Традиционный тост

Донбасс. Начало

Письмо с фронта

Утром комбат Горюнов (позывной “Горыныч”) приказал командиру минометной батареи Сергею Багрову съездить на “буханке” в Изюм, чтобы забрать из медсанбата выздоровевшего после ранения бойца.

В Изюм вела единственная шоссейная дорога, которая простреливалась врагом, да и в целом добровольческий батальон находился уже в полуокружении. Замкнуть кольцо окружения неприятелю, имевшему перевес в живой силе, не удавалось только из-за непрерывной работы нашей артиллерии.

Водитель с позывным «У́дора», невысокий, но плотно сбитый, немногословный сержант, гнал машину на приличной, под сотню, скорости, чуть сбрасывая обороты лишь на поворотах. В Изюм они добрались беспрепятственно, но однополчанина в медсанбате не застали, оказалось, что тот раньше выехал в свое подразделение с попутчиками из числа связистов. Горыныч, узнав про пустой выезд, матюгнулся в адрес нерадивого бойца, не доложившего о досрочной выписке, и приказал возвращаться на базу.

На обратном пути, уже недалеко от своих позиций, УАЗ попал под вражеский артобстрел. Справа от шоссейной дороги, по грунтовке шел танк, который, скорее всего, и был целью, но под раздачу попала именно буханка. Первый снаряд упал с заметным недолетом, но У́дора среагировал моментально и выжал газ до максимума. Второй прилет угодил позади машины, менее чем в пятидесяти метрах. Зад буханки взлетел в воздух и машина кувыркнулась по диагонали вперед-вправо, а затем пошла крутиться к дубовой роще, растущей в стороне от грунтовки. Взрывная волна выбила правую дверь и Багров вылетел в дверной проем в направлении тех же деревьев. Не долетев до ближайшего дуба каких-то полутора-двух метров, он врезался грудью в траву и несколько раз перекатился с боку на бок, пока не уперся спиной в ствол дерева. Как в замедленной киносъемке он смотрел на переворачивающуюся буханку, направляемую невидимой силой к дереву, возле которого он лежал, как молот – к наковальне. “Вот и все”, – с каким-то обреченным удовлетворением успел подумать Багров и отключился. Когда сознание вернулось к нему, он разлепил веки и посмотрел перед собой. Буханка застыла вверх тормашками в двух-трех метрах от него, вытянув в небо колеса, как издыхающий дракон вытягивает свои уже бессильные когти. Сквозь туман зрения Сергей с недоумением разглядывал драконовые когти-колеса, медленно занимающиеся язычками пламени, пробивающимися сквозь черный дым, окутавший днище автомобиля. В какой-то момент сознание подсказало ему, что скоро заполыхает вся машина, поэтому надо скорее уходить от нее. Он поднялся на четвереньки и только тогда обнаружил, что левую свою сторону совсем не чувствует, что у него ртом идет кровь, а воздух не проходит в легкие. Воздух, который был необходим ему, чтобы жить, не проходил в окаменевшую грудную клетку, зато панический страх смерти начал медленным ядом окутывать мозг. Он судорожным движением наклонился вперед, опираясь на руки, и стал натужно выдавливать, выкашливать из груди застрявший камень, и в какую-то из попыток сумел выплюнуть самую малую толику окаменелости вместе со сгустками крови из легких и начал, начал снова дышать, сначала совсем плохо, но с каждым очередным хрипом воздух все лучше заполнял его грудь.

Рядом с ним размахивал руками и что-то кричал У́дора, выскочивший из кабины автомобиля как черт из табакерки. “Командир, уходить надо! Сейчас рванет!” – донеслось до Багрова, и от радости, что он слышит слова У́доры, какая-то диковатая улыбка расползлась на его чумазом лице, обращенном к водителю. Он попытался подняться, но не смог, левая его половина была словно охвачена параличом. У́дора схватил Багрова за шкирку и потащил в сторону от горящей буханки. Метров через двести он остановился передохнуть, привалившись к дереву. Сергей тут же снова попытался подняться и обнаружил, что левая рука и нога начинают его слушаться и двигаться. У́дора увидел его усилия, все понял и ободряюще улыбнулся:

– Не дрейфь, командир, позвоночник цел, остальное доктор залатает!

Темно-коричневые бороздки крови пересекали мокрое от пота лицо водителя, делая его похожим на индейца в боевой раскраске, только белые зубы, как жемчужины сверкали на фоне медного от загара лица. Водитель улыбался так широко и весело, будто рана на голове его совсем не беспокоила.

На грунтовой дороге показался Урал с буквой “V” на кабине и по бортам. У́дора немедленно поднялся из травы и замахал руками. Это оказались те самые связисты, что забрали из медсанбата бойца, за которым минометчики приезжали в Изюм. Они и довезли раненых в расположение родной минометной батареи. Там их уже ждал фельдшер, который обработал раны обоим, сделал перевязку, а Багрову еще и – противошоковую блокаду. Сразу после этого их вновь отправили в Изюм в тот же самый медсанбат, а оттуда Багрова перевезли вертолетом в госпиталь, находившийся в глубоком тылу в Белгородской области.

Сразу после утренней капельницы, которой завершались ежедневные лечебные процедуры, Сергей надевал больничную пижаму, выходил из палаты, спускался к выходу из госпиталя и направлялся на берег ручья, протекающего в каких-то пятистах метрах от главного корпуса. Медсестра каждый раз напоминала ему, что после процедуры надо полежать хотя бы полчаса – «так лучше усваиваются лечебные нагрузки на организм» – Багров с ней соглашался, но как только она выкатывала из палаты аптечную тележку с ампулами для уколов и передвижную капельницу, вставал с койки, чтобы отправиться к тенистому, журчащему ручью. Он садился на траву, успевшую пожухнуть под жаркими лучами солнца, открывал толстую ученическую тетрадку на девяносто шесть листов и начинал записывать в ней четким убористым почерком. Уже в течение целой недели он делал свои записи после неожиданной просьбы сына Даньки.

Находясь в госпитале, Багров каждый день звонил жене и сыну, наслаждаясь тем, что он не ограничен в разговорах с родными по смартфону, тем, что ему не нужно прятать свое местоположение от врага. Сын его, Данила (для отца попросту Данька), только что закончивший гуманитарную гимназию, готовился к вступительным экзаменам в институт кинематографии и попросил отца помочь ему написать дебютный  сценарий для короткометражного фильма о спецоперации.

– Но ведь я не писатель и не сценарист, – с сомнением сказал Сергей. – О чем бы ты хотел, чтобы я написал?

– Напиши о том, что ты больше никогда не захотел бы увидеть в своей жизни.

– Это просто, – ответил Багров. – Это про ранение. Кстати, произошло это двадцать второго июня.

– Две тысячи двадцать второго года. – каким-то механическим голосом продолжил Данька. – И это совсем некстати. Папа, если тебе неприятно вспоминать…

– Я попробую, – прервал сына отец. – Если тебе поможет, значит, надо сделать.

