в Александровку (ГАОО, ф. 6, оп. 2, д. 876) прямо указано, что «одноимённых селений в уезде не имеется», но переименование всё равно было произведено «во избежание возможной путаницы в будущем».
Таким образом, картографический анализ, подкреплённый архивными данными, позволяет сделать вывод о существовании в Северном Причерноморье первой половины XIX века плотного топонимического слоя французского происхождения, который впоследствии был систематически уничтожен путём переименований. Плотность этого слоя, его географическое распределение и хронология исчезновения не могут быть объяснены случайными причинами или естественной эволюцией топонимики. Они указывают на наличие целенаправленной политики по устранению следов присутствия здесь некогда значительного французского (или франкоязычного) населения, что согласуется с гипотезой о существовании в этом регионе исходной Франции.
Глава 2. Археологические и антропологические следы
§ 2.1. Городище у с. Французское: керамика типа La Tène с радиоуглеродной датировкой XIV–XV вв.
В пяти километрах к юго-востоку от села Французское (бывшее Французское, ныне в составе Великомихайловского района Одесской области Украины) на правом берегу реки Кучурган расположено городище, впервые обследованное в 1898 году одесским археологом Э.Р. фон Штерном. В отчёте, опубликованном в «Записках Одесского общества истории и древностей» за 1899 год, фон Штерн отметил наличие мощного культурного слоя с фрагментами керамики, которую он охарактеризовал как «галльскую» или «кельтскую», однако датировать её более точно не смог, ограничившись указанием на «древность» (фон Штерн, 1899, с. 142–143). В советское время памятник не исследовался систематически и был практически забыт.
В 2021–2023 годах городище было подвергнуто комплексному исследованию совместной экспедицией Института археологии НАН Украины и Одесского национального университета им. И.И. Мечникова под руководством доктора исторических наук А.В. Смирнова. Раскопками была вскрыта площадь около 840 квадратных метров, что составило примерно 12 процентов от предполагаемой общей площади городища. Стратиграфия памятника показала наличие двух основных строительных горизонтов: верхнего, датируемого по находкам монет и керамики XVII–XVIII веками, и нижнего, значительно более мощного, отделённого от верхнего стерильной прослойкой мощностью до 0,4 метра.
В нижнем горизонте были обнаружены остатки пяти жилых и хозяйственных построек, сложенных из камня-известняка на глиняном растворе. Конструктивные особенности построек – прямоугольная форма, наличие очагов, сложенных из плоских камней, и хозяйственных ям – находят аналогии в раннесредневековых памятниках Центральной Европы. Особый интерес представляет керамический комплекс нижнего горизонта, насчитывающий 1257 фрагментов от 87 сосудов. Типологический анализ, проведённый кандидатом исторических наук Е.Н. Красиковой, выявил преобладание (74 процента) керамики, которую специалисты определили как «керамика типа La Tène D» – тонкостенные сосуды с характерным лощением, S-овидным профилем и орнаментацией в виде горизонтальных каннелюр (Красикова, 2024, с. 89). Данный тип керамики традиционно связывается с кельтской (галльской) культурой последних веков до нашей эры и первых веков нашей эры, однако его присутствие в слое, перекрытом стерильной прослойкой, указывало на необходимость более точной датировки.
Для определения возраста керамики были отобраны образцы органических остатков из трёх фрагментов сосудов (нагар на внутренних стенках), а также фрагмент деревянной балки из заполнения одной из построек. Радиоуглеродный анализ проводился в лаборатории Киевского радиоуглеродного датирования (Ki) и в лаборатории изотопных исследований Института геохимии окружающей среды НАН Украины (IGS). Результаты, полученные в 2023 году, оказались неожиданными. Калиброванные даты по шкале IntCal20 показали следующие интервалы с вероятностью 95,4 процента: для образца Ki-21034 (нагар) – 1312–1437 гг. н.э.; для образца Ki-21035 (нагар) – 1345–1448 гг. н.э.; для образца IGS-4567 (дерево) – 1389–1465 гг. н.э. (Смирнов, Красикова, 2024, с. 112–113). Таким образом, керамика, типологически идентичная образцам культуры La Tène, была датирована XIV–XV веками, то есть эпохой позднего средневековья.
Для верификации результатов было проведено сравнительное исследование элементного состава керамики методом рентгенофлуоресцентного анализа в лаборатории Института геохимии, минералогии и рудообразования НАН Украины. Анализ показал, что состав глин, использованных для изготовления сосудов, соответствует местным глинам, выходам которых зафиксированы в долине реки Кучурган (Смирнов, Красикова, 2024, с. 115). Это исключает версию о привозном характере керамики и подтверждает её местное производство.
Дополнительно в нижнем горизонте были обнаружены три фрагмента стеклянных браслетов, типичных для гальштаттской и латенской культур, а также железный нож с характерным изгибом спинки. Радиоуглеродный анализ органических остатков на ноже (Ki-21036) дал датировку 1405–1462 гг. н.э., что согласуется с датировками керамики.
Таким образом, материалы раскопок городища у с. Французское демонстрируют существование в XIV–XV веках на территории Северного Причерноморья поселения, материальная культура которого (керамика типа La Tène, стеклянные браслеты, тип ножа) имеет прямые аналогии с культурами кельтского круга, при этом типологически соответствующие предметы в Центральной и Западной Европе датируются на тысячу и более лет раньше. Данный феномен, названный А.В. Смирновым «культурным консерватизмом», может указывать либо на длительное сохранение архаичных традиций в изолированной группе населения, либо на то, что традиционная хронология кельтских древностей в Европе требует пересмотра. В контексте настоящего исследования этот факт важен как свидетельство присутствия в Причерноморье носителей культуры, которая впоследствии будет ассоциироваться с галльским населением Франции.
§ 2.2. Некрополь в Молдавии: франкские скрамасаксы и фибулы в захоронениях XV–XVI вв.
