Царь нигилистов - 7
Глава 1
— Что-то случилось? — поинтересовался Саша.
— Муравский твой заговорил. Всё запирался.
Меньше всего Саша хотел поиграть в доброго следователя.
— Он что чистосердечное признание написал?
— Совершенно добровольно по собственной инициативе дал дополнительные письменные показания.
— Интересно… — проговорил Саша.
— С Бекманом не хочешь встретиться? Тоже молчит.
— Хочу. папа́, только если я кого-то разговорил, это значит, что я человека приручил, то есть несу за него ответственность. И хотел бы иметь голос в постановке приговора.
— Я заранее знаю всё, что ты скажешь.
— А я нет. Я же не видел материалов дела. Если они у меня будут до встречи с Бекманом, выйдет эффективнее.
— Там десять томов.
— Всего-то!
Десять томов страниц юридических документов: материалов допросов, заявлений, оперативных данных. Саша мысленно потирал руки. Блин! Соскучился!
Царь усмехнулся.
— Ладно. Будут у тебя материалы.
— И ещё, — продолжил Саша. — Я должен быть уверен, что никто не будет наказан за голый умысел. Я знаю, что в уложении деда есть статьи, по которым это можно сделать. Я Муравскому цитировал Ульпиана про то, что никто не должен быть наказан за мысли. То есть я практически обещал. И не хотел бы, чтобы мои слова стали ложью.
— Когда ты успел Ульпиана почитать? — удивился папа́.
— Я немного заглядывал в Дигесты, — скромно объяснил Саша. — Там из Ульпиана много цитат.
— Успокойся, — усмехнулся царь. — Там не один голый умысел.
— И с Бекманом я бы хотел встретиться наедине, ибо тайна исповеди.
— Исходя из того, что они планировали, я не хочу тебя оставлять с ним наедине. В присутствии двух-трёх солдат. Но можете говорить по-французски.
— Хорошо, — кивнул Саша. — Меня устроит.
Материалы дела ждали его на столе в субботу вечером.
Их и правда было немного. На двадцать фигурантов десять томов — это просто ни о чём. Ну, не все следственные действия прошли, конечно.
В начале двадцать первого века среди адвокатов и родственников обвиняемых ходила байка, что решение суда о мере пресечения зависит от толщины папочки, полученной от следователя. Если папочка толстая — точно закроют. Если тоненькая — есть шанс на запрет определённых действий или домашний арест.
В случае харьковских студентов, если разделить на двадцать человек и экстраполировать на момент задержания, папочки были слишком тоненькие для ареста.
Саша с предвкушением удовольствия от любимой работы открыл первый том. Он начинался с доноса помещика Михаила Егоровича Гаршина, и это было настолько прекрасно, что Саша начал переписывать текст от руки.
Гаршин писал, что он этого поповича плюгавого Завадского, нищего, общипанного, без сапог, одел, обул, накормил, принял в семью наёмником жалким, а тот растлил душу супруги его любимой, отравил ядом богомерзкий учений западных и увёл из семьи вместе с младшим сыном.
Саша подумал, что литературный талант Всеволод Гаршин унаследовал от отца.
Местная полиция, как это и положено русской полиции, на донос отреагировала не сразу, видимо, не горя желанием встревать в семейное дело. Но помещик Михаил Гаршин не угомонился и написал жалобу в Петербург, где просил вернуть жену и наказать совратителя.
Тогда уж местный власти раскочегарились и произвели 25 января 1860-го обыск у студента Петра Завадского. Беглой жены не нашли, зато обнаружили много интересных бумаг. В частности, описание тайного общества 1856 года, то есть четырёхлетней давности.
И письмо супруги Гаршина к Завадскому. Свежее.
«Я теперь не мать, не жена, не сестра, а гражданка моей родины, — писала Екатерина Гаршина, — и буду счастлива выше всякого земного счастья, если хоть одну свою лепту душевную принесу на общее дело».
Завадского арестовали.
Саша предположил, что до начала семейной драмы помещик со студентом долго мирно обсуждали вопрос «Как нам обустроить Россию». Иначе, откуда бы Гаршину знать про революционные взгляды Завадского?
Виновником несчастья Гаршин считал Герцена, отравившего студента гнилью своих сочинений.
И приложил к доносу обличение лондонского звонаря под названием «Совет разумнику», чтобы начальник корпуса жандармов один экземпляр отправил Герцену, а второй представил самому государю-императору.
Третье Отделение один экземпляр честно отправило государю, а второй приобщило к материалам дела.
И только Александр Иванович остался без упомянутого шедевра.
Опус сей гласил, что предатель Герцен бросил «дивную, целомудренную, роскошную красавицу» Русь и уехал в Лондон, чтобы возбудить в России междоусобную резню, а потом явиться «мошенником во время пожара» и украсть у красавицы «принадлежащее ей спокойствие, привычную любовь к царям и уважение к закону», превратив Россию в республику, чтобы избраться президентом. А потом республику обратно обратить в империю и сделаться императором.
Описанный путь революционера был довольно типичен, только Саша не представлял Герцена в роли императора. На этом этапе власть переходит совсем к другим людям.
