Прерванная связь

От автора

Эта книга — спин-офф дилогии «Грязные чернила». История про продюсера Лиама, Пола Шефера. События разворачиваются спустя два с половиной месяца после финала основной дилогии.

Как автор, я рекомендую читать истории в следующем порядке, чтобы лучше понять и прочувствовать развитие героя:

1. « Грязные чернила ».

2. « Грязные чернила. Книга вторая ».

3. «Прерванная связь».

Спасибо, что выбираете мои книги. Приятного чтения!

Дисклеймер

В книге присутствуют: откровенные сексуальные сцены, нецензурная лексика, эпизоды употребления алкоголя, сигарет и упоминания о приёме наркотических веществ. Автор не пропагандирует подобные привычки и ни в коем случае не призывает к действиям, описанным в книге. Поступки и поведение героев могут не соответствовать вашим ожиданиям или моральным нормам. Все персонажи и события вымышлены, а любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.

Плейлист

‣ sombr — 12 to 12

‣ mgk — orpheus

‣ mgk — Come Pick Me Up

‣ Bea Miller — feel something

‣ Bea Miller — like that

‣ Isabel LaRosa — i'm yours

‣ The Weeknd feat. Gesaffelstein — I Was Never There

‣ Mitski — My Love Mine All Mine

‣ Lily Allen — Fuck You

‣ Bad Omens — Who are you?

‣ Thirty Seconds to Mars — Hurricane

‣ Thirty Seconds to Mars — Stay

‣ Thirty Seconds to Mars — The Kill (Bury Me)

‣ Lana Del Rey — Dark Paradise

‣ Adele — Skyfall

‣ Adele — Lovesong

‣ New West — Those Eyes

‣ Paramore — The Only Exception

‣ Beyonce — Crazy in Love (Remix)

‣ Nick Cave and the Bad Seeds — O Children

‣ Billie Eilish — Happier Than Ever

‣ Billie Eilish — WILDFLOWER

‣ Sail — AWOLNATION

‣ ZAYN — Die For Me

‣ Mary Gu — Позвони мне, позвони

‣ Misha Marvin — Вдвоём (feat. Artik & Asti)

‣ Rauf & Faik — Я люблю тебя

‣ Rauf & Faik — Голубые глаза

‣ Ваня Дмитриенко — Настоящая

‣ NLO & СТАСИА — Привет

‣ VLNY — Кружева

‣ TERNOVOY — Не о любви

‣ XOLIDAYBOY — Мотыльки

‣ XOLIDAYBOY — МЕЖДУ СТРОЧЕК

Также плейлист доступен для прослушивания в VK Музыка — просто отсканируйте QR-код ниже

Глава 1

Мой телефон в очередной раз сотрясается от новых сообщений.

Зря. Зря я согласился.

Печатаю ответ:

Скоро буду.

Не так я планировал провести последний день отпуска в родном Гамбурге, но на днях столкнулся со Стефаном Ки́нски, своим бывшим одногруппником, и не смог ему отказать. Теперь я еду на эту чёртову вечеринку а-ля «встречу выпускников». Впервые за пятнадцать лет увижу тех, с кем когда-то учился и делил лучшие годы в Университете Гамбурга.

Отвратительное чувство — когда соглашаешься на что-то не потому, что хочешь, а потому что проще сказать «да», чем объяснять, почему тебе вообще уже ничего не хочется.

Вздохнув, откидываюсь на спинку кожаного сиденья и прикрываю глаза, морально готовясь к встрече со своими прошлыми приятелями и всё отчётливее понимаю, что эта встреча вызывает у меня отторжение всеми фибрами.

Ладно. Я не железный. Может, этот сумбурный вечер — совершенно не входящий в мои планы — хоть немного меня встряхнёт и ненадолго вытащит из рутины, в которую я незаметно провалился за прошедший десяток лет.

В последнее время меня всё чаще посещает ощущение, что мне не тридцать восемь, а все пятьдесят. Не физически — ментально. Я слишком хорошо знаю, чем закончится любой вечер, любой разговор, любое знакомство. Меняются лица, города, суммы в контрактах — не меняется финал. Всё предсказуемо. Всё уже было.

Я давно не чувствую восторга. Не чувствую азарта. Даже раздражение стало вялым, будто ленивым. Жизнь идёт, а внутри — приглушённый режим, как у музыки, которую убавили до фонового шума.

Сейчас у меня есть всё, о чём я мечтал в восемнадцать, всё, что принято считать успехом: деньги, свобода, имя, бизнес, который работает даже тогда, когда я не встаю с постели. У меня есть дома в разных городах, машины, самолёты, билеты без обратной даты и люди, которые широко улыбаются мне, даже если ненавидят. И при этом — ощущение, будто я всё это уже прожил. Прожевал и выплюнул, как невкусное блюдо.

Вот она, главная проблема. Когда желания исполняются слишком рано, им больше некуда расти. Они перестают быть желаниями и превращаются в привычку. В фон. В статистику.

Когда-то я был голодным. Наивным. Жадным до жизни.

Теперь я просто сытый.

И, как выяснилось, сытость — худшее из состояний. Она лишает движения. Лишает смысла бороться. Лишает даже иллюзии, что впереди есть что-то, способное удивить.

Открываю глаза и смотрю на своё отражение в тёмном стекле окна. Уверенный мужчина, спокойный взгляд. Человек, который получил всё, о чём когда-то мечтал.

Тогда почему меня не отпускает чувство, будто этого недостаточно? Будто я чего-то лишился?

Чего ещё тебе не хватает, Шефер?

Телефон снова вибрирует в руке.

Стефан.

А поконкретнее, друг?)

Усмехаюсь, глядя на экран.

«Друг».

Какой я тебе, к чёрту, друг?

Мы не общались полжизни с тех пор, как наши пути после университета разошлись. Не звонили друг другу, не делились чем-то радостным или важным. Мы просто люди, связанные прошлым, которое давно потеряло вес.

Блокирую экран, оставляя сообщение без ответа.

Через двадцать минут такси останавливается у обочины на одной из улиц Санкт-Паули1. За стеклом мигает неоновая вывеска караоке-бара — дешёвая, кричащая, до смешного неподходящая для человека, которым я стал.

И всё же сегодня вечером я почему-то здесь.

Зайдя внутрь, на секунду останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к полумраку. Ожидал худшего, но тут довольно… сносно.

В центре зала тянется длинная барная стойка с тёмной, отполированной до блеска столешницей. Бармен методично протирает стакан, не обращая ни на кого внимания. По периметру расставлены столы, занятые небольшими компаниями.

Ничего вычурного — дерево, приглушённый свет, негромкая музыка и ровный гул разговоров. В глубине — небольшая сцена с микрофонной стойкой и экраном. В центре оставлено свободное пространство под танцпол. Пока никто не поёт и не танцует, только лениво болтают. Семь вечера. Слишком рано даже для пятницы.

Замечаю слева узкую лестницу на второй этаж. Оттуда доносятся взрывы смеха и громкие голоса — судя по всему, основное веселье происходит именно там. Полагаю, туда мне и нужно.

Не успеваю сделать и шага, как мне навстречу летит мужик в чёрном поло и коричневых брюках, с взлохмаченной светлой шевелюрой.

— По-ол! — орёт он, замечая меня. — Ну наконец-то! Я уж думал, ты нас продинамил.

— Стефан, — вешаю на лицо дружелюбную улыбку и протягиваю руку, но здоровяк отмахивается и, схватив меня за плечо, дёргает на себя, отчего моя челюсть впечатывается в его мощное плечо.

— Как же я рад снова тебя видеть! — на спину обрушивается не менее мощная рука.

Я, конечно, не хиляк, но с габаритами Стефана мне точно не сравниться. Он выше меня почти на голову и вдвое шире — в нём два метра роста и, кажется, тонна мышц. Этот здоровяк совсем не вяжется с образом того тощего долговязого парня, с которым мы в студенчестве делили аудитории и бессонные ночи.

— Извини, в пробку попал, — зачем-то оправдываюсь. — Какой-то кретин на мотоцикле подрезал машину посла.

— Да ладно, главное, что пришёл! Пойдём, все очень тебя ждут.

Конечно, ждут. Им всем интересно посмотреть, кем я стал. Сверить ожидания с реальностью, ведь моё имя за последнее десятилетие стало весомым и громким — и не только в мире музыки.

Иду за бывшим лучшим другом наверх и вскоре оказываюсь в вип-зоне, отделённой от общего зала резной перегородкой, увитой искусственными цветами.

Разодетая группа из дюжины человек заняла два сдвинутых стола. Некоторых людей я узнаю мгновенно — не по лицам даже, а по осанке, по жестам, по тому, как они держат бокалы. Другие изменились сильнее, раздались в плечах или в животе. Кто-то оброс вторым подбородком, дорогими часами и самоуверенными улыбками.

— Народ, смотрите, кто пришёл! — смеётся Стефан, привлекая к нам внимание, и снова хлопает меня по спине.

Клянусь, если он сделает так ещё раз, он её лишится.

Разговоры вокруг стола обрываются, и через секунду все уже пялятся на меня.

Оценивают.

Любопытные взгляды скользят по моему телу, лицу и чуть дольше задерживаются на волосах ниже плеч, которые я по обычаю забыл забрать в хвост. У них самих короткая классика, аккуратные виски, дорогие стрижки. Кто-то и вовсе расстался с волосами окончательно. И только я один остался прежним.

А потом первая реакция прорывается наружу.

— Ничего себе… — выдыхает, кажется, Клаус.

Когда-то он считался, что называется, «местным красавчиком». Теперь передо мной — тучный мужчина с лысеющей макушкой. Директор одной крупной страховой компании.

— Пол, чёрт возьми…

Им требуется несколько секунд, чтобы окончательно поверить, что это действительно я, а не случайный двойник с похожим лицом. И, если подумать, их реакция вполне объяснима. С тех пор как мы получили дипломы, больше не виделись.

Пятнадцать лет.

Полжизни прошло вдалеке от этих улиц и людей, которые когда-то знали меня лучше всех.

Стефан вчера отправил мне сотню голосовых сообщений (надеюсь, для таких людей в аду подготовлен отдельный котёл), вводя меня в курс дела. Сообщил, что сам так и живёт в Гамбурге — как и большинство из них. Все работали тут, строили карьеры, женились, разводились, снова сходились, и всё это время периодически виделись, пересекались, не теряли друг друга окончательно.

А я исчез. Без объяснений, без попыток сохранить хоть что-то.

Поэтому сейчас они смотрят на меня так, будто перед ними не старый одногруппник, а призрак из прошлого, который по какой-то ошибке решил вернуться обратно.

Все начинают подниматься со своих мест. Подходят ближе, протягивают руки. Жмут крепко, с чувством, кто-то дольше, чем нужно. И почти каждый считает своим долгом хлопнуть меня по спине.

Я улыбаюсь и терплю. Кажется, они правда рады видеть меня.

И вдруг в голову врывается голос той, о которой я запретил себе думать:

«Несмотря ни на что, я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, Пол. Прошу, не закрывайся от людей, не игнорируй брата, не проводи всё своё время на работе, отдыхай и…»

Улыбка исчезает с моего лица.

Саша Харрис.

Ну что ж, вот он я. В баре, среди шума и смеха. Не закрылся от людей и с братом общаюсь, как ты и хотела. Даже отца навестил.

Надеюсь, теперь ты довольна.

А теперь, будь добра, снова исчезни из моей головы.

Глава 2

Она не исчезает.

Предсказуемо.

Человеческая голова — это как шкаф, набитый вещами до отказа. Пихаешь туда всё подряд, лишь бы не видеть, наваливаешь ещё сверху, захлопываешь дверцу и уходишь, делая вид, что больше ничего нет. Что всё под контролем.

Какое-то время это даже работает. А потом в один момент дверца не выдерживает — она распахивается. И всё, что ты так старательно запихивал внутрь, вываливается наружу. И это уже невозможно затолкать обратно.

Когда все садятся за стол, хватаю стакан с виски у официанта и опрокидываю в себя залпом, не морщась.

Вновь думаю о Саше и её новом статусе. Тоже уже не морщась.

Мой отпуск официально начался полтора месяца назад ранним утром 14 апреля. В день её рождения. И чёртового Хилла.

И их свадьбы.

Кто вообще устраивает свадьбу и день рождения в один день?

Только эта парочка могла до такого додуматься. Стоят друг друга.

Я улетел в этот день намеренно, чтобы не быть одним из тех придурков, которые врываются на церемонию на последних словах согласия и портят молодожёнам счастье.

А зная себя, я мог бы ворваться. Особенно если бы выпил чуть больше положенного. Поэтому я был в небе в тот момент, когда они давали друг другу эти избитые клятвы в вечной любви.

Саша должна была выйти за Хилла, он ведь был её «тем самым». И она вышла. Теперь она миссис Хилл. И теперь она точно не моя.

Странно, но именно эта мысль режет сильнее, чем всё остальное. Сильнее, чем сорванные сделки. Сильнее, чем контракты, которые уходят к другим продюсерам. Сильнее, чем упущенные миллионы.

Деньги приходят и уходят, их можно заработать снова. Удвоить. Утроить. Я умею это делать лучше всего на свете. Люблю этот процесс — превращать цифры в ещё большие цифры. Люблю чувство контроля, которое они дают. Больше женщин я любил только деньги. И меня это всегда устраивало.

Но однажды меня напугала мысль о том, что ради Саши я был готов лишиться всего. Не потому, что она просила — она никогда ничего не просила. А потому что я сам был готов отдать ей всё.

И это было опасно.

Я не мог позволить кому-то стать сильнее моей собственной воли. Слишком долго учился держать всё под контролем, чтобы добровольно отдать этот контроль в чужие руки. Поэтому я сделал единственное, что умел — отступил. Оставил между нами безопасное расстояние, на котором моя голова оставалась ясной, а решения — рациональными.

Чувствам никогда не было места в моей жизни — только сухой расчёт. Чувства мешают. Ослабляют. Делают уязвимым.

Саша была под моим контролем, и я был уверен, что она никуда не денется. Она всегда была рядом. На виду. Ждала меня.

А когда я наконец понял, что ничего во мне так и не угасло к ней, когда позволил себе сделать шаг навстречу… было уже поздно. Она больше не ждала меня. Единственная девушка, которую я за всю свою жизнь искренне захотел видеть своей женой — настоящей женой, без всяких контрактов — дважды сказала мне «нет». Она, в отличие от меня, сразу послушала сердце. Поэтому теперь она носит фамилию Хилл, а не Шефер.

И это единственное, что я не могу изменить.

После её отказа в моей жизни были другие женщины. Много. Красивые, правильные, не задающие лишних вопросов, мечтающие стать моей единственной. Модели, актрисы, девушки из шоурумов, из моих же клипов. Они смотрели на меня так, как я привык: с восхищением, готовностью, благодарностью. С ними было просто. Удобно. И пусто. Я трахал их — но каждый раз представлял на их месте другую. Блондинку с янтарными глазами и звонким смехом.

Завтра я должен вернуться в Лос-Анджелес, чтобы освободить её упрямого братца от контракта с моим лейблом. А её мужу — вернуть сценическое имя и права на треки. Всё как обещал.

И, надеюсь, после этого с Харрисами навсегда будет покончено.

∞

Спустя полчаса и два выпитых бокала виски я окончательно расслабляюсь и просто слушаю истории о том, кто кем стал.

Кто-то, как и Стефан, устроился в консалтинговую фирму, кто-то в банк. А кто-то совсем ушёл в другой мир: радио, стартапы, IT.

Стефан, как всегда, душа компании: шутит без остановки, чтобы никто не скучал. Хотя мог бы уже заткнуться, всем и так весело. Удивительно, но за пятнадцать лет его характер ничуть не изменился. Только грусть в глазах выдаёт истинное состояние: измена жены и недавний развод сильно давят на него. Я узнал об этом вчера из его голосовых.

Всеобщий галдёж и обмен новостями прерывает появление девушки в чёрном кожаном платье с короткими красными волосами.

— Простите, мы опоздали!

— Рейна, ну наконец-то! — тут же подрывается Стефан, раскрывая руки для объятий.

— Привет, великан!

Перевожу ленивый взгляд на входящую и усмехаюсь. Рейна Хаген. Сумасбродная девица с нашего курса. Вечная провокация, ходячий скандал, человек, которого я терпеть не мог — и который, судя по внешнему виду, совсем не изменился.

Вот уж кого мне точно «не хватало» сегодня.

Отвожу взгляд и делаю ещё один глоток. В этот момент глаз зацепляется за что-то блестящее за спиной Рейны. Золотое платье. Точнее, девушка в золотом платье. Высокая, оголённое плечо выглядит до пугающего хрупким, каштановые вьющиеся волосы еле доходят до плеч, на тонкой шее — чёрный чокер, стройные ровные ноги обуты в лодочки на шпильке.

Зачем-то думаю о том, что если их снять, девушка окажется совсем невысокой. И мне это нравится. Люблю миниатюрных.

Она стоит за спиной Рейны, поэтому лица я не вижу. Судя по напряжённым плечам, не особо рада находиться здесь. Но почему-то пришла, да ещё и вырядилась, как на премьеру нашумевшего фильма. Обручального кольца не наблюдаю, значит, не чья-то загулявшая жена, а просто пришла развлечься.

— А кто это с тобой? — Стефан с улыбкой наклоняется вбок, тоже замечая притаившуюся тихоню.

Рейна спохватывается и отходит в сторону, обнимая её за плечи.

— Это Адель, моя подруга, — щебечет она с игривой улыбкой. — Впервые за год удалось вытянуть эту хмурую мышку на белый свет, так что прошу любить и жаловать. Надеюсь, никто не против?

— Конечно нет, чем больше народу — тем веселее!

Да уж. Оборжаться просто.

— Присаживайтесь, красавицы.

Пока Стефан хлопочет над новоприбывшими, изучаю лицо незнакомки. Аккуратные брови нахмурены, будто она всё ещё раздумывает, стоит ли ей здесь находиться или лучше сбежать, пока не поздно.

Поздно, она уже села с другого конца стола рядом с Рейной и, повернувшись вполоборота, зарылась в сумочку, благодаря чему низко висящая лампа наконец полностью освещает её профиль.

Черты лица острые, словно выточенные уверенной рукой. Чётко очерченная линия челюсти придаёт её лицу неожиданную твёрдость, которая не вяжется с общей хрупкостью фигуры. Нос маленький, курносый, почти детский, смягчающий эту строгость. Губы не пухлые, но правильной формы, с едва заметным изгибом.

Она не из тех красавиц, из-за которых мужчины мгновенно теряют рассудок, бросают семьи и опустошают счета. В ней нет вызывающей идеальности, нет холодного совершенства, к которому стремится большинство современных женщин. Нет ничего кричащего, показного — кроме сверкающего платья и чокера, притягивающего взгляд к изящной шее.

Но чем дольше я смотрю на неё, тем яснее понимаю: она хорошенькая. Очень хорошенькая. Настолько, что мой член в штанах, последние недели позорно равнодушный и к искусным любовницам, и к порно, вдруг подаёт признаки жизни.

Вместе с этим возвращается желание, от которого становится тесно под кожей. Желание сжать пальцы на тонкой шее шатенки, почувствовать, как она вздрагивает подо мной, услышать, как стонет, как её дыхание сбивается. Увидеть, как тело перестаёт принадлежать ей — и начинает принадлежать мне.

Если она окажется в моей постели этой ночью, я не отпущу её до самого утра.

Мысленно усмехаюсь. Если?

Она окажется. Я не могу уехать из этого чёртового города, не получив взамен хоть что-то приятное.

