Небо в твоих глазах

Глава 1

Алена

Стены клуба сомкнулись вокруг меня, вдавились в тело тяжёлым, звериным гулом басов. Воздух – густой, сладковато-приторный, отдававший потом и дорогими духами – обжигал лёгкие кислотным жжением. Я ненавидела такие места. Каждый раз – насилие над собой. Но сегодня мне было нужна это насилие.

Он был здесь. Моя единственная зависимость. Мой личный ад и наркотик.

Сжав зубы, я сделала шаг в адское чрево. Тела. Сплетённое, взмокшее месиво тел, пульсирующее в такт битам, как один огромный, разгорячённый организм. Я чувствовала каждый их стон, каждый взмах руки – будто по моей оголённой, воспалённой коже.

Туфли, на размер меньше, впивались в пальцы тупой, навязчивой болью, напоминая о каждом неверном шаге. Кира назвала это «помощью» – «Возьми, смотрится убийственно!». Чёрные, как сама ночь, брюки, облегающие бёдра удавкой, и блестящий топ – не одежда, а доспехи. Сегодня я пришла не растворяться. Сегодня я пришла встретиться с ним… и всё рассказать.

Где же он?

Вдалеке, на втором этаже, за стеклом вип-зоны, похожей на аквариум для редких хищников. Он. Голубые, пронзительные, как осколки зимнего неба, глаза. Светлые волосы, челка, падающая на лоб. Красивый. Сексуальный. Недосягаемый.

Подъем по лестнице стал пыткой. Ноги простреливала боль, сердце колотилось в пересохшем горле, пытаясь вырваться на свободу. Я пробивалась сквозь толпу, и взгляды, скользящие по мне, были осязаемы, словно прикосновения.

– Опачки, – хохотнул Демид, клоун в их свите, его фальшивый восторг резанул слух.

Я проигнорировала его. Мой взгляд, будто прицел, уже выхватывал в табачном полумраке знакомые силуэты. Компания Страховых. Все в сборе.

Четыре брата. Четыре стихии, заключенные в человеческую плоть.

Глеб – Земля. Незыблемый, холодный гранит. Его молчание было тяжелым и давящим, как пласт породы.

Булат – Воздух. Легкомысленный, непостоянный, способный на ласковую шутку и на ледяной порыв.

Никита – Огонь. Опаляющий, неукротимый, манивший своим жаром и без сожалений испепелявший все на своем пути.

И Егор – Вода. Спокойный, глубокий, пытавшийся сгладить острые углы и остудить пыл.

Все разные, но связанные воедино кровью, текущей в их жилах как единая, могучая река.

Глеб сидел, откинувшись на спинку дивана, с мертвой бесстрастностью поворачивая в длинных пальцах телефон. Его молчание давило сильнее крика. Взгляд, тяжёлый и пронзительный, говорил яснее слов: «Зачем ты здесь, Заяц? Играешь с огнём». Старший. Тот, в чьих жилах течёт ледяная кровь его отца, смуглая кожа и колючие, хищные зеленые глаза. Я знала его десять лет – и все десять лет боялась.

А рядом, в глубоком кресле, утопал Булат – голубоглазый и светловолосый, вылитый скандинавский бог. На два года младше Глеба, он был его полной противоположностью: спортсмен, шутник, живущий одним днём. Сейчас он был целиком поглощен девчонкой, сидевшей у него на коленях – их поцелуй был жаден, влажен и абсолютно бесстыден. Заметив мой взгляд, Булат лишь подмигнул мне с лёгкой насмешкой, прежде чем снова утонуть в губах подруги.

Ближе всех сидел Егор. Мой бывший одноклассник, а ныне – якорь в бушующем море этой компании. Мы вместе учились на социологии, и сейчас его лицо озарилось тёплой, но тревожной улыбкой.

– Алён, привет? – он подвинулся, освобождая место. – Проходи, круто, что зашла.

Я не ответила. Мой взгляд уже был в плену. У него.

Никита.