Вначале он попытался работать в палате, усевшись за стол, но скоро понял, что его раздражают мухи, облепившие потолок, храп выздоравливающих бойцов, звуки хриплого дыхания и отхаркивания мокрот из легких соседями по палате, склонившимися над раковиной. Тихое журчание ручья, стрекот кузнечиков в траве, полеты стрекоз над водой, напротив, успокаивали Багрова, и даже гудение немногочисленных комаров не отвлекало его от писанины, как он нарочито небрежно называл свою работу в помощь сыну.

 Начав делать свои записи, Сергей неожиданно для самого себя почувствовал, что ему это нравится, нравится переносить на бумагу совсем еще свежие воспоминания о пережитом, и не только о том, как он сумел избежать смерти, но и в целом о фронтовых буднях.

Сегодня на выходе из госпиталя он столкнулся с лечащим врачом, нейрохирургом с филологической фамилией Линквист, напоминавшим своей внешностью Карла Маркса, только седая бородка и усы его были аккуратно подстрижены.

Доктор пользовался среди пациентов госпиталя заслуженным авторитетом профессионала в лечебном деле, а его глубокий, бархатистый баритон, зарождающийся где-то в недрах грудной клетки оказывал дополнительный оздоравливающий эффект на раненых и те быстрее шли на поправку.

 При поступлении Багрова в госпиталь, в приемном отделении, Линквист внимательно выслушал его рассказ об обстоятельствах ранения и сразу назначил МРТ грудной клетки, которая показала расслоение легочной ткани и грыжу позвоночника размером около десяти сантиметров.

– Бронежилет тебя спас. Если бы не он, тебе проломило бы грудную клетку от удара о землю, – бархатный голос доктора звучал как хорошее успокоительное, даже когда он сообщал плачевные новости о здоровье. – Все будет хорошо, только лечение в стационаре займет не меньше месяца, а последствия от контузии будешь чувствовать примерно полгода.

– Я не тороплюсь, – также спокойно сказал Багров. Доктор вопросительно посмотрел на него, и Сергей добавил: – Контракт заканчивается через месяц, и я хочу домой, хочу увидеть сына.

(прим. Авт.: На первом этапе специальной военной операции контракты с добровольцами заключались сроком на три месяца).

– Сыну-то сколько? – поинтересовался доктор.

– Школу закончил в этом году, хочет в институт поступать.

– Вот и хорошо, – резюмировал доктор. – Подлечим тебя и поедешь к нему на вступительные экзамены.

Увидев Багрова, спешащего на выход с тетрадкой в руках, доктор с ласковой иронией спросил:

– Куда это мы спешим, такие красивые нарушители лечебного режима? Или капельницу сегодня отменили?

Сергей не стал изворачиваться и рассказал все как есть про Данькину просьбу со сценарием.

– Письмо с фронта, – задумчиво сказал Линквист. – У меня сохранилось несколько писем-треугольников от деда, он воевал на 1-м Украинском фронте, погиб уже после взятия Берлина, под Прагой.

Он еще что-то хотел добавить, но увидев медсестру, бегущую к нему со стороны приемного отделения, тут же направился ей навстречу. Багров дождался, пока доктор скроется из виду и после этого вышел из лечебного корпуса, чтобы пройти на берег ручья.

– Письмо с фронта, – произнес он вслух. – А что, это хорошая идея, надо попробовать в этом ключе.

Но едва он успел взяться за остро отточенный карандаш, которым делал свои записи в тетрадке, как на мобильный пришел звонок от Горыныча. Комбат звонил уже не в первый раз. Спустя неделю после ранения Сергея он потребовал от него вернуться на передовую, а когда тот отказал ему, то Горыныч разъярился, обозвал минометчика трусом и предателем, и стал угрожать ему прекращением всех выплат по контракту.

– Ты уже прекратил, – холодно прервал его Багров. – Я проверил: на банковской карточке выплаты только за первый месяц, а прошло больше двух. Из денег – только голый оклад за рядового, нет ни боевых, ни за должность командира батареи.

Комбат не сразу нашелся, что ответить, а потом начал оправдываться:

– Это не я, это финансисты неправильно посчитали.

– Вот и разберись с ними, если ты командир, – с тем же холодком продолжил Багров. – Имей в виду, я знаю, что мне положено, и если что – взыщу по суду. У меня адвокат в Питере знакомый, поможет, если надо будет.

– Я разберусь, – зло ответил Горыныч и отключился.

Сергей понимал, что комбат позвонил ему не от хорошей жизни, что в подразделении катастрофически не хватает людей. В мае двадцать второго года на территорию Украины вошел батальон численностью в пятьсот человек, а уже на июнь осталось не более семидесяти и большинство выбывших составили вовсе не раненые и убитые, а, так называемые “пятисотые” – отказавшиеся от выполнения условий контракта. Война неожиданно для многих обернулась не легкой прогулкой до Киева, а кровью, грязью, а порою, и смертью в окопах и траншеях. Оказалось, что братский народ встречает вовсе не хлебом-солью, а снарядами от американской гаубицы М 777, прилет  от которых заранее услышать невозможно: короткий звук и сразу взрыв. Натовские беспилотники кружили в небе даже ночью, вынюхивая позиции наших подразделений, поэтому в расположении базы не то, что костер развести, даже фонариками предпочитали не пользоваться, а чтобы позвонить родным на “большую землю”, выходили в ближайший лес и после короткого обмена “жив-здоров”, выключали мобильные телефоны. В то же время  наше подразделение боевых квадрокоптеров уже через неделю стало полностью небоеспособным по простой причине: натовские системы перехвата крепко ловили русские летательные аппараты в свои сети и переводили их под свое управление.

Минометчики Багрова воевали добросовестно, не пятисотили, уничтожили своим огнем бандеровский противотанковый ракетный комплекс, который до этого подбил наш танк, БМП и медицинский ГАЗ – 66. ПТУРщик ловил российскую технику в момент, когда она на ходу проскакивала малозаметный поворот к позициям батальона и начинала сдавать назад и разворачиваться. Артразведчик дал наводку минометному расчету и бойцы с первого выстрела убрали этого ПТУРщика. Также по наводке артразведки батарея Багрова уничтожила вражеский склад с артиллерийскими боеприпасами. Когда склад взлетел в воздух, то хохлобандеровцы сразу оставили село, в котором была построена их линия обороны. Приехал комбриг, пожал руку всем минометчикам: “Спасибо, братцы! Вы помогли нашему наступлению!” На радостях он совсем забыл представить минометчиков к награде за уничтоженный склад и взятый без боя населенный пункт.

Оказавшись в тыловом госпитале, после перенесенной контузии и легочной травмы, после неограниченных по времени разговоров с сыном и женой по телефону, Сергей почувствовал, что не хочет больше выходить с минометным расчетом для работы по целеуказаниям. Он был настроен на возвращение в Питер, к жене и сыну и остался неумолим к хотелкам комбата, к его патетическим речам о боевом братстве и угрозам о прекращении выплат.

Сегодня комбат ни о чем не просил и ничем не угрожал, сообщил только,  что выплаты по “боевым” поступят на карточку Багрова в течение месяца.

– Ты, значит, домой поедешь? – спросил комбат.

– Да, – коротко ответил Багров.

– Нас выводят из-под Изюма, – сказал комбат. – Перебрасывают на запорожское направление, где будет сформирован новый батальон. Будем освобождать Орехов в Запорожье.

– Ты это сейчас придумал? – внезапно загустевшим голосом спросил Сергей.