Завадский был из семьи бедного сельского попа и в детстве работал наравне с крестьянскими детьми. Насмотревшись на страдания крепостных и начитавшись Шевченко, он сначала заделался украинским националистом и возненавидел всех русских, но потом, ознакомившись уже с великорусской запрещённой литературой перенёс свои чувства на царскую власть. Следующим этапом его духовного развития могла стать мечта о мировой революции.
Но социализм для арестантов был не особенно характерен.
Единственным социалистом был студент-медик еврей Вениамин Португалов. Между прочим, сын купца. Саша сразу обратил на него внимание, ибо врачи остро нужны. Ещё не хватало разбрасываться! Мало ли у кого какие тараканы в голове. Ну, подискутируем.
Португалов универ почти закончил, но не успел сдать выпускные экзамены из-за ареста.
В его показаниях было много ярких слов про антисемитизм в университетах. Ну, да, ещё одна живучая мерзость, ещё одна потенциальная мина.
Будущий лекарь воспринимал себя русским, просто еврейского происхождения. И с Россией связывал свою судьбу.
Надо в питерскую лабораторию перетащить…
Но началось Харьковское тайное общество не с украинца Завадского и не с еврея Португалова, а с природных русских дворян Якова Бекмана и Митрофана Муравского. В их биографиях было изрядно общего. Много читали в детстве, интересовались происходящим в стране, были пламенными патриотами в Крымскую (то бишь Восточную). И все слухи о нестроениях в армии считали поклёпом врагов России.
И тут грянуло! Правительство любезного Отечества пыталось выдать поражение за победу, но с бывшими серийными читателями не прокатило: они задумались об истинном патриотизме.
И поняли, что мужество гражданское важнее военного, а службу надо начинать с изменения образа правления.
И Саша задумался о вреде патриотического воспитания. В сочетании с любовью к чтению может привести к неожиданным результатам. Особенно, когда любезное Отечество не то, чтобы побеждает.
В общем, заговор был. Но ограничивался разговорами, сочинением уставов, мечтами о республике и прочими симптомами истинного патриотизма.
В ноябре 1856-го общество расширилось до рокового числа в 13 действительных членов, ибо объединилось с «Пасквильным комитетом». Последний занимался, собственно, сочинением пасквилей. Причём до властей не касался, ограничиваясь университетской администрацией и чиновниками. Но зато это была реальная деятельность! Пасквили и правда распространялись среди студентов и даже вывешивались в недозволенных местах.
Сочинители пасквилей в силу слабого здоровья, плохого состояния медицины и грозных простуд до Петропавловки не дожили, но на них можно было много свалить.
Роковое объединённое собрание двух тайных обществ состоялось на квартире одного из членов в роковую дату 13 ноября 1856 года.
Поговорили о самопожертвовании в борьбе за Свободу, Общей Пользе, гражданском мужестве и Республике, а также приняли решение о составлении того самого устава, проект которого потом нашли у Завадского.
За две недели до конца ноября устав обсудили, приняли и подписали (из осторожности — псевдонимами, странно, что не кровью). Избрали Бекмана президентом общества. По другой версии вице-президентом, а президентом умершего вскорости главу Пасквильного комитета Раевского.
Последнюю версию Саша приписал желанию отмазать любимого председателя.
Назначили должностных лиц: казначея и библиотекаря. Первым избрали заговорщика Хлопова, «потому что он толст и носит очки», что было признано подходящим для казначея. Делать ему было нечего за отсутствием финансов, а вот библиотека запрещённой литературы собралась. В ней были письма Погодина с критикой Восточной войны, письмо декабриста Штейнгеля Николаю Первому с революционным проектом сокращения службы в армии до 8-12 лет и много «Колокола».
На ответственную должность избрали Муравского.
Не поспоришь: готовый материал для Третьего Отделения. Даже внутренняя структура есть. Основная структурная единица — библиотека. Поскольку заговорщики считали главным методом подготовки революции — распространения в обществе либеральных идей. Так что клеймя Сашу единомышленником арестованных студентов, папа́ был не так уж далёк от истины. Ну, исключая революцию.
Своими союзниками в деле подготовки и осуществления всеобщего переворота в России ребята считали прежде всего крестьян и раскольников, как имеющих основания для недовольства. Пассаж про раскольников Саша переписал и жирно подчеркнул красным карандашом.
Надо признать, что на тайных собраниях вопрос о судьбе царской семьи обсуждался. На окончательном решении царского вопроса больше всего настаивал попов сын Завадский. Более умеренные товарищи предлагали выслать Романовых за границу, но общее собрание решило, что вырезать спокойнее.
И сторонникам конституционной монархии пришлось с этим смириться.
Бекман объяснял в своих показаниях, что это был частный разговор, ни к чему не обязывающий, но следствие ему не верило.
Осуществить намерение хотели просто и со вкусом: «вот, как соберутся все вместе — так и души их!» Исходя из уровня организации царской охраны, не такое уж абсурдное предложение. Можно и голыми руками взять.
Самые отчаянные республиканцы рвались немедленно ехать в Петербург душить царскую семью. Только вот денег на предприятие не нашлось. А куда без денег?
В целях пропаганды среди целевой аудитории планировали сочинять и распространять прокламации и даже говорили о создании тайной типографии, но как-то до дела не дошло.
Завадский начал было писать такую прокламацию на малороссийском языке, но так и не закончил её, поняв, что едва сотая часть целевой аудитории умеет читать, а среди тех, кто умеет, едва ли сотая часть способна понять прочитанное.