Он откинулся в кресле с показной небрежностью, но его поза была обманчива. Прямо за ним, обвив его плечи руками, висла какая-то девчонка. Рыжая, вульгарная, с яркой помадой. Все как он любит. Она что-то шептала ему на ухо, мелко хихикала и бросала на меня ядовитые взгляды. Дрянь.

А он… Его взгляд – холодный, острый, непроницаемый, как голубой лёд Сибири. Он смотрел на меня без удивления, без интереса. С отстранённым, пресыщенным изучением. Словно на назойливое насекомое, которое отвлекло его от новой игрушки.

А я и была той самой надоедливой мухой. Увидела его в школьных коридорах в восемь лет – и втрескалась по уши. Уже десять лет, десять проклятых лет я таскаюсь за ним. А последний месяц умираю без него, умираю после того, как он бросил меня, наигравшись. Ненавижу его. Боже, как я его ненавижу… и как безумно, до потери пульса, всё ещё люблю.

– Садись, красавица, чего стесняешься? – фальшиво-восторженно протянул Демид.

От его голоса скрутило желудок. Какой же он мерзкий.

Я прошла мимо Егора и села рядом с Никитой. Наши бёдра соприкоснулись. Молнией, жгучей и предательской, пронзило всё тело.

А он даже не дрогнул.

– Зачем пришла? – голос ровный, стальной, но я уловила в нём подспудное, едва сдерживаемое раздражение.

Егор бросился в бой:

– Ник, ну брось, мы же свои…

Но Никита даже бровью не повёл. Его ледяные глаза прожигали меня насквозь.

– Тебе здесь не место.

В горле встал колючий ком, сердце бешено застучало в висках. Я наклонилась, так что мои губы почти коснулись его мочки уха, и прошептала, обжигая его своим дыханием:

– Я соскучилась…

Он медленно, с преувеличенной небрежностью, отодвинулся, поднялся во весь свой рост, разрывая последнюю тонкую нить между нами.

– Зря. Только больнее себе делаешь. – Его взгляд скользнул по братьям, холодный и отстраненный. – Бывайте.

– Постой, мне нужно поговорить с тобой! – Я подскочила, как на пружинах, и вцепилась ему в руку. Пальцы судорожно впились в мягкую дорогую ткань рубашки.

Окружающий гул музыки будто стих. Он медленно, с убийственным спокойствием, опустил взгляд на мою руку, а потом посмотрел на меня.

– Мы всё уже обговорили, Алёна. Не испытывай моё терпение. Только в память об общем детстве я тебя ещё не послал. Но если продолжишь доставать – дождёшься.

– Ник, не нагнетай, – послышался ровный, весомый голос Глеба.

– Не лезь, бро… – Никита резко обернулся к брату, и в его глазах вспыхнуло холодное пламя.

Эти слова, брошенные через плечо, как отработанный шлак, прозвучали приговором. Никита пожал руку Глебу, который лишь молча кивнул. Булату, не прерывавшему свой поцелуй, бросил через плечо: «Бывай». Егора похлопал по плечу. Затем безразлично махнул рукой в сторону рыжей девки:

– Пошли.

Она пустилась вслед, нарочито виляя бедрами, будто вышагивала по подиуму. Ее юбка была настолько короткой, что, казалось, один неловкий шаг – и все окружающие увидят гораздо больше, чем следовало.

– Никита! – крикнула я ему в спину, и в моём голосе задрожали слёзы и ярость. Но он уже спускался по лестнице, не оборачиваясь.

Я рванула за ним. На выходе Егор схватил меня за запястье, его пальцы сжались в тисках:

– Заяц, не ходи…

– Я не могу! – вырвался из моей груди надрывный, животный стон.

Я ринулась вниз по ступенькам, снова пробиваясь сквозь стену из тел, расталкивая локтями всё на своём пути. Выпорхнула на улицу, и холодный воздух обжёг лёгкие. Только бы успеть!

Его Audi уже рычала мотором, будто разъярённый зверь. Я подбежала и начала бить ладонью по тёмному, холодному стеклу.