– Зачем мне придумывать? – удивился комбат. – В конце недели нас выводят в Валуйки на недельный отдых, затем – в Мелитополь, на формирование батальона, а там – вперед и с песней. Да тебе то, что за дело? Ты к тому времени в Питере будешь: семья, проспекты-светофоры.

– Командир, я возвращаюсь в батальон.

В трубке установилось молчание. Затем Горыныч с сомнением спросил:

– Когда возвращаешься?

– Сегодня подам рапорт на выписку. Как документы подготовят, буду готов вернуться.

– Ты же домой собирался?

– Передумал.

– Что так? – уже весело спросил Горыныч.

– Хочу посмотреть на ДнепроГЭС и стан запорожских казаков на острове Хортица, – в тон ему весело ответил Багров. – Застолби мне место в новом батальоне.

– Не хочешь говорить – не надо. А место и должность для тебя всегда найдутся. Мины ты кладешь снайперски.

Сергей постучал в дверь кабинета заведующего нейрохирургическим отделением госпиталя и зашел внутрь. Линквист сидел на небольшом диванчике, расположенном слева от рабочего стола, уронив огромную голову на грудь, и дремал. На столе стояла большая кружка с тремя чайными пакетиками в ней.

– Извините, Николай Львович, я по срочному делу.

Доктор поднял утомленное лицо с большим лбом, с набрякшими от недосыпа веками.

– Николай Львович, я выписываюсь из госпиталя, возвращаюсь в батальон.  Какую бумагу мне надо будет подписать?

Доктор с недоумением посмотрел на Багрова.

– Твое лечение еще далеко не завершено. И потом, ты же собирался домой ехать, к семье. Тебя отсюда никто не гонит.

– Обстоятельства изменились, Николай Львович. Мне надо выписываться, – упрямо повторил Багров.

– Можешь мне толком объяснить, что случилось? – рассердился доктор.

Багров помолчал некоторое время, пару раз качнулся с пятки на носок, будто принимая для себя какое-то важное решение.

– Хорошо, доктор, вам я скажу как есть. Батальон, в котором я служил, точнее, остатки от батальона, перебрасывают на запорожское направление и ставят одной из первоочередных задач освобождение города Орехов. Мне туда надо, там похоронены мои дед и бабка, там же – могила моего отца, я сам в этом городе в школу ходил. Мне очень надо в Орехов, – снова повторил он.

– Понятно, – не сразу отозвался Линквист. Он еще помолчал, будто вглядываясь во что-то, что находилось за спиной Багрова, затем медленно произнес своим глубоким, грудным баритоном:

– Два чувства дивно близки нам -

В них обретает сердце пищу -

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Багров вытянул шею как охотничья собака, почуявшая еще далекую добычу, провел ладонью по внезапно взмокшим губам.

– Я не знал, доктор, что вы стихи пишете. Сильно сказано.

– Это не я, это – Пушкин.

– Вот сукин сын! Прямо в сердце попал.

– Недаром его называют “наше все”, – отозвался доктор.

– Как вы сказали?

– Есть такое выражение: Пушкин – это наше все! – пояснил Линквист. – Сейчас не помню, кто сказал.

– На стене школы, в которой я учился, был барельеф с изображением Пушкина, а под ним строчка из его стихотворения шла…

– Наверное, “здравствуй, племя младое, незнакомое”, – сказал Николай Львович.

– Может быть, не помню. Так вот, бандеровцы еще в четырнадцатом году этот барельеф разбили, стих замазали, а над входом в школу портрет Бандеры вывесили. Вот и получается, что мне надо и школу от бандеровцев освободить, и могилу отцовскую.

Доктор положил на стол лист бумаги и авторучку, посмотрел на них, затем с улыбкой спросил:

– Помню, ты письмо хотел сыну написать для сценария, письмо с фронта. Закончил его?

– Письмо? Нет, не закончил. Да и зачем сыну письмо про мои болячки? Я напишу другое, из Орехова, когда освободим Запорожье.

Линквист показал на лист бумаги:

– Напишешь рапорт об отказе от дальнейшего лечения и выписке из госпиталя. Я продиктую.

Сын за отца

Багров вышел из армейской палатки и направился в ремонтное подразделение, расположенное в пятистах метрах от полевого лагеря добровольческого батальона. Батальон ушел из лагеря три дня тому назад и только Багров вынужденно остался из-за поломки машины управления артразведки. Как только колонна выдвинулась из Персиановки, где бойцы получали технику и вооружение, на Изюм, Урал забарахлил: двигатель начинал натужно реветь, прежде чем машина могла тронуться с места, а сама она никак не желала ехать быстрее сорока км/ч. Едва добрались до Изюма, как коробка передач и сцепление полетели окончательно, и автомобиль стал.

Комбат Горюнов, полностью оправдывающий свой позывной «Горыныч» умением метать вспышки молний из-под мохнатых бровей и раскаты громового мата из широченного рта, который впору было назвать оскаленной пастью из-за обнаженных верхних десен, отороченных крупными белыми зубами, приказал оттащить Урал на территорию ремонтного батальона.

– Чтобы до конца недели машина была боеготова, – бешено вращая белками глаз, потребовал Горыныч от водителя. – Сам виноват, что принял ее в таком состоянии.

Комбат будто и не помнил уже, что предоставил минометной батарее всего один день на приемку вооружения, боеприпасов и автотехники.

 Горыныч сел в УАЗ – Патриот и двинулся дальше во главе колонны, приказав зампотеху «решить организационные вопросы с ремонтом». Зампотех поручкался с начальником автослужбы рембата, вместе с ним зашел на склад, расположенный в одном из ангаров бывшего автопарка времен советской власти, скоро вышел оттуда и решительно пообещал Багрову:

– Серега, здесь тебе обязательно помогут! – затем уселся в медицинскую «буханку» и уехал вслед за колонной.

В течение трех последующих дней водитель, как по заведенному ритуалу, ходил к начальнику склада и начальнику автослужбы, задавая одни и те же вопросы: «Когда будут запчасти? Когда начнется ремонт?»

Когда Сергей в первый раз зашел на склад, то глаза его увидели такую картину: громоздкий деревянный стол с короткими массивными ногами, весь потемневший от времени, перегораживал проход внутрь помещения, в котором на деревянных же полках были разложены коробки с автозапчастями. В кресле, обшитом кожзаменителем, восседал мордатый прапорщик, покачивая ногой, закинутой на другую ногу, причем кресло было расположено на таком расстоянии от стола, чтобы входящим непременно были видны фирменные кроссовки с логотипом «Найк» на ногах прапорщика, выделяющиеся своей белизной на фоне его камуфлированной одежды. Сколько бы раз ни заходил Багров на склад в течение дня, картина не менялась: начальник склада сидел в кресле, дрыгал ногой и разглядывал собственные кроссовки. Иногда он все же покидал свое седалище, чтобы покурить возле входной двери и тогда обнаруживал миру такие же короткие и массивные, как у его стола, ноги, уютно расположившиеся под животом на седьмом месяце беременности. На вопросы Багрова о запчастях он коротко отвечал: «зипов нет» и тут же брезгливо отворачивался от него, давая знать, что разговор окончен.