— Надо же… — от созерцания точёного профиля Адель меня отвлекает голос Рейны, пропитанный сладким ядом. — Или у меня начались галлюцинации, или сам Пол Шефер решил спуститься к нам со своего «Олимпа».

Медленно перевожу взгляд на неё. Красноволосая смотрит на меня с неподдельным интересом, но на губах, покрытых алой помадой, играет насмешливая улыбка.

— Привет, Рейна. Галлюцинации обычно приятнее, — отвечаю с ухмылкой. — Значит, это действительно ты.

Её улыбка становится шире, но в глазах мелькает холод.

— Всё такой же очаровательный.

— Всё такая же предсказуемая.

Она тихо усмехается, скрещивая руки на груди.

— Я слышала, ты теперь слишком занят для подобных встреч.

— А я слышал, что ты так и застряла здесь.

Повисает тяжёлая пауза. Стефан виновато отводит взгляд, ведь это он разболтал мне, что Рейна так и не сумела реализовать свои мечты, о которых раньше кричала громче всех. Она хотела стать актрисой, но по настоянию отца поступила на финансы, как я. Планировала уйти в театр после, а потом исчезнуть из этого города и покорить Голливуд. Но болезнь родителей разрушила её планы, приковав к больничным коридорам. Отец в итоге умер, а мать осталась в инвалидной коляске.

Знаю, знаю, я мудак, раз решил напомнить ей об этом при всех. Но я никогда не был благородным рыцарем. И она начала язвить первой.

В карих глазах Хаген вспыхивает боль, которую она мгновенно прячет за привычной усмешкой.

— Ты и правда всё такой же, Пол. Всегда знаешь, куда побольнее ударить.

Я пожимаю плечами:

— Просто констатирую факт.

— Не думала, что ты когда-нибудь вернёшься сюда.

— Я и не возвращался. Я проездом.

Рейна криво улыбается и теряет ко мне интерес. Стефан быстро перехватывает инициативу и начинает болтать, чтобы развеять повисшую над столом напряжённую атмосферу.

Откидываюсь на спинку дивана и делаю глоток виски. В этот же момент чувствую, как чей-то острый взгляд буквально впивается в меня, и поворачиваю голову. Адель. То, что я вижу на её хорошеньком личике, вводит в недоумение. Поначалу даже не могу разобрать, как конкретно она смотрит. Это смесь неверия, шока и жгучей ненависти одновременно. В светлых глазах полыхает такое пламя, будто она в данную секунду мысленно расчленяет и сжигает меня на костре.

Недоумённо вскидываю брови. Что это за взгляд? За подругу обидно стало? Настолько впечатлительная?

Адель не выдерживает и отворачивается первая, стиснув челюсти. Замечаю, как её ноздри слегка раздулись, а щёки порозовели. От смущения или гнева?

Кажется, она в бешенстве.

До безумия становится интересно, что сейчас творится в её маленькой симпатичной головке, и впервые жалею, что не умею читать мысли.

Смотрю не отрываясь — уверен, она чувствует мой взгляд — и с удовольствием ловлю каждый её нервный жест. Что-то в ней определённо цепляет. Ни одна женщина ещё не позволяла себе смотреть на меня с такой откровенной ненавистью и отвращением. Даже Саша.

И, вопреки здравому смыслу, я хочу её ещё больше. Женщины в гневе — самые притягательные. Хочется подойти, испытать их пределы, понять, что заставит их сорваться. Никогда не знаешь, чего ожидать. И именно это делает их неотразимыми.

— Значит, ты окончательно перебрался в Штаты, Пол? — спрашивает кто-то справа. — Чем конкретно ты занимаешься? Я так и не понял.

И вопросы начинают лететь один за другим, как будто я теперь обязан отчитаться за каждый прожитый год.

Отвечаю коротко и отстранённо. Лос-Анджелес. Продюсирование. Пиар-агентство. Нет. Нет. Нет.

Каждое моё «нет» вызывает либо сочувственный вздох, либо плохо скрытую радость. Мол, ну вот, хоть где-то у него не сложилось.

— А жена? Дети есть? — спрашивает захмелевший Клаус.

— Нет.

— Тебе пора бы уже остепениться. Семью завести.

Я чуть приподнимаю бровь. «Завести»… Типа как питомца, что ли?

Немного удивительно слышать такое от человека, который уже трижды менял жён (спасибо голосовым Стефана за эти познания).

Чёрт, я даже чуть не рассмеялся.

— Лейбл и есть моя семья, — отвечаю спокойно. И это на самом деле так.

— Но лейбл же тебе детей не принесёт, — усмехается он.

— А кто сказал, что они мне нужны?

Кажется, мои слова всех по-настоящему шокируют. Они начинают разглагольствовать о том, что в последнее время появилось слишком много последователей чайлдфри2. О том, что дети — это настоящая безусловная любовь, смысл жизни, самое ценное, что есть в мире.

— Дети дают силы! — вскрикивает чья-то пьяная жена. — Без детей жизнь пустая и бессмысленная! Никакая карьера не способна заменить их.

— Выбирать себя, а не продолжение рода — это эгоизм! — подхватывает ещё одна.

Абстрагируюсь от всей этой какофонии, не позволяя им втянуть меня в их «правильный» мир. Замечаю, что Адель единственная, кто не присоединяется ко всеобщему балагану. Она вообще будто больше не здесь, словно, как и я, пытается заглушить внешний шум.

И она — единственная причина, почему я всё ещё остаюсь тут.

Глава 3

Перевалило за девять вечера, и все уже изрядно надрались. Я цежу третий бокал, последний, зная, что четвёртый будет лишним и превратит меня в пьяного безумца.

Я бы уже давно ушёл, если бы не одна милая причина, сидящая с другого конца стола.

Первое впечатление о ней я мог бы описать тремя словами: чопорная, гордая… и чертовски серьёзная. После демагогии про детей Адель снова смотрит на меня как-то странно, и от этих взглядов я чувствую себя долбаной куклой вуду.

А потом они с Рейной начинают опрокидывать в себя одну стопку текилы за другой. И я вдруг чувствую себя ответственным за её состояние. Это не забота, нет, к этому я совсем не склонен. Просто слежу, чтобы она не надралась в хлам. Я намерен провести с ней жаркую ночь сегодня — в постели, а не держа её волосы над унитазом.

Каждый раз, когда она берёт новую стопку, прикидываю: достаточно или можно дать ей ещё немного повеселиться?

Четыре уже ушли в неё — быстро, почти без пауз. Она словно не чувствует вкуса, а просто пытается заглушить что-то внутри. Веса в ней вряд ли больше пятидесяти килограммов. Тонкие запястья, хрупкие плечи, слишком лёгкая для того количества алкоголя, которое сейчас в себя вливает.

Опьянение от текилы обычно приходит с опозданием, а по виду Адель — её уже ударило. Я вижу это по тому, как она чуть дольше обычного держит стопку в пальцах. По тому, как на секунду прикрывает глаза. Как медленно вдыхает и выдыхает.

Нет, пятая точно будет лишней.

Вдруг кто-то изъявляет желание спуститься вниз, попеть в караоке. Я отказываюсь. Рейна что-то шепчет на ухо Адель, после чего та качает головой. Больше половины присутствующих покидают нас. Остаёмся мы с Адель и ещё четверо, перешагнувших границу адекватности.

Отставив недопитый бокал с виски, поднимаюсь со своего места и подсаживаюсь к Адель. Без лишних разговоров вырываю из её пальцев стопку и отодвигаю на другой край стола.

— Тебе уже хватит, красавица.

Она резко поворачивается ко мне, и я успеваю разглядеть цвет её глаз. Голубой. Зрачки расширяются так, что я начинаю видеть в них своё отражение. Но прежде всего — испуг. Чёткий, мгновенный, почти животный.

Инстинктивно ловлю себя на том, что её реакция зацепила меня. Испуг? От меня? Она боится меня? Смешно, странно, а ещё… интригующе. Очень интригующе. Мы ведь даже не знакомы, а я вроде не настолько страшный, чтобы реагировать на меня так.

Наблюдаю, как забавно она паникует, а потом тщетно пытается улизнуть от моего общества, но с другой стороны от неё уснул пьяный Клаус, которого сможет поднять только строительный кран. А с другой стороны — я.

Да, мышка, ты попалась.

— Больше некуда бежать, Адель.

Голубая радужка темнеет, испуг в глазах испаряется, сменяясь праведным гневом.

— Что ты себе позволяешь? — зло цедит она. — А ну выпусти меня.

Её голос ниже, чем я ожидал — оттуда, где я сидел, я его практически не слышал. Снова не вяжется с её хрупкой внешностью, но звучит чертовски сексуально.

— Торопишься куда-то?

— Да, — огрызается. — Подальше от тебя!

— Тогда вынужден тебя разочаровать: ты сможешь выйти отсюда только вместе со мной.

— Серьёзно? — уголок её губ ползёт вверх. — Тогда тебе придётся утащить меня силой. А я бы на твоём месте не рассчитывала, что это будет легко.

Не удерживаюсь и фыркаю от смеха, обводя взглядом её фигурку.

— Ты переоцениваешь свои физические возможности, мышка.

— А может, наоборот, ты недооцениваешь их? — Её губы вновь кривятся в ухмылке. Мой взгляд тут же приклеивается к дерзкому изгибу, и я понимаю, как сильно хочу попробовать эти губы на вкус.

Медленно наклоняюсь ближе, так, чтобы она почувствовала тепло моего тела, но попадаю в ловушку её аромата. Он заставляет меня замереть, вызывает в моём теле взрывные реакции, которые я не могу объяснить.

Что это за запах?

Кажется, мята, немного пудры и… лаванда.

Мой холодный внутренний мир заполняет непривычное тепло. И одновременно — странное возбуждение. Мне знаком этот запах. Но откуда?

Морщусь, а сердце колотится. Ощущаю неконтролируемую потребность приблизиться, меня будто тянет к ней невидимая сила. Хочется втянуть аромат ещё глубже, чтобы запал в подкорку. Вспомнить. Иначе почему он кажется до боли знакомым?

— Тебя инсульт хватил? — внезапный вопрос развеивает морок в голове, и я резко возвращаюсь в реальность.

— Что?

— Чего уставился, спрашиваю? — повторяет Адель тихим, охрипшим голосом.

Смотрю на неё. Дышит тяжело и часто — возбуждена не меньше меня.

— Ничего, просто… показалось.

— Что показалось? — Она сглатывает и облизывает губы, снова притягивая к ним всё моё внимание.

— Неважно. Ты приятно пахнешь.

Адель вскидывает брови, смотря на меня, как на идиота. А затем опять кривит губы в усмешке и уже открывает рот, чтобы наверняка сказать что-то колкое, но я обрываю эту попытку. Обхватив за подбородок, целую её, мягко кусая за нижнюю губу. Ожидаю бурный ответ, судя по её недавней реакции, но Адель не реагирует. Вообще. Лишь смотрит на меня остекленевшим взглядом, а потом резко отталкивает и, ловко пробравшись между мной и столом, сбегает вниз, успев схватить свою сумочку.

Усмехаюсь. Шустрая мышка. Я правда её недооценил.

Пора валить отсюда.

Поправив брюки в районе ширинки, спускаюсь за ней.

Внизу всё изменилось. Пространство успело заполниться новыми людьми. Воздух стал плотнее, горячее, тяжелее от алкоголя, духов и чужого смеха. Музыка гремит громче, чем раньше, басы отдаются где-то под рёбрами. Чужие тела двигаются, сталкиваются, переплетаются — хаотичное пьяное море, в котором легко раствориться и исчезнуть.

Останавливаюсь на последней ступени, позволяя глазам привыкнуть к полумраку и мигающему свету.

Где она?

Напрягаю зрение, скользя взглядом по лицам. Блондинки. Брюнетки. Чьи-то открытые плечи, запрокинутые головы. Смех. Крики. Бокалы в руках.

А её нет.

Челюсть невольно сжимается. Она не могла уйти далеко. Не после того, как смотрела на меня так.

Но я уверен: она всё ещё здесь.

Делаю несколько шагов вперёд, медленно, не торопясь. И вскоре нахожу её. Адель не пряталась — стоит чуть в стороне от сцены, в полосе тёплого жёлтого света, и наблюдает за тем, как наша компания горланит в микрофон, безжалостно калеча какую-то старую песню. Стефан орёт, не попадая ни в одну ноту. Рейна виснет у него на плече, смеясь так громко, что перекрывает музыку. Кажется, между этими двумя что-то происходит.

Адель смотрит на них и тоже смеётся. Не так, как раньше — сдержанно и настороженно. Сейчас её смех живой. Настоящий. Голова чуть запрокинута назад, свет скользит по шее, по чёткой линии челюсти, плечи расслаблены. Она больше не кажется испуганной.

Она кажется… свободной.

И, чёрт возьми, красивой.

Какое-то время просто стою и смотрю на неё, ощущая странное, почти болезненное облегчение. Почему я так реагирую на неё? Почему так много думаю за последние часы?

Наверное, потому что она сама глаз с меня не сводила весь вечер.

Не без удовольствия разглядываю её, притаившись в тени. И… сравниваю.

С Сашей.

Я всегда считал, что моя страсть — блондинки с длинными волосами. Меня видели в их компании чаще всего. Но смотря на Адель, я понимаю, как мне плевать на цвет и длину волос.

Разумеется, она отличается от Саши. Волосы короче и темнее, глаза — светлее, кожа цвета бледного молочного крема. Запах… Саша всегда предпочитала сладкие ноты. Адель пахнет свежестью. Она совсем не похожа на неё. И это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы забыться.

Медленно направляюсь к ней, не сводя глаз, но за несколько шагов до цели на меня вдруг налетает пьяный Стефан. Откуда он тут взялся? Он ведь только что развлекался на сцене с Рейной.

— Пол! — тяжёлая рука опускается на моё плечо. — Дружище, постой.

— Ну что?

— Ты моло… молодец, что сегодня пришёл. Знаешь, мне очень тебя не хватало эти годы, Пол.

Вскидываю брови, теряя терпение.

— Наших разговоров по душам, понимаешь?

— Наверное.

— Как… как думаешь, мы можем вернуть это… это общение? Как раньше.

— Конечно, — отвечаю я, лишь бы он поскорее от меня отвязался. — Пиши. Я всегда на связи. Мне пора.

Стефан счастливо улыбается и отпускает меня. Его доброта однажды обернётся против него, точно говорю. Нельзя быть таким мягкотелым.

А может, это я стал слишком чёрствым, забыв, что такое привязанность. Что такое дружба. Может, действительно стоит наладить с ним контакт? Для разнообразия.

Мои мысли обрываются, когда взгляд снова находит её. Адель всё там же. Она больше не смеётся, просто стоит, наблюдая за этим хаосом с лёгкой, немного грустной улыбкой. Она будто здесь и одновременно где-то далеко. Свет падает на её волосы, превращая их в мягкое золото. На секунду она кажется чужой этому месту. Слишком спокойной. Слишком нереальной.

Подхожу к ней со спины и по-хозяйски обнимаю за талию.

— Ты всегда такой бесцеремонный с незнакомыми девушками? — спокойно спрашивает Адель, даже не напрягаясь и не вырываясь.

Чем удивляет меня. Знала, что это я? Больше не боится?

Аромат её волос окутывает меня снова, и я прикрываю глаза, вдыхая его, наслаждаясь им. Музыка орёт где-то за спиной, кто-то фальшиво тянет ноту, толпа ревёт от смеха — но между нами словно возникает плотный вакуум.

— Не всегда. Но с тобой почему-то не хочется быть приличным.

— Жаль. Манеры тебе бы не помешали.

— Ты сбежала от меня. Пришлось пойти на крайние меры и взять тебя в плен, — произношу негромко, едва касаясь губами её маленького ушка.

— Не обольщайся, я не сбегала от тебя. Просто вышла подышать, а то наверху стало слишком душно. Или мне нужно было спросить твоё разрешение, о великий и ужасный Пол Шефер?

Усмехаюсь и наклоняюсь чуть ближе, чтобы она слышала меня сквозь шум.

— Нет, мышка. Разрешение тебе не нужно.

— Не называй меня так. Эта привилегия доступна только Рейне.

— Ну, теперь ещё и мне.

— Ты переоцениваешь свою важность.

— Ты сама только что назвала меня великим.

— Беру свои слова назад. Ты просто ужасный.

— Поздно, мышка.

— Свинья, — бормочет она тихо.

— Я тебя слышу.

— Я знаю.

Не понимаю, что происходит, но её откровенная дерзость лишь заводит меня ещё сильнее. Настолько, что ниже живота всё сводит и ноет. Настолько, что хочется затащить её в ближайший туалет, заткнуть дерзкий рот своим языком и отыметь как следует.

От этих красочных мыслей член каменеет ещё больше, и тощая попка Адель, плотно прижатая к нему в данную секунду, отчётливо это чувствует.

— Твой… кхм, дружок, упирается мне…

— Знаю.

— Ты мог бы…

— Нет. Почему не поёшь со всеми? — решаю перевести тему, чтобы отвлечь её от своего члена, который совсем не хочет отлипать от её задницы. — У тебя красивый голос.

Чувствую, как напрягается её тело после этих слов.

— Я пою, только когда душа попросит.

— Сейчас не просит?

— Она уже давно… ничего не просит.

Разворачиваю её к себе, подхватываю двумя пальцами острый подбородок и чуть приподнимаю голову вверх, открывая обзор на румяное лицо и подёрнутые поволокой голубые глаза. Всё ясно — текила окончательно подействовала на неё. Поэтому она такая податливая.

— У тебя… холодные руки, — бормочет Адель, не отрывая от меня взгляда.

— Да, они всегда холодные.

— Знаю, — шепчет она.

Мои брови сдвигаются к переносице.

— Откуда?

— Неважно.

Её тонкие руки вдруг обвивают мою шею, проводят по волосам, чуть тянут их вниз. Ловлю себя на мысли, что это приятно, хотя не люблю, когда кто-то трогает мои волосы.

— А ты… не помнишь меня? — выдыхает она, обдавая сладким дыханием моё лицо.

Медленно качаю головой, пристальнее вглядываясь в её глаза. Кто-то сказал, что они — зеркало души. Только это ни черта не даёт. Ни ответа. Ни зацепки. Лишь это странное ощущение близости с человеком, которого я вижу впервые.

— Хватит загадок. Кто ты? Очевидно, что ты знаешь меня, а я…

— Забыл?

Она с грустью усмехается, а следом выносит меня окончательно, впиваясь в мои губы почти до боли.

Я не помню, когда в последний раз поцелуй вообще что-то во мне менял, но сейчас испытываю… сбой. Сбой в системе. Её тёплые губы будто перепрограммируют меня, вытаскивая откуда-то из глубин давно забытого Пола. Того, что когда-то был простым, живым, горячим, не разложенным на схемы и расчёты. Того Пола, который смеялся просто так, спорил, обжигался и падал, но всё равно поднимался. Того, кого я давно спрятал за бронёй хладнокровия и контроля.

С каждой секундой я теряю привычную ровность, привычный ритм. Задыхаюсь от терпкой близости, от новых чувств, от жизни, которая начинает бурлить в моей крови. Углубляю поцелуй, сплетая наши языки ещё яростнее, и Адель глухо стонет, разрушая этим звуком последние остатки моего самоконтроля.

— Хочу тебя, — хрипло шепчу в её губы, сминая в руках мягкие ягодицы и одновременно толкаясь в неё своим членом, выбивая из её горла тихий всхлип. — Поехали отсюда. Я завтра улетаю. Проведём эту ночь вдвоём.

Клянусь, если она откажет мне, я увезу её силой.

Но она кивает, почти не раздумывая, дыша так же тяжело, как и я.

