Отель Белый ангел. Глава 2. Сын арестанта

Когда Славик открыл глаза, рядом с ним сидел незнакомый мужчина, в белом халате, накинутом на мощные плечи.

– Где Лана? – тихо спросил Славик, уверенный, что только она могла помочь ему выплыть из темного омута боли.

– Только что здесь была, – удивился незнакомец, – позвать?

Славка кивнул головой и зажмурился в ожидании невероятного.

– Что случилось? – черноволосая девица, худая и нескладная, как подросток, почти вбежала в палату, на ходу завязывая поясок халата.

– У меня смена уже закончилась, я уже домой собралась, а мне сверху крикнули:

– Синицына Лана, вернись, тебя твой пациент спрашивает.

– Что скажешь, крестничек?

О чем он мог ей поведать? О том, что прошло несколько лет, сколько же – сто или тысяча? Когда он мог прошептать: «Лана!» и услышать: «Здесь я, любимый!»

Каждую минуту он помнил об этом. И уж никак не мог предположить, что чужая женщина может присвоить себе нежное имя.

– Ну? – Лана дотронулась холодными пальцами до руки пациента.

От досады и отчаянья Славка покраснел. Неожиданно выручил седой незнакомец.

– Мадемуазель, окажите услугу, – он протянул медсестре фотоаппарат. – Запечатлейте нас в этом интерьере.

– Чудеса! – темные бровки поползли вверх, – в первый раз такое встречаю, чтобы в больнице фоткались.

– Все случается когда-то в первый раз, – назидательно буркнул седой.

– Ну, ладно, – согласилась медсестра Лана, – тогда попрошу изобразить улыбки, – и нажала на кнопку аппарата.

– Бред какой-то, – Славка откинулся на подушку, чувствуя, как в ушах начинает нарастать противный звон.

Лана ушла. Незнакомец откашлялся и, приблизив свое лицо почти вплотную к забинтованной Славкиной голове, горячо зашептал.

– Держись, пацан. Нам с тобой фартит. Скоро бабки считать будем и не где-нибудь, а во Франции. Предупреждаю сразу, от меня откажешься, тебе хана. Запомнил? У тебя отныне есть опекун.

– Кто? – безразличным и тусклым голосом спросил Славик.

Ломило виски: бред, бред, бред.

Незнакомец поднялся со стула, выпрямился, выкатив грудь колесом и, растягивая звуки, как конферансье в сельском клубе, произнес:

– Лев Львович Махов, опекун и доверенное лицо наследника французской подданной, мадам Дюваль.

– Ничего не понимаю, – с ужасом подумал парень, – о чем говорит этот человек? Так, наверное, начинается безумие? – мысль эта вдруг обожгла болью и затянула в омут беспамятства.

– Сестра, – грубо гаркнул посетитель, – умеете вы лечить или нет? – тяжелым шагом он направился к столику дежурной медсестры в коридоре. – Теперь я вам спуску не дам! – мужчина стукнул кулаком по ветхому столу. – Живо! В палату к Шеромыжнику. И запомните, он здесь персона номер один! Вернусь и проверю! – и удалился походкой короля.

Выйдя на улицу, седой глубоко вздохнул:

– Устал я нынче, перенервничал за последнюю неделю. Так, все ли я правильно делаю? Фарт, как баба, пичуга капризная. Спугнешь – и не поймаешь. Стоп! Думай, голова, крути назад пленку.

А день тогда был понедельник.

– Свежая почта. Распишитесь, – бородатый мужик вытянул из замызганного рюкзака несколько газет и журналов.

– Так, – Лев Львович, нацепив очки, поставил закорючку в тетрадке бородатого. – Ничего не перепутал? – нехорошо уставился глазами-буравчиками.

Почтальон раздраженно дернул плечом: нигде так дотошно не проверяли корреспонденцию, как в этом общежитии. Седой комендант глаголил, как министр, копался в газетах с нахальной важностью и бесцеремонностью.

