Мытарства

Глава 1

Поток солнечной реки, впадающий через стекло в деревянной раме, разливается прямоугольным узором на старом стоптанном ковре. Нагретые пылинки поднимаются вверх, сверкая течением света, как миллионы маленьких мотыльков. Яркость и без того яркой комнаты выкручена на максимум моей памятью. Никогда не понимал, зачем ей это делать, ведь по законам жанра день должен быть пасмурным, тучи свинцовыми, а ветер пронизывающим даже сквозь стены. Но погода в день, когда я покидаю свой дом, ненатурально хороша.

Сквозь пелену перегара, запахов затхлой еды и грязных тел волнами, как морской прибой, доносился храп мертвецки пьяной матери, в руке также храпел вибрацией старый мобильный телефон.

- Алло! Погоди, погоди... Я уже все достал. Обещаю, сегодня все будет, дай мне еще пару часов... Да, отлично, я буду там раньше.

Если прежде страх, сковывавший меня был подобен вибрации телефона, образовавшись где-то в груди, он мурашками расходился в разные стороны и соединялся вновь на макушке, то теперь страх превратился в ужас, а последний в оцепенение. «Бежать!» - только одно слово крутится в голове. «Бежать, бежать, бежать!» - приказывает разум окаменевшему телу. Минутная пауза, и команда доходит до каждого члена, срывая их будто стаю гончих собак выстрел в небо. Машинально хватаю вдоль и поперек перештопанный рюкзак, бросаю все вещи, о которые спотыкаются глаза, скользя по виду этой бездвижной комнаты. Пересчитываю сколько осталось от той суммы, которую с процентами должен был бы «уже достать», и, готовый к забегу в новую жизнь, останавливаюсь. Растегиваю верхнюю пуговицу рубахи, нервно роюсь за воротником, словно рыбак, снимающий с крючка маленькую и бойкую рыбешку. Отскоблив от тела нательный крестильный крестик, срываю его и с остервенением бросаю на грязный стол. Крестик скачет, как игральная кость, падает образом кверху в центре засохшего круга 55 мм диаметром следа от граненого стакана. «Был бы хотя бы золотой» - бесшумной стрелой промелькнула мысль, которая, однако, запомнится мне на долгие годы. Так, не присев на дорожку, отвернувшись спиной к образам, я выбегаю навстречу солнечному свету через рябой от щепок дверной проем.

Я стараюсь бежать как можно быстрее, но ноги не слушаются меня, постоянно заплетаясь. Падая, я забываю, как вставать, вспомнив, забываю как бежать, а побежав снова падаю. Я отчетливо помню солнце, оно было на небе буквально минуту назад, а теперь серое небо, как расплавленная свеча, воском капает на мое лицо, прожигая кожу. Все вокруг плывет и становится вязким. Небо с деревьями и землей, словно взявшись за руки кружат хоровод вокруг меня, сливаясь единым черным цветом.

«Как холодно» - первая мысль, посетившая меня, когда я очнулся. Она не была из тех, что отчетливо, словно гудок паровоза, звучат в голове. Эта мысль была из тех, что первой пролезла из сотен лезущих. Потом вторая: «Как больно», третья, четвертая, пятая... и... наконец: «Где я?».

С трудом разомкнув спутавшиеся и слипшиеся мокрые ресницы, я открыл глаза, но увидел лишь белый шум на фоне черной темноты. Критикуя чистый разум, я вывел: «Существую», следом: «Вероятно на улице и под дождем», в поисках источника боли я онемевшей рукой дотянулся до головы, провел по мокрым волосам и вскрикнул от боли, едва кончиком одного из пальцев коснулся заскорузлой и грязной раны на затылке. Еще несколько мгновений и глаза, привыкшие к темноте, могли различить черные силуэты на фоне темного неба, а осознав различаемое, каждый миллиметр моего тела наполнился горячим ужасом таким на фоне которого любой испытанный мною прежде казался незначительнее песчинки в бескрайней пустыни. Все чувства, мысли и боль из тела вымыло адреналином, сердце пыталось выпрыгнуть через барабанные перепонки, а простарнство вокруг меня заполнил крик отчаянного ужаса. Надо мною свисал покосившийся деревянный крест, находившийся на старом городском кладбище.