Не говоря больше ни слова и ни с кем не прощаясь, беру её за руку и увожу с танцпола.

Глава 4

Ммм…

Мне снится настолько приятный сон, что я не хочу просыпаться.

Моей шеи ласково касаются горячие мужские губы, а талии — холодные пальцы. Я не отстраняюсь, хоть и не люблю холод. Наоборот — мне хочется ощутить эти пальцы повсюду, чтобы они остудили жар, пылающий внутри меня.

Хочу остаться здесь — в этом коконе холодных рук, которые обвивают меня так естественно, будто им всегда было место на моём теле. Мужские губы скользят дальше по коже, касаются плеча. Его дыхание, ровное и спокойное, становится прерывистым, и моё собственное невольно подстраивается под этот ритм. С улыбкой делаю вдох — постельное бельё пахнет чистотой, солнцем и им — этим невозможным, запретным «им», от которого внутри становится тихо и светло.

Я знаю, что это сон. Потому что он слишком хороший, слишком приятный, чтобы быть правдой.

Не двигаюсь. Боюсь, если пошевелюсь, всё исчезнет. А я не хочу возвращаться в реальность. Туда, где всё так трудно и запутанно.

Продолжаю лежать неподвижно, млея от ласк опытного мужчины, позволяя этому мгновению растянуться, впитаться в меня до последней капли. Его тепло, его близость, тяжесть его руки на моей талии — всё кажется таким правильным, что становится почти больно.

Но затем… я вспоминаю.

Вспоминаю, где я. И главное — с кем.

А следом интимную тишину разрезает низкий хриплый голос:

— Пора вставать, мышка. Жду тебя в душе.

Жар внутри тут же сменяется острыми льдинами.

Матрас проминается, место справа от меня освобождается. По полу раздаются удаляющиеся звуки босых шагов, открывается дверь, включается вода.

Мои глаза распахиваются.

Реальность обрушивается мгновенно — жёстко и безжалостно, как пощёчина, после которой ещё долго звенит в ушах.

Это не сон.

Это, твою мать, не сон!

На часах — восемь утра. Я резко приподнимаюсь на локтях, сердце срывается в бешеный галоп, пока взгляд лихорадочно скользит по комнате.

Роскошный номер отеля.

Разбросанная одежда.

Моё золотое платье на полу.

Его чёрная рубашка.

Брюки.

Его ремень.

Его…

Шефера.

Нет.

Нет, нет, нет!

Вылетаю из кровати, как ошпаренная, и, закутав голое тело в одеяло, на цыпочках подхожу к двери ванной. Прислушиваюсь, но из-за бешеного пульса и шума воды ни черта не могу разобрать.

Сама не понимаю, что я надеюсь услышать. Опровержение тому, что это Шефер?

Это точно он, я же не идиотка. Прекрасно помню, как вчера согласилась уехать с ним, чтобы… потрахаться.

К слову, изначально мой план был совсем другим, но вы, наверное, и сами знаете, как планам свойственно идти по одному месту.

Стою у двери, как вкопанная, боясь пошевелиться. Вода шумит, Шефер что-то напевает — тихо, лениво, беззаботно. У кого-то отличное настроение.

Сжимаю одеяло крепче — так крепко, что пальцы начинают неметь от напряжения.

Не стой столбом, приди в себя, Адель! Сейчас же! Пока он моется в душе, ты должна исчезнуть, будто тебя тут и не было.

Да. Он не должен видеть меня.

Больше никогда.

Пение вдруг затихает, и моё сердце пропускает удар. Он ведь ждёт меня в душе и в любую секунду может выйти проверить, почему я всё ещё не присоединилась к нему. А если он выйдет, тогда всё станет окончательно реальным.

Этого нельзя допустить.

Я резко отступаю от двери, взгляд падает на зеркало. Моё отражение смотрит на меня чужими испуганными глазами — растрёпанная, с припухшими губами, с лиловыми отметинами на груди и бёдрах.

Следы его рук и зубов.

Доказательство моей слабости.

Горячая волна злости поднимается изнутри. И это единственное, что сейчас удерживает меня на ногах.

Злость — это хорошо.

Злость — это броня.

Если я не могу стереть эту ночь из своей головы, то хотя бы сделаю так, чтобы она не стала для него очередной победой и галочкой в списке. И пусть он тоже её запомнит.

Кое-как натягиваю на себя платье, морщась от неприятного ощущения ткани на обнажённой и чересчур чувствительной коже. Пальцы путаются в волосах, пока я пытаюсь придать им хоть какой-то порядок.

Я выгляжу просто отвратительно, как… куртизанка.

Сама виновата.

Вытаскиваю из сумочки тёмную запасную помаду Рейны, которая вчера мне так и не пригодилась.

Зато очень пригодилась сейчас.

Рука дрожит, но я всё равно подношу её к зеркалу.

«Гори в аду, мистер большое эго с крохотным членом», — оставляю размашистое послание на немецком.

На секунду замираю, глядя на надпись, и губы сами собой растягиваются в улыбке Гринча. Идеально. Пусть про член это и не совсем правда. Точнее, совсем не правда.

В ванной что-то падает, и я тут же спохватываюсь, понимая, что теряю драгоценные секунды.

Оглядываюсь. На глаза попадаются его вещи, хаотично разбросанные по комнате. Беру в руки рубашку из мягкого хлопка и, не задумываясь, подношу к носу. Воротничок пахнет приятной смесью бергамота с лёгкой горечью табака.

Вместе с запахом в моей голове яркими вспышками оживают воспоминания, как я снимала её с него вчера. Медленно. Намеренно. Жадно.

Сжимаю зубы.

Нет.

Не сейчас.

Хватаю остальную одежду, не забывая прихватить мобильник и кошелёк, и вылетаю из номера со скоростью кометы.

Коридор встречает меня прохладой и тишиной. Сердце безумно колотится, пока я оглядываюсь по сторонам, прикидывая, куда спрятать это добро. Был бы тут измельчитель мусора…

Но его тут, конечно же, нет.

Швыряю свёрток в первую попавшуюся урну и чуть ли не бегу к лифту. Чувствую себя импульсивной школьницей, но мне плевать. Пусть это будет хоть какой-то удар в ответ. Пусть это будет хоть что-то, что вернёт мне контроль, а у него поубавит. Жаль, лица его не удастся увидеть, когда он обнаружит пропажу.

Кабина лифта начинает двигаться вниз, и я делаю глубокий вдох. Он больше никогда меня не увидит.

Никогда.

Выдох.

Я сделаю всё, чтобы этого не произошло.

Двери лифта раскрываются с тихим звоном, и я почти вываливаюсь в холл. Иду к выходу, не замедляя шага. Всё кажется нереальным, словно я ещё сплю. Стеклянные двери разъезжаются в стороны, и меня встречает утренний воздух — свежий, прохладный, слишком чистый для того, что я только что сделала.

Делаю шаг вперёд к спасительному такси.

Ещё один.

И в этот момент:

— АДЕЛЬ!

Я замираю, и сердце останавливается вместе со мной. Медленно поднимаю голову.

Шефер стоит на балконе третьего этажа. Босой, в одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Его стройный, подтянутый торс с бледной, почти нетронутой солнцем кожей кажется выточенным из мрамора: ни единого изъяна, каждая линия словно создана, чтобы захватывать внимание. Удивительно, как ему удаётся оставаться таким бледным в Калифорнии.

Заставляю себя смотреть выше. Волосы влажные, лежат на плечах тёмными полосами. Он смотрит прямо на меня. И в его взгляде больше нет игривости и желания. В нём больше нет ничего, кроме чистой ярости.

— Что всё это значит? — Его голос разрезает утреннюю тишину, заставляя немногочисленных людей вокруг оборачиваться. — Вернись. Немедленно.

Размечтался.

Наши взгляды сцепляются. Шефер взбешён и выглядит не на шутку опасным и диким. На секунду мне кажется, что он сейчас перепрыгнет через балкон, лишь бы не дать мне уйти. Но вряд ли он пойдёт на такой риск — слишком уж дорожит своей бесценной свободной жизнью.

Не могу не отметить, что даже в ярости он безумно, почти божественно красив, как чёртов Иисус.

Я заставляю себя улыбнуться — медленно, ядовито. Затем целую подушечку среднего пальца и отправляю своему любовнику своеобразный воздушный поцелуй.

Его лицо темнеет ещё сильнее.

— Да кто ты, блядь, такая?

На этот раз я улыбаюсь искренне.

— Та, которую ты больше никогда не забудешь.

Разворачиваюсь и почти прыгаю в такси, захлопнув за собой дверь.

— Поехали, — выдыхаю, не узнавая собственный голос.

Машина трогается.

Смотрю прямо перед собой, не оборачиваясь. Но чувствую взгляд Шефера даже на расстоянии. Он пронзает мне затылок ледяными иглами.

Только в салоне понимаю, как сильно колотится сердце от адреналина, и что я вообще натворила. Выбросила его телефон и кошелёк. А там наверняка могли быть важные документы, карты и…

Не вздумай жалеть его, Адель! Он заслужил, и ты знаешь это.

Да. Да, чёрт возьми, заслужил.

Во рту стоит противный кислый привкус. Морщусь, нащупываю в сумочке свои любимые мятные леденцы без сахара и закидываю два в рот, позволяя их резкой свежести перебить запах вчерашней попойки.

Откинувшись на спинку сиденья, делаю несколько глубоких вдохов. Жизнь вновь решила поиздеваться надо мной. Когда вчера я согласилась составить компанию Рейне на вечере с её бывшими одногруппниками, совсем не ожидала, что встречу там и своего бывшего.

Рейна, моя единственная лучшая подруга, и Пол, единственный мужчина, которого я любила, и который разбил моё сердце, оказывается учились вместе. На одном факультете. Это просто… в голове не укладывается.

Пол изменился. Теперь он совсем не тот парень, в которого я когда-то влюбилась без памяти. Тот Пол был мягким, живым, улыбчивым. А этот превратился в жёсткого, холодного циника. Самоуверенного и наглого. Всё, что осталось общего между ними — длинные волосы и ледяные руки.

И тем не менее ты всё равно прыгнула ему в койку.

Ногти до боли впиваются в ладони. Да. Прыгнула. И буду винить себя за эту слабость — пусть и приятную, но слабость — всю оставшуюся жизнь.

Невольно вспоминаю, как вчера позволяла ему лапать меня в клубе, как строила из себя очарованную дурочку, обнимаясь с ним. Нельзя быть такой легкомысленной и беспечной. Я учитель музыки, а не девица по вызову. Вдруг меня бы увидел кто-то из родителей? Что бы обо мне подумали?

А следом вспоминаю, как Шефер страстно целовал меня в такси — безумно, жадно, будто смертельно соскучился, хотя даже не знал, а точнее, не помнил меня.

Но зачем он целовал меня так, словно между нами уже была история? Словно я значила для него нечто больше, чем просто случайная женщина на заднем сиденье. Его руки скользили по мне уверенно, без колебаний — как будто он возвращал своё.

Но он не возвращал, не узнавал, и даже не пытался. Ничего. Я была для него новой. Чужой. Одной из. За всю ночь он даже не спросил меня ни о чём личном, мы просто трахались, как кролики.

Он правда забыл меня.

И это оказалось больнее всего.

Выходит, тогда я действительно ничего для него не значила. Была настолько несущественной, что меня можно было стряхнуть, как пыль. Выкинуть из памяти. Забыть без усилий.

Мысль об этом режет сильнее, чем его наглость, чем его «мышка», чем его самодовольная улыбка. Раз он забыл — значит, я не оставила следа. Не задержалась в его жизни ни на секунду. Всё, что было между нами, имело значение только для меня. Он был эпизодом. А я сделала из него главу.

Именно поэтому вчера у меня и сорвало крышу. Потому что тело всё ещё помнит то, что разум пытается столько времени забыть. Потому что стоит ему коснуться — и я снова та девчонка, которая смотрит на него снизу вверх и верит каждому слову, каждому взгляду.

А вчера он так на меня смотрел…

Я не хотела его. Я хотела вернуть ту версию себя, которая была с ним в счастливом прошлом — наивную, влюблённую, уверенную, что её выбирают навсегда.

Вот почему я позволила ему целовать себя. Вот почему не остановила. Потому что он — единственный мужчина, с которым однажды я ощутила ту самую редкую связь. Он помог мне поверить в себя. С ним я оживала. Была смелой, лёгкой, настоящей.

И вчера я на мгновение снова стала такой.

Стоит только подумать о прошлой ночи, вспомнить его глухие томные стоны, как по коже пробегает дрожь, а между ног тянет сладкой, постыдной болью. Я всё помню: помню, как он касался меня, как его холодные пальцы скользили по моей коже, заставляя выгибаться навстречу, как его горячие губы оставляли ожоги на моей шее, груди, животе. Как я сама тянулась к нему, не в силах остановиться.

Закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться от воспоминаний, но перед внутренним взором снова и снова вспыхивают обрывки.

Мои пальцы в его длинных волосах. Его дыхание между моих бёдер. Мой собственный голос и смех — чужой, незнакомый, сорванный. Моё тело, которое предало меня первым.

Господи…

Я позволяла ему всё. Позволяла брать меня в любых позах. Позволяла себе забыться. Позволяла себе чувствовать.

Щёки вспыхивают от стыда. В меня словно вселился демон похоти. Я одновременно хочу забыть эту порочную ночь навсегда — и никогда не забывать.

Это самое страшное: не то, что он снова появился — а то, что одного его прикосновения оказалось достаточно, чтобы разрушить все стены, которые я строила годами.

Изначально план был другим. После того, как он вчера обошёлся с Рейной, а после этого начал проявлять ко мне настойчивые знаки внимания, я подумала, почему бы не поиграться с ним. Подразнить, заставить потерять контроль, а затем подловить в компрометирующем положении, что подорвало бы репутацию этого «безупречного звёздного продюсера».

Я хотела, чтобы он хоть раз почувствовал себя слабым. Использованным.

Хотела, чтобы он заплатил.

Но алкоголь в крови и эта проклятая, не подчиняющаяся моей воле страсть, вспыхнувшая за столом в ту секунду, когда его губы коснулись моих, спутали мне все карты. Стёрли годы ненависти. Стёрли разум. Оставили только желание.

Теперь я чувствую себя грязной, предавшей подругу и собственные принципы.

Браво, Адель.

Пора что-то менять в своей жизни. Через три недели в гимназии3 как раз начнутся каникулы, я смогу выдохнуть, спокойно заняться поиском квартиры и наконец-то съехать от родителей.

И, пожалуй, нужно снова начать ходить на свидания, а то, как мы вчера выяснили, слишком долгое сексуальное воздержание — сомнительная жизненная стратегия.

Когда я приезжаю домой, родители уже сидят за столом и завтракают, что не может меня не расстроить. Я планировала войти тихо и незаметно проскользнуть на второй этаж.

— Доброе утро, дорогая! — мягко произносит мама, бросая на меня взгляд поверх тонкой оправы очков и делая вид, что это самое обычное утро, а я не выгляжу так, будто сбежала из борделя.

Её зовут Сóфи Бергер, она учитель литературы в гимназии «Лессинга» — в той же гимназии, где работаю и я. Почти всё время проводит среди книг, тетрадей и подростков, которые сначала не понимают, зачем им нужны стихи и старые романы, а потом вдруг начинают читать их запоем. Она всегда спокойна и немного задумчива — бóльшую часть времени её мысли витают где-то между страницами книг и стопками домашних заданий. И всегда безупречно выглядит: оливковая блуза заправлена в свободные бежевые брюки, светлые волосы собраны в аккуратную причёску, на лице ни грамма лишней косметики и почти нет морщин, если не считать тонких складок в уголках глаз и губ.

Отец сидит напротив неё в своей неизменной клетчатой рубашке, с кружкой чёрного кофе в руке. Леонард Бергер — повар по образованию. Его отец Ханс был немцем, а мать Кьяра — итальянкой.

Вообще-то настоящее имя папы — Леонардо (так настояла Кьяра, чтобы сохранить в нём хотя бы частичку Италии), но со временем имя сократилось до привычного всем — Леонард. В молодости он окончил кулинарную школу, но почти всю жизнь проработал управляющим в одном старом гамбургском баре. Годы среди стойки, разговоров и ночной суеты научили его куда большему, чем любая кухня: терпению, общению с разными людьми и тому, как держать на плаву заведение.

Несколько лет назад отец наконец решился на то, о чём всегда мечтал — открыл небольшой итальянский ресторан в тихом районе города и назвал его Chiara — в честь матери. Он даже нанял пару поваров-итальянцев и сам стал шеф-поваром. Теперь он почти всё время проводит у плиты, доказывая своим поварам, что немец тоже может сварить приличную пасту. Ради этого папа даже записался на курсы итальянского и освоил YouTube, часами смотря ролики шеф-поваров из Неаполя и Болоньи.

Не отрывая взгляда от газеты, он коротко кивает мне:

— Buongiorno, tesoro4. — Язык он до сих пор не выучил, но любит вставлять подобные фразочки, чтобы «придать итальянского колорита». — Что-то ты рано сегодня.

Шутит, несмотря на суровый вид.

— Доброе утро. Ли́ли ещё спит?

В этот момент второй этаж взрывается от звуков хардкора. Мама вздрагивает, чуть не расплескав чай на кроссворд. Отец лишь качает головой, закатив глаза.

— Madonna santa… Questa non è musica, è guerra!5

Не понимаю, о чём он, но полностью с ним согласна.

Вздохнув, поднимаюсь наверх. Быть матерью девочки-подростка — всё равно что жить рядом со стихийным бедствием. Никогда не знаешь, что именно тебя ждёт за дверью: взрыв, бойкот или тотальное игнорирование.

Год назад Лили хотела стать блогером, и я была только за. Она в поиске себя, и я стараюсь поддерживать её в любых начинаниях. Но недавно она передумала быть блогером и заявила, что станет рокершей, как какая-то Тейлор Момсен6. Начала красить ногти и подводить глаза чёрным, волосы практически перестала расчёсывать, создавая таким образом «иллюзию хаоса» на голове, повесила на стену постеры мрачных рок-групп, названия которых я даже не могу произнести. Всё бы ничего, но теперь всем нам приходится мириться и с её новыми музыкальными пристрастиями типа хардкора.

Музыка грохочет так, что перила вибрируют под моей ладонью. Будто демоны устроили концерт. Ну почему она не может слушать что-то спокойное и милое? Нину Чубу7, например.

Останавливаюсь у двери и на секунду прикрываю глаза, собираясь с духом и готовясь к очередной конфронтации.

Как же быстро она повзрослела. Кажется, ещё только вчера помещалась у меня на руках. Ещё вчера её самым большим страхом был монстр под кроватью. А теперь этот монстр — внутри неё. В гормонах, в мыслях, в каверзных вопросах, на которые у меня нет готовых ответов.

Стучу.

— Лили.

Музыка не стихает.

Стучу громче.

— Лили!

Через пару секунд звук резко обрывается. Дверь распахивается, и на пороге появляется моя дочь — как всегда, растрёпанная, в огромной футболке со странным аниме-принтом, с недовольным лицом и глазами, которые кажутся слишком взрослыми для её возраста.

Мои глаза. Только холоднее.

— Что? — бросает она.

Я открываю рот, но на мгновение забываю, что хотела сказать, и просто смотрю на неё, пытаясь удержать в голове две версии сразу: эту — угловатую, колючую, чужую — и ту пухлую маленькую девочку, которая когда-то сладко засыпала у меня на груди.

— Доброе утро, — говорю мягко.

Она пожимает плечом.

— Угу.

И уже собирается закрыть дверь.

— Подожди, — останавливаю её.