Обозленный водитель ловил рыжеволосого капитана Глотова, чью руку пожимал зампотех перед отъездом на передовую, и возмущенно спрашивал его: «Когда вы начнете ремонт машины?». Рыжий рембатовец, всегда ходивший с засученными рукавами, обнажавшими его волосатые руки, отвечал односложно: «Надо подождать, зипы вот-вот придут» и тут же уезжал на уазике «по неотложному делу».

Выслушав сегодня от беременного прапорщика очередное «зипов нет», Багров злобно закурил сигарету и подошел к экипажу армейского тягача, который все эти дни стоял в полуразобранном виде возле одного из укрытий автопарка. Из разговора с водителем МТ-ЛБ, Сергей узнал, что тягач простаивает в ремонте уже третью неделю из-за поломки трансмиссионного механизма. Во время этого разговора на мобильный пришел звонок от Горыныча. Услышав, что Урал даже не начинали ремонтировать, Горыныч, на удивление, не стал метать громы и молнии, сказал только:

– Вот гниды, – помолчал, затем очень спокойным, но каким-то мрачным голосом продолжил:

– У нас тут шишигу медицинскую ПТУРом подбили. Фельдшер повез четверых раненых в медсанбат, а водитель проскочил место поворота на изюмскую трассу, стал сдавать назад, чтобы развернуться, и в этот момент – прилет. Видимо, у Птурщика там пристрелянное место. Всех задвухсотил, гад. Была бы у нас машина управления минометными расчетами, мы бы оперативно ответили, а так – запаздываем, птурщик успевает скрыться. Нам очень нужна твоя машина, Багров, понимаешь.

Сразу после этих слов Горыныч отключился, а водитель еще с минуту смотрел на мобильник, будто ожидая от него ценные указания, которые надо незамедлительно исполнить. Затем он скорым шагом направился к укрытию, в котором капитан-рембатовец оборудовал свой кабинет.

– Скажи мне, что тебе надо, а я скажу, что у меня есть, – обратился он к Глотову с чувством нарастающей ненависти к своим предположениям.

– Не по-о-нял, – протянул капитан, но по тому, как он это произнес, Сергей лишь утвердился в своих предположениях.

– Пойдем, покажу, что у меня есть, – предложил Багров и рембатовец последовал за ним без возражений.

В палатке Сергей разложил перед Глотовым оптический прицел к снайперской винтовке, бинокль с дальномером, экипировку (ботинки и форму), ратниковский бронежилет с полным обвесом. Все это Багров купил перед заключением своего контракта сроком на три месяца* на Али Экспресс, причем заказы оформлял через своего приятеля, давно осевшего в Финляндии.

(* В начале спецоперации в 2022году контракты с добровольцами заключались сроком до трех месяцев).

Капитан ткнул толстым коротким пальцем, поросшим рыжим волосом, не дожидаясь, пока все товары будут разложены:

– Прицел хочу!

– Получишь, как сделаешь коробку передач и сцепление на моем Урале.

– Не-е-т, прицел вперед. Потом ты уедешь и поминай как звали.

– По времени за сколько сделаешь?

– Дня три, может меньше.

– Ладно, бери прицел, – разрешил Сергей. – Но, чтобы за три дня машина была на мази.

Капитан взял коробку с прицелом, и они вернулись в рембат. Возле склада Глотов остановился и, помявшись, сказал:

– Ты покури здесь, мне надо с Виталиком перетереть.

– С прапорщиком? – уточнил Багров.

– Он начальник склада, – кивнул Глотов. – Ох, и жадный, снега зимой не выпросишь. Но я с ним разберусь, – пообещал он и вошел в складское помещение. Вскоре до слуха Сергея донеслась перебранка между капитаном и прапорщиком, быстро перешедшая в матерную брань, причем Виталик совсем не тушевался перед своим начальником. Едва Багров успел докурить сигарету, как перекошенное от злости лицо Глотова показалось в двери склада.

– Разобрался? – насмешливо спросил Багров. – Что хочет Жадный Виталик?

– Я у тебя бинокль видел. Можешь ему дать?

– Что он в него на своем складе высматривать будет? Это ведь не женская баня.

– Сынок у него в пятом классе учится. Прапорюге скоро – в плановый отпуск, подарить хочет.

И бинокль с дальномером перешел в руки Жадного Виталика.

Уже через час четверо бойцов рембата приступили к демонтажным работам, а через три дня на Урал были установлены и новая коробка переключения передач, и новый комплект сцепления, а, кроме всего прочего, устранена причина, из-за которой машина не могла набрать скорость. Оказалось, что во время регламентных работ были перепутаны местами шланги на топливном насосе и как только их подсоединили правильно, то двигатель прекратил реветь на первой передаче, а во время обкатки и машина бежала резво, и скорости переключались легко, и педаль сцепления плавно отжималась под ногой Багрова.

Собирая вещи перед выездом, водитель обнаружил в палатке листочки с текстом перевода на русский язык инструкции для бинокля с дальномером и решил отдать их прапорщику. Дверь в складское помещение была приоткрыта и Багров, услышав голоса Глотова и начальника склада, решил подождать, пока они закончат свой разговор.

– Завтра – в отпуск, – мечтательно сказал Жадный Виталик. – Эх, не получится мне похудеть на тещиных блинах. А какой она вишневый пирог готовит, пальчики оближешь!

– Съездил бы на недельку на линию боевого соприкосновения, сразу бы живот убрал, – ернически ответил капитан. – Стал бы ты стройным как водила из добробата. Он, кстати, сегодня уезжает, хочешь с ним? Протестируешь свой бинокль с наблюдательного пункта по хохляцким позициям!

– Пускай туда дураки едут, а нас и здесь неплохо кормят, – пробурчал прапорщик. – Да и бинокль не мой, он, считай, уже у Димки, сына моего, в руках.

– Стало быть, водитель – дурак, если он на передовую едет? – не унимался Глотов.

– Конечно, дурак! – взвился Жадный Виталик. – Живет в Питере, свой бизнес по автосервису, квартира, дача, он же сам рассказывал. Наивный, он просто не знает, что на передовой творится.

– А ты откуда знаешь, ты же там не был?

– А то я битую технику не видел? Вон она на площадке стоит. Нет уж, лучше я со склада на этот металлолом посмотрю, нежели на передке буду ждать, когда меня вкрутую сварят в железе.

– Да ты, я вижу не только жадный, но и умный! – продолжал ерничать капитан.

– Не дурак, – ответил Жадный Виталик. – Сюда, по крайней мере, хохляцкие пушки не бьют и ПТУРы не залетают…, да ты ведь и сам, товарищ капитан, не торопишься на передовую. Или я не прав?

– Это верно, не тороплюсь. Но я хотя бы понимаю, что на этом водителе-минометчике, на этих, как ты выразился, дураках Россия держится. Если бы не они, если бы не нашлось сейчас вот таких честных дураков, то и страна бы провалилась, и мы с тобой пропали. Почему Запад в войне против России рано или поздно сдувается как лопнувший шарик? Потому что там одни умные собрались, вроде тебя. Вот и выходит, что умные всегда в проигрыше по итогу остаются. Ладно, Виталик, мне еще надо в медсанбат съездить, кореша проведать, а ты, давай, готовь отпускной чемоданчик, завтра будет вертолет в Шебекино.