– Никита, открой! Пожалуйста! – мой голос сорвался в истеричный, почти животный визг. – Мне нужно с тобой поговорить… я должна тебе сказать…

Стекло осталось глухим и равнодушным, как его сердце. Машина с рёвом рванула с места, ослепив меня фарами и оставив в облаке выхлопа, пахнущим бензином и моим собственным, тошнотворным унижением.

Ноги горели огнем. А сердце… сердце было разбито вдребезги. Снова.

Раздались шаги за спиной. Тяжелые, уверенные. Знакомые. Я не оборачиваюсь. Не нужно и так знаю кто там за спиной.

Прикосновение. Ткань его пиджака скользнула по моему оголенному плечу. Шелк, холодный и безразличный, как его голос.

– Пойдем.

Глава 2

Глеб

Она появилась. Как я и предполагал. Снова здесь, хотя прекрасно осознаёт неизбежность повторения этого болезненного сценария. Уже почти месяц наблюдаю за этой безнадёжной ситуацией… С каждым днём становится сложнее видеть, как она страдает. Эти глаза, в которых читается такая глубокая боль… Егор говорит, что она полностью забросила учёбу, целиком погрузившись в свои переживания.

Честно говоря, я не ожидал, что ситуация зайдёт настолько далеко. Хотя где-то в глубине души теплилась надежда, что Ник проявит зрелость и начнёт воспринимать Алену всерьез, а не как свою личную игрушку. Захотел – приласкал, захотел – бросил в дальний угол. Но нет. Для него она всегда была чем-то само собой разумеющимся. У меня никогда не было реальной возможности приблизиться к ней – в её взгляде безраздельно властвовал только он.

А сейчас она снова здесь, готовая терпеть его пренебрежение. Так хочется помочь ей понять простую истину: он не способен сделать её счастливой. Он никогда не сумеет по-настоящему оценить её.

Внимательно рассматриваю её. Какая она охрененная… Моя хрупкая мечтательница. Она замерла в дверном проёме, словно готовясь к удару. Отчётливо видно, с каким трудом она заставляет себя сделать этот шаг вперёд.

Десять лет я наблюдаю за развитием этой мучительной истории. Сначала относился к этому совершенно равнодушно. Затем начал испытывать растущее раздражение. Сейчас мне приходится прилагать усилия, чтобы не подойти и не увести её отсюда. Но момент ещё не настал. Нужно дождаться, когда она окончательно осознает бесплодность своих надежд.

Отношения у меня с Ником и без того достаточно сложные. Если я проявлю открытый интерес к Алене, он немедленно это заметит. А учитывая его непредсказуемый характер, он может вернуться к ней просто из упрямства. Подобного развития событий допустить нельзя.

Сам не могу точно определить момент, когда всё переменилось. Когда я начал искать встречи с ней, приезжая в Ростов-на-Дону. Когда стал замечать, как она меняется, взрослеет… Её нежную кожу, сдержанную улыбку, то, как сияют её глаза, когда она по-настоящему счастлива. А с Ником она действительно испытывала счастье. Пусть недолго, но это было.

Наблюдая за ней, начинаю выстраивать в голове четкий план. Ник не сумел оценить её по достоинству, не разглядел её истинной сути. Для него она была всего лишь одной из многих. Тогда как для меня… Для меня она – та, кого я ждал все эти годы. Та, что прошла через боль, но сохранила способность любить. Та, что должна быть со мной.

Решение принято. Она будет моей. Не для того, чтобы что-то доказать брату. Но потому что она заслуживает подлинных отношений. Стабильности. Уважения. И человека, который не станет играть с её чувствами. А будет просто любить. Именно так, как она того заслуживает.

Глава 3

Алена

Машина Глеба рвала ночной город в клочья, вылетая с залитых огнями московских проспектов на темнеющую ленту щёлковского шоссе. Но внутри салона царила вакуумная тишина, где время растягивалось в мучительную пытку. Глеб молчал, сжимая руль так, будто хотел его раздавить. Я захлебывалась собственным дыханием, слезы текли по лицу солеными ручьями, оставляя горький привкус на губах.