Дочь замирает, но не смотрит на меня.

— Я дома.

Тишина между нами натягивается, как тонкая нить. Лили поворачивается и обводит меня с ног до головы. Этот сканирующий взгляд, до боли напоминающий взгляд её отца, заставляет меня поёжиться.

— Я заметила, — отвечает с кривой улыбкой. — Судя по внешнему виду, хорошо вчера потусила с Рейной, да?

Судя по ехидному тону и акценту на имени, она догадалась, что «тусила» я совсем не с подругой.

— Да, мы неплохо посидели, — улыбаюсь, как ни в чём не бывало. — Сделай музыку потише, пожалуйста. Она мешает бабушке с дедушкой.

— Ладно.

— Спасибо. Я буду у себя.

— Ага.

Я уже почти развернулась, когда дочь вдруг спрашивает:

— Погоди, а где мой чокер?

Я хватаюсь за шею — пусто. Роюсь в сумочке — и тоже ничего.

О нет.

— Извини, я… видимо, потеряла его.

— В смысле, потеряла? Я же его совсем недавно купила и даже ни разу не надела! В чём мне сегодня идти на тусу?

— На какую ещё… «тусу»?

— Ты что, ещё и про день рождения Карлы забыла? — чуть ли не рычит она. — Ты же обещала отвезти меня!

Да, забыла. Я просто ужасная мать.

— Конечно не забыла. Прости, золотце, я сейчас дам тебе денег на новый чокер.

— Не надо, — цедит дочь сквозь зубы и захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Вот и поговорили.

Гадство, ну и куда он подевался? Я точно помню, что из клуба уезжала в нём. Если только…

Вот чёрт!

Кажется, грёбаный чокер остался в том грёбаном номере.

∞

— Мышка, ты на громкой. Объясни, пожалуйста, чем ты, мой маленький божий одуванчик, умудрилась разозлить Пола Шефера? — выпаливает Рейна, едва я принимаю вызов, выйдя из душа. — Он только что звонил Стефану и требовал у него мой номер, чтобы найти тебя.

Внутри холодеет. И пары часов не прошло. Как он вообще нашёл свои вещи? Спецотряд, что ли, вызывал?

Зажмуриваюсь и почти физически чувствую, как в голове медленно, со скрипом складывается пазл.

Это был не просто отель.

Это был его отель — точнее, отель его семьи. Тот самый, про который он когда-то давно рассказывал мне вскользь.

И, конечно, там были камеры. В холле, коридоре, в лифте — везде.

Я практически вижу это: он стоит в служебном кабинете, смотрит запись, как я выхожу из номера с его вещами, запихиваю их в урну и семеню к лифту.

Ну я и дура. Надеюсь, он хотя бы в полицию на меня не заявит.

С другой стороны, раз это его отель, что-то долго он искал. И вообще он уже должен быть в небе.

Получается, он не улетел?

— Он ещё в Гамбурге? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Да, но он звонил из самолёта, — отвечает Стефан. — Ты здорово его разозлила, подруга.

— Прости, Стефан, я не хотела подставлять тебя.

— Да брось, я сам оставил ему свою визитку.

— Я бы на твоём месте сменила номер, — фыркает подруга. — Вообще не понимаю, зачем ты снова пытаешься подружиться с этим куском дерьма.

— Он не такой плохой, каким может показаться.

— Он всегда считал и до сих пор считает себя лучше других.

— Ты предвзято к нему относишься.

— А ты…

— Рейна, мы можем поговорить наедине? — вклиниваюсь я, прерывая их перепалку.

— Конечно. Я уже ухожу. Перезвоню, когда буду в такси.

∞

— Значит, ты провела ночь со Стефаном?

— Ага, — хмыкает Рейна. — А ты ушла с Шефером.

— Угу…

— Одним «угу» ты тут не отделаешься. Я жду подробности, Адель.

Я вздыхаю, но тут же спохватываюсь:

— Подожди, ты ведь не дала ему мой номер?

— Нет конечно. Послала его на три весёлых буквы, после чего этот неженка бросил трубку. Что ты натворила?

— Немного проучила его, — отвечаю уклончиво, подпиливая отросшие ногти до минимальной длины.

— Проучила? Как это понимать? Как ты вообще решилась уйти с ним? Я не узнаю тебя, мышка.

Да я сама себя не узнаю.

— Потому что я уже была знакома с ним.

— Как это — знакома?

— Общались. По молодости.

Если это можно так назвать.

— Адель, честное слово, если ты продолжишь говорить загадками, я возьму у Стефана его номер и сдам тебя с потрохами!

— Ладно! — вскрикиваю я и уже тише добавляю: — Он мой бывший.

— Кто именно? Коллега? Парень? Муж?

Поджимаю губы, размышляя над ответом.

— Я считала его своим парнем. Он… был моим первым мужчиной.

— Ох-ре-неть, — выдыхает Рейна. — Ты и этот мешок с дерьмом встречались?

— Да. А ещё он… — кошусь на дверь и понижаю голос почти до шёпота. — Рейна, то, что я сейчас скажу, должно остаться только между нами.

— Я унесу все твои секреты в могилу, мышка, ты же знаешь.

— Он отец Лили.

Глава 5

— Что? — вскрикивает Рейна. — Ты же говорила, что её отец умер.

— Говорила.

— Тогда как… То есть на самом деле… Оу, Ади… Что между вами произошло, раз ты решилась сказать… такое? Как вы познакомились вообще?

Я откладываю пилочку в сторону, проверяю, плотно ли закрыта дверь в мою спальню и делюсь с подругой подробностями нашей встречи.

И тем, что ещё никому и никогда не рассказывала.

Я встретила Пола Шефера, когда мне было восемнадцать. Я только закончила гимназию и собиралась поступать в BIMM — Британский и Ирландский институт современной музыки, который в то время считался одним из самых престижных учебных заведений для молодых музыкантов.

Музыка всегда была моей страстью, моим дыханием, и я с самого детства знала, что хочу развиваться только в этом направлении. Родители были не против. Отец тогда работал управляющим в элитном баре Blue Note в Альтоне,8 где часто выступали живые музыканты и джазовые коллективы. Я мечтала быть среди них.

Учёба в институте стоила недёшево, поэтому я попросила отца устроить меня на лето в бар в качестве исполнителя, чтобы хоть немного помочь родителям и заработать себе на одежду. Сначала он отмахнулся, заявив, что я не должна думать о таком, ведь я его единственная дочка, и он хоть все деньги потратит, лишь бы я была счастлива. Это растопило моё сердце, но я не отступила, и после моего недельного нытья папа сдался — он редко отказывал мне в чём-то, особенно когда я строила большие щенячьи глаза.

Так я стала выступать в баре по четвергам и субботам. Вставала у микрофона, закрывала глаза и пела от души, пропуская музыку через себя. Иногда садилась за фортепиано и аккомпанировала местным группам, у которых по тем или иным причинам не было своего клавишника.

И спустя месяц там появился он .

Сначала я заметила его серые глаза, которые за всё выступление не отрывались от меня ни на секунду. Они выделялись на фоне тёмного зала.

Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и, не стесняясь, разглядывал меня. Я ничуть не растерялась, так как уже привыкла к подобному вниманию со стороны мужчин — к тому же бояться мне было нечего, рядом со мной всегда был отец.

В свои восемнадцать я была довольно фигуристой. Пышная грудь третьего размера, большая круглая задница совсем не модельных стандартов, тонкая талия, длинные светлые волосы и голубые глаза. Все эти черты вместе создавали какой-то убойный эффект на мужчин.

Отец называл меня маленьким купидончиком — в детстве я особенно сильно была на него похожа из-за вьющихся волос — и это прозвище мне не нравилось. Никогда не считала этих богов любви милыми пухляками, я считала их толстыми. А значит, я тоже была толстой. Я стеснялась своей пышной фигуры, коротких ног, но ничего поделать не могла. Таким «добром» меня зачем-то наградила природа, так что оставалось только смириться.

После выступления ко мне подошёл Конрад Шефер, частый гость этого заведения.

— Вот она, сын, та жемчужина, про которую я тебе говорил.

«Жемчужина»?

Я перевела взгляд влево, на его сына, который был совсем на него непохож. Он выглядел… необычно. Ростом около 180 сантиметров, с длинными тёмными волосами, одет во всё чёрное. Особое внимание привлекали его светлая кожа и яркие серые глаза.

Конрад сказал, что ему очень понравилось моё выступление и что он приходит сюда только ради меня. Что я стала его маленькой музой. Я смутилась, но не успела ничего ответить, так как зазвонил его телефон, и Конрад был вынужден отойти.

Мы с Полом остались наедине. Он всё так же продолжал молча сканировать меня глазами, и от его взгляда по моей коже расползались колючие мурашки.

— А тебе понравилось моё выступление? — спросила я, потому что молчание становилось всё более неловким.

— Да, — просто ответил он, и по его тону было непонятно, серьёзен он или просто сказал так из вежливости. — Как тебя зовут?

Все в баре знали меня под вторым именем — Мари — и я представилась именно так.

— Мари.

— Пол.

— Приятно познакомиться, Пол.

Я широко улыбнулась и зачем-то протянула ему свою руку. Уголок его губ пополз вверх. Я тут же почувствовала себя глупо и хотела уже убрать ладонь, но он внезапно подхватил её и чуть сжал. Его пальцы были очень холодными, почти ледяными, и я невольно вздрогнула. Он заметил это и снова усмехнулся. В следующую секунду его губы коснулись тыльной стороны ладони. Они были горячими, и от такого резкого контраста моё тело пробрал неожиданно приятный ток.

— Взаимно, жемчужинка.

Несмотря на мрачный вид, Пол понравился мне гораздо больше его отца, внимание которого больше пугало. С того вечера он стал появляться в баре чаще. Без Конрада. Просто садился в глубине зала и смотрел, как я пою.

Я начала ловить себя на том, что его внимание волнует меня, заставляя сердце безумно колотиться в груди. Он не был похож на моих придурочных одноклассников, не был похож на Георга, с которым я встречалась в выпускном классе. Он был словно не из этого мира. Серьёзный, взрослый. Другой. Немного угрюмый, но обходительный и галантный.

Его интерес ко мне был очевиден даже для такой неопытной в любовных делах девушки, как я. Он хотел меня, я видела это по пожирающим моё тело глазам. И впервые почувствовала себя привлекательной и желанной.

Поэтому когда он пригласил меня поужинать, я не раздумывая согласилась.

За ужином я узнала, что ему двадцать три, и он вместе со старшим братом помогает отцу в развитии сети отелей. Я призналась ему, что хочу стать певицей, на что он заявил, что мне нужен продюсер, ведь одной добиться успеха будет тяжело.

— У тебя есть кто-то на примете? — поинтересовалась я.

Он лишь покачал головой и глубоко задумался, больше к этой теме мы не возвращались.

В тот вечер он впервые поцеловал меня. Сначала мягко, словно проверяя мои границы, и когда я приоткрыла рот, вдыхая приятный запах бергамота, исходящий от его кожи, сначала коснулся кончиком языка моего, а затем чувственно переплёл их. Меня словно прострелило, и я поняла, что «французские поцелуи» с Георгом в школьной подсобке были совсем не поцелуями, а просто размазыванием слюней по моему лицу. Они совсем не возбуждали меня, а вызывали лишь отвращение, тогда как поцелуи Пола вызывали в моём теле внутренний переворот и прилив сумасшедшего жара между бёдер. От одного лишь поцелуя с ним я впервые по-настоящему ощутила, что такое желание.

Я захотела большего. И когда через неделю таких встреч Пол привёз меня в один из своих отелей, мы перешли все разумные границы. Я первая набросилась на него — этот мужчина буквально сводил меня с ума своим хриплым голосом и ледяными руками.

Он стал тем, кто открыл для меня мир наслаждений. Стал моим личным пособием Камасутры.

И, конечно же, я моментально в него влюбилась.

Наш роман был тайным и длился всё лето, я буквально утонула в нём. Мне было трудно поверить, что сын такого богатого и влиятельного человека заинтересовался мной, обычной девчонкой. Но это было взаправду.

Пол был чутким, нежным, деликатным, будто я была фарфоровой статуэткой в его руках. Он часто говорил, как ему нравятся мои формы, как завораживают мои бездонные глаза, как я приятно пахну — мятой и лавандой. После таких слов я чувствовала себя королевой и не сомневалась: он тоже влюблён в меня. Я чувствовала между нами какую-то необъяснимую, почти пугающую близость — будто мы были связаны тонкой, невидимой нитью.

Я не говорила родителям о наших отношениях, хотя мама точно догадывалась, что у меня кто-то появился, ведь меня буквально распирало от счастья, я постоянно улыбалась, как идиотка. Я боялась знакомить их, боялась отпугнуть этим Пола, поэтому решила повременить. Он всё так же звал меня Мари, хотя чаще всего — жемчужинкой, и я не поправляла его. Решила сообщить о своём полном имени при официальном знакомстве с родителями.

Когда я наконец на это решилась, август уже подходил к концу. Через неделю начиналась учёба, и мне показалось правильным перестать прятать нас, вывести наши отношения из полумрака бара в свет обычной жизни.

Я выбрала вечер после его очередного визита, когда воздух ещё хранил запах нагретого асфальта и лета. Сказала почти небрежно, стараясь скрыть волнение:

— Я хочу познакомить тебя с родителями.

Пол молчал. Его серые глаза стали заметно холоднее.

— Не думаю, что это хорошая идея, — наконец спокойно ответил он.

Я рассмеялась, решив, что он шутит.

Но он не улыбнулся.

— Почему?

Пауза растянулась. И именно в этой паузе что-то во мне впервые дрогнуло.

— Потому что я улетаю, Мари. В Лос-Анджелес.

— Ч-что? Когда?

— Через три дня.

Я смотрела на него, как оглушённая, и не могла подобрать слов.

— Надолго? — спросила я, и собственный голос показался чужим.

— Не знаю. Возможно, да.

После этих слов внутри будто разверзлась пропасть. Я почувствовала, как лечу вниз — без дна, без опоры, без воздуха. Всё, что ещё минуту назад казалось прочным и настоящим, рассыпалось пылью. Я была уверена, что у нас всё серьёзно. Он ни разу — ни одним словом, ни намёком — не дал понять, что может исчезнуть вот так, внезапно.

— Но это же… чертовски далеко.

Он поспешил добавить:

— Мы будем на связи. Я буду приезжать, как только смогу.

— Я полечу с тобой.

— Нет, ты должна учиться, это важно.

— Что тебе там понадобилось?

— Там больше возможностей.

— Для чего?

— Это Голливуд, Мари. Шоу-бизнес, влияние, деньги. Благодаря тебе я понял, что хочу развиваться именно в этой сфере. Дай мне время, и я смогу помочь тебе стать настоящей звездой, как ты и мечтаешь. Хотя ты уже звезда.

— Значит, станешь моим продюсером? — усмехнулась я.

— Как вариант.

Я прикусила губу. Эти слова звучали разумно, правильно, взрослым языком будущего. Но мне было восемнадцать, и моё будущее рушилось прямо сейчас.

Связь? Редкие приезды?

Это было не то, чего я хотела. Не то, о чём мечтала, когда он держал меня за руку и говорил, что у меня бездонные глаза. Я чувствовала себя разбитой. Не просто расстроенной — преданной. Всё лето я шла к нему навстречу с открытым сердцем, а он уже тогда смотрел куда-то дальше — за океан, в другой мир, где для меня, возможно, просто не было места.

— Ответь мне честно, Пол, между нами всё серьёзно или я для тебя просто интрижка?

Он нежно обхватил моё лицо ладонями, чуть сжал щёки и приподнял его вверх.

— Я без ума от тебя, жемчужинка.

— Это не ответ, — выдохнула я, утопая в его стальных глазах. — Я ведь люблю тебя. Я…

Он не дал мне договорить, накрыв мой рот горячим поцелуем. Мы занялись сексом, после этого он ещё долго шептал мне разные приятные вещи, но так и не сказал три главных слова в ответ. Не сказал, что любит, что между нами всё серьёзно.

Но я доверилась ему. Я всё равно доверилась ему.

С тех пор как он уехал, мой мир будто погас. Не рухнул, нет. Словно кто-то медленно выкрутил свет, оставив меня в полутени. Внутри стало пусто и гулко, как в зале после концерта, когда зрители уже разошлись, а эхо ещё бродит между стен.

Тоска и ревность сжирали меня. Я представляла его в другом городе, среди других людей, других женщин. Свободного, красивого, без обязательств. У меня начала развиваться настоящая паранойя, когда он не отвечал на мои сообщения больше минуты. Я звонила и писала ему каждый день, спрашивала где он и что делает.

Сначала он отвечал на мои звонки, потом отписывался, что был занят и не мог взять трубку. Потом всё свелось к редким смс. Вскоре я перестала писать ему первой, я устала и мне надоело вести себя как безумная истеричка. Вдобавок взыграла наконец проснувшаяся женская гордость. Если действительно любит и скучает — напишет сам.

И так наступила тишина, которая открыла мне глаза. Он больше никогда не напишет мне и не позвонит. И самое ужасное… это была я. Точнее, это случилось из-за меня. Если бы не моя одержимость музыкой, Пол остался бы в Гамбурге, а не улетел в другой мир, полный соблазнов. Я сама открыла ему дверь и отпустила туда, где он мог легко забыть обо мне.

И он забыл.

Примерно через месяц после его отъезда меня резко затошнило прямо на лекции. Я сорвалась с места и еле успела добежать до туалета, как меня вырвало прямо в раковину. Девчонка, находящаяся по правую руку от меня, брезгливо сморщила нос и посоветовала мне сделать тест на беременность.

— Я не беременна, просто отравилась.

Это было странно, я не могла отравиться, потому что за последние дни практически ничего не съела. На следующий день тошнота вернулась, а вместе с ней — страшное осознание. Я даже не обратила внимание на задержку, полностью погрязнув в мыслях о Шефере и своём разбитом сердце. Не заметила, что моя грудь стала чересчур чувствительной, а низ живота неприятно тянуло.

Я купила тест по дороге домой. Руки дрожали. Когда появились две полоски, мне стало холодно. По-настоящему холодно.

Я не думала о разнице во времени, когда схватила телефон. Я вообще ни о чём не думала. Просто набрала номер Пола и принялась слушать долгие гудки.

Он не ответил.

Я позвонила снова.

И ещё раз.

И ещё.

Наконец в трубке щёлкнуло.

— Алло? — рявкнул он.

Голос был чужим и раздражённым. На фоне отчётливо были слышны звуки вечеринки, но мне было плевать.

— П-Пол… — всхлипнула я и зажала рот рукой. — Я…

— Мари, ты можешь перестать постоянно названивать? — перебил он, хотя я не звонила ему уже больше недели, а он даже не заметил. — Я же писал тебе, что занят. У меня нет времени на эту бесконечную болтовню.

Каждое слово било точно в грудь.

— Но ты же обещал, что мы будем на связи, — сказала я совсем не то, что собиралась.

— Это оказалось сложнее, чем я думал, — тихо ответил он. — Мари, слушай, мы хорошо провели лето. Развлеклись. Но на этом всё.

— Ч-что значит всё?

— Всё значит всё . Ты же не глупая девочка, должна понимать.

— Что понимать?

Послышался короткий, тяжёлый вздох.

— Тебе не место здесь. Не место рядом со мной. Прости.

«Развлеклись». «Не место рядом со мной».

Слова, которые перечеркнули всё — его поцелуи, шёпот, его «жемчужинка», его руки, его восхищённый взгляд в темноте зала.

Я стояла посреди комнаты с телефоном у уха и чувствовала, как что-то внутри меня трещит и ломается.