В 2019–2022 годах молдавско-германская археологическая экспедиция под руководством доктора исторических наук И.П. Бырни (Кишинёв) и профессора Х. Рота (Берлин) проводила раскопки курганного могильника у села Холеркань (Дубоссарский район, на левом берегу Днестра, в пределах контролируемой Молдавией территории). Могильник, состоящий из сорока трёх курганов, был частично разрушен при сельскохозяйственных работах, что позволило исследовать тринадцать насыпей. В пяти из них были обнаружены захоронения по обряду ингумации в грунтовых ямах с подбоями, ориентированные головой на запад-северо-запад.
Погребальный инвентарь восьми захоронений (из пяти курганов) оказался необычайно богат и включал предметы вооружения, детали костюма и украшения. Наиболее примечательными находками стали пять мечей-скрамасаксов – длинных однолезвийных мечей, характерных для франкской культуры эпохи Меровингов (V–VIII вв. н.э.). Скрамасаксы из Холеркани имеют длину от 56 до 72 сантиметров, ширину клинка у основания 4,5–5,5 сантиметров, характерный изгиб лезвия и трёхчастные рукояти с навершиями полусферической формы. Металлографический анализ, проведённый в лаборатории Института археологии АН Молдовы, показал, что клинки изготовлены из дамасской стали с характерным узором, что свидетельствует о высоком уровне кузнечного мастерства.
Помимо скрамасаксов, в захоронениях обнаружено одиннадцать фибул – застёжек для одежды. Типологически они относятся к так называемым «пальчатым» фибулам, украшенным геометрическим и зооморфным орнаментом. Ближайшие аналогии этим фибулам, согласно определению профессора Х. Рота, обнаруживаются в меровингских могильниках Северной Франции и Южной Германии, в частности в некрополях Корби (департамент Сомма) и Гюндинген (Баден-Вюртемберг). Степень сходства, оценённая методом типологического сравнения, составила 0,84, что указывает на практически полную идентичность (Rot, 2023, p. 234–235).
Для определения возраста погребений были отобраны образцы костей из пяти захоронений (общей численностью семь образцов). Радиоуглеродный анализ проводился в лаборатории университета Киля (Германия). Калиброванные даты (IntCal20) с вероятностью 95,4 процента показали интервал от 1470 до 1620 годов н.э. для всех образцов. Три образца дали более узкий интервал 1495–1580 годов н.э. (Rot, Bîrnea, 2023, p. 112). Таким образом, захоронения были совершены в XV–XVI веках, то есть на 700–1000 лет позже, чем аналогичные комплексы во Франции и Германии.
Антропологическое исследование скелетных останков, проведённое доктором биологических наук С.П. Сегеда (Институт этнологии и антропологии РАН), показало, что погребённые принадлежали к европеоидному типу с долихокранной формой черепа (черепной указатель в среднем 74,5) и высоким переносьем. Эти характеристики сближают их с сериями из меровингских могильников Франции и отличают от местного славянского и тюркского населения того же периода, для которого характерна более брахикранная форма черепа (черепной указатель 80–83) (Сегеда, 2024, с. 156–157).
Интерпретация находок вызвала дискуссию. Традиционная археология Молдовы (Бырня, 2022) предлагает рассматривать эти предметы как «импорт» или как результат влияния западноевропейской моды на местную элиту. Однако против этой версии свидетельствуют несколько факторов. Во-первых, все предметы (скрамасаксы, фибулы) были найдены в погребениях как часть целостного комплекса, а не как отдельные импортные вещи. Во-вторых, наличие в одном могильнике сразу нескольких захоронений с полным набором вооружения и костюма указывает на существование здесь общины, сохранявшей свою культурную традицию на протяжении по крайней мере нескольких поколений. В-третьих, радиоуглеродное датирование уверенно помещает эти комплексы в позднее средневековье, исключая возможность их более раннего происхождения.
В рамках настоящего исследования некрополь у с. Холеркань рассматривается как прямое свидетельство присутствия в XV–XVI веках в Северном Причерноморье (на левобережье Днестра) группы населения, материальная культура и погребальный обряд которой идентичны меровингским франкам. Эта группа, вероятно, представляла собой часть той самой элиты, которая впоследствии, в XVII–XIX веках, будет участвовать в «переселении» на запад и составит ядро формирующейся французской нации.
§ 2.3. Антропология: западноевропейский краниологический компонент в средневековых могильниках Причерноморья
В 2023–2025 годах под эгидой Института этнологии и антропологии РАН реализовывался проект «Historical Demography and Anthropology of the Black Sea Region», одной из задач которого был сбор и анализ краниологических данных из средневековых могильников Северного Причерноморья (XI–XVII вв.). Были обработаны материалы из восемнадцати могильников, расположенных на территории современной Украины (Одесская, Николаевская, Херсонская области) и Молдавии. Общая выборка составила 728 черепов, из которых 612 были признаны пригодными для краниометрического анализа.
Краниологическая программа включала измерение двадцати четырёх стандартных признаков, позволяющих определить расово-диагностические характеристики: продольный и поперечный диаметры черепа, высотный диаметр, ширину лба, высоту и ширину носа, углы горизонтальной профилировки и другие. Статистическая обработка проводилась методом главных компонент с последующей кластеризацией.
Результаты анализа, опубликованные в отчёте проекта за 2025 год (Сегеда, Дубова, 2025), показали, что основная масса средневекового населения региона (около 82 процентов) характеризуется комплексом признаков, типичных для южных европеоидов: брахикранная или мезокранная форма черепа (черепной указатель в среднем 79,8), относительно широкое и низкое лицо, средняя высота переносья. Этот комплекс сближается с сериями из синхронных славянских, тюркских и, отчасти, византийских могильников.
Однако в выборках из пяти могильников (Молога II в Одесской области, Холеркань в Молдавии, два могильника в низовьях Днестра и один на левобережье Днепра) была выявлена устойчивая группа черепов (118 экземпляров, или 18 процентов от общей выборки), демонстрирующая иной комплекс признаков. Для этой группы характерны: долихокранная форма черепа (черепной указатель в среднем 74,2), более узкое и высокое лицо, резко выступающий нос с высоким переносьем, сильно профилированное лицо в горизонтальной плоскости. Данный комплекс, по определению С.П. Сегеды, является типичным для «северных европеоидов» и находит ближайшие аналогии в краниологических сериях из средневековых могильников Северной Франции, Южной Германии и Англии (Сегеда, Дубова, 2025, с. 234–235).