Резкая остановка у знакомой пятиэтажки в Балашихе вырвала меня из оцепенения. Я выскочила на улицу как пружина, не дожидаясь, пока он заглушит двигатель.

– Пока! – бросила я, захлопывая дверь с такой силой, будто пыталась этим хлопком отсечь прошлый час, как гнилую ветвь.

Сделала несколько шагов по черному асфальту.

– Заяц.

Я замерла. Глупое, прилипшее с детства прозвище. Аленка Зайцева превратилась просто в «Зайца».

Разворачиваюсь. Глеб стоит у машины, его глаза-скальпели впиваются в меня, раздевая до самой души. Руки в карманах, высокий, сильный, устрашающий в своей неподвижности.

– Он тебя не любит.

– ЗНАЮ! – вырывается из меня крик, рвущий горло. – Знаю, черт возьми! Думаешь, я не вижу, как он смотрит на меня? Как смотрит на других?

Он делает глубокий вдох, и в его взгляде читается что-то, не могу разобрать что…

– Сколько ты еще будешь мучить себя?

– Я ничего не могу поделать со своими чувствами!

– Ты убиваешь себя. Режешь по живому. Он не оценит. Ему не нужны эти жертвы.

Я стою как оглушенная. Столько слов от Глеба. Что на него нашло? Неужели и я его достала тем, что вечно таскаюсь за Никитой? Обнимаю свои плечи, пиджак должен греть, но он не справляется, в душе —мерзлота.

– Иди, – вдруг слышу его сухой голос.

Поворачиваюсь, делаю первый шаг, потом второй, пытаясь уйти от этой правды. Но вдруг его руки смыкаются на моих плечах – стальные тиски. Резкий рывок – и я прижата к его груди. Его дыхание обжигает мой затылок. Он вдыхает мой запах, глубоко, полной грудью. Что он делает? Зачем?

– Глупая, – его шёпот обжигает кожу, дыхание горячей волной проходит сквозь мои волосы.

Прежде чем я успеваю что-либо понять, его руки резко разворачивают меня. Мир кружится, и вот его губы уже на моих – влажные, требовательные, без права на отказ. Это не поцелуй – это казнь. В нем нет ни капли нежности, только чистая ярость, боль и какая-то отчаянная правда. Я начинаю вырываться, бью ладонями по его груди, но он продолжает эту пытку. Его губы жгут, кусают, наказывают, впиваются в мои с яростью раненого зверя.

Вырываюсь, начинаю тереть губы, пытаясь стереть следы его поцелуя. Они горят, будто обожженные кислотой.

– Больше… никогда… – задыхаюсь. – Слышишь? Никогда!

Бросаюсь к подъезду. Лифт не работает. Поднимаюсь пешком – все пять этажей, каждый шаг отзывается болью в избитой душе. Когда дверь захлопывается, я прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол.

Тишина. Оглушительная, давящая, ломающая. Сижу на холодном полу и понимаю – больше нет сил даже плакать. Тело бьет мелкая дрожь, но слез нет – только пустота.

Возвращаюсь к поцелую с Глебом. Зачем он это сделал? Он всегда был холодным и отстраненным, как Ник. Что это было? Жалость? Желание доказать что-то? Или он решил, раз один брат попользовался, можно и ему? Голова идет кругом, сердце ноет. Нет, надо успокоиться. Не сегодня.

Накрываю голову руками, и воспоминания накатывают волной…

Тот единственный месяц, когда я еще верила в сказку. Воспоминания обрушиваются торнадо и засасывают меня в свой водоворот. Вот я просыпаюсь в объятиях Ника. Он целует меня в нос, улыбается. Его рука скользит по груди, настойчиво, уверенно. Мы занимаемся любовью, кровать скрипит в такт нашим движениям. Душ – он намыливает мою спину, проводит мыльной рукой по затвердевшим соскам. Я вся горю, готова принять его… и принимаю, скользя спиной по кафельной стене, стону, выгибаюсь…

Нам же было так хорошо вдвоём… В его светлой, уютной квартире. Я готовила для него, старалась угадать любимые блюда, а он снисходительно улыбался моим кулинарным экспериментам. Смеялась редким, таким драгоценным его шуткам. А он… он рассказывал мне о своём отце. О том, как тот строг с ним, но мягок с Глебом. Как ему хочется доказать, что он не хуже старшего брата, что он тоже чего-то стоит. И я слушала, впитывая каждое слово, веря, что эта сближает нас.