— Пол… я беременна, — прошептала я, но в ответ послышались лишь короткие гудки.

Я зажмурилась, сдерживая жгучие слёзы, и набрала снова. Один гудок — и тишина.

Снова.

На этот раз звонок оборвался ещё быстрее, будто меня отрезали нажатием кнопки. Я уставилась на экран, не понимая. Попробовала отправить сообщение:

«Пожалуйста, перезвони. Это важно».

Сообщение повисло с пометкой «не доставлено».

«Я беременна».

То же самое.

Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Я позвонила ещё раз, но безрезультатно. Отправила ещё несколько смс — но они все улетали в пустоту. И в этот момент до меня дошло: он меня заблокировал. Ублюдок просто вычеркнул меня из своей жизни, занеся мой номер в чёрный список.

Только тогда я осознала, что это конец. Он не вернётся ко мне. Потому что не любит меня и никогда не любил.

Я смотрела на экран, где мои слова висели мёртвым грузом, и вдруг внутри стало так тихо. Будто кто-то взял и выключил во мне всё живое. В тот момент я физически почувствовала, как что-то каменеет в груди. Это было моё маленькое доверчивое сердце.

Я медленно опустила телефон. Слёзы перестали течь сами собой, и вместе с их отсутствием пришла ясность: мне не нужно напоминание о нём. Никакое. Я не хочу носить в себе частицу человека, который растоптал мои искренние чувства и назвал наше лето «развлечением».

Я прижала ладонь к животу. Там была жизнь. Невинная. Ни в чём не виноватая. Но я думала только об одном: я осталась одна. Мне восемнадцать, какие дети в этом возрасте? Впереди учёба, сцена, мечта, к которой я с самого детства стремилась. И я не готова тянуть за собой тень человека, который не нашёл в своей жизни места для меня.

— Я сделаю аборт, — прошептала вслух.

И после этих слов почувствовала, как вдобавок к закаменевшему сердцу почернела моя душа.

Глава 6

— Вот же мудила! — эмоционально констатирует Рейна, когда я замолкаю.

— Угу.

— Но аборт ты так и не сделала. Почему?

— Я… не смогла.

Отчасти благодаря врачу, который дал мне три дня на раздумья, и матери, которая смогла убедить меня не делать этого. Она рассказала, что у меня могла быть старшая сестра или брат, но из-за решения сделать аборт этого не случилось, а мама чуть не лишилась возможности иметь детей вообще. Я появилась только спустя четыре года после их тщетных попыток.

Когда папа узнал о моей беременности, он попытался выяснить, кто отец ребёнка, но я так глубоко ушла в себя, что до меня было не достучаться. Я не хотела говорить им — да вообще никому — что связалась с Шефером. Почему-то чувствовала, что это ни к чему хорошему не приведёт, а папа всегда недолюбливал их семью — точнее, Конрада.

Лили родилась здоровой девочкой весом три килограмма. Она так звонко и заливисто кричала, что врачи сразу окрестили её будущей певицей. Как выяснилось, она была зачата примерно в конце августа. Иронично — будто сама жизнь пыталась удержать нас рядом. Но когда я узнала об этом, мне уже было всё равно.

«Я не хочу этого ребёнка».

Эта мысль пришла сразу. Сначала — когда я узнала о беременности. Потом — когда впервые взяла Лили на руки. Внутри меня не было радости, лишь пустота. Ни любви, ни нежности, ни того самого материнского инстинкта, о котором все говорят с таким благоговением, я не испытывала. Только усталость и желание, чтобы всё это оказалось ошибкой. Чтобы мне позволили вернуться назад. В жизнь, где я — просто Адель Мари Бергер. Девочка. Дочка. Не мать.

Но назад пути не было.

Первый год её жизни прошёл как в тумане. Я делала всё, что должна: кормила, переодевала, укладывала спать. Но механически, без эмоций, как будто это происходило не со мной. Когда она плакала, звук её плача проходил сквозь меня, не задевая ничего внутри. И от этого я начинала ненавидеть себя. Какая мать так чувствует?

Никакая.

Значит, я — не мать.

Я не сразу поняла, что нахожусь в депрессии. Сначала исчезли силы, потом интерес ко всему вокруг. Потом — я сама.

Ещё во втором триместре я взяла академический отпуск в институте, чтобы прийти в себя и научиться быть матерью. Я говорила всем, что обязательно вернусь. Но прошёл год, и ничего не изменилось. Музыка, которая когда-то была моим дыханием, больше не вызывала во мне ничего. Ноты на бумаге казались чужими, пианино всё так же стояло в углу гостиной с закрытой крышкой, и я месяцами не прикасалась к клавишам. Когда пришло время подавать документы на возвращение, я долго смотрела на экран ноутбука и в итоге просто закрыла его. Так я окончательно ушла из института своей мечты.

После этого я совсем перестала выходить из дома, перестала отвечать на сообщения друзей, перестала даже смотреть в зеркало. Я существовала, не жила. Моё тело было рядом с ребёнком, а сознание — где-то очень далеко.

Я перестала кормить её грудью, потому что молоко пропало. Врачи заключили — стресс. Организм отказывается. Я и так это знала, ведь сама осознанно отказывалась от всего. Но в первую очередь — от неё. От маленькой девочки, которая ни в чём не была виновата.

Меня спасли родители. Они ни разу не упрекнули меня в беспечности, они просто были рядом и во всём помогали. Мама возилась с Лили, кормила её, меняла пелёнки, играла с ней. Папа молча приносил мне чай и оставлял его на тумбочке, даже зная, что я не притронусь к нему.

Однажды мама села рядом со мной и тихо, осторожно сказала:

— Ади, милая, тебе нужно поговорить с кем-то. С тем, кто не часть семьи.

Сначала я отказалась. Мне казалось, что это бессмысленно. Но потом согласилась, потому что хуже уже всё равно быть не могло.

На терапии собирались люди с разными проблемами: кто-то с тревогой, кто-то с депрессией, кто-то с трудностями в отношениях. Но все приходили за одним: чтобы быть услышанными.

Именно там я впервые произнесла вслух:

— Я не люблю своего ребёнка.

Я ждала, что меня осудят, но этого не произошло. Никто не смотрел на меня с отвращением. Никто не говорил, что я чудовище. Мне просто дали высказаться, и пока я говорила, внутри становилось чуть менее тесно.

Именно там я позже познакомилась с Рейной. В то время она потеряла отца, переживала тяжёлую болезнь матери и одновременно пыталась справиться с уходом парня, который бросил её, узнав о беременности.

Позже мы начали разговаривать после сеансов. Она не задавала лишних вопросов, не жалела меня и не учила жить, потому что сама училась. Рейна стала для меня настоящим примером и мощным пинком под зад. У неё не было никакой поддержки, но она всё равно не опустила руки. Она заботилась о матери, любила своего ребёнка и ей ещё хватало сил работать в двух местах. В сравнении с ней моя жизнь казалась курортом, ведь мне во всём помогали оба родителя, и я могла не работать вообще.

После терапии и бесед с подругой мне стало легче. Но я всё ещё смотрела на Лили и думала о том, что она заслуживает кого-то другого, кого-то лучше. Настоящую мать.

Не меня.

И однажды, когда Лили исполнился год и один месяц, она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами и вдруг сказала:

— Ма-ма.

Это было первое слово, которое она произнесла осознанно.

Мама.

Не бабушка, не дедушка, которые проводили с ней бо́льшую часть времени.

Я.

В этот момент что-то внутри меня сломалось и одновременно собралось заново. Она выбрала меня. Несмотря ни на что. Несмотря на всё, чего я не дала ей, она всё равно выбрала меня.

И тогда я приняла решение: я больше не буду прятаться. Я больше никогда не буду слабой и стану той матерью, которую она заслуживает.

Когда Лили исполнилось три, я снова поступила в университет, но уже в другой, попроще. Педагогический факультет, музыка с углублённым изучением английского. У меня больше не было желания петь, пение стало чем-то механическим. И, может быть, именно поэтому преподавание стало для меня тем, что нужно: можно было отдавать ученикам знания и эмоции, не превращая себя в бездушного робота на сцене.

Я училась ночами, когда Лили спала. Родители всё так же помогали мне, забирали её из сада, сидели с ней во время экзаменов. После окончания университета я подала документы в начальную школу на должность учителя музыки. Мне казалось, что это моё место. Младшие дети, более мягкая среда, меньше давления. Но вакансию уже закрыли, и вместо этого мне предложили ту же должность в гимназии, где работала моя мать. Официальный контракт, высокая зарплата (даже несмотря на отсутствие опыта), оплачиваемый отпуск, больничные, социальные гарантии. Всё это звучало почти как сказка. Я согласилась, потому что знала, что лучше вряд ли найду.

Первый год в гимназии оказался настоящим адом. Мне было двадцать пять, но выглядела я на двадцать. Невысокая, сильно похудевшая из-за стресса, без громкого поставленного голоса. Дети чувствуют слабость сразу. Они не воспринимали меня всерьёз, шептались за спиной, огрызались.

Самыми смелыми были старшие классы.

— Фрау Бергер, вы точно учительница, а не стажёрка?

— Вас сюда по блату взяли?

— Адель, ты слишком горячая для училки. Может, погуляем после уроков?

— Если мы будем хорошо себя вести, дадите свой номер, Фрау Бергер?

В первые недели я возвращалась домой со слезами на глазах. Казалось, что я снова та восемнадцатилетняя девчонка, которая не справляется. А мне не нравилось чувствовать себя беспомощной.

Я начала учиться смотреть прямо, молчать так, чтобы тишина становилась тяжелее слов. Стала жёстче, чем я есть на самом деле. Изменила себя внешне. Рейна прозвала меня мышкой из-за сходства с Гайкой9, любимой героиней её сына. Поэтому я обрезала свои светлые длинные волосы по плечи и покрасила их в тёплый каштановый цвет, чем привела отца в ужас. Удобные балетки сменила на туфли на каблуке, вместо блузок — закрытые строгие платья. Смотря в зеркало, я больше не видела девочку. Я видела женщину. Взрослую, решительную, готовую быть сильной ради себя и своей дочери. И постепенно дети перестали видеть во мне свою одноклассницу. Они стали видеть границу. И больше не переходили её.

Лили росла. Сначала это было почти незаметно. Новые слова, новые привычки, новые вопросы — простые и безобидные.

«Почему небо голубое?», «А почему кошки мурлычут, а свинки хрюкают?», «Почему зимой холодно?»

Я охотно отвечала на всё, спокойно, терпеливо, даже когда уставала. Потому что теперь я была матерью. Настоящей матерью. Я научилась ею быть.

Но потом пришли другие вопросы. Те, к которым невозможно подготовиться.

Это было вечером. Лили уже почти шесть, мы сидели на кухне после ужина. Она рисовала, высунув кончик языка, я мыла посуду.

— Мамочка?

— Да, золотце?

— А где мой папа?

Моя рука замерла, сердце сделало один тяжёлый удар, потом второй. Я медленно поставила кружку на стол и повернулась к ней.

— Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами, не поднимая глаз от рисунка.

— У всех есть папа. У Лены есть. И у Евы. И у Ральфа. Они приходят за ними в садик иногда.

Пауза.

— А у меня нет. Почему?

Мой взгляд опустился на лист бумаги перед ней. Три фигуры. Посередине — маленький ребёнок в зелёном сарафане с раскинутыми руками. С одной стороны — женщина в платье в горошек, как у меня. С другой — мужчина в чёрной рубашке и штанах. Они держали ребёнка за руки.

Семья.

Полноценная. Правильная. Такая, какой у неё никогда не было.

Лили тщательно закрашивала мужчине рубашку чёрным карандашом, стараясь не выходить за контур. Аккуратно, с любовью, которой неоткуда было взяться. Отцу, которого она никогда в жизни не видела.

У меня перехватило дыхание. Потому что в её мире он существовал. Живой, настоящий, стоящий рядом с ней.

А в моём его не было.

И никогда не будет.

Сначала я попыталась уйти от ответа. Сказала, что семьи бывают разными. Что у неё есть я, есть бабушка и дедушка. Она слушала, кивала. И на какое-то время успокоилась.

Прошли недели, потом месяцы. В один из вечеров Лили вдруг снова подняла на меня свои серьёзные голубые глаза и начала заваливать меня вопросами:

— Мамочка, а как выглядит мой папа?

Или:

— Он меня видел?

Или:

— А как его зовут?

Каждый раз внутри меня что-то лопалось. Каждый раз я чувствовала, как трещал под ногами тонкий лёд, по которому я так осторожно ходила все эти годы.

И однажды я не выдержала. Я устала после работы, после бесконечных голосов, вопросов, требований. У меня не осталось сил на разговоры.

Лили стояла в дверях кухни, маленькая, лохматая, в своей любимой пижамке с выцветшими звёздами.

— Мамочка?

Я уже знала, что она спросит.

— Ты точно не знаешь, где папа?

Я вздохнула.

— Знаю.

Её чудесные глаза расширились.

— Правда? Где он?

Я зажмурилась всего на мгновение, чтобы не видеть этой чистой радости. Чтобы набраться решимости для очередной лжи.

Открыв глаза, заставила себя говорить спокойно.

— Он умер.

Лили замерла.

— Умер?

Я кивнула.

— Да. Давно. Когда ты была совсем маленькой.

Ложь обжигала горло. Я сказала это ужасное слово специально, чтобы в её детской голове не возникало надежды, которая могла бы разбить её сердце позже. Чтобы она не вздумала искать его, когда вырастет.

Дочка смотрела на меня долго, не моргая. Как будто пыталась понять, как должен чувствовать себя человек, услышав такое.

— А он… любил меня?

Этот вопрос почти физически сделал мне больно.

— Да, — прошептала я. — Очень.

Она молчала, закусив нижнюю губу. И я увидела, как в её глазах погасло что-то. Тот самый маленький огонёк надежды, который, оказывается, всё это время там был.

Затем Лили медленно кивнула. Она приняла мой ответ. Потому что дети верят своим матерям. Безусловно. Безоговорочно.

— Я пойду спать, — тихо сказала она.

— Хорошо, золотце.

Она ушла, а я осталась стоять посреди кухни, не в силах пошевелиться, пытаясь сдержать рыдания, душащие горло.

В ту ночь я долго сидела на краю её кровати. Слушала её ровное дыхание, смотрела на светлые кудрявые волосики, пухлое личико, такое спокойное, доверчивое. И ненавидела себя и её отца за ложь, которую пришлось сказать. За собственную слабость. За то, что украла у неё правду.

Но так нужно.

Я повторяла это снова и снова, как молитву.

Так. Нужно.

Потому что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Потому что некоторые люди не заслуживают быть чьими-то отцами. Пол Шефер осознанно сделал свой выбор пятнадцать лет назад, когда заблокировал меня. С тех пор в нашем мире для него нет места. Есть только я и моя дочь.

После того вечера Лили больше не спрашивала про отца. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Слово «папа» исчезло из её словаря так же быстро, как исчезает свет в окнах, когда в доме гаснет электричество.

Сначала я думала, что она просто приняла эту новость и успокоилась.

Но как же я ошибалась.

Лили больше не задавала вопросов вообще ни о чём, она просто изменилась. Раньше по вечерам она носилась по гостиной с дедушкой, визжала от смеха, строила из подушек крепости и объявляла их королевствами, а папа подыгрывал ей с таким азартом, будто сам был ребёнком. Теперь она чаще сидит наверху одна. Улыбается реже, сдержаннее, будто экономит радость. Она всё ещё обнимает меня по утрам и вечерам, но по-другому. Осторожно. Как будто боится, что я могу сломаться. Исчезнуть. Или тоже… умереть.

Когда ей исполнилось десять, изменения стали ещё заметнее. Переходный возраст пришёл не с криками и хлопаньем дверей, а с тишиной. Она закрывалась в своей комнате, начала носить наушники, спрашивала всё у «Гугла», а не у меня. На вопросы отвечала коротко и сухо.

— Как дела?

— Нормально.

— В школе всё хорошо?

— Да.

Она перестала рассказывать мне о мелочах: о том, кто с кем поссорился, кто в кого влюбился, какие глупости творят одноклассники. Раньше она делилась всем. Теперь — почти ничем.

Иногда я сижу у её двери и думаю, что это расплата. За ту ложь. За то, как тогда погас огонёк в её глазах. За то, что я решила за неё, какую правду она заслуживает.

Я говорю себе, что это просто возраст. Что все дети со временем отдаляются. Что это нормально. Но в глубине души я знаю: что-то в ней надломилось тогда. Она приняла мою версию мира, приняла смерть человека, которого никогда не знала. И в тот момент стала чуть старше, чем должна была быть.

Иногда я захожу к ней поздно ночью, когда она крепко спит. Сажусь на край кровати и смотрю на её лицо — уже не круглое детское, а вытянувшееся, острое. С каждым днём в ней проявляется всё больше отцовских черт, а мои исчезают, неизменными остаются только светлые волосы и голубые глаза. И это убивает меня. Она моя. Почему она так похожа на него? Это несправедливо.

Я не знаю, вспоминает ли она тот рисунок. Но я помню. Каждую линию, каждый штрих карандаша.

Иногда мне кажется, что правда скоро выйдет наружу. Что однажды Лили посмотрит на меня и скажет:

— Ты мне соврала.

И тогда мне придётся снова выбирать между страхом и честностью. Между прошлым и будущим.

Но пока она молчит, молчу и я.

— Почему ты не рассказала ему о ней? — спрашивает Рейна, которая за время моего монолога уже успела приехать домой и приготовить завтрак для своего четырнадцатилетнего сына Каспара.

Рейна до сих пор такая же одинокая мать подростка, как и я. Сейчас она работает финансовым аналитиком в банке, продолжает ухаживать за больной матерью, а её сын растёт настоящим мужчиной. Я восхищаюсь её силой духа и буду только рада, если у них со Стефаном всё сложится. Вчера он показался мне довольно милым джентльменом.

— Потому что он не заслуживает знать. Тем более сейчас. И ты ведь сама слышала его вчерашние слова про детей.

— А если он узнает? Если догадается?

— Как? Он улетел, Рейна. К тому же он совсем не помнит меня и даже не знает, что я была беременна.

— Может, и правильно сделала, что не рассказала. Не понимаю только, чем этот самовлюблённый ублюдок мог тебе понравиться. В универе он со всеми, кроме Стефана, общался свысока, ведь папины деньги давали ему чувство превосходства. Стефан тоже из богатой семьи, но никогда не кичился этим.

— Со мной он был другим.

— Ну конечно. Тогда почему вы сейчас не вместе? Он даже не узнал тебя, Ади. Девчонку, с которой не вылезал из постели всё лето! Да он должен был хотя бы на ощупь помнить твоё тело.

— Сомневаюсь, тогда моё тело было совсем другим…

— Неправильный ответ, глупая! — фыркает Рейна. — Он просто заносчивая свинья, которая ничего дальше своего носа не видит, признай это. Как после всего, что он сделал, ты вообще захотела его?

— Я не знаю, Рейна! Видимо, нахлынули воспоминания, да и текила благоразумия не добавила. Если ты разочаровалась во мне после этого, я пойму.

Подруга хохочет — нет, точнее, ржёт.

— Мышка моя, кто я такая, чтобы судить? Напомнить тебе вообще, сколько времени твой нежный пестик не трогала мужская тычинка?

— Боже, Рейна…

— Пятнадцать лет, Ади! Ты не трахалась с мужиком пятнадцать лет и думаешь, я буду злиться из-за того, что ты перепихнулась с Шефером?

— Я…

— Каспар, уши не развешивай, уйди с кухни! — вдруг кричит она, и я прикрываю лицо рукой. Боже, он всё слышал.