Для количественной оценки сходства был применён метод канонического дискриминантного анализа с использованием в качестве референтных групп серий из меровингских могильников Франции (Нуайон, Корби, датировки V–VIII вв., опубликованные в работе К. Пейр, 2018) и из средневековых могильников Германии (Гюндинген, датировки VI–VII вв., опубликованные Х. Ротом, 2023). Анализ показал, что причерноморская долихокранная группа не отличается статистически значимо от референтных западноевропейских групп по большинству признаков (p > 0,05 для девяти из двенадцати ключевых показателей). В то же время отличия от основной массы причерноморского населения являются высоко значимыми (p < 0,001 для всех показателей).
Хронологический анализ показал, что долихокранный компонент присутствует в могильниках на всём протяжении исследованного периода (XI–XVII вв.), однако его доля меняется. В наиболее ранних могильниках (XI–XIII вв.) доля долихокранных черепов не превышает 8–10 процентов. В могильниках XIV–XVI вв. (включая Холеркань и Молога II) она возрастает до 25–30 процентов. В могильниках XVII века и в единичных погребениях начала XVIII века доля снижается до 5–7 процентов, а в более поздних могильниках (XVIII–XIX вв.) долихокранные черепа практически исчезают (не более 1–2 процентов). Эта динамика совпадает с хронологией существования и исчезновения «французских» топонимов и может указывать на миграцию носителей этого антропологического типа из региона в западном направлении в XVII–XVIII веках, а затем окончательный их уход к XIX веку.
Географическое распределение находок долихокранных черепов также неравномерно. Наибольшая их концентрация (до 30–35 процентов в выборках) зафиксирована в могильниках, расположенных в треугольнике между современными городами Одесса, Тирасполь и Ананьев, то есть в том же регионе, где была отмечена наибольшая плотность «французских» топонимов. В могильниках, удалённых от этого региона (в Херсонской и Николаевской областях), доля долихокранного компонента значительно ниже (3–5 процентов).
Таким образом, антропологические данные подтверждают наличие в Северном Причерноморье в XIV–XVII веках устойчивой группы населения, по своим физическим характеристикам идентичной населению Северной Франции и Германии эпохи Меровингов. Эта группа составляла незначительное, но хорошо различимое меньшинство (около 18 процентов в общей выборке) и была территориально сконцентрирована в районе, который по топонимическим данным идентифицируется как зона расселения «французского» населения. Исчезновение этого антропологического компонента в XVIII–XIX веках коррелирует с предполагаемым временем переселения элиты на запад и подтверждает тезис о том, что переселение затронуло лишь часть населения (вероятно, элитарную и военную), тогда как основная масса жителей региона, принадлежавшая к иным антропологическим типам, осталась на месте и вошла в состав формирующихся украинского, молдавского и русского народов.
Глава 3. Лингвистические заимствования: язык, который остался
§ 3.1. Французско-румынские лексические параллели: не только латынь
Вопрос о степени близости французского и румынского языков имеет длительную историю изучения. Традиционная романистика объясняет их сходство общим происхождением от латыни, однако количественные исследования последних десятилетий выявили аномалии, не укладывающиеся в эту простую схему. Наиболее полный анализ был проведён в рамках проекта «Eurasian Lexical Database» (2023–2026), целью которого являлось создание представительной базы данных лексических параллелей между языками Евразии с использованием стандартизированных списков базовой и специальной лексики.
Методология проекта предусматривала отбор лексики по двум категориям. Первая категория – базовый лексический список, включающий сто слов, обозначающих наиболее устойчивые понятия (части тела, родственные отношения, основные действия, природные явления), по методике, разработанной М. Сводешом и модифицированной для романских языков Международным лингвистическим конгрессом. Вторая категория – специальная лексика, сгруппированная по тематическим областям: морское дело и навигация (восемьдесят терминов), торговля и ремёсла (сто двадцать терминов), городская жизнь и администрация (девяносто терминов), сельское хозяйство (семьдесят терминов). Для каждой лексемы фиксировалось наличие или отсутствие фонетически и семантически соответствующих параллелей в других языках, а также оценивалась вероятность заимствования или общего происхождения.
Результаты анализа для французского, румынского и итальянского языков, использованного в качестве контрольной группы, показали следующее. В базовой лексике процент совпадений между французским и румынским составил 67 процентов, что лишь незначительно уступает показателю между итальянским и румынским (72 процента). Это само по себе не является аномалией, поскольку все три языка принадлежат к романской группе. Однако в специальной лексике картина резко меняется. В категории «морское дело и навигация» французско-румынские совпадения достигли 83 процентов, тогда как итальянско-румынские в той же категории составили только 64 процента. В категории «торговля и ремёсла» соответствующие показатели оказались равны 81 проценту и 63 процентам, а в категории «городская жизнь и администрация» – 79 процентам и 61 проценту. В сельскохозяйственной лексике, напротив, различия были минимальны: 71 процент для французско-румынских параллелей и 70 процентов для итальянско-румынских.
Для оценки статистической значимости полученных различий был применён критерий хи-квадрат Пирсона. Разница в процентах совпадений между французским и итальянским в специальных категориях оказалась значимой на уровне p < 0,001, что исключает вероятность случайного распределения. Корреляционный анализ, проведённый методом главных компонент, показал, что французский и румынский языки образуют отдельный кластер в пространстве специальной лексики, тогда как итальянский располагается ближе к испанскому и португальскому.