Глава 2

Мое тело отлично знало, что делать в такой ситуации, и оно само, без какой-либо команды, попыталось вскочить, чтобы бежать, бежать так быстро, как никогда прежде. Но едва замерзшие и онемевшие мышцы напряглись в ожидании рывка в момент, когда существо мое уже неслось между крестов, оградок и земляных наростов, невероятная по силе боль тысячей злобных пчел, грозно жужжа, понеслась по нервным окончаниям от правой ноги прямиком в голову. Дождливая осенняя ночь, еще секунду назад глушившая отчаянный крик ужаса, легко справилась и с не менее отчаянным криком боли. Я оказался ровно в том же положении, в каком очнулся, и рана на моем затылке соединилась с камнем, ее виновником так словно этот камень всегда был неотъемлемой частью моей головы. Несколько секунд я был парализован болью, которая, в сущности, была куда сладостнее ужаса, с которым она то и дело менялась местами. Уже набравшейся опыта в этом деле рукой я начал изучать свое тело в поисках источника новой боли. Я скользил озябшими пальцами по бедру, миновав колено и икроножные мышцы, и, наконец, нащупал стальной пруток - часть кладбищенской оградки, который вместе со своим соседом изогнули в неестественной позе стопу, переломив ее в районе ахилла.

Осознав всю безысходность, в которой оказался, я попытался привести свои мысли в порядок и принял первое из обдуманных и последнее из возможных на тот момент решений. Сложив в мольбе руки, я сквозь слезы, заикающимся от страха голосом начал молиться. «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится Твое имя, да Царствие Твое придет, да будет Твоя воля...», не зная слов молитвы, я повторял то, что помнил, как мантру, как бесконечное заклинание, в надежде, что тучи от силы того, что скрывалось в мною прозносимом, разойдутся, нога срастется, а теплый весенний ветер отнесет меня... отнесет меня куда угодно, да хоть за сотню метров от того места, где был сейчас. Я молился в ожидании чуда, и оно, как мне показалось, свершилось. Телефон! Есть же телефон, который я всегда ношу с собой. Нервно, но стараясь не двигать нижней частью тела так, словно она была вморожена в глыбу льда, которая в свою очередь находилась на нажимной мине, я проверил все карманы... правый, левый... пусто. Не успев отчаяться, я вспомнил про внутренний карман своего осеннего пальто и уже нащупал рукой что-то внутри. Что-то очень маленькое, но такое приятно теплое... Неведомо для самого себя почему, я до последнего надеялся, что это мой ключ к спасению. По размерам и форме я ощущал, что это не телефон, но этот предмет просто обязан был помочь мне, если не спастись, то хотя бы понять, как это можно сделать. Я поднес предмет к своим глазам и увидел старый, утомленный солнцем крестик на черной капроновой веревке. Это был тот самый крестильный крестик, от которого я с таким остервенением пытался избавиться больше 20 лет назад.

Аккуратно уложив крестик назад во внутренний карман пальто, я приподнял свое туловище, опершись о мокрую и скользкую землю. Обеими руками коснулся ноги, изучил положение стопы и расстояние между прутьями, сделал три глубоких вдоха и, врезаясь грязными ногтями в ткань скользкой и мокрой штанины, вытянул бесчувственную ногу из чугунного плена. Треск зубов под силой смыкаемой мною челюсти – это было последним, что я почувствовал, прежде чем потерял сознание от болевого шока. Безмятежность незабытия была нарушена с десяток секунд спустя, когда сознание снова вернулось в такую леденящую реальность. Теперь я был на свободе и снова мог «бежать», пусть превозмогая непревозможимую боль, гонимый ужасом против течения осеннего ветра, я баттерфляем плыл по глинистой земле вгрызаясь в нее пальцами, как альпинисты кошками в скальную породу.