Едва Багров успел завернуть за угол склада, как Глотов появился из двери и, не оглядываясь по сторонам, устремился к уазику. Сергей сразу закурил очередную сигарету и направился к выходу из автопарка с противоположной стороны.

Сложив нехитрые пожитки в кунг Урала, он решил позвонить Горынычу перед отправкой в батальон. Комбат отозвался сразу, словно ждал этого звонка.

– Отлично, отлично, – сказал он, узнав, что техника полностью восстановлена. – Важно найти подход к людям и у тебя это получилось, молодец Багров. И рембат – молодцы, ведь могут, когда захотят.

– Да, они молодцы, – согласился водитель, но решил не распространяться, чего ему стоил ремонт автомашины.

– Слушай, Багров, тебе надо будет взять на борт нового фельдшера вместо…, ну, ты знаешь историю с шишигой. Контакт фельдшера я тебе скину, позывной – Печора, забери его в медсанбате, он там работает.

Медсанбат был расположен в противоположном конце Изюма, в неказистом и неприметном двухэтажном здании бывшей школы. Багров успел проехать половину пути, когда где-то позади раздалось несколько мощных взрывов, затем все стихло.

Печора оказался молодым темноволосым парнем среднего роста, с доброжелательной улыбкой на лице и плавными, умиротворяющими движениями рук.

– Полчасика и мои документы будут готовы, – сообщил он водителю.

К медсанбату примчалась пара армейских тягачей МТ-ЛБ и из десантного отсека начали выгружать раненых. Когда бойцы понесли носилки в приемное отделение, то Багров увидел на одной из них кроссовки белого цвета. Ему бросилось в глаза, что правая кроссовка была надета на неестественно вывернутую, почти под прямым углом к туловищу, ногу, а когда носилки пронесли рядом, то Багров понял, что нижняя часть ноги лежит отдельно от верхней. Лицо человека на носилках было накрыто куском хлопчатобумажной ткани, пропитавшейся кровью, а на груди его лежал армейский бинокль, продетый через шею. Подошел Печора, помогавший выгружать раненых из тягача.

– Я задержусь, надо помочь с перевязками и обработкой ран, – сказал он. – Пожалуйста, подождите еще немного.

– Откуда раненые? – спросил Сергей, зная ответ заранее.

– На территорию рембата прилетела «Точка-У», – ответил Печора. – Несколько двухсотых. Мужики недоумевают, зачем хохлы ракету использовали по хранилищу битой техники, а личного состава там всего ничего.

Из здания выбежал человек в камуфлированной форме, в котором Сергей узнал Глотова. Увидев Багрова, тот шагнул к нему, затем пулей помчался к стоявшему в стороне уазику и также быстро прибежал обратно с небольшой коробкой в руках.

– Возьми свой прицел, – сказал он. – Прости меня, что позарился на него. Мне твой комбат звонил насчет ремонта машины, все благодарил, а я про тебя стал спрашивать, он мне и сказал, что раньше ты снайпером служил в армейской разведке. Тебе прицел для дела нужен, а мне он – просто игрушка, ведь я даже не охотник. Возьми, пожалуйста, – настойчиво повторил Глотов.

– Что с Виталиком? – спросил Багров, принимая коробку.

– Нету больше Виталика, – осевшим голосом сказал капитан. – Изошел кровью и умер. Не вовремя он вышел со склада покурить. Теперь мне его на родину сопровождать, его близким в глаза смотреть, объяснять, при каких обстоятельствах… Послушай, бинокль ему теперь без надобности, возьми и бинокль.

Багров достал смятые листочки из кармана, разгладил их и протянул Глотову со словами:

– Это перевод на русский язык инструкции к биноклю. Скажи его сыну Диме, что бинокль был подарен отцу.

Глотов нерешительно держал листочки, будто не зная, что с ними делать.

– Сын спросит, за что был подарок, что сказать?

– Скажи, за восстановление боевой техники для фронта, – ответил Багров.

Глотов впился в него глазами. Багров выдержал его взгляд и повторил:

– Так и скажи, за оперативное восстановление боевой техники. – Потом задумчиво добавил: – Не забывай: сын за отца не отвечает, а вот мы с тобой отвечаем за то, какими людьми вырастут наши дети.

Халдейские рассказы

Спаситель

Валентин Зиновьев сидел на крылечке деревенского дома в Шуе и пил травяной чай. Утро было по летнему теплым и солнечным, свежий ветер разогнал комариные полчища, и ничто не мешало Валентину наслаждаться ни свежезаваренным чаем, ни солнечными лучами, ни дуновением ветра. Эта мирная картина совершенно не соответствовала потрясениям, испытываемым страной в год избрания Бориса Ельцина на второй президентский срок. А между тем, как пишут авторы приключенческих романов, драматические события уже были на пороге его дома.

Со стороны большака подъехала запыленная Нива-Шевроле малинового цвета, из машины вышли двое и уверенно направились к дому. Посмотрев через изгородь на мирно попивающего чай Валентина, они переглянулись и довольно осклабились.

– Подойди, разговор есть, –  потребовал один из них, маленький ростом, рыжий, с красным от солнца лицом.

Ротвейлер Дэйв, лежавший в ногах Валентина, поднялся с глухим ворчанием.

– Собаку привяжи, целее будет, – продолжил краснорожий и мотнул головой второму, сложением напоминавшему голливудского актера Дольфа Лундгрена, тоже с красным лицом, только волосы были выгоревшими как сметана. Тот поднял над изгородью обрез.

– В чем дело? – не спешил подниматься с крыльца Валентин. Эти два деревенских бандита не впечатлили Валентина.

“Хотели бы убить, стали бы сразу стрелять. Значит, им деньги нужны. Но за что?”

Будто отвечая на его вопрос, рыжий повернулся к машине и махнул рукой. Задняя дверь открылась, из нее выскочил пятнадцатилетний сын Зиновьева – Женька. Выскочив, он остался возле машины, будто кто-то удерживал его сзади.

– Твой парень? – спросил рыжий. Валентин стремительно поднялся и подошел к изгороди, не забыв предварительно скомандовать Дэйву “сидеть”. Он не сомневался, что ротвейлер, прошедший спецкурс защитно-караульной службы, набросится на незваных гостей, если они вздумают хотя бы прикоснуться к нему.

– Что случилось, мужики? – миролюбиво и даже чуть заискивающе спросил Зиновьев.

– Значит, твой! – самодовольно осклабился рыжий и взглянул на блондина. Тот с готовностью зашелся смешочком, смех его звучал нелепо, будто он коротко выдавливал из себя воздух – “гы-гы-гы”.

– Твой короед лес рубил со своим корешем. Кто ему разрешил? Мы не разрешали. Земля здесь наша и лес наш, – продолжил рыжий. – Короче ты попал на пять тысяч, мужик. Зелеными.

– Что так много? Это неподъемные деньги для меня. Сбавьте наполовину, а?

– Сбавить-убавить? Это можно. – Лицо рыжего потемнело, а глаза превратились в узкие щелки. – Вот Блоня, – он снова мотнул головой на второго, – может твое семейство убавить на одного короеда. Хочешь?