Я говорила ему о своей любви. Слова лились рекой – наивные, восторженные, глупые. Смеялась над собой, над той девочкой со светлыми непослушными волосами, что когда-то бегала за ним по школьным коридорам. Да и сейчас, признаться, не поумнела. А он… он слушал. Иногда хмурился, иногда отводил взгляд, но слушал.

Казалось, мы открывали друг другу души. Снимали слои за слоем, обнажая самое сокровенное.

Так зачем же он так жестоко поступил? Зачем вышвырнул меня из своей квартиры, из своей жизни? Хотя… была ли я в его сердце вообще? Может, всё это – его редкие улыбки, доверительные разговоры, даже эта показная открытость – были лишь иллюзией? Игрой, в которую я так наивно поверила?

Месяц. Целый месяц я унижаюсь, умоляю, теряю последние остатки достоинства. Вся моя гордость растоптана. Сегодня я пришла сказать ему о беременности – наивно надеясь, что это его остановит, что он вернется. Что у нас все будет как раньше. Ведь он был для меня всем – ему я отдала свою невинность, свою душу.

Беременность… Мне так страшно думать о будущем. Я ведь даже не сразу поняла. Выпала из жизни после его ухода. Погруженная в тоску, не обратила внимания на утреннюю тошноту, усталость, апатию. Списывала на стресс. А потом на плановом осмотре у гинеколога – задержка, и две роковые полоски, перевернувшие все.

– Ты должна ему сказать, – упорно твердила Кира, разливая по кружкам чай. Мы делили с ней однокомнатную квартиру в Балашихе.

– Думаешь, это правильно?

– Конечно! – она поставила чайник на подставку. – Он отец. Пусть разделит с тобой ответственность. Пусть тоже думает, как вам быть.

– А если… – я сглотнула ком в горле, – если он потребует аборт?

Кира тяжело вздохнула.

– Не исключено. Зная Страхова… – она не договорила, но я поняла.

– И что же мне тогда делать? – голос дрогнул, выдав всё моё отчаяние.

– Тогда… – Кира присела рядом и обняла меня за плечи, – тогда решение придётся принимать тебе одной. Только тебе.

– Я не потяну ребёнка, Кир, – прошептала я, закрывая лицо ладонями. Счёт за эту квартиру, который мы с Кирой собираем буквально по копейкам… Мои ночные бдения за компьютером, где я ретуширую чужие фотографии… Всё это мелькало перед глазами, как укор. Этих денег едва хватало даже на нормальную жизнь для меня одной. А на ребёнка… – Ты же знаешь…

– А вдруг… – Кира говорила осторожно, подбирая слова, – вдруг он не бросит? Может, согласится помогать… Должны же быть в нём проблески совести.

Её рука легче сжала моё плечо.

– В любом случае, ты не узнаешь, пока не скажешь ему. Правда всегда лучше неизвестности.

В кармане завибрировал телефон, прервав мои мысли. Сообщения от Егора, одно за другим: «Заяц. Ты дома?» «Все в порядке?» «Ален, ответь». Как всегда – его бесконечные, удушающие заботой вопросы.

«Да», – быстро отправила я, закусив губу. – «Не волнуйся».

Егор. В этом весь он. Беспокоится, защищает, пытается подстелить соломку. Хороший парень. Настоящий. Но не его имя выжжено в моем сердце. А он… он так смотрит на меня… Мне жаль его. До боли. Жаль, что не могу отдать ему то, что уже без остатка принадлежит другому. И жаль себя – за эту проклятую неспособность выбрать того, кто действительно ценит. Почему в мире должно быть так несправедливо? Почему любовь так редко бывает взаимной и так часто – приговором?