Так что устройство воскресных школ представлялось более реалистичной задачей, чем революция.
Впрочем, попытки распространения оппозиционных текстов члены общества принимали ещё в апреле 1856 года. Во-первых, была разбросана по почтовым ящикам пародия на царский Манифест об окончании Крымской войны, переписанная от руки в 25 экземплярах.
Метод распространения и копирования живо напомнил Саше первую акцию Валерии Новодворской, которая разбросала своё стихотворение «Спасибо, партия тебе» на опере «Октябрь» в 1969 году.
Харьковские ребята, правда, не ставили себе целью попасть в тюрьму, чтобы найти там единомышленников.
В Манифесте и правда было что пародировать.
«Россияне!
Труды ваши и жертвы были не напрасны, — гласил Манифест. — Великое дело совершилось, хотя иными, непредвиденными путями, и МЫ ныне можем со спокойствием в совести, положить конец сим жертвам, и усилиям, возвратив драгоценный мир любезному отечеству НАШЕМУ.
Чтоб ускорить заключение мирных условий и отвратить, даже в будущем самую мысль о каких-либо с НАШЕЙ стороны видах честолюбия и завоеваний, МЫ дали согласие на установление некоторых особых предосторожностей против столкновения НАШИХ вооруженных судов с Турецкими в Черном море, и на проведение новой граничной черты в южной ближайшей к Дунаю части Бессарабии.
Сии уступки не важны в сравнении с тягостями продолжительной войны и с выгодами, которые обещает успокоение Державы, от Бога нам врученной».
«…россияне, ваша благородная ревность к славе отечества, ваши пожертвования, ваша кровь были напрасны!» — гласила пародия.
Полного текста в материалах дела, к сожалению, не было, так что пришлось довольствоваться цитатами:
…«Благодарим вас, добрые россияне, за ваше ослепление, в котором вы не видите всех злоупотреблений наших; благодарим вас за ваше терпение, поистине овечье, с которым вы переносите все бедствия, все несправедливости, всю тьму зол, происходящих от деспотической власти нашей…»
Видимо, это традиционная скрепа российской власти: благодарить народ за терпение. Как сказал в застольной речи Иосиф Виссарионович: «русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся». Вместо того, чтобы сменить правительство, как какой-нибудь другой народ.
На пародии на Манифест студенты не остановились и спустя месяц на стенах Харьковского университета и его заборе появились рукописные афиша будущей революции. Даже с годом: 1862-м. В общем: «Не ждём, а готовимся».
«К 1862 году, тысячелетнему юбилею Россию, обитателями русской земли, если народ поскорее очнется, совершено будет:
Освобождение России от батыевых наследников, или Победа света свободы над мраком самодержавия.
Историческая драма в 3-х действиях, соч. Судьбы Народов».
Действующие лица: «проповедники истины», «гонители истины», «народ».
По скромному Сашиному мнению, считать папа́ «наследником Батыя» было всё же не совсем справедливо.
Но по стилистике сей опус напомнил Саше газетку «Дискредитация», которую он издавал с друзьями в 1989-90 годах. Там, в частности, рекламировались советские флаги, пропитанные легко воспламеняющейся смесью.
И Саша проникся к харьковчанам совершенно нежными чувствами. И как только он оказался на другой стороне? Мистика: одно слово!
В авторстве «Афиши» на одном из допросов признался Муравский.
Пародию на Манифест подследственные приписали покойному Николаю Раевскому, однако и тут Митрофан признался, что руку приложил и в распространении участвовал.
Но время шло. 20 ноября 1857 года императором был подписан рескрипт на имя Виленского губернатора Назимова с главными принципами крестьянской реформы.
И харьковские заговорщики, годом раньше обсуждавшие как бы придушить государя вместе с семьёй, теперь поднимали тосты за его здоровье.
Тайное общество не дожило и до этой даты. Его закрыли ещё вначале 1857-го за полной его бесполезностью. Против этого решения возражений не нашлось. По признанию Завадского «наша деятельность состояла в пустословии».
Остался литературный клуб, но и он едва дожил до начала 1858-го.
Заговорщики к этому времени либо окончили университет, либо были исключены в связи с волнениями 1858-го и перебрались в Киев.
И вот теперь ребят, которые по большей части и думать забыли о революции, выдрали из университета или со службы, перевезли в столицу и засадили в Петропавловку за болтовню четырёхлетней давности.
Ни одного знакомого имени, кроме Муравского, в материалах дела не было…
Саша взял пачку листов бумаги, копирку и сел за печатную машинку.
В отчёте он напирал на то, что дело старое, общество давно закрылось, и, хотя по Уложению Николая Павловича в его деятельности некий криминал найти можно, так как деятельность сия заключалась в говорильне, то и ущерб от неё можно считать пренебрежимо малым. А значит и наказывать не за что.
Только пассаж о старообрядцах Саша перепечатал в отчёт, обвёл трижды красным карандашом и поставил три восклицательных знака. «Надо распечатывать алтари, — прокомментировал он. — Бекманы с Муравскими вряд ли воплотят свои рассуждения в жизнь. Но те, кто придут за ними, могут оказаться гораздо радикальнее. Так что мы можем не успеть».
«А студентов надо простить и дать доучиться, — заключил он. — Полицейский надзор, как максимум. Они вполне способны самореализоваться мирным путем, и главное хотят этого».