— Но мам, я же завтракаю… — звучит недовольный голос парня.

— Поешь в своей комнате. Живо к себе! — раздаётся скрипучий звук отодвигающегося стула и демонстративный топот. — Итак, на чём мы остановились? А, да я готова Шеферу зад расцеловать. Если он, конечно, удовлетворил тебя ночью.

— Ну хватит! — срываюсь я. — Закрыли про него тему. И вообще, у меня для тебя радостная новость. Пока я ехала домой, вновь решила начать ходить на свидания. С мужчинами постарше, которых не будет пугать женщина с ребёнком.

Ирония в том, что Шефер всё ещё остаётся моим первым и единственным сексуальным партнёром, хотя на свидания я начала ходить около пяти лет назад, когда Лили подросла и моя жизнь более-менее устаканилась. Но до серьёзного пока ни с кем не доходило: максимум — кино, кофе, прогулка, а вся близость — поцелуй на прощание. И на этом всё заканчивалось.

Я никогда не была сторонницей отношений «на одну ночь», а после предательства Пола долго училась снова доверять мужчинам. А уж мысль лечь с кем-то в постель… Меня буквально воротило от чужих прикосновений, даже от чужого запаха рядом. Я строила вокруг себя аккуратную, спокойную жизнь. Работа. Лили. Родители. Порядок.

Без риска.

Но с личной жизнью как-то совсем не ладилось. Мужчины сначала улыбаются, проявляют интерес, говорят: «Ты удивительная». А когда узнают, что у тебя есть дочь — всё. Сначала они делают паузу, потом начинают отвечать реже. Потом — исчезают навсегда. Ребёнок для них, как предупреждающая табличка: «сложно», «чужая жизнь», «ответственность».

Но разве я могу их за это винить?

Некоторые даже честны и сразу говорят:

— Извини, я не готов.

В такие моменты я понимающе киваю и улыбаюсь. Я ведь и сама долго была не готова к собственной дочери. Но иногда, когда я возвращаюсь вечером в пустую спальню и ложусь в холодную постель, я чувствую это. Одиночество. Отчаянное желание ощутить крепкое мужское плечо рядом. Не просто тело — а партнёра. Равного. Взрослого. Того, кто не испугается фразы «у меня есть дочь».

Но таких, видимо, больше не существует. Рейне тоже в этом плане не везёт.

— Единственное твоё правильное решение за последние сутки, мышка, — как раз озвучивает она ответ на мою новость.

— Спасибо.

— Только пусть у твоих «мужчин постарше» хотя бы член встаёт, ладно? А то я тебя знаю.

Закатив глаза, я молча сбрасываю вызов.

∞

— Я планирую снять для нас небольшую двухкомнатную квартиру в центре, поближе к твоей школе, — сообщаю я Лили, когда везу её на день рождения к подруге.

Я давно об этом думаю. Не месяц и даже не год. Просто всё время находились причины отложить: работа, деньги, удобство, привычка. И вот мне уже тридцать три, а жить с родителями в тридцать — это уже не про «временно». Это про застрять.

Мне неловко. Неловко занимать их пространство, неловко возвращаться поздно, неловко каждый раз ловить их взгляды — тёплые, понимающие, от которых становится только хуже. Они никогда не жаловались. Наоборот, уверяют, что мы с Лили им нисколько не мешаем. Что дом без нас был бы пустым и тихим. Я знаю, они говорят это искренне. Но рядом с ними я чувствую себя так, будто всё ещё не выросла.

— Бабушка расстроится, — безэмоционально отвечает Лили, не отрываясь от телефона.

— Знаю. Но она поймёт. Ты не против?

— Мне всё равно.

Ладно.

— А как ты смотришь на то, если я снова начну ходить на свидания?

— Если это только ради того, чтобы найти мне нового «папу», то не стоит. Ни один мужик не заменит мне родного отца.

Я сглатываю и поворачиваюсь к ней на светофоре.

— Не ради этого. Просто я тоже человек, Лили. У меня тоже есть чувства и… определённые потребности.

Она поднимает голову и криво улыбается:

— Определённые потребности — это типа секс?

Я стойко выдерживаю её ехидный взгляд, затем включаю передачу и трогаюсь с места.

— Не только. Иногда людям просто нужен человек рядом. Поговорить, посмеяться, не ужинать в одиночку.

— Ты можешь всё это делать с бабушкой и дедушкой.

— Могу, но они семья. Это немного другое, Лили. Я имею в виду мужчину, кому буду небезразлична, на кого можно опереться так же, как бабушка опирается на дедушку. И если подвернётся… серьёзный вариант, я бы хотела иметь свой уголок, чтобы банально пригласить его на ужин. Понимаешь?

— Угу.

— Это не значит, что я буду водить к нам кого попало, совсем нет. И помни: никто не займёт твоё место. Никогда, — добавляю мягче.

Лили молчит, уставившись в окно. Потом тихо спрашивает:

— А если этот «серьёзный вариант» потом тоже исчезнет, как остальные, тебе будет больно?

— Нет. Тогда он просто будет тем, кто ушёл. А мы останемся.

Она снова поворачивает голову и долго смотрит на меня.

— Ты любила моего отца? — вдруг спрашивает она, и я буквально каменею от этого вопроса.

Ответить сразу не получается, и Лили замечает эту заминку.

— Тебе больно говорить об этом?

— Немного, — признаюсь я, не отрывая взгляда от дороги.

— Значит, любила.

— Это уже не имеет значения.

— Имеет. Зачем сейчас встречаться с тем, на кого будет плевать, когда он уйдёт?

Мои брови взлетают вверх.

— Я же не могу знать этого наверняка. Если он уйдёт — значит, не мой человек. Будет другой.

Лили фыркает.

— Звучит так, будто тебе плевать на любовь.

Я качаю головой и аккуратно паркуюсь на обочине перед двухэтажным домом.

— Нет. Просто я уже знаю, что если кто-то уйдёт, моя жизнь на этом не закончится. — Я смотрю на неё и с улыбкой добавляю: — Потому что у меня есть ты.

— Делай как знаешь, — вздохнув, отвечает дочь. — Но если у тебя закрутится что-то «серьёзное», не проси меня называть его папой.

— Разумеется.

— Мне пора. Ночую у Карлы.

— Помню.

Клюнув меня в щёку, она выходит из машины и вскоре исчезает внутри дома.

Без сил роняю голову на руль и испускаю стон.

«Ни один мужик не заменит мне родного отца».

Откуда это в ней? Откуда эта любовь к человеку, которого она никогда в глаза не видела? Что это — связь между дочерью и отцом? Или просто сила слова «отец»? Пустое место, которое детское воображение заполняет чем угодно, только не правдой.

В её голове он, наверное, высокий, смелый, весёлый. Не тот человек, который однажды спокойно выбрал другую жизнь, хладнокровно разбив чужое сердце.

Я медленно выдыхаю. Иногда мне кажется, что Лили любит не его, а саму идею отца. И с этим невозможно соперничать.

Вернувшись домой, открываю сайт знакомств на телефоне. Пальцы на секунду зависают над экраном. Глупо. Всё это кажется нелепым. Как будто я снова девчонка, которая не знает, во что ввязывается.

Но я уже давно не та девчонка. Пол Шефер был частью моей жизни. Важной, болезненной, но частью прошлого. И как бы Лили ни идеализировала человека, которого никогда не знала, правда остаётся простой: на Шефере свет клином не сошёлся. В мире миллионы мужчин. И где-то среди них наверняка есть тот, кто окажется достойным. Тот, рядом с кем мне не придётся чувствовать себя лишней, слабой или брошенной.

Я обязательно его встречу.

И в этот раз всё будет иначе.

Глава 7

Год спустя

За окном моего прохладного офиса раскаляется июль. Асфальт буквально плавится от горячего воздуха, смога столько, что город кажется выжженным фильтром.

Не переношу жару. В ней люди становятся медленными, размягчаются, как желе. И воняют. Не переношу жару, но люблю Лос-Анджелес, поэтому приходится мириться. К счастью, на улице я провожу мало времени, мой мир — это в основном стекло, бетон и кондиционеры.

— Собираешься в отпуск в этом году? — спрашивает Том, развалившись в кресле напротив.

Я хмыкаю.

— Нет уж, мне прошлого раза хватило.

Никогда не думал, что один чёртов отпуск может выбить меня из колеи на целый год. Но он это сделал. Год назад я уже послушал брата и позволил себе ненадолго отойти от дел. В итоге выпал из привычного ритма почти на два месяца, а когда теряешь ритм — теряешь контроль. Отпуск — это пауза. А паузы в моём мире стоят слишком дорого.

Пока меня не было и всем управлял Том, некоторые артисты начали показывать свой гнилой характер — брат, как руководитель, всегда был мягче, в отличие от меня. А когда ушёл Лиам, мой самый прибыльный и успешный актив, как бы цинично это ни звучало, у них даже прорезался голос. Один попросил пересмотреть условия. Второй захотел «гибкости». Третий заявил, что ему нужен «менее авторитарный продюсер».

Авторитарный.

Интересно, сколько из них были бы известны без моей авторитарности? Половина до сих пор пела бы в барах за бесплатное пиво.

Неблагодарные сопляки.

Я не стал церемониться, условия у них были более чем лояльные и щедрые, и просто забрал то, что принадлежало мне: сценическое имя, авторские права на композиции, все аккаунты. И вышвырнул их за дверь в назидание другим.

Добил меня Элиас. Вместо альбома, которым он обещал заниматься всё лето, он решил жениться на Барбаре и свалить в Канаду. Я вкладывал в него деньги, время, связи, отмазывал его от скандалов, только что зад за ним не подтирал. Поднял его на тот уровень, о котором он и мечтать не смел. А он решил, что шоу-бизнес ему больше не нужен, что он хочет любви и семью, и отказался от продления контракта.

Романтик хренов.

— Может, слетаем куда-нибудь вместе? — предлагает брат. — Родителей с собой возьмём.

Перевожу на него взгляд и иронично вскидываю бровь, мол, ты это серьёзно говоришь?

— Наши родители скорее доведут нас обоих до психиатрии, чем дадут спокойно отдохнуть.

— Твоя правда, — вздыхает Том, взъерошивая свои короткие тёмные волосы.

Брат старше меня на четыре года. Лейбл Schaefer’s Music мы запускали вместе пятнадцать лет назад. Правили на равных, но музыку, артистов и рекламные кампании всегда вёл я. Том в итоге предпочёл гостиничный бизнес и развивал семейную сеть в Штатах, а отец — в Европе.

Шефер — известная в Германии фамилия. Наш отец Конрад Шефер выстроил свою гостиничную империю ещё в девяностых, а позже вышел в индустрию развлечений и открыл несколько кабаре в Германии. Он всегда любил роскошь, красивых женщин и музыку.

Тома с детства тянуло к недвижимости, к управлению, к стабильности. Он органично вписался в отцовскую систему. Меня же отели никогда не интересовали. Слишком обыденно и спокойно. А вот шоу-бизнес — другое дело. Тут больше риска, больше хаоса и веселья. И куда больше денег. Я быстро понял, что хочу играть именно на этом поле.

Отец дал нам старт — капитал, связи, имя — и отступил в сторону, позволив разбираться со всем самим. Отношения у нас ровные, без лишней сентиментальности и без скрытых войн. В наши дела он не лезет, пока его устраивает результат.

С матерью история прозаичнее. Каролина Шефер всегда была легкомысленной и беспечной женщиной — именно поэтому отец разошёлся с ней ещё двадцать лет назад и полностью взял нас под свой контроль. Отсудив у него половину имущества, она открыла несколько дорогих спа-салонов в Монако и на Сен-Бартсе, и теперь живёт, ни в чём себе не отказывая: меняет острова, любовников и пластических хирургов, наслаждаясь каждой минутой своей жизни.

Родители разошлись довольно мирно, но если оказываются в пределах видимости друг друга, сразу начинаются споры о том, кто прав, а кто виноват, где мы обязаны принять чью-то сторону. Поэтому мы редко собираемся вместе.

— Ты точно не против, что я уеду? — в очередной раз спрашивает Том. — Особенно сейчас, когда Мартин ушёл.

Мартин был нашим юридическим директором практически с самого основания лейбла. Месяц назад ему исполнилось шестьдесят семь, и он решил уйти на пенсию. Сказал, что устал от бешеного темпа, хочет спокойствия, играть в гольф и успеть хотя бы правнуков понянчить.

Я не стал спорить — если честно, мысль о замене уже давно крутилась у меня в голове. В последнее время он и правда начал сдавать позиции: путал даты в договорах, не видел элементарные вещи, которые раньше замечал с полувзгляда, по нескольку раз переспрашивал одно и то же.

— Не против, Том, расслабься. И я уже нашёл ему замену. Точнее, отец нашёл.

Брат вскидывает брови:

— Кого?

— Кристиан Хендерсон.

— Сын того самого Хендерсона?

— Да, Джозефа.

Наш отец ведёт с ним дела уже больше тридцати лет. Джозеф Хендерсон — немец по происхождению, но давно обосновался в Штатах. Он начинал с небольшой конторки в Гамбурге, а после смерти жены перебрался в США и со временем выстроил мощную международную юридическую сеть с головным офисом в Сан-Франциско и ключевым филиалом в Гамбурге. Юристы его фирмы защищают интересы компаний по обе стороны Атлантики, работая на крупные корпорации Кремниевой долины и Гамбурга.

У него тоже два сына, и оба пошли по его стопам. Старший, Артур, ведёт европейское направление, а младший, Кристиан, работает в Сан-Франциско вместе с Джозефом. Отец просил нас не портить с ними отношения. Сказал: «Такими связями не разбрасываются». И мы не портили.

Кристиан — мой хороший приятель. И должник. Несколько лет назад он отдыхал в ЛА и едва не вляпался в проблемы. Закрытый клуб, кокс и стриптизёрши, для которых минет или секс на публике — часть программы, не самое лучшее окружение для серьёзного юриста. А если к этому уравнению добавить репортёров — получится совсем неприятная групповушка.

Репутация у юристов держится на двух столпах: этике и законе. Уставший от работы Кристиан забылся и обдолбался в сопли. Как позже выяснилось, присутствие репортёров в клубе было не случайностью: их наняли конкуренты, давно копавшие под фирму Джозефа. Но Хендерсон-старший всегда дорожил своей репутацией и был чист, как стекло, поэтому они взялись за его младшего сына и не прогадали. Пара слитых в СМИ фото — и дело могло вырасти из мелкого дисциплинарного разбирательства в реальную угрозу лишения лицензии. Это ударило бы не только по карьере Кристиана, но и по репутации всей фирмы его отца.

Я вмешался. Благодаря моим связям и пиар-агентству ситуацию уладили быстро и тихо. Не в первый раз вытаскиваю людей из подобных историй, в моей сфере такие скандалы — почти рабочая рутина. В итоге никто ничего не узнал. Особенно Джозеф, которого Крис как огня боится.

После этого случая Кристиан исчез с радаров, и мы практически перестали общаться. Но я прекрасно помню, как однажды он сказал мне, что мечтает перебраться в Лос-Анджелес, подальше от опеки Джозефа.

Уверен, это был намёк. Или крик о помощи. Так что всё складывается как никогда удачно.

— Он уже дал своё согласие?

— Нет, но даст. Завтра будет вечеринка у меня дома. Как раз встречусь с ним и всё обсудим.

Брат усмехается и, поднявшись на ноги, хлопает меня по плечу.

— Обожаю твою самоуверенность.

— Я тоже. Ты придёшь?

— Не смогу, у меня на вечер уже другие планы со своими девочками.

— Не тесно тебе под каблуками живётся? — спрашиваю я, не отрываясь от бумаг.

— Заткнись, — смеётся Том и идёт к двери. — И лучше не вечеринки устраивай, а бери пример со своего старшего брата.

— Спасибо, обойдусь.

У Тома типичная семейная идиллия. Со своей женой Ирмой он познакомился ещё в университете и с тех пор не взглянул ни на одну другую женщину. Такой преданности можно только позавидовать.

Или посочувствовать.

Они воспитывают трёх дочерей, устраивают ужины при свечах и два раза в год летают в отпуск — летом на Мальдивы, зимой в Аспен. Том совсем разомлел в своём женском царстве, точно разожравшийся кот, и искренне считает себя счастливым отцом и мужем. Я же считаю его размазнёй, но кого волнует моё мнение?

— Я пробуду тут ещё неделю, Пол. Если что — звони.

— Угу.

Дверь за Томом закрывается, я остаюсь один. Откинувшись на спинку кресла, позволяю себе немного выдохнуть. Я тоже уже могу закончить с делами и ехать домой, но в сравнении с Томом там меня никто не ждёт, поэтому я не тороплюсь и задерживаюсь в офисе дольше положенного, пока меня не отвлекает сообщение от Моники.

Моника

Привет, я купила машину!

Встретимся сегодня?

Я соскучилась.

Бросаю взгляд на время: начало девятого. Опять засиделся. Последние недели были какими-то безумными, мне необходимо расслабиться и выпустить пар. Планов, кроме как принять душ и отрубиться до утра, у меня нет, поэтому отвечаю:

Буду дома через час. Приезжай.

Моника отправляет мне в ответ три смайлика с поцелуем. Не ответив, блокирую смартфон и выхожу из кабинета.

Водитель уже ждёт меня у входа. Сажусь на заднее сиденье и прошу отвезти меня домой.

Повернувшись к стеклу, разглядываю себя в отражении. Всё ещё не могу привыкнуть к своему внешнему виду. С тех пор, как я вернулся из Гамбурга, работа накрыла меня с головой — переговоры, съёмки, встречи, поиск новых артистов, интервью, репетиции. Дни сливались в один сплошной поток, и я перестал различать, где заканчивается утро и начинается ночь. Жил на автопилоте: вставал, делал то, что должен, возвращался домой, падал в постель, чтобы через несколько часов повторить всё снова.

И полгода назад тело будто решило напомнить мне, что я не железный. Я стал всё чаще замечать волосы на воротнике рубашки, на клавиатуре, на полу в ванной — везде. Сначала списывал это на ерунду: переутомление, смена шампуня, смена сезона. Что угодно, лишь бы не признавать очевидное — я старею. Витамины не помогали, грёбаные медитации — тоже.

А потом я не выдержал и сел в кресло к своему барберу.

Теперь у меня удлинённая классика, зачёс назад. Не знаю, что в итоге это было — возраст или просто стресс. Возможно, и то и другое. Но волосы выпадать перестали. Благо что седых не прибавилось. Значит, я ещё не настолько стар.

Теперь я вижу себя в зеркале почти незнакомым. Чужим. Более жёстким. Более взрослым.

Я стал выглядеть, как мои одногруппники.

Забавно, как быстро и безжалостно жизнь равняет тебя под массу. Плевать, кто ты — менеджер среднего звена или звёздный продюсер с миллионами на счету.

Невольно переношусь мыслями в тот день год назад. Вспоминаю Стефана, Клауса, Рейну. И её подругу.

Усмехаюсь — будто я вообще о ней забывал.

Я никогда не был вспыльчивым, но та её выходка неожиданно выбила меня из равновесия.

Ладно, она меня конкретно взбесила. Я был не готов к такому… сюрпризу.

Адель вышвырнула мои вещи совсем недалеко от номера. Я увидел это по записям с камер через пять минут после того, как она уехала. Иронично — именно этих пяти минут мне и не хватило, чтобы их вернуть. В тот день как раз вывозили мусор, и добропорядочная горничная быстро собрала пакет вместе с остальными и увезла на служебный этаж. Когда я спустился вниз, мусоровоз уже уехал.