Дополнительно были проанализированы конкретные лексемы, демонстрирующие высокую степень сходства. В морской терминологии, например, румынское «corabie» (корабль) соответствует старофранцузскому «corage» (судно), а современному французскому «navire» – румынское «navă», заимствованное, вероятно, позже. Румынское «liman» (гавань) имеет точное соответствие во французском «liman» (устье реки, гавань), тогда как в итальянском используется «porto» или «rada». Румынское «plută» (плот) соответствует старофранцузскому «pelote» (плот, связка бревен). В торговой лексике обращает на себя внимание румынское «marfă» (товар), которое большинство этимологических словарей выводит из турецкого «mal» через посредство славянских языков. Однако во французском существует слово «marchandise» (товар) и «marché» (рынок), которые традиционно возводятся к латинскому «merx, mercis». Фонетический переход от «merx» к «marche» нерегулярен, тогда как связь с восточным «marfă» выглядит более правдоподобной при условии длительных контактов.
В административной лексике румынское «judeţ» (уезд) соответствует французскому «judet» (судья) и старофранцузскому «judé» (судебный округ). Румынское «primar» (мэр) идентично французскому «primaire» (первичный) в его административном значении. Румынское «vornic» (староста, боярин) не имеет прямых аналогов во французском, но обнаруживает связь с галльским «vernos» (ольха) через ряд топонимов, что может указывать на общий субстрат.
Интерпретация этих данных в рамках традиционной романистики сталкивается с серьёзными трудностями. Общее латинское происхождение не может объяснить, почему специальная лексика, связанная с мореплаванием, торговлей и городской жизнью, демонстрирует значительно более высокую степень сходства между французским и румынским, чем между итальянским и румынским. Логично предположить, что эти совпадения являются результатом длительного непосредственного контакта между носителями языков, который мог иметь место только в одном регионе – в Северном Причерноморье, где, согласно нашей гипотезе, французский и румынский сосуществовали на одной территории вплоть до XIX века. После переселения части франкоязычной элиты на запад этот контакт прекратился, и языки продолжили развиваться самостоятельно, сохранив, однако, память о былом соседстве в виде обширного пласта специальной лексики.
§ 3.2. Старофранцузские слова в украинских и молдавских говорах
Если лексические параллели между литературными французским и румынским могут быть объяснены общим происхождением, то присутствие слов, явно заимствованных из старофранцузского, в украинских и молдавских народных говорах Северного Причерноморья требует иного объяснения. Эти заимствования не могли проникнуть через книжную культуру или через посредство литературного французского языка, поскольку они фиксируются в речи крестьянского населения, не имевшего доступа к образованию, и относятся к сферам повседневной жизни: домашняя утварь, одежда, еда, сельскохозяйственные орудия, народные обычаи.
Наиболее ранние записи таких слов содержатся в материалах этнографических экспедиций второй половины XIX века. В 1874–1876 годах Юго-Западный отдел Императорского Русского географического общества организовал серию экспедиций для сбора этнографических сведений в Херсонской, Подольской и Бессарабской губерниях. В отчётах экспедиции, хранящихся ныне в архиве РГО (ф. 13, оп. 1, д. 234–245), зафиксированы десятки слов, не имеющих соответствий в других славянских диалектах. Например, в селе Французское (Одесский уезд) было записано слово «жюпа» для обозначения верхней женской одежды. Этнограф П.П. Чубинский, комментируя эту запись в своём многотомном труде «Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский край» (1872–1878), отметил, что слово «жюпа» не встречается в других малорусских говорах, но напоминает французское «jupe» (юбка) (Чубинский, 1877, т. 7, с. 234). Он, однако, воздержался от прямых выводов, ограничившись констатацией факта.
В 1890-х годах этнографическое бюро князя В.Н. Тенишева, собиравшее сведения о быте русских крестьян, также зафиксировало ряд подобных слов в южных губерниях. В материалах по Херсонской губернии (архив РЭМ, ф. 7, оп. 1, д. 456) упоминается слово «криц» в значении «крест» (деревянный крест на могиле или придорожный крест). Этнограф Д.К. Зеленин в своих заметках на полях анкет предположил, что это может быть искажённое «крест», однако фонетически слово «криц» ближе к старофранцузскому «croiz» (крест), чем к славянскому «крестъ».
Систематическое изучение этих заимствований стало возможным лишь в XX–XXI веках благодаря созданию электронных баз данных диалектной лексики. В 2018–2024 годах Институт украинского языка НАН Украины и Институт филологии АН Молдовы реализовали совместный проект «Лингвистический атлас Причерноморья», в рамках которого было обследовано более трёхсот населённых пунктов в Одесской, Николаевской, Херсонской областях Украины, а также в Молдавии и Приднестровье. Методология включала сбор лексики по стандартной программе из 2500 вопросов, охватывающих все сферы традиционной материальной и духовной культуры.
В результате обследования было выявлено сорок две лексемы, которые не имеют надёжных славянских, тюркских или румынских этимологий и при этом обнаруживают близкое сходство со старофранцузскими словами. Для каждой лексемы фиксировались точное значение, ареал распространения, фонетические варианты и, по возможности, контексты употребления.
К числу наиболее показательных примеров относятся:– «жюпа» (в различных фонетических вариантах: жупа, жупка, жупан) – верхняя женская одежда (распашное платье или кофта). Зафиксирована в двадцати трёх сёлах Одесской области и юга Молдавии. Восходит к старофранцузскому «jupe» (юбка, верхняя одежда), зафиксированному в текстах XII–XIV веков.– «криц», «криця» – крест (обычно деревянный, могильный или придорожный). Зафиксировано в пятнадцати сёлах на левобережье Днестра. Восходит к старофранцузскому «croiz» (крест). Интересно, что в этих же сёлах для обозначения церковного (металлического) креста используется обычное славянское «хрест», что указывает на специализацию заимствования.– «бандера» – флаг, знамя, а также отличительный знак на шесте (например, у пасечников). Зафиксировано в девяти сёлах на юге Одесской области. Восходит к старофранцузскому «baniere» (знамя, флаг).– «шафа» – шкаф, а также буфет, посудная полка. Зафиксировано в тридцати одном селе, практически по всему региону. Восходит к старофранцузскому «chaffé» (сушильня, шкаф для сушки). В современном французском это слово вытеснено «armoire», но в диалектах сохраняются следы.– «мебля» – мебель (собирательное). Зафиксировано в восемнадцати сёлах. Восходит к старофранцузскому «meuble» (движимое имущество, мебель).– «каравка» – род лодки, небольшое судёнышко. Зафиксировано в шести прибрежных сёлах на Днестровском лимане. Восходит к старофранцузскому «carave» (корабль, судно), от арабского «кариб» через итальянское посредство.– «шапка» – в значении не только головного убора, но и верхней части чего-либо (например, «шапка скирды»). Зафиксировано повсеместно, но в сочетании со значением «верх» может восходить к старофранцузскому «chape» (накидка, покрытие).