Глава 2
— Во-первых, это всё в высшей степени несерьёзно, — сказал Саша. — Боже мой! Пасквильный комитет! «Дело о падении аэролита на Харьковский университет в ночь под праздник святого Благовещения». Над попечителем учебного округа Катакази поиздевались.
— Гавриил Антонович — очень достойный человек, — заметил царь. — Наш бывший посол в Греции. И участвовал в подготовке Греческой революции.
— Да? — удивился Саша. — Думаю, они не знали. На Пирогова в Киеве почему-то пасквили не сочиняют. И неважно, насколько пасквиль справедлив, важно, что ущерб от него надо с лупой рассматривать. Если Катакази счёл себя оскорблённым, мог жаловаться. Клевета — это не заговор.
В пародии на Катакази утверждалось, что на постель, принадлежащую попечителю, с неба, пробив крышу и потолок, свалилась «необыкновенно уродливая фигура», которая, впрочем, «напоминает отчасти человеческую», но издает необыкновенно сильный и удушливый запах, «напоминающий запах гнилой редьки и чеснока».
«Ученое расследование» упавшей фигуры вылилось в несколько заключений университетских профессоров. Профессор математики, исследовал мозг «фигуры» и пришёл к выводу, что он представляет собой «величину бесконечно малую», а профессор-юрист заключил, что за свои преступления фигура не несёт ответственности «как всякая вредная и неразумная тварь».
— Ну, мальчишество! — поморщился Саша. — Детство! И за это Петропавловка! Да им за глаза то что они уже отсидели. Даже, если откопать в этом некую вину.
— Там был не только Пасквильный комитет, — заметил царь.
Папа́ прочитал отчёт за пару дней и выделил 10 минут после ужина на обсуждение.
— Остальное носило чисто теоретический характер, — возразил Саша. — Да и закрылись давно! Что их сейчас тыкать носом в старый трёп, о которого они давно отказались?
— Ты им веришь?
— Да, я им верю. Про закрытие общества и тосты за твоё здоровье они независимо друг от друга говорят. Хуже всего, что Третье Отделение развратится, поняв, что можно на авторах повестей про аэролиты ордена и чины получать, и будет пропускать бомбистов. Просто потому что болтунов Завадских ловить легче. А тот, кто умеет ловить Завадских, не умеет ловить Орсини. Потому что это разные специальности.
— С Бекманом будешь говорить?
— Конечно. Что я могу ему обещать?
— Каторги не будет.
— Такое себе… — Саша поморщился. — Ссылка в отдалённые места Сибири?
— Посмотрим, насколько отдалённые.
— Не столь важно при отсутствии университетов. Всё равно не доучатся. А значит, будут отлучены от общественной деятельности, которая их столь увлекает. И, боюсь, найдут себе что-нибудь поразрушительнее сочинения пасквилей.
— Саша! Был заговор! Они планировали всех нас убить!
— Правда, недалеко продвинулись, а потом передумали. Человек, сам отказавшийся от преступного замысла, уголовной ответственности не несёт.
— В случае искреннего раскаяния, — заметил царь.
— Раскаяние — вещь плохо измеримая, но, по-моему, присутствует, — сказал Саша.
— Не у тех, кто запирается, — возразил папа́.
— Насколько я помню в «Дигестах» так: «Если те, кто чеканил фальшивые монеты, не захотели доводить этого до конца, они оправдываются в случае искреннего раскаяния». Но для этого надо чеканить монету, а не планировать её чеканить.
— Я их не потерплю в столицах!
— Кто говорит о столицах? — удивился Саша. — В Харькове тоже есть университет.
— Я всё сказал, — резюмировал царь. — От каторги я их избавлю, но не от ссылки. Посмотрим, куда.
Саша вздохнул.
— А со старообрядцами как?
— Четыре года назад я читал записку Мельникова о староверах, — сказал папа́. — До того он служил чиновником по особым поручениям в министерстве внутренних дел и много сил и времени употребил на искоренение раскола.
— То есть это записка их заклятого врага?
— Тем неожиданнее был её тон. Автор утверждал, что вера поповцев с Рогожского кладбища ничем от Православия не отличается, кроме деталей богослужения. Точно также служат единоверцы, только признают церковную власть. Поэтому Мельников убеждал в записке, что от гонений на староверов нет ничего кроме вреда. Это только отвращает старообрядцев от России и вынуждает искать покровительства в Австрии.
— Ну, да, — сказал Саша. — Совершенно точно. И я о том же! Так в чём же дело? Распечатать алтари, разрешить им иметь священников и епископов.
— Даже епископов?
— Конечно.
— Знаешь, какая была реакции на «Записку»? Говорили: «Было время, когда из Савла вышел Павел, а ныне из Павла вышел Савел».
— Кто говорил? — усмехнулся Саша. — Церковники? Логика у них блестящая! То есть Савл был гонителем христиан и стал апостолом Павлом, а тут наоборот? Где же наоборот? Тоже самое: был гонителем и отказался от гонений.
Саша живо вспомнил Одесскую карикатуру лета 1917-го. Стоят гордо, руки в брюки, американец и русский. Американец: «Никто не может меня ударить — у нас свобода».
Русский: «Я могу кого-угодно ударить — у нас свобода». И хоть бы изменилось с тех пор хоть что-нибудь!