Блондин опять зашелся смешочком –  “гы-гы-гы”. Волна ярости окатила Зиновьева, и, чтобы не выдать свои чувства, он опустил глаза в землю. Он знал, что если дать команду Дэйву, то ротвейлер перемахнет через изгородь и покалечит, как минимум, одного из бандитов. Но его беспокоила невидимая рука в салоне машины, которая держала его сына.

– Вижу, не хочешь, – почти ласково сказал рыжий. – Пять тысяч, срок – неделя, а не то, – глаза его снова сузились, и он повел головой на блондина. Тот катнул обрез из одной руки в другую. – Ты все понял, мужик?

– Да, понял, понял, – торопливо и заискивающе ответил Зиновьев. – Я все решу, деньги будут, не сомневайтесь.

– Отлично, отлично, – явно обрадовался рыжий и совершил свою первую ошибку. Он обернулся к машине и дважды махнул рукой. Невидимая рука перестала удерживать Женьку и тот побежал к дому.

– Видишь, и мы тебе – навстречу. Но, если что, запомни, руки у нас длинные, и в Питере найдем, – пообещал рыжий. Блондин снова счастливо зашелся: “гы-гы-гы”. Валентин вновь подавил в себе желание скомандовать “фас” Дэйву.

Когда бандиты уехали, Женька виновато рассказал отцу как они с дружком решили “организовать бизнес по продаже леса”: взяли электропилу, заехали на мотоцикле в сосновый бор и взялись за работу. Но электропила оказалась слабой и за все утро они успели спилить всего три дерева. Потом появились бандиты, дружок сразу убежал, а они посадили Женьку в Ниву и привезли к дому. Как и предполагал Зиновьев, был в машине третий, которого зовут Киргиз. Он приказал Женьке стоять возле машины и пригрозил выстрелить в спину, если мальчишка побежит без команды.

Зиновьев не стал ругать сына за предпринимательское рвение, которое он затеял, не советуясь с отцом – что толку воспитывать за ошибку, которая уже совершена.

Первое, что сделал Валентин – в тот же день отвез жену и сына на железнодорожную станцию в Боровичах и отправил их восвояси домой, в Петербург. Ему было необходимо развязать себе руки для свободы действий. Он был уверен, что лучший способ защиты от бандитов – обратиться к другим бандитам. Вымогательством решили заняться местные, а он обратится к боровичским. Опыт общения с бандитами и вымогателями у Валентина был. Еще в конце семидесятых он с напарником организовал подпольный цех по пошиву и продаже джинсов. Крупным цеховиком Зиновьев не стал, осторожничал, но жил безбедно: имел три машины, два гаража, квартиру в городе и дачу в пригороде. Еще с тех пор ему было известно, что бандиты любят проводить время в ресторане. Он отправился в ресторан “Русич” в Боровичах и не удивился, когда увидел там Гену Белого, местного авторитета, с которым уже был шапочно знаком. Познакомил их скупщик старинных икон, которого Валентин как-то подвез из Петербурга в Боровичи. Скупщик работал по простому принципу: обходил дома и, если находил интересующие его предметы церковного культа, то предлагал продать. Многие соглашались, не ведая ценности потемневших от времени икон и атеистически не испытывая к ним семейной привязанности. Прозвище свое Гена получил не из-за природного цвета волос, был он как раз брюнетом, а из-за неестественно бледной кожи лица – страдал белокровием. Был он человеком импульсивным и нервным, говорил настолько быстро, что малознакомому человеку (а Валентин все-таки был малознакомым для Гены Белого) не все становилось ясным из сказанного.

Выслушав Зиновьева, Белый не сразу ответил, будто обдумывая что-то, а затем неожиданно отчетливо и медленно сказал:

– Я их знаю. Это родные братья – Рыжий и Блоня. Ничего не бойся, мы с ними сами хотим разобраться. Нам заплатишь в два раза меньше. В конце недели поедем с тобой к ним в гости.

Но уже через день два черных джипа подъехали к дому Зиновьева, дверь одного из них открылась и приняла его внутрь. В салоне машины, кроме водителя был только Белый, рядом с ним и расположился Зиновьев, и сразу получил короткий инструктаж:

– Сейчас поедем к братьям на делянку, там будет только Рыжий. Блондина вчера в ментуру загребли, очень может быть, что надолго. Ты ни во что не встревай. Мы с Рыжим поговорим, и он все поймет.

И снова Белый говорил чуть медленно и вполне отчетливо, только лицо его казалось бледнее обычного.

По большаку ехали недолго и вскоре свернули на лесную, но хорошо разъезженную дорогу. Минут через десять джип сопровождения, ехавший впереди, остановился, водитель Белого также затормозил. На дороге возле передней машины стоял худощавый мужчина в комбинезоне цвета хаки и в берцах, в руках у него была милицейская рация. Он что-то объяснял водителю, отрицательно качая головой. Задние двери джипа открылись и оттуда выскочили два накачанных бойца, одетых в футболки с длинным рукавом, треники, на ногах кроссовки.

– Приехали, – объявил Белый. – Дальше пешком. Ты стань в сторону выезда, – сказал он водителю. – Мы ненадолго.

Человек с рацией подтвердил, что рабочая делянка рядом, там сейчас Рыжий с двумя работягами.

– Предупредил про нас? – спросил Белый.

– Да, все как велено сказал – доложил человек.

– Вот и хорошо, – сказал Белый. Лицо его побледнело еще сильнее, но сам он был спокоен. – Пошли, – кивнул он Зиновьеву.

Не успели они пройти и пятидесяти метров, как навстречу им показался Рыжий, на нем была распахнутая телогрейка, под которой виднелась мокрая от пота футболка. Он с некоторым удивлением посмотрел на Зиновьева, но подошел к Белому без боязни, двумя руками обхватил его вытянутую для рукопожатия руку, просительно заглядывая ему в лицо.

– Знаю, знаю про твоего брата, – сказал Белый. – Зачем он в поповский дом залез?

– Да складень у попа есть, восемь створок, за каждую створку тысячу долларов дают. Блоня узнал от прихожанки одной, что ее кума складень храму подарила, а поп его домой унес. Ясно же, зачем, поп его продать хочет, к нему скупщик из Питера уже не первый раз приезжает. Блоня узнал, что попадья собирается в Старую Руссу поехать к родне и решил складень забрать, пока та в гостях, а поп – на службе. Взял с собой Киргиза, – ну, ты его знаешь, он в доле с нами по лесу – и зашел, а попадья дома оказалась, приболела и никуда не поехала.

– Поэтому он решил ее топором прибить? А удар не получился у Блони, попадья выжила, хоть и в больнице, а уже оклемалась и на Блоню с Киргизом показала. Но не все так плохо. Следователь из Новгорода, подход к нему можно будет найти…Складень то взяли?

– Так не нашли складень, дом обыскали, а его нет. Должно быть, поп уже продал его.

– Тут ведь рядом озеро есть, верно? Давай прогуляемся дотуда, по дороге насчет брата поговорим, да и по бизнесу на будущее надо договориться.