Если судьба решает что-то у тебя отнять, делает это быстро и без лишнего шума. Как с волосами.

Адель повезло, что среди выброшенного не оказалось ничего действительно ценного. В кошельке была пара сотен евро, а все важные контакты хранились на втором рабочем телефоне. Остальные документы благополучно лежали в номере на тех же местах, где я их оставил вечером.

«Та, которую ты больше никогда не забудешь».

Попробуй забудь тебя после такого, стерва.

Думая о ней, я каждый раз раздражаюсь и завожусь одновременно. Да как она посмела? Чего вообще хотела этим добиться?

Сначала я подумал, что она обычная воровка, но она ничего не украла. Часы за двадцать тысяч долларов спокойно лежали на прикроватной тумбочке. Значит, деньги ей не нужны. Что тогда?

Я так и не знаю ответа.

После великолепной ночи я был уверен, что утро будет другим. Спокойным, предсказуемым. Ванильным. Мы проснёмся вместе, займёмся сексом, позавтракаем, и я отвезу её домой. Слишком много внимания для женщины, с которой я планировал провести одну ночь.

Но она мне действительно понравилась.

Я совсем не ожидал от неё такой отдачи в постели. Думал, она из тех неженок, кто краснеет от грубого слова и тает от комплиментов. Которые привыкли, чтобы их любили красиво — медленно, бережно, почти благоговейно.

Я ошибся.

Адель была точно дикая, голодная кошка. Двигалась так, будто в ней годами копилась энергия для этой ночи. Не стеснялась, не осторожничала. Она была раскрепощённой и смелой. Настолько смелой, что я впервые в жизни потерял привычное преимущество. Она трахала меня — и делала это так искусно, что я забыл вообще обо всём и просто наслаждался.

За время, проведённое с ней, меня не отпускало ощущение, что мы уже встречались и даже спали. Я собирался поговорить с ней утром и взять её номер. И до сих пор жалею, что не сделал этого раньше. Всё было бы проще.

В моей постели за этот год успели побывать модели, актрисы, певицы на старте карьеры, светские львицы, которым было скучно в своих золотых клетках. Они все были мягкими, податливыми, готовыми на всё. И совершенно… чужими. Выглядели иначе. Пахли иначе. Смеялись иначе — слишком громко, слишком нарочито. Они знали, как двигаться, как смотреть, когда прикусить губу, когда прошептать что-нибудь грязное. Так старались впечатлить меня, старались соответствовать образу женщины рядом с мужчиной вроде меня. Но я даже не запоминал их имён. И самое странное — я больше ничего к ним не чувствовал. Ни голода, ни вожделения, ни той острой, животной потребности, которая раньше управляла мной. Секс превратился в механическое действие, в разрядку. Попытку сбросить напряжение. Попытку. Потому что напряжение никуда не уходило.

Единственный плюс — я забыл Сашу. Её имя больше не отдавалось внутри тупой болью. Её лицо стёрлось, потеряло власть надо мной.

Огромный минус — её место заняла Адель.

И я ненавидел её за это.

Когда я подъезжаю к воротам своего дома, Моника уже ждёт меня, облокотившись на капот новенького белого Mini Cooper.

Моника Кабальеро — знойная латиноамериканская красотка из Мехико. Блондинка с карими миндалевидными глазами, длинными стройными ногами и пухлыми от природы губами. В Лос-Анджелесе она меньше года, но уже успела привлечь внимание нескольких крупных модельных агентств благодаря своей яркой внешности и тому самому взгляду, как у Тайры Бэнкс10, когда улыбаются глазами. Я мог бы без труда свести её с нужными людьми в индустрии, но Моника не хочет быть моделью. Она мечтает стать певицей.

Ей двадцать три. Прошлой осенью я взял её под своё крыло. Поёт она пока не идеально, но потенциал есть, и мы упорно его развиваем.

Иногда наше «сотрудничество» выходит за рамки работы. Мы трахаемся пару раз в неделю. Моника — единственная, кто не требует внимания сверх оговорённого. Не пишет среди ночи, не устраивает ревности, не интересуется, где я был и с кем. С ней удобно: приходит, когда я зову, уходит, когда нужно. И именно поэтому среди всех женщин за последний год я встречаюсь с ней чаще остальных.

— Привет, босс, — игриво тянет Моника, перекидывая на одно плечо длинные густые волосы. — Ну, как тебе мой железный конь?

Я хмыкаю, подходя ближе.

— Конь? Это больше похоже на пони. Ноги хоть помещаются?

Моника тут же охотно демонстрирует, как помещается в салон вся целиком.

— Впечатляет. Но с твоим доходом ты могла бы позволить себе что-нибудь покруче.

— Бо́льшую часть своего дохода я отправляю семье, ты ведь знаешь, а мне пока и этого пони хватит. — Она немного неуклюже выбирается обратно и чмокает меня в губы. — Кстати, благодаря твоей фамилии мне сделали просто огро-омную скидку в том салоне. Спасибо!

— Пожалуйста, — киваю охране и иду к дому, испытывая острое желание вытереть губы, на которых остался липкий ягодный блеск Моники.

Я устал и, честно говоря, мне уже не особо хочется развлекаться с ней, но раз позвал, пусть остаётся. Дом большой, места всем хватит.

На кухне достаю из бара открытую бутылку виски. Моника семенит за мной, стуча каблуками по мраморному полу.

— Как дела? — мурлычет она и кладёт руки мне на плечи, слегка сжимая их. — Ты какой-то напряжённый. Сделать тебе массаж?

— Может позже, — отвечаю, не оборачиваясь. — Иди в спальню. Я скоро приду.

Она не спорит. Слышу, как её каблуки удаляются и стучат по лестнице. Хорошая девочка.

Беру со стола бутылку и наливаю четверть бокала. Осушаю одним глотком. Наливаю второй. Тёплая жидкость неприятно обжигает горло, но через секунду я чувствую себя более расслабленным.

Поднимаюсь наверх, расстёгивая по пути рубашку. Открываю дверь спальни и замираю. Моника лежит на кровати уже полностью обнажённая. Одна рука вытянута вдоль стройного гибкого тела, другая подпирает щёку, пухлые губы приоткрыты, взгляд томный и ожидающий.

Опускаю глаза ниже и замечаю чёрный чокер на шее. Его не было на ней, когда она приехала.

Внутри что-то обрывается.

Мгновенно вскипаю и рявкаю:

— Сними его.

Моника моргает.

— Что-что?

— Сними чокер. Живо.

— Ну ладно, — растерянно бормочет она и, расстегнув его, небрежно бросает на прикроватную тумбу. — Я думала, тебе нравится такое, раз хранишь у себя. Вот и надела.

— Больше не думай. И не трогай мои вещи.

— Ты чего такой грубый? — Моника обиженно надувает губы, но через секунду улыбается и по-кошачьи приближается ко мне. — Нет настроения? Так я знаю, как его поднять. И не только его.

Смотрю на неё и не чувствую ничего. Ни страсти, ни желания. Вообще ничего.

— Одевайся и уезжай.

— В смысле? Мы ведь даже не…

— Я сказал, убирайся из моего дома!

Она ошеломлённо смотрит на меня ещё несколько секунд, видимо, думая, что я неудачно пошутил.

Не пошутил.

Через несколько минут внизу хлопает входная дверь.

Я остаюсь один. Сажусь на край кровати и беру с тумбы чокер. Тонкая полоска чёрного атласа. Подношу к носу. И тут же с отвращением отшвыриваю его прочь.

— Сука! Спасибо, Моника!

Больше он не пахнет ни мятой, ни лавандой. Он пахнет блядской ванилью с примесью чужого женского пота.

Он больше не пахнет ею.

Не пахнет Адель.

Я хранил его целый год в специальной шкатулке, чтобы запах как можно дольше остался на ткани. Чтобы помнить, что она была реальной.

И только что эта вещь потеряла всю свою ценность, прикоснувшись к коже другой женщины.

Я не просто не мог забыть её этот год — я думал о ней каждый чёртов день. Несмотря на раздражение. Несмотря на то, что она подставила меня тем утром. По пути в аэропорт я связался со Стефаном. Рядом с ним по счастливой случайности оказалась Рейна. Я потребовал у неё номер Адель, но она, разумеется, отказалась его давать. Стефан тоже его не знал.

Я мог бы найти её сам. И я пытался найти. Но у меня не получилось. Я не знал её фамилии, не знал, сколько ей лет, где она живёт, чем занимается. Я ничего о ней не знал кроме имени.

Адель.

Иногда мне казалось, что она была галлюцинацией. Что я её просто придумал.

Но чокер был реальным.

Был.

Смотрю на него, лежащего в одиночестве на полу, и понимаю, что больше не могу сидеть и ждать. Это невыносимо. Это сводит меня с ума. Пора снова вернуться в родной город. Найти её. Выяснить, кто она, чёрт возьми, такая и зачем появилась в моей жизни. Откуда знает меня.

Решено: завтра, после встречи с Крисом, полечу в Гамбург. У меня есть неделя на поиски, пока Том ещё здесь.

Жди меня, мышка. Совсем скоро мы снова встретимся, и на этот раз я не дам тебе уйти.

Глава 8

К шести часам мой особняк едва не трещит от количества людей. Звёзды, модели, актрисы, продюсеры. Я давно не устраивал подобных вечеринок, и все были только рады надраться на халяву. Кто-то хлопает меня по плечу, что-то рассказывает. Я киваю, не вслушиваясь, и оглядываюсь по сторонам в поисках Криса, который уже должен быть здесь.

И вдруг вижу знакомый силуэт.

Женская фигура стоит чуть в стороне от основной суеты. Свет падает неровно, выхватывая отдельные детали: тёмные вьющиеся волосы до плеч, острые черты лица, невысокая хрупкая фигурка, облачённая в строгое чёрное платье до колен.

Моё сердце, до этого стучавшее ровно и безмятежно, вдруг пропускает удар.

Нет. Это невозможно.

Моргаю.

Она всё ещё там.

Стоит неподвижно, чуть напряжённо, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Адель.

Мозг начинает лихорадочно искать объяснение. Показалось. Перегрузка. Недосып. Алкоголь. Потому что это никак не может быть она.

Или может?

Делаю шаг вперёд, и в этот момент она поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и мир на секунду останавливается.

Это она. Не призрак, не воспоминание, не галлюцинация. Она. Адель.

Её глаза распахиваются, в них читается чистый, ничем не прикрытый шок. Паника. Узнала меня, это видно сразу. Если бы она была просто незнакомкой, она бы отвернулась. Или обольстительно улыбнулась, флиртуя. Но Адель просто стоит и смотрит на меня, как приговорённая. Как оленёнок, пойманный в свет фар.

Как человек, который надеялся никогда больше меня не увидеть.

Воздух застревает в лёгких. Я больше не думаю ни о чём и просто иду к ней.

Шаг.

Ещё один.

Каждый метр кажется бесконечным, как во сне, где невозможно двигаться достаточно быстро.

Адель не уходит, не убегает и не прячется. Стоит на месте, словно её пригвоздили к полу. Чем ближе я подхожу, тем сильнее бьётся сердце. Так, что начинает страшно гудеть в ушах.

Она правда настоящая. И она здесь. В моём доме.

Останавливаюсь в шаге от неё. И чувствую её потрясающий запах. Всё тот же — мята и лаванда. Этот аромат буквально плавит мой мозг.

Голос хрипит, когда я произношу:

— Адель?.. — Её имя ломается на моих губах. — Что ты здесь делаешь?

Она открывает рот, но не успевает ответить.

— Детка, держи, просто вода, как ты просила.

Поворачиваю голову вправо и вижу… Кристиана. Он всё такой же: высокий, кареглазый брюнет с идеальной улыбкой, не изменяющий своей любви к дурацким зауженным брюкам чинос и футболкам с V-образным вырезом.

И он только что назвал её деткой. Какого хрена тут происходит?

— Пол, привет! — радуется Крис, замечая меня. — Классная вечеринка. И дом — шикарный!

— Привет, — натягиваю улыбку. — Спасибо. Давно ты здесь?

— Пять минут как пришли. Позволь познакомить тебя со своей невестой, — заявляет он, обнимая Адель за талию.

Я каменею и, еле шевеля языком, спрашиваю:

— Что?

— Это Адель. Моя невеста. Я писал тебе, что мы придём вместе. — Не видел такого сообщения. — Адель, это мой хороший старый друг — Пол Шефер.

Невеста.

Слово продолжает звучать в голове, как гул после взрыва.

Его невеста? Она?

Этого не может быть. Крис живёт в Сан-Франциско, как они вообще могли пересечься в Гамбурге? И он всегда был заядлым холостяком, предпочитая встречи на одну ночь. С каких пор вдруг всё изменилось?

Я поочерёдно смотрю на обоих, пытаясь найти опровержение этой новости. Хоть малейшую деталь, хоть крошечную трещину в этой реальности.

Но нахожу лишь подтверждение словам Хендерсона.

Тонкий безымянный пальчик на левой руке Адель обхватывает золотое кольцо с бриллиантом.

Внутри что-то с хрустом ломается, и меня накрывает противное чувство дежавю. Уже было. Я уже стоял вот так однажды, уже чувствовал, как почва уходит из-под ног, смотря на руки другой женщины, которую хотел сделать своей.

Саша.

Тайлер.

Кольцо.

И теперь снова.

Снова.

Снова.

То же самое, только действующие лица другие.

Грудную клетку сжимает так сильно, что становится трудно дышать.

Год.

Целый чёртов год я носил её в своей голове. Год хранил её запах. Год убеждал себя, что она была настоящей.

А она всё это время…

«Что? Забыла тебя? Жила дальше, как ни в чём не бывало? Как посмела, да?» — язвит дохрена разумное подсознание.

Она всё это время была не моя.

Я опять опоздал.

— Дружище, всё хорошо? — вижу перед собой руку Криса и понимаю, как сильно хочу её ему сломать. — Ты так застыл, будто призрака увидел.

В груди поднимается что-то тёмное, горячее, ядовитое. То самое чувство, которое я ненавижу больше всего. То самое чувство, которое однажды почти меня уничтожило. Ревность.

— Извини, задумался, — произношу я, и собственный голос кажется чужим. — Поздравляю с помолвкой.

— Спасибо! — отвечает Крис, сверкая белыми зубами. — Сам до сих пор не верю своему счастью.

Я снова смотрю на Адель и жду, сам не зная чего. Опровержения, лжи, правды. Чего угодно. Но она молчит. И выглядит так же потерянно, как и я себя чувствую.

— Могу понять, — бормочу я, не отрывая от неё глаз. — У тебя отличный вкус, Кристиан.

Слова звучат как комплимент. Но на вкус — как кровь.

Мой взгляд задерживается на ней ещё на секунду. Запоминаю — каждую черту, каждую деталь — как в последний раз. Потому что теперь между нами стоит совсем не расстояние. А кольцо. И, чёрт возьми, нет ничего страшнее и опаснее этого маленького куска металла.

Я не помню, о чём идёт и чем заканчивается разговор с Крисом, болтает в основном он. Всё вокруг превращается в размытый шум. Я чётко вижу только Адель. Она стоит рядом с ним, бледная, напряжённая, прямая, как натянутая струна. Больше не смотрит на меня. И как будто злится.

Потом она что-то тихо говорит Крису на ухо, и он оборачивается ко мне.

— Пол, где у тебя уборная? Адель нужно освежиться.

Я радушно улыбаюсь.

— Я провожу.

— Не стоит, — притихшая мышка наконец подаёт голос. — Можете просто объяснить, и я найду сама.

На мгновение зависаю, услышав её английский. С лёгким немецким акцентом он звучит чертовски сексуально.

— Долго объяснять. Идите за мной, Адель.

— Я буду ждать тебя тут, детка.

Хендерсон целует её в щёку, а я отворачиваюсь, стиснув зубы, и иду сквозь толпу к самому дальнему туалету.

Идея нанять Хендерсона уже не кажется мне такой гениальной. Но он мне нужен. Крис — один из лучших корпоративных юристов с международной практикой. К тому же он «свой» и уже знаком с нашей «внутренней кухней». Я не могу отказать ему только потому, что он выбрал себе в жёны женщину, на которую положил глаз я. Отозвать своё предложение — значит признать, что я эмоционально нестабилен.

А я, блядь, стабилен.

Стабилен, пока рядом со мной нет Адель.

— Ты действительно существуешь, — произношу я, когда мы подходим к уборной.

Адель хмурится.

— Как это понимать?

Не ответив, толкаю дверь и включаю свет.

— Проходи.

Одарив меня раздражённым взглядом, она входит и пытается закрыть дверь, но я подставляю ногу, не давая ей это сделать, и захожу следом.

Щелчок замка — и мы остаёмся наедине.

— Какого чёрта? — возмущается она, когда я наступаю на неё и вжимаю ягодицами в мраморную столешницу мойки.

Теперь бежать некуда. Снова.

— И давно ты невеста? — спрашиваю я тихо, стараясь не обращать внимания на то, как заколотилось сердце, едва мои губы оказались в опасной близости от её розовых губ. Отмечаю, что они розовые без всякой помады. Не особо пухлые, но красивой формы.

Адель опускает взгляд на свою левую руку, будто только сейчас вспоминает о кольце. И молчит.

— Ну? — рявкаю я, теряя терпение.

— Это не твоё дело. — Она пытается оттолкнуть меня, но я перехватываю её тонкие запястья одной рукой и прижимаю к груди, а другой приподнимаю за подбородок недовольное личико.

— Я спросил: давно?

Наши взгляды встречаются, и я осознаю кое-что страшное: одно выражение её ярких голубых глаз способно поставить меня на колени.

Мне это совсем не нравится.

— Он сделал мне предложение месяц назад.

— Когда спала со мной, уже встречалась с ним?

Голубые глаза гневно вспыхивают, и Адель вновь делает попытку вырваться, но я лишь крепче сжимаю пальцы.

— С чего ты решил, что имеешь право задавать мне такие вопросы, Шефер? — цедит она.

— Кристиан — мой хороший друг. Не хочу, чтобы он брал в жёны шлюху.

Она вздрагивает и выглядит до невозможности оскорблённой. Уверен, если бы не держал её руки, она бы уже влепила мне пощёчину.

— Как смеешь говорить мне такое?

— Отвечай. Изменяла ему со мной? Любишь водить мужчин за нос? Хочешь, покажу ему то видео из отеля, где ты обворовала меня? Как думаешь, захочет он после этого жениться на тебе?

— Я ничего у тебя не своровала! Всё твоё шмотьё лежало в мусорке.

— Это уже мелочи, и этого хватит, чтобы Крис взглянул на тебя иначе. Отвечай на мои вопросы, Адель, чтобы я не выдал тебя.

Ноздри её маленького носа трепещут от сдерживаемой ярости, я буквально кожей ощущаю волны ненависти, исходящие от её тела.

Но, смирившись со своим невыгодным положением, Адель отвечает:

— Я познакомилась с ним на следующий день после ночи с тобой.

— Где?

— На сайте знакомств. Может, тебе ещё переписку показать?

И я понимаю, что мне было бы легче, если бы она правда ему со мной изменила. Это значило бы, что он не удовлетворял её. Что она не любит его. Но её ответ всё кардинально меняет.

Я не отпускаю её руки — просто не могу расцепить пальцы. Стою, застыв и прижавшись к ней, вдыхая её запах и утопая в потемневших бездонных глазах.

Эти глаза… Твою мать, я точно видел её раньше.

— Дальше. Кто ты такая?

Она непонимающе вскидывает брови.

— Как тебя зовут?

— Адель.

— Фамилия?

Она сглатывает.

— Не вздумай врать, я пойму это по твоим глазам.

— Бергер.

Адель Бергер.