Бородатый не забыл, как в первый рабочий день патлатый сноб устроил самый настоящий допрос: кто таков, откуда, где раньше служил?

Простодушный новичок многое о себе рассказал, посетовав на жизнь и на перипетии судьбы.

– Ну и тля же ты, – огорошил комендант новоиспеченного почтальона. – Подумай сам-то, ведущий специалист оборонки опустился до побегушек с почтовой сумкой. Оправдания себе ищешь? Ха! Плохому танцору, всегда что-то мешает!

И потом коменданту доставляло огромное удовольствие придираться к бородатому почтальону по мелочам.

– Ну что, главный конструктор, опять газета помята! А что за пятна на конверте, руки-то хоть моешь иногда…

Вот и в этот раз письмоносец, опустив голову, ждал обычного брюзжания.

Но, что случилось с комендантом? Полистав одну из газет, он заерзал на стуле, потом вскочил с каким-то звериным рыком и, прижав к груди печатное издание, побежал по коридору в сторону своей комнаты.

Потоптавшись немного, почтальон ушел.

– Не может быть! – вскрикнул Лев Львович, влетев к себе.

Громким шепотом он прочитал:

«Владелица отеля на Лазурном берегу разыскивает наследника – Шеромыжника Борислава Андреевича, рожденного в Ленинграде, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Мадам ожидает подробного письма с фотографией». Далее следовал парижский адрес и телефон отеля в Ницце.

– Так, спокуха, парень, спокуха, – пробормотал взволнованный мужчина сам себе.– Первым делом, бдительность! – он заглянул под кровать, открыл дверцы платяного шкафа, отдернул штору в ванной. – Никого! Теперь действовать…

Комендант подошел к зеркалу и аккуратно, как драгоценную шляпу, снял с головы седую роскошную шевелюру.

– Ну, что, Вовик, судьба – индейка! – залихватски подмигнул новому отражению.

Вместе с париком в шкаф отправился серый двубортный пиджак, шелковый пестрый галстук и штиблеты с лаковыми носами.

В считанные минуты мужчина облачился в джинсы, кожаную куртку. Отодвинув тумбочку, открыл ключом дверь, ловко замаскированную обоями, тянущимися по всей стене, и вышел из общежития со стороны, противоположной главному выходу.

По тропинке, заросшей лопухами, шагал пружинистой походкой мужичок с седым ежиком волос на яйцевидной голове, за дымчатыми стеклами очков прятались зоркие, хитрые глаза. Даже отдаленно этот человек не напоминал вальяжного, неторопливого коменданта общежития для иностранных студентов – Льва Львовича Махова. Да, и по паспорту, лежащему во внутреннем кармане кожанки, это был другой человек, Владимир Викторович Ложкин.

В жизни для Ложкина существовали два ненавистных понятия – бедность и любовь.

… Любовь – так звали его мать, остроносенькую девчушку с улицы Чапаева, что на Петроградской стороне.

Отец ее слесарил на заводе, мать нянькалась в детском саду. Жили Румянцевы не хуже, и не лучше других. В двенадцатиметровой комнате два окна с ситцевыми занавесками. На одной стене коврик с лебедем, и под ним родительская кровать. На другой стене ковер с тремя медведями, которые охраняют высокую кровать с металлическими шишечками и кружевным подзором, здесь спали Любка с бабкой.

Бабка Нюра, сухонькая, маленькая, с тонкой косицей под гребенкой – главная хозяйка в доме. Она помнила, сколько денег зять в прошлом месяце истратил на папиросы и спички, сколько дадено в долг соседям, сколько мать Любки, молчаливая Ангелина внесла в черную кассу на работе. Строгая бабкина экономия по будням позволяла в праздники и ватрушек аппетитных напечь, и в чугунке натушить мясо с картошкой.