Отбрасываю телефон в сторону и медленно поднимаюсь с холодного пола. Бреду в ванную, держась за стену. Киры сегодня нет – она предупредила, что ночует у своего парня. Хороший он у нее, заботливый. И любит её. В отличие от Никиты, который, кажется, вообще не способен любить.

Включаю свет – в зеркале чужое лицо: размазанная тушь, бледная кожа, пустые глаза. Сбрасываю туфли, швыряю в угол, сдираю вечерний наряд – все эти «доспехи» не помогли. Нашла чем шокировать пресыщенного Никиту. Дура!

Я обнажена – мое сердце, моя душа. Водой пытаюсь смыть унижение. Тру кожу мочалкой, сдирая воспоминания. Надеваю его старую футболку – единственное, что хранит запах Никиты. Не стирала, берегла – только в ней могу заснуть, притворяясь, что это его объятия согревают меня.

Что же делать? Как сказать ему? Он избегает меня, бегает как от чумной. Телефонные звонки бесполезны – я в черном списке. «Ты меня задолбала со своей любовью. Ты мне не нужна… И твои чувства мне не нужны» – эти слова до сих пор жгут душу.

Подхожу к окну. Город спит. Где-то там он – с той рыжей или уже с другой. Неважно, их всегда были десятки. А я остаюсь здесь – вечное унижение, вечная боль. И теперь – вечное напоминание о нем, растущее внутри.

Глава 4

Алена

Три дня. Три долбанных дня я караулила его после пар, прячась за колоннами в шумных коридорах института, как тень, как одержимая. Он исчез. Будто испарился, зная, что я где-то рядом, чувствуя моё отчаяние кожей.

На четвертый день я направилась в самый удаленный корпус – туда, где располагались спортивный зал и бассейн. Сегодня по расписанию была физкультура. Егор замешкался, ему нужно было отнести учебники в библиотеку, и я не стала его ждать. Я старалась не привлекать к себе излишнего внимания педагогов частыми пропусками – несмотря на беременность, занятия всё равно нужно было посещать. Надеялась договориться с преподавателем, чтобы не сдавать нормативы, а ограничиться теоретической частью.

И тут… Дверь в аудиторию 304 скрипнула, и из неё вышел он. Мой Ник. Моя навязчивая идея и моё вечное проклятие. Он был не один. Рядом с ним – та самая рыжая из клуба. Она громко хохотала, а по её губам была размазана помада. Она вытирала рот тыльной стороной ладони. Он сиял. Та самая улыбка, которой он меня не удостаивал весь этот месяц, теперь целиком принадлежала ей. Хорошо постаралась, стерва. А он… Внутри всё оборвалось и застыло комом ледяной боли.

– Урод, – вырвалось у меня шёпотом, сдавленно. – Урод…

Он услышал. Повернулся. Улыбка мгновенно испарилась, сменившись знакомым ледяным раздражением.

– Опять ты? – его голос прозвучал устало и брезгливо. – Концерт опять решила закатить?

Рыжая хихикнула, вцепившись в его руку, как клещ.

– Мне нужно поговорить с тобой, – голос мой предательски дрожал. – Наедине.

– У меня нет времени на твои истерики, Алена.

– Это не истерика! – крикнула я, и слёзы хлынули сами, обжигая щёки. – Я беременна, Ник!

Он замер. Между бровей залегла резкая, гневная складка.

– Уйди, – отрезал он рыжей. Та надула накрашенные губы, но не спорила:

– Ник, я подожду внизу… Ох! – театрально вздохнула она, приложив руку к груди. – Драма, драма, драма… – И, вызывающе покачивая бедрами, удалилась.

Никита резко набросился на меня, его пальцы впились в руку выше локтя.

– Врёшь, – прошипел он тихо, но так отчётливо, что каждое слово обжигало, как лезвие.