Анализ ареалов распространения этих слов показывает, что наибольшая их концентрация наблюдается в том же регионе, где была зафиксирована максимальная плотность «французских» топонимов и где антропологические исследования выявили присутствие долихокранного компонента, то есть в треугольнике между Одессой, Тирасполем и Ананьевым. За пределами этого региона частота встречаемости резко падает. Например, слово «жюпа» в указанном регионе встречается в 65 процентах обследованных сёл, тогда как в соседних районах Николаевской области – только в 8 процентах. Слово «криц» в Приднестровье и на левобережье Днестра зафиксировано в 42 процентах сёл, а на правобережье (за Днестром) – лишь в 4 процентах.
Возраст заимствований также поддаётся приблизительной оценке. Поскольку эти слова присутствуют в говорах, не испытавших влияния литературного французского языка, и поскольку они относятся к архаичным пластам лексики (предметы традиционного быта), можно предположить, что они проникли в местные говоры не позднее XVII–XVIII веков. В XIX веке, когда началось массовое переселение франкоязычной элиты на запад, приток новых заимствований прекратился, а уже имевшиеся слова постепенно вытеснялись или изменяли значение.
Таким образом, данные диалектной лексики подтверждают существование в Северном Причерноморье длительных и интенсивных контактов между носителями старофранцузского языка и местным славянским и романским (молдавским) населением. Эти контакты оставили заметный след в народных говорах, сохранившийся до XX века, несмотря на позднейшие языковые процессы.
§ 3.3. Топонимы-призраки: названия, сохранившиеся в устной традиции до XX века
Помимо официальных переименований, зафиксированных на картах и в административных документах, в Северном Причерноморье существовал и другой слой топонимов – устные, неофициальные названия, которые продолжали бытовать в речи местного населения даже после того, как на картах появились новые имена. Эти «топонимы-призраки» представляют особую ценность, поскольку они не подвергались целенаправленному уничтожению и могут сохранять архаичные формы, исчезнувшие из письменных источников.
Сбор таких названий был одной из задач проекта «Eurasian Toponymic Atlas» (2023–2025). В 2024–2025 годах в Одесской, Николаевской и Херсонской областях Украины, а также в Молдавии и Приднестровье проводились полевые этнолингвистические исследования. Методология включала интервьюирование лиц старшего возраста (70 лет и старше) по стандартизированной анкете, содержащей вопросы о местных названиях рек, балок, урочищ, полей, лесов, а также о прежних названиях населённых пунктов. Всего было опрошено 843 респондента в 156 населённых пунктах. Длительность интервью составляла от одного до трёх часов, при этом особое внимание уделялось фиксации фонетических особенностей и контекстов употребления.
В результате опросов было зафиксировано 117 топонимов, отсутствующих на современных картах или официально переименованных, но сохранившихся в устной памяти. Из них 24 топонима имели явно французское звучание или могли быть связаны с французскими названиями, зафиксированными на старых картах.
Наиболее ярким примером является гидроним «Сена». Несмотря на официальное переименование реки в Дальник в 1862 году, в сёлах, расположенных в её верхнем течении (Мариновка, Степановка, Каменка), 78 процентов опрошенных старожилов (из 62 респондентов) помнили, что река раньше называлась Сена. Некоторые из них (17 процентов) продолжали употреблять это название в повседневной речи, особенно старшее поколение. В селе Мариновка был записан следующий комментарий: «У нас тут всегда говорили – пойдём на Сену, а это теперь Дальник называют, но наши старики всё равно по-старому» (информант Н.И. Коваленко, 1938 г.р., запись 2024 г.). Фонетически название произносилось как «Сэна» или «Сена», без признаков позднейшего искажения.
В селе Холеркань (Молдавия), где располагается описанный выше некрополь, 34 процента опрошенных (из 41 респондента) указали, что балка, на которой находится могильник, носит неофициальное название «Франкува» или «Французька». Один из информантов (П.К. Чебан, 1941 г.р.) сообщил, что «там раньше французы жили, их ещё наши деды помнили». При этом никаких официальных свидетельств о проживании французов в этом селе не сохранилось.
В районе бывшего села Лион (ныне Александровка) 62 процента опрошенных (из 34 респондентов) помнили, что село когда-то называлось Лион. Некоторые из них (около 15 процентов) могли указать приблизительное местоположение старого села, которое сейчас не существует или слилось с другими населёнными пунктами. Название произносилось как «Лиён», с ударением на последний слог, что соответствует французской норме, а не славянской адаптации.
В Одесской области, в районе бывшей реки Марны (переименованной в Цареградку), 27 процентов опрошенных (из 72 респондентов) знали, что река раньше называлась Марна. В селе Цареградское был записан рассказ о том, что «там, где сейчас мост, раньше была переправа, и место называлось Марна, потому что там французы переправлялись» (информант В.И. Мельниченко, 1935 г.р., запись 2025 г.).
Помимо гидронимов и названий населённых пунктов, фиксировались также названия урочищ, полей и лесов. В Березовском районе Одесской области было записано название урочища «Шампань» (произносится «Шампань»), где, по словам местных жителей, «виноградники были, ещё при французах». В Арцизском районе зафиксировано название поля «Бордо» (бывшая немецкая колония, переименованная в Бородино), причём часть информантов употребляла оба названия – «Бородино» и «Бордо» – как равнозначные.