Посередине комнаты стоял круглый стол. Во время обедов плюшевая скатерть накрывалась клеенкой, узор которой лишь угадывался. Любочка обожала праздничные обеды. Сытно откушав и выпив по рюмочке сладкого красного вина, взрослые начинали петь. Особенно Любке нравилась песня. « Вот кто-то с горочки спустился…»

Девчонке всегда виделась в этот момент морозная картинка с санками, пунцовыми щеками и мальчишеским чубом, выбившимся из-под шапки.

Когда отец ушел на фронт, Любаше исполнилось семь лет, и осенью она собиралась в школу.

– К первому сентября обязательно вернусь, – шепнул батяня в маленькое дочернее ушко.

Но все перепуталось. И Люба пошла в школу, аж через год. Да, не в свою каменную с большими окнами, выходящими на тополя Певческого переулка, а в маленькую деревянную, с печкой посередине.

В поселке за Уралом мать и дочь Румянцевы прожили долгих четыре года.

Бабка Нюра наотрез отказалась уезжать.

– Чего придумали? Эвакуацию какую-то? А на кого, скажите, я комнату оставлю? Если и суждено помереть, то глаза закрою в своей постели.

А умерла в трамвае. Сама напросилась. Как только затарахтели по промерзшему городу бесстрашные «американки», явилась в правление трамвайного парка.

– Ты не смотри, что седая голова, – укоризненно выговорила толстому начальнику на костылях. – Опыт-то не седеет. Стаж у меня, милый, поболе, чем у всех молодух, вместе взятых. Да и сил еще – охо, охо!

Может, и впрямь силы были. Да, только шальные снаряды ни о чем не спрашивали.

Комната Румянцевых уцелела. Возвратившись домой, подросшая Любочка с радостью перебирала детские игрушки на нижней полке этажерки. Мать же, всхлипывая, тыкалась из угла в угол, хватаясь то за одну, то за другую вещь.

– Мам, мы ведь домой вернулись. Ты что ищешь?

Женщина заплакала в голос. Схватив дочь в охапку, стала осыпать ее мокрыми поцелуями.

– Любушка, моя ненаглядная, какое счастье, что ты есть у меня.

После окончания школы Любовь Румянцева поступила в педагогический институт.

– А вот наша студентка идет, – соседки, разминающие языки на скамейке во дворе, уважительно затихали.

Маленькая, худая, в чем только душа держится, Люба подходила к женщинам.

– Вечер добрый, как дела? – за толстыми очками и глаз-то не видно, но голос сердечный, уважительный.

– Люб, – подавала голос соседка Григорьева, – позанимайся с моим оболтусом, опять двойку принес.

– Непременно, тетя Галя, пусть ваш мальчик сегодня же к нам зайдет. Вы ведь знаете, для детей я всегда время выкрою, – тонкие серые косицы на спину перебросила, пухлый портфель из одной руки в другую переложила и быстренько к своему подъезду направилась.

– Хорошая девка, – глядя ей вслед, вздыхал кто-нибудь из соседок, словно жалеючи.

Любочке шел двадцатый год, когда однажды в почтовом ящике она обнаружила письмо, написанное незнакомой рукой.

«Милая и далекая Любовь! Вот и настал тот момент, когда твои нежные ручки коснулись этих грубых листков. Я обцеловал их сто раз, представляя твои розовые маленькие пальчики.

Не удивляйся, моя милая пташечка, моему посланию. Твой адрес мне дал надежный парень, Фимка. Он так и сказал: «Витек, эта девушка создана для тебя, это ангел во плоти.»

Ангел мой, я хочу, чтобы ты знала, что в сибирской тайге плачет и стонет сердце невинно-осужденного человека.

Навечно твой, Витька Ложкин».

В этот вечер долго не гасла лампа на столе, за которым сидела взволнованная девушка. Она настрочила один вариант письма, второй, третий… Нет, все не то! Какие слова отыскать, чтобы стало теплее на земле одинокому, грустному Ложкину?