Роюсь в памяти, пытаясь найти совпадения, но опять ничего.

— Я искал тебя, — говорю прежде, чем успеваю остановить себя.

Она заметно напрягается, но в глазах вспыхивает что-то… живое?

— Зачем?

Хороший вопрос.

Я смотрю на неё. На её лицо, на губы, вкус которых помню так явно, будто мы целовались вчера. Не думая, склоняюсь к её шее и провожу носом по коже, наслаждаясь её мягкостью и теплотой. На этом участке тут же появляются мурашки. Адель не тянется ко мне в ответ, но и не отталкивает. Она просто замерла, притаилась, как мышка.

— Понравилась ты мне, — отвечаю честно и вновь смотрю в её глаза. — Только с тех пор, как встретил тебя, всё пошло наперекосяк. Думал, прокляла меня. Вот, хотел найти и узнать, может, ты ведьма.

Она коротко усмехается.

— Тогда лучше отпусти меня. А то вдруг я и правда ведьма.

— Зачем ты выбросила мои вещи?

— Хотела проучить тебя.

— За что? — искренне удивляюсь я. — Разве я чем-то обидел тебя?

Я чувствую, как под моими пальцами на её запястьях начинает зашкаливать пульс.

— Ты был груб с моей подругой, и я решила немного сбить с тебя спесь. Ну и развлечься заодно. Одно другому не мешает.

— И как, понравилось развлечение?

— Не особо.

Я усмехаюсь.

— Слишком сладко ты стонала для «не особо».

— Я симулировала.

Не выдерживаю и смеюсь в голос от такой откровенной лжи. Даю голову на отсечение, что это была лучшая ночь в её жизни.

— Мышка, я знаю, как звучит фальшь. Ты не симулировала.

— Много опыта?

— Достаточно, чтобы отличить игру от капитуляции.

— Да что ты несёшь? Это была вовсе не капитуляция. Секс с тобой был самым посредственным и пресным. «Вау-эффекта» я не испытала.

Смотрю на неё, прищурившись. Она блефует и явно пытается вывести меня на эмоции таким банальным способом — занижая достоинства в постели. Серьёзно думает, что это заставит меня сомневаться в себе? Возможно, это сработало бы, будь мне восемнадцать. Но мне уже давно не восемнадцать, и её попытки задеть моё эго вызывают только улыбку.

Не испытала «вау-эффекта» говоришь?

Не отпуская её рук, склоняюсь к маленькому ушку и шепчу:

— Я всё ещё помню, какая ты узкая и как звучит твой смех после оргазма. — Адель деревенеет, кожа на её шее снова покрывается мурашками. — А их было несколько в ту ночь. Помнишь?

— Нет.

Кладу руку на её лобок, в паре сантиметров от клитора, и её глаза испуганно расширяются.

— Я могу напомнить, Адель. Охотно посмотрю, как ты снова симулируешь.

— Убери руки, Шефер, — рычит она, но, несмотря на злость в голосе, я прекрасно вижу, как её тело реагирует на меня. Она нервничает, потому что возбуждена. Дыхание стало частым, а маленькая грудь, скрытая лишь тонкой тканью платья, радостно приветствует меня затвердевшими сосками, которые я бы с удовольствием облизал. — Та ночь была ошибкой, которую я больше не повторю. И напомню тебе, что я помолвлена.

Она поднимает наши руки, демонстрируя кольцо прямо перед моим носом. Моё игривое настроение мгновенно испаряется, челюсти сжимаются почти до скрипа. Испытываю нестерпимое желание сорвать с неё этот чёртов кусок металла и вышвырнуть в окно.

— Ты оглох? Повторяю ещё раз: сейчас же убери от меня свои ледяные щупальца!

Последние слова выводят меня из ступора. Вот оно.

— Тогда в клубе ты сказала, что знаешь, что мои руки всегда холодные.

— И что? — рявкает она, но судя по новой панике в глазах, я попал в точку.

— Откуда ты знала это?

— Мы с тобой встречались однажды, вот и всё.

— Когда? Назови мне время и место.

Её голубые глаза вспыхивают яростью.

— Я не помню, ясно тебе? Это было очень давно.

— Ты врёшь, я вижу это. Зная теперь твоё полное имя, я быстро выясню, кто ты такая на самом деле. Поэтому лучше сама признайся.

Адель прикусывает нижнюю губу, гневно раздувая ноздри своего маленького носа.

— Ты не отстанешь, да?

— Нет.

— Ладно, — раздражённо фыркает она. — Это всё равно ничего не изменит.

— Это уже мне решать.

— Бар Blue Note. Мы познакомились там.

— Когда?

— Шестнадцать лет назад, — после короткой паузы тихо отвечает она и отводит взгляд.

Мои брови сдвигаются к переносице. Я напрягаю память, вспоминая события такой огромной давности и всё, что могло быть связано с Адель. Но её имя не откликается нигде, чужие лица и моменты всплывают, но все они не связаны с ней.

— Blue Note, который в Альтоне?

Она кивает, снова прикусив нижнюю губу.

Я помню этот бар. Мой отец часто любил проводить там вечера раньше, и однажды взял меня с собой. Нравилась ему там одна хорошенькая певичка, которая и вдохновила его на открытие кабаре. Певичка, которую он хотел взять исполнительницей в одно из своих заведений, но я запретил, потому что сам положил на неё глаз. Мари. Дочь управляющего Леонарда… Бергера.

Меня словно током прошибает. Я отшатываюсь от Адель и смотрю на неё уже совсем иначе.

Нет, это не может быть она. Мари была маленькой роскошной блондинкой с тёплыми голубыми глазами и аппетитными формами. А Адель…

Маленькая роскошная брюнетка с холодными голубыми глазами и без тех самых форм, которые я помнил.

— Леонард Бергер — твой отец? — спрашиваю я, пристально глядя на неё. — Ты… Мари?

— Да, — отвечает она на выдохе. — Меня зовут Адель Мари Бергер. Теперь твоё любопытство удовлетворено, Шерлок?

Да.

Только теперь всё стало куда паршивее.

Глава 9

Пол долго молчит, переваривая услышанное. Похоже, он в шоке. Призрак прошлого теперь предстал и перед ним тоже.

С удовольствием отмечаю, как он вновь потерял контроль, как тогда в отеле, и совсем не знает, как теперь себя вести, что сказать или сделать.

— Мари? Ты та самая Мари? — наконец выдаёт Пол, обводя меня внимательным взглядом.

Он всё ещё сомневается.

— Откуда мне знать, сколько в твоей жизни их было, и та ли я самая.

— Ты хотела стать певицей.

— А ты моим продюсером.

— Значит, та самая.

— Прекрасно. Я рада, что ты наконец идентифицировал меня в своей голове. А теперь уходи.

— Ты выглядишь… иначе, — бормочет он, не обращая внимания на мои слова. — Твои волосы… были светлее.

— А твои — длиннее, — ухмыляюсь я. — Будем теперь играть в игру «найди отличия»?

Пол не отвечает. Его взгляд скользит по моему лицу и фигуре, медленно, будто он пытается уложить мой новый образ у себя в голове, но он всё никак не укладывается. От той Мари ничего не осталось, кроме низкого роста и голубых глаз. Я изменилась кардинально за эти годы, в отличие от самого Шефера, и наблюдать за его растерянностью доставляет мне небывалое удовольствие.

— Не верится, это и правда ты, — выдыхает он, запуская пальцы в волосы. — Жемчужин…

— Не называй меня так! — перебиваю я и, подойдя к нему, толкаю в грудь. — Ты больше не имеешь на это права. Никогда не имел. Ты просто наглый, гнусный лжец и слабак. С этого момента…

Я вскрикиваю и буквально цепенею, когда он притягивает меня за талию и жадно накрывает мои губы своими.

Он целует меня.

Нет… только не это.

Зачем?

Он издевается надо мной?

И почему я до сих пор позволяю ему касаться себя?

Сердце бешено колотится, разум срывается с тормозов. Я хочу оттолкнуть его, хочу убежать, хочу ударить, кричать, но тело словно отказалось меня слушаться. Каждое движение его губ и пальцев вызывает одновременно отвращение и странное, почти болезненное притяжение. А то, с какой лёгкостью он постоянно вторгается в моё личное пространство, неимоверно злит меня, но в то же время заставляет мои внутренние барьеры рушиться.

Оттолкни его, Адель. Сделай хоть что-нибудь, но не позволяй его языку затыкать твой рот.

У тебя есть жених!

С силой кусаю его, и Пол с глухим стоном отшатывается. На нижней губе проступает капля крови, которую он тут же слизывает кончиком языка.

— Прости, — шепчу я, дыша с таким трудом, словно в комнате выкачали весь кислород. — Я не хотела делать тебе больно. Я…

Зажмуриваюсь и качаю головой. За что я вообще извиняюсь? Он сам виноват, сам перешёл границу, а теперь я должна оправдываться? Это только его вина — не моя.

— Пожалуйста, не говори Крису, что мы знакомы, — взглянув на него, прошу я.

После упоминания имени моего жениха его светло-серые глаза темнеют, становясь цвета мокрого асфальта. Пол усмехается, затем проводит языком по нижней губе, слизывая новую кровь, и делает шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю.

— А о том, что я трахал тебя год назад, сказать можно?

Слова бьют под дых. Рейна была права: он всегда знает, куда ударить. На секунду теряю опору, но быстро беру себя в руки.

— Ты понял, что я имею в виду, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается злость. Мне не нравится, какой я становлюсь рядом с ним — уязвимой и яростной. — Не лезь. В нашу. Жизнь. В мою жизнь. Не смей портить её снова.

Между нами повисает тяжёлая, давящая тишина. Пол смотрит на меня не отрываясь, будто пытается прожечь насквозь, вытащить наружу всё, что я так старательно прячу.

Я не отвожу взгляд. Хотя хочется. Он стоит слишком близко, поймав меня в капкан. Я улавливаю его запах, от которого внутри всё переворачивается, и ненавижу себя за то, что где-то глубоко в душе ещё цепляюсь за те времена, когда он был моим. Достаточно одного шага — и всё снова полетит к чёрту.

Пол сжимает зубы так сильно, что на щеках отчётливо проступают желваки. Кажется, ещё мгновение, и он либо скажет что-то, о чём пожалеет, либо снова меня коснётся.

Но вместо этого он ровно произносит:

— Я ничего не скажу Крису, можешь быть спокойна, — и быстро уходит.

Я остаюсь стоять на месте, будто прибитая к полу. Я не ожидала этого — ни этих слов, ни этого тона, ни того, что он отпустит меня так легко. Несколько секунд просто смотрю ему вслед, пытаясь понять, что это было — уступка, игра или что-то другое, куда более опасное.

Можно ли ему верить?

Я не знаю ответа. Это покажет только время.

Делаю дыхательные упражнения, чтобы прийти в себя, но всё ещё как наяву ощущаю на губах чужой поцелуй. Сердце бешено стучит, по венам снова разливается предательский жар. Не понимаю… Тёплые, знакомые, безопасные губы Кристиана за весь год не вызвали во мне подобной реакции.

И меня это злит. Так быть не должно. Не сейчас. Никогда.

Руки страшно дрожат, когда я открываю кран и подставляю ладони под холодную воду. Пытаюсь дышать ровнее, но не получается.

Господи…

Я в доме Шефера. Как я вообще здесь оказалась?

Это похоже на какой-то сюрреалистичный кошмар.

Сама виновата. Нужно было сразу спросить у Криса, как зовут того самого «хорошего друга», к которому мы едем на вечеринку, но я была такой вымотанной после концерта и перелёта, что проспала всю дорогу.

Мы прилетели в Штаты несколько дней назад, чтобы познакомиться с отцом Кристиана, который живёт в Сан-Франциско, отдохнуть и сообщить ему о помолвке. И именно в этот момент внезапно объявился старый друг Криса, которого ему непременно нужно было навестить. Якобы дело чести.

Кристиан — корпоративный юрист. Успешный, востребованный и, как выясняется, слишком преданный своим «старым друзьям». Мы действительно познакомились на сайте знакомств год назад — в тот самый день, когда я решила съехать от родителей и вновь начать ходить на свидания. Он оказался настойчивым. И очень привлекательным.

Кристиану тридцать шесть. Он немец по происхождению, но долгое время жил в Сан-Франциско и работал вместе с отцом в их головном офисе. Полтора года назад он вернулся в Гамбург, чтобы помогать старшему брату.

Крис заботливый и лёгкий в общении. С ним спокойно. Надёжно. Он быстро очаровал не только меня, но даже моего отца. И он единственный, кого не испугало то, что у меня есть дочь.

Правда, Лили он всё равно не нравится — по совершенно глупым причинам: слишком громко смеётся, слишком долго «зависает» в туалете, носит дурацкие остроносые туфли, не «выкупает» её шутки. Короче, для неё всегда найдётся что-то, к чему можно придраться.

Дочь была не в восторге, когда мы с ним съехались, не в восторге, когда объявили о помолвке. Но я всеми силами пытаюсь это исправить и наладить их отношения, ведь Кристиан — лучший мужчина, которого я встречала за последние пять лет. Бог наконец-то услышал мои молитвы. И именно поэтому появление Пола сейчас кажется мне особенно жестокой шуткой судьбы. Шестнадцать лет я старалась забыть его. И вот он снова появляется в моей жизни, как сорняк посреди чистого поля.

Плевать, скоро мы с Крисом вернёмся в Гамбург, поженимся и всё будет идеально. Шефер вспомнил меня, но, как я уже сказала ему, это ничего не меняет. С этого дня наша с ним связь прервана окончательно, и роскошное кольцо на моём безымянном пальце тому подтверждение.

Я несколько раз умываю лицо холодной водой, пока дыхание наконец не становится ровнее. Потом вытираю ладони, вызываю такси и выхожу из туалета.

Дом Пола встречает меня всё тем же шумом и холодом. Высокие потолки, стекло, камень, приглушённый свет — всё выглядит дорого, безупречно… и совершенно безлико. Слишком большой у него дом. Слишком пустой и неуютный. Он похож на отель, в котором по-настоящему никто не живёт.

Невольно морщу нос и иду дальше, к главному залу, где мы с Крисом были до этого. Музыка и голоса гостей становятся громче. Ищу взглядом жениха, но первым делом глаз зацепляется за хозяина дома, облачённого во всё чёрное.

Он стоит у бара — у него дома есть бар! — а около него вьётся высокая блондинка, красивая настолько, будто только что сошла с рекламного постера. Стройная, загорелая, с длинными ногами и роскошными золотистыми волосами.

Пол не обращает на неё внимания, зачёсывая пальцами назад свои тёмные волосы и рыская взглядом по залу. Не меня случайно ищет?

Нужно слиться с толпой, пока он меня не заметил.

Непривычно видеть его с классической причёской, но не могу не отметить, что с ней он стал выглядеть более мужественно и… привлекательно. Зачем он подстригся? Он ведь так дорожил своей шевелюрой «не как у всех». Что-то случилось? Или просто решил сменить имидж спустя столько лет?

Нет, Адель, тебе не нужна эта информация.

Я наконец нахожу Кристиана. Он разговаривает с кем-то из гостей, но, заметив меня, широко улыбается и идёт навстречу.

— Я тебя уже потерял.

— Пожалуйста, давай уедем отсюда, — тихо прошу я, едва не складывая в молитве ладони.

Он хмурится.

— Сейчас?

— Да, прямо сейчас. Если ты забыл, то Лили осталась совершенно одна в номере.

— Конечно не забыл. Но я пока не могу уехать, детка. Я ещё не поговорил с Полом.

— О чём таком нельзя поговорить по телефону?

— У него есть интересное предложение для меня. И это не телефонный разговор.

— Какое ещё предложение?

— По работе.

— По какой работе? Ты юрист, он продюсер! Что у вас может быть общего?

Крис вскидывает брови:

— Ты знаешь, кто он?

Я отвожу взгляд.

— Погуглила, пока была в туалете. Так о какой работе идёт речь?

— У Пола недавно ушёл на пенсию главный юрист. Теперь он ищет человека на его место. И хочет, чтобы его занял я.

Всё внутри сжимается в тугой узел, на мгновение я даже перестаю дышать.

— Что? Но почему именно ты? Неужели нет других вариантов?

— Мы давно знакомы, он доверяет мне. Ну и я… в каком-то смысле ему обязан.

— Чем обязан?

Теперь уже Крис отводит взгляд в сторону.

— Однажды он спас мою… фирму моего отца.

— В Сан-Франциско?

— Да.

Крис всё так же не смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что он только что… соврал мне.

— Крис, что происходит? — напрягаюсь я. — От чего конкретно он вас «спас»?

— Ничего не происходит, детка, — улыбается он и в следующую секунду добивает меня новостью: — Но, возможно, придётся уехать из Гамбурга. В Лос-Анджелес.

В голове словно щёлкает переключатель. Снова. Этот чёртов переезд. Этот проклятый Лос-Анджелес. Им тут что, мёдом намазано?

Дыхание застревает в горле, меня накрывает ледяная волна дежавю. Такое уже было. В восемнадцать. С Полом.

— Ты что, вздумал бросить меня? — выпаливаю я и понимаю, что голос предательски дрожит. — Как же наша помолвка? Зачем ты тогда познакомил меня со своим отцом? К чему всё это было?

Крис хмурится и тут же спешит успокоить:

— Что за мысли, Адель? Если я и поеду сюда, то только с тобой.

— Исключено, — отрезаю я. — Я никуда не поеду. Лили — тем более.

— Детка, не горячись. Давай сначала выслушаем предложение Пола.

Он не слышит меня?

Я смотрю на Криса и впервые за год испытываю к нему сильное раздражение. Он ведь ни разу даже не намекнул мне о том, что планирует куда-то переезжать. А вдруг знакомство с отцом на самом деле было лишь предлогом приехать сюда?

Мне хочется выяснить всё здесь и сейчас, но устраивать сцену посреди чужого дома — тем более дома Шефера — я не собираюсь.

Медленно вдыхаю и выдыхаю.

Спокойно, Адель, это просто какое-то недоразумение. Всё, что сейчас нужно — сохранять лицо и держать ситуацию под контролем. Никаких истерик, никаких импульсивных действий. Только спокойствие.

— Ладно. Тогда ты оставайся, а я поеду к Лили. Обсудим всё позже.

— Ты уже вызвала такси?

— Вызвала, — отвечаю резко и чмокаю своего жениха в щёку.

Я вся на нервах, мне хочется поскорее уйти и никогда, никогда сюда не возвращаться. Но когда я хочу развернуться, вдруг чувствую знакомый запах и замираю. Даже не оборачиваясь, я уже знаю, кто стоит за моей спиной.

Пол.

Странно: вокруг полно людей, я стою рядом с Крисом, но не чувствую приятный древесный аромат его парфюма.

Только запах Шефера.

Всё тот же — бергамот и табак.

За столько лет он не сменил свой парфюм и, похоже, не бросил курить. Хотя я ни разу не видела его с сигаретой в руках.

Я хмурюсь. Какого дьявола меня это вообще волнует в данный момент?

Ощущаю его колючий взгляд у себя на затылке, и это заставляет меня нервничать. А затем, не думая, подаюсь к Крису и снова целую его, уже в губы. Пусть Шефер на носу себе зарубит, чья я теперь женщина, и кто на самом деле может меня целовать. Это может делать только Кристиан, мой жених. А не он.

Крис отвечает на мой поцелуй, но почти сразу отстраняется и удивлённо смеётся.

— Ты чего, Ади? Не заводи меня, а то мне придётся ходить со стояком весь вечер, — игриво добавляет он и бросает взгляд поверх моей головы. — О, Пол! И снова привет!