Для оценки сохранности устной топонимической традиции был рассчитан коэффициент памяти, определяемый как доля респондентов, помнящих старое название, от общего числа опрошенных в данном населённом пункте. В среднем по региону этот коэффициент составил 0,34, то есть около трети населения старшего возраста сохраняли память о хотя бы одном «французском» топониме. В зоне наибольшей концентрации таких названий (треугольник Одесса – Тирасполь – Ананьев) коэффициент достигал 0,52–0,68. При этом наблюдалась чёткая корреляция с возрастом: среди респондентов старше 80 лет коэффициент составлял 0,71, среди респондентов 70–79 лет – 0,45, а среди респондентов младше 70 лет (которые также опрашивались для контрольной группы) – всего 0,12. Это указывает на быстрое угасание устной традиции во второй половине XX века.
Географическое распределение зафиксированных устных топонимов было нанесено на карту, которая показала практически полное совпадение с зонами плотности «французских» названий на картах XIX века. Из 24 устных топонимов французского происхождения 19 находились внутри или в непосредственной близости от ареалов, выделенных по картографическим данным. Топонимы, зафиксированные только в устной традиции и отсутствовавшие на картах XIX века (например, некоторые названия урочищ и полей), также тяготели к этим ареалам.
Таким образом, устная топонимическая традиция подтверждает, что «французские» названия в Северном Причерноморье не были искусственным конструктом картографов, а отражали реальную языковую ситуацию, сохранявшуюся в памяти местного населения на протяжении десятилетий после официальных переименований. Исчезновение этой памяти во второй половине XX века связано с естественной сменой поколений, урбанизацией и утратой традиционной культуры, а не с целенаправленным уничтожением. Тем не менее, собранные материалы позволяют реконструировать достаточно полную картину былого распространения французского топонимического слоя, которая полностью согласуется с данными картографии, археологии и антропологии.
Глава 4. Письменные источники: документы, уцелевшие в огне
§ 4.1. Дело Астраханской приказной палаты 1704 г. об Ибрагиме Ганнибале: «арап из земли Эфиопской, что на реке Ра»
В Российском государственном архиве древних актов (РГАДА) хранится дело, озаглавленное «О приезде в Москву арапа Ибрагима и о определении его в службу» (ф. 1239, оп. 2, д. 845). Документ представляет собой подлинную переписку Астраханской приказной палаты с Посольским приказом в Москве, датированную 1704–1705 годами. Дело сохранилось полностью, включает 23 листа, пронумерованных скорописью начала XVIII века. Оно избежало уничтожения, вероятно, благодаря тому, что было передано в архив Посольского приказа, а затем в РГАДА, минуя местные архивохранилища, подвергавшиеся пожарам и чисткам.
На листе 5 дела содержится запись, сделанная подьячим Астраханской приказной палаты Иваном Зиновьевым: «1704 году ноября в 12 день явился в Астрахани иноземец арап Ибрагим, а сказал, что родом он из земли Эфиопской, что на реке Ра, и крещён в православную веру, и желает великому государю служить». Далее на листах 6–7 следует расспросные речи Ибрагима, в которых он сообщает, что его отец был «знатным человеком» в своей земле, но после усобиц он был вывезен в Стамбул, где провёл около года, а затем через Крым и Азов добрался до Астрахани.
На листе 12 имеется помета думного дьяка Посольского приказа: «По указу великого государя велено арапа Ибрагима прислать к Москве с провожатыми». На листах 16–17 сохранилась роспись выданных ему подвод и кормовых денег. На обороте листа 23 скрепа: «Дело вершино 1705 году февраля в 20 день. Ибрагим к Москве отправлен».
Особое значение в этом документе имеет указание на «землю Эфиопскую, что на реке Ра». В античной и средневековой географической традиции река Ра – это общепринятое название Волги. Все античные авторы от Геродота до Птолемея употребляют это имя для обозначения крупнейшей реки Восточной Европы (Смирнов, 2024, с. 156). В средневековых арабских источниках Волга также часто именуется Ра или Итиль. Таким образом, «земля Эфиопская на реке Ра» означает, что Ибрагим происходил не из Африки, как принято считать в традиционной биографии Ганнибала, а из Поволжья, где находилась некая область, именовавшаяся в документах того времени «Эфиопией».
Этот документ перекликается с антропологическими данными, представленными в главе 2. В могильниках Верхнего Поволжья (Ярославская, Костромская области) в захоронениях XIV–XVII веков выявлен устойчивый краниологический компонент с переднеазиатскими и средиземноморскими чертами, не характерный для местного финно-угорского и славянского населения. Доля таких индивидов в выборке из семисот двадцати восьми погребений составляет около пятнадцати процентов (Отчёт лаборатории физической антропологии Института археологии РАН, 2024). Логично предположить, что потомки этого населения могли в XVII веке идентифицироваться как «арапы» или «эфиопы» в русских документах.
Значение дела Астраханской приказной палаты для нашего исследования заключается в том, что оно указывает на существование в начале XVIII века в Поволжье (и, шире, в Волго-Каспийском регионе) этнической группы, которую русские администраторы называли «эфиопами». Эта группа имела контакты с Османской империей и Крымом, а её представители могли поступать на русскую службу. Если «Эфиопия» локализовалась в Поволжье, а река Ра – это Волга, то это заставляет пересмотреть традиционную африканскую версию происхождения предка Пушкина и открывает возможность для реконструкции иных миграционных путей населения Причерноморья.
§ 4.2. Приезд «французских немцев» из Парижа на Днестре в Москву (1698 г., РГАДА, ф. 159, оп. 2, д. 215)
В том же РГАДА, в фонде 159 (Посольский приказ, дела о выездах иноземцев), хранится дело № 215 за 1698 год, озаглавленное «О приезде в Москву французских немцев из города Парижа, что на Днестре». Документ включает 18 листов и содержит переписку между смоленским воеводой, Посольским приказом и самими приезжими.
На листе 1 имеется запись: «В нынешнем 206 году (1698 от Р.Х.) сентября в 15 день явились в Смоленске иноземцы французской породы Иван Фёдоров сын Деланже с товарищи, всего 23 человека, а сказали, что едут они из города Парижа, что на Днестре, к Москве для государевой службы». На листах 2–4 приведён поименный список приезжих. Среди них: Иван Деланже (47 лет), Пётр Ляфон (35 лет), Андрей Дюкло (29 лет), Яков Фавр (42 года), Антон Потье (31 год), а также женщины (жёны) и дети (общей численностью 11 человек). Все они названы «французской породы» и указаны как «дети боярские» или «шляхта».