– Нет! – выкрикнула я, пытаясь высвободиться из его хватки.

– Ты уверена, что он от меня? – его голос прозвучал с ядовитым намёком.

Я гневно дёрнула рукой.

– Не ровняй всех под себя, – сквозь зубы бросила я. – Если ты спишь со всем, что движется, это не значит, что я такая же.

Никита тяжело дышал, с трудом сдерживая ярость, полыхавшую в его глазах. Ноздри раздувались, грудь ходила ходуном. От него исходила такая агрессия, такой знакомый, сводящий с ума аромат… Я невольно вдохнула глубже, предательски тоскуя по этому запаху.

– Значит, аборт, – холодно отрезал он. – Мне не нужна ни ты, ни этот ребёнок.

– Но как так, Ник? Мы же… мы любили друг друга…

– Я тебя никогда не любил, – его слова упали, как камни. – Ты предлагала – я взял. Я не давал тебе обещаний и уже тысячу раз пожалел, что тогда поддался. Ты не в моём вкусе. Мы из разных миров. Я не готов заковывать себя в цепи ради одной. Ты ошиблась адресом. Сегодня после пар жди меня у машины. Поедем в клинику.

– Зачем? – прошептала я, уже догадываясь, но отчаянно отказываясь верить.

– Ты что, совсем дура? – его голос прозвучал презрительно. – Не догадываешься?

Воздух перестал поступать в лёгкие. Весь мир сузился до щели, в которой было видно только его надменное, жестокое лицо. Рука взметнулась сама собой и со всей накопленной ненавистью врезала ему по щеке. Звук пощёчины гулко разнёсся по пустому коридору.

– Ненавижу! – вырвалось у меня. Ладонь горела, но душевная боль затмевала всё.

– Совсем охренела? – рыкнул он, прижимая меня к стене. Его пальцы впились в запястье так, что кожа побелела.

– Отпусти её, Ник! – из-за поворота неожиданно возник Егор, его лицо было искажено гневом.

– Ты в курсе, что она мне тут втирает? – Ник не отпускал мою руку. – Какую-то дичь!

– А ты ведёшь себя как последний мудак! – Егор протиснулся, между нами, заслоняя меня собой и заставляя Никиту отступить на шаг назад.

– Не лезь не в своё дело, бро! – Ник оскалился. – Иди игрушки свои собирай!

Их голоса, гневные, накрадывающиеся друг на друга, пробивались сквозь вату нарастающей во мне паники. Егор пытался достучаться до Никиты, взывая к разуму, но тот лишь распалялся всё сильнее, его слова становились всё резче и беспощаднее. И в какой-то момент, перекрывая все звуки, прозвучал его оглушительный крик:

– Хватит! Достали оба! – он развернулся и зашагал прочь. Но на полпути остановился, бросив через плечо, не оборачиваясь: – Чтобы после пар ждала. Там, где сказал.

Его спина. Чёткий, отчеканивающий шаг. И вот его крепкая спина исчезла за поворотом.

Ноги подкосились. Я бессильно сползла по стене, и рыдания разорвали грудь на части. Егор опустился рядом и обнял меня. Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его куртку.

– Почему он так со мной… почему он не может меня полюбить… – всхлипывала я.

– Тихо, Заяц… Тихо, – он гладил меня по волосам. – Всё будет хорошо. Я с тобой. Слышишь? Я с тобой. Я тебе помогу… только скажи, чем…

Его доброта обжигала сильнее Никитиной злобы. Прямо сейчас, в этом пустом коридоре, я могла выложить ему всё. Сказать, что я ношу в себе ребёнка его брата. Бросить эту бомбу в, и без того, хрупкий мир между ними. Я видела, как они только что стояли друг напротив друга – два брата, готовые схлестнуться в драке из-за меня.

Принести Егору эту новость – значило бы взвалить на него эту ношу. Поставить перед ужасным выбором между мной и братской кровью. Сделать его хранителем секрета, который разорвёт его семью изнутри. Он хороший. Он не заслуживает этого.