— Был гонителем врагов церкви и стал их защитником, — вернулся к теме папа́.
— Не то, чтобы я сильно удивлён, — заметил Саша. — В условиях свободной конкуренции нашим попам придётся бросить пить, разобраться в священных текстах, а то и проповеди научиться говорить, как Рождественский. А не то уйдёт паства к староверам. А кому охота задницу-то поднимать!
— Ты как говоришь, словно церковь для тебя — что-то вроде ткацкой фабрики!
— В плане пиара и маркетинга никак принципиальных отличий не вижу.
Папа́ на минуту задумался, но кажется понял. В силу знакомства с английским.
— Интересы отдельных конфессий могут не совпадать с интересами страны, — заметил Саша. — Страна мне кажется больше заинтересована в религиозном мире и работящем и непьющем населении, чем в удобствах «жеребячьего сословия», над которым у нас принято смеяться. Может, и смеяться перестанут.
— Да, — проговорил царь. — И Мельников об этом пишет. Что в редком рассказе забавного содержания народ не глумится над попом, попадьёй или поповым батраком.
— Можно мне записку Мельникова почитать? — попросил Саша.
— Я тебе передам… пожалуй.
— Она одна такая?
— Нет. Была ещё записка генерал-майора Липранди, но там не столько о староверах, сколько о других сектах… тебе ещё рано.
Саша усмехнулся и решил не демонстрировать эрудицию по поводу обычаев скопцов.
— Не думаю, что я там чего-то не пойму, — заметил он. — С другими сектами, думаю, надо отдельно разбираться. Смотря по наносимому ими ущербу. А Липранди как к Рогожскому согласию относится?
— Примерно также. Считает наименее вредным.
— Петр Великий решался и на менее популярные для церкви решения, — заметил Саша. — Одна ликвидация патриаршества чего стоит! И ничего: умер от простуды.
— Петр Великий усилил борьбу с расколом, — заметил папа́.
— Я и не говорю, что он был идеален. И как? Победил раскол?
— К сожалению, нет. Они только стали фанатичнее. Начали морить себя голодом, уходить в леса и устраивать самосожжения. И огромными толпами бежали в Турцию и Польшу.
— Вот-вот! Оно нам надо? Может пусть лучше промышленность развивают?
Царь поморщился.
— Я подумаю, — пообещал он.
В тот же день Саша написал письмо Мандерштерну:
«Любезнейший Карл Егорович!
Папа́ разрешил мне встретиться с Яковым Бекманом. Я и сам этого хочу. Но, поскольку на этот раз я собираюсь не инспектировать условия заключения, а говорить о его деле (материалы я читал), я бы не хотел явиться к нему незваным гостем.
Не могли бы вы узнать у Якова Николаевича, готов ли он со мной встретиться?
Ваш Великий князь Александр Александрович».
Ответ пришёл уже вечером. Бекман на встречу согласился.
Ещё в середине недели, когда Саша заканчивал изучение дела харьковских студентов, ему пришла записка от Костомарова, что его золотые часы проданы ювелиру за 350 рублей, денег хватило за глаза, книги по списку закуплены и отправлены в Петропавловку.
В пятницу вечером 18 марта Сашу позвал к себе Никса. У него был Строганов.
— Сергей Григорьевич хочет с тобой поговорить, — сказал брат.
Граф вынул из кармана те самые часы и положил на стол перед собой.
— За сколько выкупили? — поинтересовался Саша.
— Неважно, — улыбнулся Строганов, — я денег не возьму.
— Сергей Григорьевич! — улыбнулся Саша. — Я, конечно, благодарен, но тогда получится, что это вы пожертвовали на книги для узников крепости 350 рублей (или больше?), а я не дал ничего. Не ставьте меня в неудобное положение.
— Не стоит беспокойства, — сказал граф.
— Пополам, — предложил Саша. — двести с меня, остальное — с вас. И на том помиримся. Деньги у меня есть.
— Ну, хорошо, — вздохнул Строганов.
— Минуту!
Саша не доверил такую астрономическую сумму лакею и сам поднялся к себе и, вернувшись, расплатился с графом.
Тот только вздохнул.
— Сергей Григорьевич, а вы не знаете, кто такой Катакази? — спросил Саша. — Он был некоторое время попечителем Харьковского учебного округа. Что за человек?
— Гавриила Антоновича? Конечно. Он служил в Греции под началом моего отца. Катакази бы убеждённым сторонником Греческой независимости. Сейчас, наверное, уже можно сказать, тридцать лет прошло… Гавриил Антонович был посвящён в тайное революционное общество Филики Этерия, которое боролось за независимость Эллады от турок, и стал одним из его двенадцати «Апостолов», ответственным за Россию.
— Чрезвычайно интересно! — отреагировал Саша.
— Это ещё не всё, — с улыбкой продолжил Строганов. — После обретения Грецией независимости, Гавриил Антонович был назначен нашим посланником при греческом короле Оттоне баварского происхождения. Там он финансировал афинскую газету «Спаситель», которая требовала от Оттона Конституции.
— Ух ты! — воскликнул Саша.
— Говорили, что он «более эллин, нежели остальные эллины». В конце тридцатых он участвовал в заговоре «друзей Православия», которые предъявили ультиматум королю: принять православие или отречься от престола.