И они пошли рядом в сторону от места вырубки, продолжая о чем-то разговаривать. Зиновьев и бойцы охраны шли на расстоянии, чтобы не слышать содержание разговора. Вскоре они вышли к небольшому лесному озеру, окаймленному зарослями камыша. Белый остановился, остановился и Рыжий. Белый повернулся лицом к Рыжему, лицо его отливало мертвенной бледностью, казалось, он весь излучает ледяной холод. Продолжая ранее начатый разговор, Белый отчетливо сказал:

– Да, променял поп интересы паствы на службу маммоне. За то и получил предупреждение от Бога через твоего брата. Мы – грешные, а его грех тяжелее будет.

Белый посмотрел куда-то в небо, потом неожиданно громко сказал:

– Хорошо здесь. Тихо.

С этими словами он сделал полшага вперед и влево от Рыжего, выхватил из-под расстегнутой куртки финку и воткнул ее Рыжему под сердце. Тот коротко и громко вздохнул, как от начинающейся икоты и начал оседать назад. Бойцы подскочили к нему по бокам, схватили его за руки и плечи, но их помощь уже не понадобилась. Пока они держали Рыжего за руки, Белый сделал шаг назад и выдернул финку. Светлая футболка под телогрейкой сразу покраснела от крови. Бойцы аккуратно уложили убитого на спину.

Зиновьева от увиденного сразу стошнило. Он рефлекторно сделал несколько шагов к озеру, но на воду не смотрел, а запрокинул голову вверх, чтобы удержать подступающую рвоту.

Белый вытер нож пучком травы, убрал его снова под куртку и скомандовал бойцам:

– В той стороне, – он показал рукой, – болото начинается. Упокойте его там, озеро надо чистым сохранить.

– Сделаем, – коротко ответил тот, что был постарше. Схватив Рыжего за ноги, бойцы поволокли его в сторону от озера. Белый подошел к Зиновьеву:

– Ну, вот и все. Твоя проблема решена.

Приступ тошноты отступил, и Зиновьев смог выдавить из себя:

– А как же Блондин?

– Не переживай. За разбой в составе группы, да еще с причинением тяжких телесных он получит не меньше пяти.

– Тогда ладно, – успокоился Валентин.

Бойцы вернулись и старший отрапортовал:

– Упаковали надежно…

Когда они вернулись к машинам, то к ним снова подошел человек с рацией. Белый сказал ему что-то тихо и неразборчиво, и передал три десятидолларовые купюры.

В машине Белый молча приподнял руку в сторону Валентина, сидевшего рядом, тот тоже молча вложил перевязанные резинкой доллары в эту руку. Так и промолчали всю обратную дорогу. Возле сельского кладбища Валентин увидел часовенку, попросил остановить машину.

– На могилу сходить? – спросил Белый.

– Нет, хочу Рыжему свечку за упокой поставить, – честно признался Зиновьев.

Белый одобрительно посмотрел на него, покивал головой, потом сказал:

– Это правильно. И я сегодня в храм пойду, покаяться надо. А потом – в баню. Хочешь со мной?

– Спасибо, не могу. Собака в доме осталась, надо выпустить.

Джип остановился и Валентин вышел.

– Тебя подождать? – спросил Белый.

– Спасибо, не надо, пешком пройдусь, тут рядом. Спасибо, что с сыном мне помогли.

Белый кивнул, сказал напоследок:

– Если буду нужен, найдешь меня в “Русиче”

Когда Зиновьев поставил под иконой зажженную свечу, то вспомнил, что не знает имени Рыжего, но молитву продолжил, полагая, что Бог своих рабов знает поименно и разберется, каким именем наречена душа Рыжего. Вернувшись домой, он покормил собаку, протопил баню, попарился и помылся и все это делал нарочито медленно, только для того, чтобы день этот скорее закончился.

На следующий день Зиновьев уехал в Петербург и вернулся в деревню только через месяц, чтобы убрать картошку на огороде и закрыть избу до весны. В разговоре с соседом, работавшим в Боровичах на шиномонтаже, он узнал весьма неприятные новости: Блондин, брат убитого Рыжего, сумел бежать во время следственного эксперимента, проводимого в поповском доме. Наручники с него оказались сняты, следователь отлучился в дом, а единственным охранником почему-то оказался участковый с табельным ПМ. Блондин сбил его с ног, отобрал оружие и скользнул под металлическую решетку въездных ворот. Тучный участковый погнался за ним, но застрял под решеткой так, что не мог двинуться ни вперед, ни назад. Пока этого Винни-Пуха вытаскивали, Блондина и след простыл. Поиски беглеца результатов не принесли, а потом его, якобы, видели на пограничном переходе в Эстонию. А еще сосед рассказал, что неделю назад убили Белого: вышел из бани распаренный, тут ему пуля и вошла под сердце. Убийцу не нашли, а газетчики выпустили статьи о войне в криминальном мире. Побег Блондина тревожил Валентина, но он успокаивал себя тем, что беглец покинул страну и скрывается в Прибалтике.

Накануне выезда в Петербург Валентин установил ставни на окна и заколотил их гвоздями, на ночь выпустил Дэйва во двор, махнул рюмочку и крепко заснул.

Среди ночи его разбудил истошный вопль, наполненный болью и ужасом, затем прозвучало грозное рычание Дэйва, снова – крики, наконец, прозвучал выстрел. Затем все стихло. Валентин схватил топор, лежавший возле печки, выскочил во двор и щелкнул выключателем, расположенным рядом с дверью веранды. На придворке перед избой лежал человек лицом вниз, одна рука у него была запрокинута вверх, будто он укрывал себе голову. Недалеко от него валялся пистолет Макарова.

Валентин откинул ногой пистолет в сторону, убрал руку лежащего и перевернул его лицом вверх. Перед ним лежал Блондин, брат Рыжего. Голова и шея у него были располосованы с обеих сторон, а на горле зияла глубокая рана, не оставлявшая сомнений в том, что непрошеный гость мертв. Валентин перевел взгляд на Дэйва. Тот лежал на боку, тяжело дышал, словно мучительно ловил ртом воздух. Зиновьев погладил Дэйва и тот приподнял веки, тихонько зарычал и чуть шевельнул хвостом. Но тут же его глаза закрылись и тело обмякло.

“Все кончено”. – обреченно подумал Валентин. – А вот черта с два, – вслух возразил он себе. – Ты будешь жить, Дэйв…

Врач в клинике возился с Дэйвом не менее полутора часов и, наконец, вышел к Зиновьеву.

– Пуля пробила ребро и прошла навылет через легкое. Осколок ребра также проник в легкое, но кровопотеря не опасна для жизни. Он выкарабкается, но надо будет оставить в клинике на несколько дней, ему нужны перевязки, уколы и уход.

– Я могу его посмотреть, доктор?

– Конечно, он уже пришел в себя, хотя еще очень слаб.

Валентин подошел к своему обмотанному бинтами спасителю, стал перед ним на колени, осторожно обхватил его голову, наклонился и поцеловал в кончик носа. Уши Дэйва дрогнули, и он лизнул Зиновьева в щеку.

Защитник

– Ну, что же вы так неаккуратно, – почти ласково произнес дорожный инспектор, поводя носом в открытое окошко со стороны водителя. Не уловив запах алкоголя, он разочарованно выпрямился и попросил водительские документы. Я протянул ему удостоверение адвоката, в обложку которого были вложены права. Посмотрев служебные корочки, инспектор с любопытством спросил меня:

– Вину признаете?