Я резко вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

– Ничего особенного, – выдавила я, заставляя голос не дрожать. – Просто… очередной отказ. Очередное «отвали». Кажется, я должна была уже привыкнуть.

– Алён… – Егор так на меня смотрел, что хотелось снова разреветься. – Он мудак. Я же говорил. Не надо за ним ходить.

– Знаю, – прошептала я, поднимаясь на ватные ноги. – Знаю. Спасибо, что заступился. Пойдём отсюда.

Глава 5

Никита

Достала. Окончательно и бесповоротно. Эта Алена с ее вечными преследованиями, мокрыми глазами и истериками. Будто я не говорил ей с самого начала, четко и ясно: «Я не тот человек, с которым стоит связываться». Но она упрямо отказывалась слышать. Не могла – или не хотела – понять, что я не создан для ее розовых соплей и сказок о вечной любви.

Я не хочу серьезных отношений. Точка. И уж точно не собирался связываться с девчонкой, в которую по уши влюблен младший брат. Но связался. Дебил. У нас в семье из-за нее терки начались. Егор смотрит на меня, как на предателя. Глеб буравит взглядом. Молча. Обвиняет. Черт.

Зачем я вообще с ней связался? Ах да… Я тогда знатно «набухался» в клубе. Хотел вызвать такси, а в итоге набрал ей. Как так вышло – хуй знает. Просыпаюсь утром, а у меня на подушке ее волосы раскиданы. И я понимаю: вот я, бля, вляпался по самые яйца.

А она просыпается, тянется ко мне, шепчет это дурацкое «люблю», прижимается… Тело у нее и правда зачетное, гибкое. И я снова накинулся на нее, отодрал так, будто хотел выжечь из себя эту ночь. А она… она стонала, выгибалась, была такой мягкой, так классно пахла…

Я вообще обожаю трахаться, во мне столько энергии, а она так поддается, ее тело словно тает в руках. Сука, и не скажешь, что была девственницей. Четыре недели кайфа. Было улетно. А потом началось: чушь о неземной любви, о том, что будет любить меня всегда. Какие-то совместные планы. А мне пофигу. Я просто спустил с ней напряжение и мне больше ничего не нужно. А она смотрит на меня… смотрит своими голубыми глазищами. Ненавижу ее глаза.

Чистые, голубые, как незамутненное небо. Я не могу в них смотреть. Они – словно зеркало, которое отражает всю ее дурацкую, наивную чистоту и мою внутреннюю черноту. Да, я такой. Эгоист. Люблю только себя. А баб люблю просто трахать и уходить, не неся никакой ответственности. А тут эта Алена со своими детскими сказками.

Хотя… Не буду врать, с ней было круто. Она, кстати, продержалась целый месяц – для меня это практически рекорд, почти серьезные отношения. Она симпатичная, смешная, и, хоть и была неопытной, училась быстро, в постели оказалась настоящей огненной штучкой. Но в какой-то момент я почувствовал, что начинаю проваливаться в это болотце.

Наши встречи перестали быть просто сексом. Её разговоры про «нас», этот её внезапный переезд… Помню, утром открываю дверь – просто охуеть. Стоит с чемоданом. «Впусти, – говорит, – пожить, у меня квартиру затопило, хозяева ремонт делать будут». Ну, впустил.

Не прошло и пары дней, а она уже начала вливать мне в уши всякое про наше будущее. Котлетки там, пироги… Сидит, ждёт меня дома, прям как женушка. Честно? С одной стороны – удобно. И постирают, и уберут, и жрачку приготовят. Ну и секс с ней ничего такой… Но ведь она уже планы строить начала! А мне это нахуй не нужно.

Я начал дико напрягаться. Мне не нужна эта давящая ответственность, эта навязчивая забота, которая нависла надо мной, как бетонная плита. Достали эти оценивающие взгляды Глеба, это обиженное лицо Егора. Один Булат ходил довольный – а чего ему, блядь, страдать? У него-то всё на мази. Девок меняет как перчатки. Красота!