— И как дед на это смотрел? — поинтересовался Саша.
— Император Николай Павлович всецело поддерживал своего энергичного посла. Он хотел смены баварской династии на православную и был уверен, что Оттон скорее отречётся, чем согласится ограничить свою власть. Но в 1843-м вспыхнуло восстание, повстанцы окружили дворец, и Оттон отступил и предоставил Конституцию. Это было совсем не то, чего желал наш государь…
— Ага! Конституционное правление как побочный продукт деятельности России, — усмехнулся Саша. — Бедный Катакази! Отставка? Сибирь?
— «Я отзову этого предателя», — сказал Николай Первый французскому послу в Петербурге, — «Он заслуживает расстрела. Как мой посол мог советовать Оттону подписать своё бесчестье!»
— Но почему-то не расстрелял, — заметил Саша.
— Да, ограничился отставкой.
— А как Катакази попал в попечители учебного округа?
— После отставки он два года прожил с семьёй в Одессе, затем смог вернуться в Петербург на службу в Министерство иностранных дел, потом стал сенатором. Благодаря своим знанием и опыту был постоянным советником министерства по Турции и Балканам. А попечителем его назначили лет пять назад, и он прослужил в этой должности не более года.
— За что его ненавидели студенты? — спросил Саша.
— Ненавидели? — граф недоуменно пожал плечами. — Гавриил Антонович исключительно приятный человек, и всегда пользовался симпатиями благодаря светлому уму и прекрасным душевным качествам.
— Мне попал в руки довольно злой памфлет на него, — сказал Саша. — В чём его только не обвиняют: и во взяточничестве, и в богохульстве, и в недостатке ума.
— Пасквили — это не то, чему следует верить, Александр Александрович, — заметил граф.
— Я понимаю. Но не на пустом же месте! Должна же быть причина.
— Бывает, что и на пустом.
В субботу, по дороге в крепость, Саша заехал на Невский проспект и подписался на «Современник». В конторе журнала никаких знаменитостей не обреталось. Самый обычный клерк выдали ему все номера с начала года.
Подписка стоила 16 рублей 50 копеек с доставкой, причём даже без парижских мод, до которых самый прогрессивный журнал империи не опускался.
По дороге Саша раскрыл мартовский выпуск, свеженапечатанный и пахнущий типографской краской. Там был анонимный разбор нашумевшей повести Тургенева «Накануне». Название статьи казалось знакомым: «Когда же придёт настоящий день?»
В школе Саша считал литературную критику скучнейшей вещью годной только на то, чтобы служить источником цитат для сочинений. Ну, чтобы не сделать шаг вправо или влево и всё написать так, как требовала идеология.
Но здесь литературная критика работала публицистикой и читать её было надо, чтобы понимать от чего прутся хроноаборигены.
Подробное изучение статьи Саша отложил до возвращения, чтобы не забивать голову инфой, не связанным с делом. Бекмана он воспринимал как своего подзащитного почти на подсознательном уровне.
Камера мало отличалась от камеры Муравского. Серые стены, забранное решёткой и закрашенное белилами окно. Зелёный куб для естественных надобностей, огромный чемодан с тремя застёжками и общая депрессивная атмосфера.
Такой же маленький столик со свечой в медном подсвечнике, чернильница с гусиным пером, пепельница, полная окурков, и густой табачный дух в воздухе.
Саша поморщился и вздохнул.
Заключённый начал было подниматься на ноги, но Саша остановил его уже привычным «движением ладони от запястья».
— Всё в порядке, Яков Николаевич, — сказал он. — Присаживайтесь. В ногах правды нет.
Бекман усмехнулся и послушался.
— Спасибо вам за одеяла, книги и всё остальное, — сказал он.
Саша кивнул и обвёл глазами камеру. На такой же, как и у Муравского, деревянной кровати неприятного болотного цвета — новенькое шерстяное одеяло и несколько книг из закупленных для арестантов на университетский сбор.
— Это не только моя заслуга, — заметил Саша. — Студенты собрали деньги, профессор Костомаров их сохранил, а Строганов Сергей Григорьевич выкупил мои часы, которые я опустил в шляпу за неимением наличных.
Саша перевёл взгляд на Мандерштерна, который проводил его до камеры.
— Добрейшему Карлу Егоровичу надо спасибо сказать за составление списка, — добавил Саша.
И требовательно посмотрел на генерала.
Мандерштрем поклонился и вышел за дверь. По бокам от неё осталось двое солдат.
И Саша перешёл на французский.
— Папа́ разрешил мне говорить с вами на этом языке, но не позволил остаться наедине. Он почему-то считает, что вы представляете какую-то опасность.
— Хорошо, — ответил Бекман по-французски.
— Думаю, мне не всегда будет хватать французских слов, — заметил Саша, — и я буду переходить на нижегородский, но надеюсь, что сия классическая смесь вас не шокирует.
Узник улыбнулся.
Глаза он имел живые и умные. И бледное, широкое лицо.
Под подбородком росла небольшая бородка.
Заключенный был щупл и невысок ростом, так что Саша подумал, что справится с ним и без помощи солдат. Ослабленный крепостью арестант, хотя и взрослый, против спортивного, крупного для своих лет юноши, тренированного гимнастикой, фехтованием и верховой ездой пополам с велоспортом!
Саша взял стул и сел напротив Бекмана.