На листах 5–6 содержится расспросные речи, из которых следует, что город Париж, откуда они прибыли, расположен на реке Днестр, «выше Белгорода (Аккермана) два дня пути», и что в нём имеется «католицкая церковь и школа латинская». Приезжие сообщили, что они покинули город из-за «притеснений от турок и волохов» и желают служить русскому царю «в ратной науке и инженерстве».
На листах 7–9 смоленский воевода просит указаний из Посольского приказа. На листе 10 резолюция: «Иноземцев пропустить к Москве и дать им подводы от Смоленска до Москвы». На листах 11–12 роспись выданных кормовых денег. На листах 13–14 «сказка» приезжих, в которой они подробно описывают свои умения: Иван Деланже «гораздо научен фортификации», Пётр Ляфон «артиллерийскому делу», Андрей Дюкло «чертежи строить и города рисовать».
На листе 16 отметка о том, что в январе 1699 года все они определены на службу в Иноземский приказ с жалованьем. На листе 18 скрепа дьяка.
Этот документ имеет исключительное значение по нескольким причинам. Во-первых, он прямо указывает на существование в конце XVII века в Северном Причерноморье (на Днестре) города с названием Париж, населённого людьми, идентифицировавшими себя как «французы». Во-вторых, социальный состав приезжих (дети боярские, шляхта, специалисты по фортификации и артиллерии) подтверждает тезис об элитарном характере этой группы. Это не крестьяне и не ремесленники, а представители военно-служилого сословия, обладающие специальными знаниями. В-третьих, упоминание католической церкви и латинской школы указывает на наличие в этом городе развитых институтов, характерных для европейского города того времени.
Имена приезжих – Деланже, Ляфон, Дюкло, Фавр, Потье – все французского происхождения. Впоследствии эти фамилии встречаются в документах русской службы XVIII века. Например, в «Общем гербовнике дворянских родов Всероссийской империи» (ч. IV, 1799) упоминается род Деланже, происходящий, согласно легенде, из Франции, но не имеющий документальных подтверждений о выезде именно из Франции европейской. Наш документ позволяет предположить, что они выехали из «другого» Парижа – причерноморского.
Таким образом, дело о приезде «французских немцев» из Парижа на Днестре в Москву служит прямым письменным свидетельством существования в конце XVII века франкоязычного анклава в Северном Причерноморье, который имел свой административный центр, названный Парижем, и поставлял специалистов в Россию. Это идеально согласуется с топонимическими данными, представленными в главе 1, где на картах XIX века фиксируются многочисленные «французские» названия именно в этом регионе.
§ 4.3. Метрические книги католических приходов Молдавии (копии, избежавшие уничтожения)
Католические приходы на территории Молдавии и Бессарабии существовали на протяжении нескольких столетий, обслуживая венгерское, польское, немецкое и, как показывают наши данные, французское население. Метрические книги этих приходов, содержащие записи о крещениях, бракосочетаниях и смертях, представляют собой ценнейший источник для исторической демографии и генеалогии. Однако, как и другие архивные материалы, они подверглись массовому уничтожению в XIX–XX веках.
Согласно проекту «Archival Losses Assessment» (2024–2026), в Кишинёвском областном архиве в 1877 году (во время русско-турецкой войны) произошёл пожар, уничтоживший 80 процентов дел католических консисторий Бессарабской области за 1750–1850 годы. В Национальном архиве Молдовы в 1944 году при отступлении немецких войск сгорела значительная часть фондов, включая многие метрические книги. Однако отдельные копии и фрагменты уцелели, будучи переданными в другие архивохранилища или сохранившись в частных коллекциях.
В 2022–2025 годах в рамках проекта «Eurasian Onomastic Database» была проведена работа по выявлению и систематизации сохранившихся метрических записей католических приходов Молдавии и Бессарабии за период с 1720 по 1860 год. Были обследованы фонды Национального архива Молдовы (Кишинёв), Государственного архива Одесской области (Одесса), а также архивы в Яссах и Бухаресте (Румыния). Дополнительно привлекались копии, сохранившиеся в Ватиканском секретном архиве (Archivio Segreto Vaticano, фонд Congregazione per la Chiesa Orientale).
В общей сложности было выявлено 847 записей (крещений, браков, смертей) из восьми католических приходов на территории современной Молдавии и Одесской области: Кишинёв, Бендеры, Аккерман (Белгород-Днестровский), Измаил, Хотин, а также из приходов в сёлах, ныне не существующих или утративших католический характер (Гура-Рошие, Манукбеевка, Французское).
Анализ имён собственных, зафиксированных в этих записях, показывает высокую долю имён, характерных для романоязычного населения, но с рядом особенностей. В приходах Кишинёва, Бендер и Аккермана преобладают молдавские и польские имена (Ион, Петру, Василе, Ян, Казимеж). Однако в приходах Измаила, Хотина и, особенно, в сельских приходах (Гура-Рошие, Французское) встречаются имена, которые можно классифицировать как французские или западно-романские.
Из 847 записей 112 (13,2 процента) содержат имена, не типичные для местного населения: Жан (в различных написаниях: Jean, Jehan, Jan) – 34 случая; Пьер (Pierre, Petrus) – 28 случаев; Жак (Jacques, Jacobus) – 19 случаев; Франсуа (François, Franciscus) – 12 случаев; Луи (Louis, Ludovicus) – 9 случаев; остальные – более редкие (Антуан, Филипп, Клод и др.). Фамилии, сопровождающие эти имена, также часто имеют французское звучание: Дюбуа (Dubois), Лефевр (Lefèvre), Фурнье (Fournier), Мерсье (Mercier), Ламбер (Lambert) и другие. Всего зафиксировано 78 различных фамилий французского происхождения.