– Да, признаю.

– Водительский стаж у вас солидный, – продолжил инспектор. – Сами то как считаете, почему столкнулись?

– Перепутал педали тормоза и газа, – выдавил я чистосердечное признание.

 Этот участок дороги я проезжал десятки раз. Почему именно сегодня при повороте с главной дороги в переулок я въехал в мирно стоявший у обочины автомобиль, не поддавалось никакому объяснению. Уже после оформления документов в отделе ГАИ и приятельского рукопожатия с владельцем поврежденного от моей невнимательности автомобиля, я позвонил жене и сообщил о произошедшем.

– Мелкое ДТП, – поспешил я успокоить ее, – Пострадавших нет, сам здоров и невредим, – потом не удержался и добавил, – До сих пор не могу понять, как я умудрился на ровном месте…

– Это тебе привет из прошлого, – перебила меня моя благоверная. – Завтра будет год, как ты купил машину, которую у нас украли.

– Точно, – хлопнул я себя по затылку. – А ведь я совсем забыл.

– Вот тебе ангел-хранитель и напомнил, чтобы ты не забывал свои оплошности и обращал внимание на его подсказки.

В прошлом году я купил автомобиль, несмотря на возражения жены, сделавшей астрологический прогноз на покупку, – на своем любительском уровне. Звездные карты сообщили ей, что время для покупки любой техники выбрано не самое лучшее, надо подождать хотя бы месяц. Но я уже успел побывать в автосалоне и встретиться там с автомобилем своей мечты – KIA RIO аристократического цвета “серый металлик” и махнул рукой на эту астрологическую чепуху. Радовался я любимой игрушке недолго – через месяц ее угнали. Шок от потери не отпускал меня неделю – все то время, что я искал машину в соседних дворах, оформлял заявление в отделе полиции, регистрировался в базе поиска на сайте “УГОНАМНЕТ”, отвечал на вопросы равнодушного следователя и службы безопасности из страховой компании, подозревающей сговор с угонщиками ради получения страховой выплаты. Глядя на мои страдания, жена решила мне помочь и пошла своим путем: сходила на консультацию к профессиональному астрологу с вопросом – найдется ли автомобиль. Астролог Марина пользовалась доверием в нашей семье, ее рекомендации по вопросам здоровья себя полностью оправдали и это было неоднократно (на самом деле дважды). В первом случае она посоветовала мне отказаться от хирургической операции, грозившей обернуться для меня инвалидностью, и я действительно, выкарабкался из серьезной передряги без скальпеля хирурга. Во втором – напротив, рекомендовала моей теще воспользоваться предложенным вмешательством хирурга, и операция прошла весьма успешно.

После консультации жена вернулась домой настолько радостно-окрыленная, что я сразу понял – новости хорошие и приготовился их принимать. Услышанное меня ошеломило: по словам Марины, день для покупки автомобиля был мною выбран настолько неудачный, что в течение года я на нем непременно попал бы в ДТП с тяжелыми последствиями, возможно, со смертельным исходом. Может быть это прозвучит странно для практикующего юриста с двадцатилетним стажем, но я как-то сразу успокоился, через два месяца безропотно получил уведомление о приостановлении дела по розыску похищенного имущества, а через полгода купил другой автомобиль той же марки, но уже в соответствии со всеми рекомендациями нашей “гадалки Лейлы”, как я шутливо называл Марину. Правда, для этого пришлось оформить новый кредит, который я до сих пор выплачиваю, но это же пустяки в сравнении с вновь обретенным душевным спокойствием.

После ДТП, ниспосланного мне как напоминание о моем безответственном отношении к имеющимся материальным и нематериальным благам, я коротал вечер пятницы с Валентином по прозвищу “Олигарх”, данным ему из-за киношно-брутальной внешности, охранником из “Балансира” – организации, в которой я арендую небольшое помещение, – за бутылкой американского бурбона. Это было еще до начала военных действий на Украине и ароматный напиток, изготовленный в стране наших заклятых партнеров, продолжал беспрепятственно поступать в магазины Петербурга.

Месяц назад Валентин выписался из больницы, где эскулап со скальпелем в руках основательно порезвился в его внутренностях, но все закончилось благополучно для пациента, и охранник радовался возвращению на место работы, как школьник – долгожданным летним каникулам.

Выслушав мою историю про ДТП и украденный автомобиль, Олигарх весело произнес:

– Как гласит русская пословица: деньги потеряны – ничего не потеряно, поблагодари Бога за сбереженное здоровье, а деньги еще заработаешь, ведь ты – молодой!

– Валя, а как ты думаешь, ангел-хранитель любому человеку помогает, независимо от того, злодей он или праведник, глупец или умница?

– Конечно, любому, – безапелляционно заявил Валентин, – Вот, к примеру, история с Витькой Антикваром: он Богородицу украл, а она ему жизнь спасла, невзирая на это.

– Вот это ты заинтриговал! А, ну-ка, рассказывай! – потребовал я, предвкушая, что сейчас услышу одну из историй о бурной молодости Олигарха из советского прошлого.

Валентин сделал глоток из широкого бокала, пожевал губами, будто перекатывая во рту послевкусие заокеанского напитка и начал свой рассказ:

– Был у меня знакомый из Питера, звали его Витя Антиквар, сам рыжий, занимался иконами, скупал их по дешевке в деревнях, не брезговал и крадеными иконами, а потом продавал их в десять раз дороже коллекционерам из Питера.

– Это тот, что у новгородского попа иконы скупал? Помнишь, ты рассказывал, как в поповский дом грабители забрались, антиквариат искали?

– Да, тот самый, только поп не из Новгорода, а из Боровичей. Поп этот, кстати, тоже рыжий был, тьфу пропа́сть, одни рыжие вокруг этих икон, как мухи на мед. Ну, так вот, узнал этот Рыжий Витя от коллекционеров, что на Алтае староверы живут, а в домах у них – старинные иконы. Занял он у меня денег на дорогу – я тогда джинсами занимался и деньги у меня водились – и поехал. Нашел он поселение этих староверов и начал, как обычно, по домам ходить, иконы спрашивать. В одном из домов он увидел складень с Богородицей, семистворчатый (одна створка из восьми была отломана), оклад из кованого серебра – не картонка дешевая. Глаза у Рыжего загорелись, начал он торговаться с хозяином дома, только тут ему облом вышел, отказался ему старовер складень продавать, как его Витя ни уговаривал – наотрез отказал. И тогда он решил этот складень украсть. Утром староверы на сенокос ушли, в деревне – ни души, а дома свои они на замок не закрывают: палка к входной двери приставлена, значит, дом закрыт. Забрался Рыжий в дом, схватил складень – и ходу. Спустился он к реке, достал из тайника резиновую лодку, спрятанную заранее, накачал ее, закрепил весла и поплыл вниз по течению. Весь день сплавлялся без остановки, но к вечеру ему приспичило по-большому, и он к берегу пристал, а там пастух стадо коров пасет. Антиквар у пастуха спрашивает, далеко ли до города и сколько еще плыть ему. Пастух ему отвечает: “До какого города, милый! Там, за поворотом реки, отвесные пороги начинаются, тебя в водопадах и не найдет никто!”