Вынул из кармана шоколадку и протянул ему по старой адвокатской традиции. Сколько он этих шоколадок своим подзащитным там в будущем перетаскал!
— Угощайтесь, — прокомментировал он.
— У меня ещё есть, — сказал арестант.
И разломил плитку пополам, половину вернув Саше.
— О! — улыбнулся Саша. — Этот символизм мне нравится.
— Может чаю принести, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовался один из солдат.
— Буду благодарен, — сказал Саша по-русски, — нам обоим.
И вернулся к языку Вольтера и Гюго.
Бекман достал с полки лимон.
— Вы как с ними справляетесь? — поинтересовался Саша. — Я их вам передал и только потом сообразил, что у вас нет ножей.
— Ничего сложного, — улыбнулся Бекман.
И передал лимон солдату, который вызвался принести чай.
— Можно порезать, милейший? — спросил заключенный, перейдя на русский.
Солдат кивнул и ушёл за чаем.
— Вы знаете, а меня сфотографировали, — сказал Бекман. — Насколько я понимаю, нас всех. Говорят, это ваша идея.
Глава 3
— Да, моя, — признался Саша.
— То есть вы предложили фотографировать политических узников?
— Я предложил фотографировать каторжников, — сказал Саша.
И рассказал о разговоре с Достоевским и своих благих намерениях.
— Но я понимал, что первым использует Третье Отделение, — продолжил он. — Потому что наиболее прогрессивные идеи всегда первыми берут на вооружение спецслужбы.
Последние слово Саша произнёс на «нижегородском», поскольку французское словосочетание «services secrets» казалось не вполне адекватным.
— Спецслужбы? — переспросил Бекман.
— Разведка, контрразведка, службы охраны глав государств, — пояснил Саша тоже по-русски.
Собеседник слегка задумался над «контрразведкой», но, кажется, понял.
— Но это же не причина отказываться от прогресса! — резюмировал Саша на языке галлов. — Если у народа есть гражданские права и свободы — все эти фото — вообще ничто. Против оппозиции, если она легальна, их вообще никак не использовать. Против террористов — да. Но, надеюсь, это не входит в ваши планы.
— И никогда не входило, — насупился собеседник. — Между тем, у народа не столь прекрасно с правами и свободами.
— Увы, да! — кивнул Саша. — Но уже горазда лучше, чем при дедушке. И я дальше работаю в этом направлении.
Бекман улыбнулся скептически.
— Да, не всегда успешно, — покаялся Саша. — Но работаю. Я знаю про ночные допросы. Смотрится всё вот это вместе… я бы сказал… Под покровом ночи, с завязанными глазами, на ночной перекрёстный допрос, без защитников.
— Именно так, — беспощадно подтвердил собеседник.
— Это практика доживает последние годы, — сказал Саша. — Она навсегда уйдёт из нашей жизни и, надеюсь, никогда больше не вернётся.
Видимо, узник почувствовал неуверенность в последней фразе и бросил на Сашу насмешливый взгляд.
— Я читал ваше дело, Яков Николаевич, — продолжил Саша.
— И?
— Впечатляет. Рассказ про аэролит прекрасен. Правда, не вполне справедлив. Деятель греческой революции Катакази вряд ли этого заслуживает.
— Деятель греческой революции?
— Не знали?
— Не знал.
— Был «Апостолом» тайной организации Филики Этерия и участвовал в подготовке заговора, в результате которого короля Оттона заставили подписать Конституцию, — объяснил Саша.
И добавил подробностей от Строганова. В том числе историю несостоявшегося расстрела.
— За что вы его так?
— Пасквиль писал Николай Раевский, — сказал Бекман. — Это было до того, как мы объединились с «Пасквильным комитетом».
— И как это объяснял покойный?
— Катакази принимал участие в переговорах, которые закончились Восточной войной, — заметил Бекман.
— В качестве консультанта, видимо, — предположил Саша. — Решение точно принимал не он.
— Пасквиль был написан в марте 1856-го, тогда в Париже шли другие переговоры, которые окончились позорным миром.
— Теперь понятно, — кинул Саша. — Неважно кто, главное, что назначен властью, которая проиграла войну. Вы бы и на лорда Байрона сочинили пасквиль, если бы его назначили попечителем?
— Лорд Байрон несколько известнее Катакози, — заметил Бекман. — И с тех пор многое изменилось.
Принесли нарезанный ломтиками лимон на деревянной тарелке и чай, солдат разлил его по оловянным кружкам, и его аромат смешался с запахом лимона и шоколада.
— Это касается блестящей идеи придушить нас всех, когда соберёмся вместе? — поинтересовался Саша.
— Это был частный разговор, — возразил Бекман. — Общество никогда не принимало подобных решений.
— А все ваши соратники как один говорят, что поставили на голосование, проверили кворум, посчитали поднятые руки и получили большинство.
— Я никогда этого не поддерживал.
— У нас только частный разговор, — заметил Саша. — Я и ваше дело обсуждал с отцом в ходе частного разговора. Что касается повести об аэролите, пародии на Манифест, афиши спектакля, всю разрушительность которого, вы, думаю, не понимаете — это всё словоблудие, я с вами в этом совершенно согласен. И явно не тянет на пребывание в этом богоспасаемом месте. Меня вообще бесят все эти статьи об оскорблении власти. Власть на то и дана, чтобы вешать на нее всех собак. И, если ты идёшь во власть готовься к обвешиваю этими милыми животными, ибо ты монополизируешь ответственность.