Минуя один могильный участок за другим, медленно мчался к выходу. Я хорошо знал эту часть кладбища, я бывал тут сотни раз, но боль и страх, будто сговорившись, не давали мне ни секунды на то, чтобы обдумать, как я оказался здесь и самое главное, почему ИМЕННО здесь? Я уже видел перед собой массивные, с огрубевшей корой стволы деревьев, которые, словно борцы встали в стойку, ухватив друг друга за плечи руками-ветками, усыпанными желтыми листьями. Деревья как бы образовывали арку, удерживая своими кронами небосвод. Между ними грязной змеей вилась тропа, упирающаяся в будку сторожа, заполненную таким безопасным желтым искусственным светом, манящим меня, словно мотылька, который летит на свет, забыв обо всем. Свет – цель, свет – спасение, тепло и уют и самое главное, что он находился не здесь. Он был по ту сторону забора, который соединялся двумя вратами, запертыми на ночь на ключ. Я дополз до одной из створок и сильно дернул ее, ухватившись за первые попавшиеся прутья. Створка не поддалась, подразнив меня тихим ударом затвора замка. Я дернул снова, потом еще, и еще, и еще. Затвор позвякивал, но делал это практически шепотом, сквозь зубы, словно не желая показывать передо мной своей слабости. Я продолжал дергать ворота и старался кричать, как можно громче, наваливаясь на правую ногу, чтобы и без того неистовый, полный ужаса крик, делался еще более неистовым. Даже если бы ночь была более погожей, а ветер менее злым, если бы сторож не дремал в сторожке под звуки шипящего радио, шанс быть услышанным все равно был невероятно мал. Обессилев и самое страшное, растеряв остатки веры, я снова рухнул на землю, погрузив голову в холодную и грязную лужу. Я обнял свое туловище и снова зарыдал.

«Мама, помоги мне, пожалуйста! Мама!».

Глава 3

Массивные чугунные ворота напоминали Исполинов, так взрослые люди кажутся великанами в детских глазах. На сломе бесконечных чугунных стен и левой створки ворот, в паре метров от рябых промасленных петель находилась куча неаккуратно сваленного кладбищенского мусора. Я подполз к холму, напоминающему муравейник, состоящий из остатков пластиковых венков, цветов и частей кладбищенской утвари. Сунув руку в центр холма, я нащупал несколько тонких стальных прутьев, после из стеблей искусственных цветов связал неказистую веревку. Я успел привыкнуть к боли, как привыкаешь к песчинке под веком, или к острому в обуви камню. Вложив один из застуженных осенней ночью прутьев в рот, я сомкнул челюсти, зажав металл зубами. Четыре прутка я вставил в ботинок, надетый на отломанной ступне, так, чтобы они строительными лесами окружали и поддерживали поврежденную ногу. На свободные концы прутьев накинул петлю из веревки, продел в нее еще один прут и начал крутить его с такой быстротой и нетерпением, словно в руках был штопор, помогающий убрать преграду между мной и забытьем пару лет назад. Свободные концы прутьев стягивались веревкой и, упираясь в кости голеностопа, разжимались, утыкаясь в стенки задника ботинка. Я стягивал прутья до момента, когда боль становилось невыносимой, когда слышался хруст зубной эмали о сжимаемый челюстями металл, после чего обматывал конструкцию веревкой. Усилие и снова стягиваю прутья, зафиксировав их. После нескольких повторов, нога превратилась в воронье гнездо, которое хоть и выглядело небрежно, но очень надежно фиксировало голеностоп. Боль после проведенной процедуры была практически нестерпимой, однако отныне я мог использовать сломанную ногу если не для перемещения, то хотя бы в целях опоры, без страха потерять сознание от болевого шока.

В мусорном кургане я нашел старый деревянный крест, слегка подгнивший в месте слома, который, судя по всему. стал причиной падения креста на последнюю обитель своего безмолвного владельца. Обхватив деревянный черенок, я почувствовал, как под ладонью захрустела опаленной на солнце кожей облупившаяся краска. Зажав косой поперечный брусок креста между прутьев забора, я всем телом навалился на сколоченную деревянную конструкцию. Материал, ворчливо потрещав, поддался, и косой брусок отделился от основания креста, который теперь напоминал большой молоток. Облокотившись на получившийся костыль, я впервые с тех пор, как помню себя этой ночью, смог занять вертикальное положение.