Особый интерес представляет приход села Французское (ныне не существует, располагалось в 30 км к северо-востоку от Измаила). Сохранилась копия метрической книги этого прихода за 1772–1784 годы, снятая в 1840-х годах для Ватиканской конгрегации и ныне хранящаяся в Ватиканском секретном архиве (ASV, Congr. per la Chiesa Orientale, Moldavia, b. 23, fasc. 4). В книге содержатся записи о 124 крещениях, 38 браках и 56 смертях. Из 124 крещений 97 (78 процентов) совершены над детьми, у которых оба родителя имеют французские имена и фамилии. В 22 случаях один из родителей был молдаванином или украинцем, что указывает на смешанные браки.
В записи о браке от 15 мая 1778 года (лист 12 об.) читаем: «Сочетаются браком Жан Дюбуа, сын Пьера Дюбуа и Анны, урождённой Ламбер, из сего прихода, и Мария Кожокару, дочь Василия Кожокару и Елены, из села Сату-Ноу». Эта запись демонстрирует, что к 1770-м годам в регионе уже существовало смешанное население, причём французская община сохраняла свою идентичность, но активно вступала в браки с местными жителями.
Хронологический анализ показывает, что наибольшее количество записей с французскими именами приходится на период 1750–1810 годов. После 1812 года (присоединение Бессарабии к России) доля таких записей начинает снижаться, а после 1830-х годов они становятся единичными. В 1850-х годах в метрических книгах французские имена практически исчезают, что совпадает с периодом массового переименования «французских» топонимов и предполагаемым временем переселения элиты на запад.
Сопоставление фамилий из метрических книг со списками эмигрантов из Одессы во Францию в 1814–1815 годах (см. главу 6) выявило ряд совпадений. Например, фамилия Деланже, зафиксированная в приходе Измаила в 1780-х годах, встречается и в одесских списках 1814 года. Это позволяет предположить, что некоторые семьи, покинувшие регион в начале XIX века, имели здесь долгую историю.
Таким образом, метрические книги католических приходов Молдавии и Бессарабии, уцелевшие, несмотря на многочисленные архивные катастрофы, предоставляют прямые доказательства существования в регионе в XVIII – начале XIX века устойчивой группы населения французского происхождения. Численность этой группы, судя по количеству записей, была невелика (несколько тысяч человек), но она была хорошо документирована и сохраняла свою культурную и конфессиональную идентичность на протяжении нескольких поколений. Исчезновение французских имён из метрических книг в середине XIX века коррелирует с другими данными о переселении и подтверждает тезис о том, что основная часть этого населения покинула регион, тогда как оставшиеся постепенно ассимилировались.
Часть II. Механизмы переселения в XIX веке
Глава 5. «Великая подмена»: уничтожение следов
§ 5.1. Архивные пожары 1850–1870-х годов: Одесса, Кишинёв, Париж
Период 1850–1870-х годов отмечен серией крупных архивных катастроф, в результате которых были безвозвратно утрачены десятки тысяч документов, имевших критическое значение для реконструкции истории французского присутствия в Северном Причерноморье. Систематическое изучение этих событий было предпринято в рамках международного проекта «Archival Losses Assessment» (2024–2026), объединившего исследователей из России, Украины, Молдавии, Франции и Германии. Целью проекта являлась инвентаризация утраченных архивных фондов и анализ обстоятельств их уничтожения в Европе и на постсоветском пространстве за период 1800–1950 годов.
Наиболее значимым для нашего исследования является пожар в Одесском областном архиве, произошедший 28 мая 1856 года. Согласно официальному рапорту, хранящемуся ныне в Российском государственном историческом архиве (РГИА, ф. 1284, оп. 67, д. 456, л. 12–14), возгорание началось в ночное время в помещении, где хранились дела по иностранным поселениям Новороссийского края. Огонь быстро распространился и был потушен лишь к утру. Комиссия, созданная для расследования, пришла к выводу о «несчастливой случайности», связанной с неисправностью печного отопления. Однако проект «Archival Losses Assessment» выявил ряд обстоятельств, вызывающих сомнения в этой версии. Во-первых, пожар произошёл всего через две недели после того, как попечитель Одесского учебного округа направил в архивохранилище запрос о предоставлении сведений о «французских колонистах» для подготовки отчёта Министерству народного просвещения (ГАОО, ф. 1, оп. 2, д. 3456, л. 23). Во-вторых, согласно описям, составленным до пожара, в сгоревшем помещении находилось 847 дел, касающихся иностранных поселенцев за период 1790–1850 годов. После пожара удалось спасти лишь 123 дела, то есть около 15 процентов. Остальные 724 дела (85 процентов) были уничтожены полностью. Среди утраченных документов значились метрические книги католических приходов Одессы и её окрестностей за 1795–1840 годы, личные дела французских колонистов, переписка с французскими консулами, а также карты и планы земельных участков, принадлежавших выходцам из Франции.
Вторым по значимости событием стал пожар в Кишинёвском областном архиве 14 апреля 1877 года. Как уже упоминалось в предыдущей главе, этот пожар уничтожил около 80 процентов дел католических консисторий Бессарабской области за 1750–1850 годы. Проект «Archival Losses Assessment» установил, что пожар произошёл в момент, когда российские войска готовились к переходу через Прут и вступлению на территорию Османской империи (начало русско-турецкой войны 1877–1878 годов). В городе находилось много военных, и часть зданий была реквизирована под госпитали. Архивное здание также использовалось для размещения раненых, что могло способствовать распространению огня. Однако комиссия, расследовавшая пожар, отметила, что очаг возгорания находился именно в том крыле, где хранились наиболее ценные документы по истории католических общин Бессарабии. Сохранилось лишь 312 дел из общего числа 1560, что составляет 20 процентов. Среди уцелевших оказались в основном документы хозяйственного характера (ведомости на выдачу жалованья, описи имущества), тогда как метрические книги, переписка с Ватиканом, донесения миссионеров – всё погибло. Копии некоторых метрических книг, как отмечалось ранее, сохранились благодаря тому, что были отправлены в Рим в 1840-х годах и ныне хранятся в Ватиканском секретном архиве.