— Приятно слышать, — улыбнулся собеседник и отпил чай.
— Что касается планов нас придушить, я цитировал папа́ то место из «Дигест», где про фальшивомонетчиков, которые отказались доводить дело до конца.
— Вы читали «Дигесты»?
— Не все и не полностью, но юриспруденция — одно из моих увлечений, наряду с физикой и медициной. К сожалению, позиция моего отца по вашему делу отличается от моей. Я обращал его внимание на то, что данная цитата относится к тем, кто начал чеканить монету, а не к тем, кто планировал её чеканить. Планы вообще неподсудны. А для него важнее упомянутое там раскаяние. Каяться в планах довольно странно, каяться надо в действиях.
— Планов тоже не было.
— Хорошо. Была болтовня о планах. Не ваша? Так в вашем присутствии. Невольно вспоминается чтение письма Белинского в клубе Петрашевского, которое, к сожалению, плохо кончилось. Сейчас времена не те, в том смысле, что расстрела не будет. Но папа́ не понимает, что вашего пребывания здесь довольно, чтобы дискредитировать династию и отвратить от нас людей, прогрессивных и сочувствующих изменениям, которые нам так нужны — и люди, и изменения.
— А ваша позиция по делу какова?
— Моя позиция очень проста: я считаю, что вам здесь делать нечего. Я просил отца вас простить, поскольку формальный состав преступления, в соответствии с «Уложением» деда в ваших действиях присутствует, поэтому оправдать вас будет не вполне по закону.
— И что государь?
— Я не нашёл у него понимания.
Бекман отвёл взгляд.
— Но мой отец не скала в пустыне, не каменный сфинкс и не стальная колонна, — продолжил Саша. — Он иногда передумывает. И довольно эмоционален. Далеко не такой упёртый логик, как я. Так что здесь важны не факты, а ваше к ним отношение. Мне не нравится идея призывать кого-то каяться, особенно делать вид, что кается. Да и не верю я в покаяние под сводами крепости. Но, с другой стороны, добавить к показаниям ваших товарищей уже нечего. А вам помочь может.
Собеседник опустил глаза и отпил чаю.
— Насколько для вас принципиальна республика? — спросил Саша.
— Не принципиальна. Я был сторонником конституционной монархии, но сейчас думаю, что и в рамках самодержавия можно многое сделать. Если во главе государства стоит человек прогрессивных взглядов.
— Даже так? Вы мне Бакунина напоминаете. Я его письмо читал, где он ратовал за просвещённую диктатуру. И предлагал моему деду роль диктатора. Но дед не внял. А отец по характеру не диктатор. Яков Николаевич, я сейчас потихоньку собираю команду. Ничего хорошего предложить не могу. Только много муторной, тяжёлой и изматывающей работы. И не ради чинов, вилл и яхт, а, чтобы превратить эту страну в конфетку. И ищу людей, которые в ответ на это мерзкое предложение радостно и с горящими глазами скажут: «Дайте два!»
Юристы мне тоже будут нужны. Я бы вас был рад видеть в числе моих людей. Отбить вас постараюсь по максимуму. Что вы об этом думаете?
— Мне кажется, я уже был в вашей команде, когда организовывал воскресные школы и возглавил студенческий совет, так что «дайте два».
— Засчитываю как согласие?
— Да.
— Только сразу предупреждаю, что революция не входит в мои планы. Действовать будем в рамках системы, пока система позволит.
От зимней спячки Россия просыпается примерно к марту. В декабре-январе народ празднует и мёрзнет, а потом февральские метели, а потом Масленица, а потом — Великий пост. И вот примерно к Пасхе, самое ранее за месяц до неё, начинается движуха.
Так что март 1860 выдался переполненным событиями до отказа. И большая часть пришлась на конец, как раз на последние 10 дней перед Пасхой.
Во-первых, напечатали акции «Санкт-Петербургской телефонной компании» и открыли на них подписку. Две штуки Саша подарил Жуковской. Скорее из благодарности, чем питая некие надежды.
Во-вторых, начали ремонт в помещении будущей телефонной станции, ибо казна сразу выкупила десять процентов, несмотря на «банковый» кризис. Саша очень надеялся, что это не всё, и госпакет пополнится.
В-третьих, Путилов выдал партию печатных машинок, и дядя Костя сразу взял десять штук для морского ведомства, при котором возникли курсы быстрой печати для младших морских офицеров. Саша даже ездил к ним показывать класс и учить правильно ставить пальцы. Не прошло и года.
В-четвёртых, пришли ответы от московских купцов по поводу лаборатории анилиновых красителей. Больше всех обещали Морозовы: 10 тысяч рублей. Писал, правда, не Савва Васильевич, а Тимофей Саввич. Девяностолетний основатель династии совсем отошёл от дел.
С Гучковыми было ещё хуже. Оказывается, Ефим Фёдорович умер ещё осенью, и отвечал его сын Иван Ефимович. Писал, что в связи с обрушившимся на них горем, много не дадут, но пять тысяч вложат. И тысячу пообещал осторожный Солдатенков.
Саша ответил, поблагодарил, написал, что не пожалеют, посочувствовал Гучковым.