Бронзовые земли.

Глава 1

Священный праздник Рахма — время поклонения пресным рекам и богу вод Науре. Предания гласят, что именно Науре даровал первую бессмертную жизнь в Калуе — Водную деву, которая за века своего существования установила хрупкий мир между людьми и обитателями Бронзовой гряды. Тех, кого мы, смертные, именуем истинно-бессмертными и ложно-бессмертными.

Рахма также считается днём покровительства Водной девы царству смертных, оттого этот день почитаем всеми и отмечается в зелено-голубых тонах — в знак глубины речных вод Калуе, и в ярко-оранжевых — цвета огня, который ярок, как человеческая жизнь, и век которого столь скоротечен.

Празднование приходится на канун первого дня лета. Если на Рахму идёт дождь — это благословение Науре; впрочем, не зафиксировано ни одного задокументированного случая, когда солнечная погода в Рахму считалась бы неблагословением.

«Писание первых». Сорок вторая исследовательская гильдия историков Калуе.

Слушать на ночь страшные истории было очень плохой идеей. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешено бьющееся сердце, которое тарахтело где-то в горле, как перепуганная птица.

— Ты кричала, — сухо констатировала Элеонор, отпуская мою лодыжку. Та всё ещё саднила после её щипка — сестра никогда не выбирала мягких способов будить меня.

— А просто разбудить ты не подумала? Сразу щипки, — буркнула я, прогоняя из головы остатки кошмара. Там было слишком много крыльев, рогов и зубов, смыкающихся надо мной в ледяной темноте.

— Я запрещу Ане рассказывать тебе легенды. Она ничего о них не знает на самом деле, просто выдумывает на ходу, а ты ей веришь, — ровным тоном произнесла сестра. Её тёмные волосы были заплетены в тугую косу, повязка на лбу уже взмокла — значит, она давно встала и успела приступить к работе. — Ты не обязана её развлекать. Они наши арендодатели, а не господа.

Я вздохнула, откинув голову на подушку. Соломенный матрас сухо зашелестел.

— И до каких пор это будет длиться? — уныло спросила я.

Губы сестры слегка недовольно поджались, но больше ни один мускул на её красивом точеном лице не дрогнул.

— Вставай. Повозка скоро приедет, а у меня нет никакого желания самой грузить чемоданы.

Я неловко приподнялась, опираясь на локоть, ощущая, как влажная от пота сорочка противно липнет к спине. В маленькое окошко крошечной спальни даже не пробились первые лучи — только через четверть часа на горизонте покажется багровое зарево рассвета. Они рано.

— Встаю, — буркнула я, скидывая с себя оленью шкуру, под которой спала уже третью зиму. Я выросла, и теперь её не хватало, чтобы полностью укрыть ноги, чем сестра и воспользовалась, оставив на моей голени красный след от щипка. Сегодня мне предстояло переехать в комнату матери. И, вероятно, остаться совсем без одеяла. — Мама уже проснулась?

— Иди и разбуди, — не мигая, отдала приказ она, вызвав у меня новый вздох, но уже по другой причине.

— Конечно. Как скажешь.

Элеонор тут же развернулась, чтобы уйти, грациозно взметнув полами потертого рабочего платья. Спина её была прямой, как лезвие ножа. Дверь закрылась в тот момент, когда я пробормотала: «И тебе доброго утра, дорогая». Порой её бессердечность выводила меня из себя, но это было частью тяжёлого характера моей сестры. Она заботилась обо мне, и я всегда буду любить её за это. Даже за эту невыносимую холодность в любое утро в этом доме.

А особенно сегодня — в день отъезда мамы.

Платье и корсет я научилась завязывать сама в тринадцать лет, когда отец был вынужден отказаться от последней служанки. Элеонор хоть и вернулась тогда домой, но пребывала в таком состоянии, что просить её о помощи казалось мне неуместным. В дальнейшем этот навык пригодился, ведь теперь я сама стала… не совсем служанкой, но почти.

Три комнаты из пяти всё ещё принадлежали нам, но две пришлось сдать семье Лье — супружеской чете, державшей единственную на восточной равнине мельницу, и их дочери Ане, чьими страшными историями я заслушивалась вчера перед сном. Мы с сестрой следили, чтобы дом был в порядке, фактически выполняя любые просьбы арендодателей. Иных доходов у нас просто не было. А иначе мы бы потеряли фамильный дом.

Я завязала узел на корсете, заплела косу, как у сестры, и повязала повязку на волосы, чтобы не мешались. Сунула ноги в полуразваленные сапоги и поспешила за дверь, прямиком в мамину комнату.

К моему удивлению, та уже была на ногах.

— О, Лири, хорошо, что ты уже здесь, помоги мне, — сказала мама, уже полностью одетая. Она тащила по деревянному полу тяжеленный сундук, пыхтя и оступаясь. У камина Элеонор показывала старые безделушки из прежней жизни какому-то незнакомому мужчине, видимо, старьёвщику с целью продать, который держал за спиной тяжёлый холщовый мешок. Я прошла мимо, кивнув им. Скорее всего, это были тоже мамины вещи, только те, что не влезли в этот огромный сундук.

— Мама, подожди, куда ты тащишь сама? — я подошла ближе. — Сейчас спину надорвёшь. Не могла меня подождать?

— Они скоро будут здесь. Нужно поспешить, дорогая, — мама отошла в сторону, освобождая мне место, чтобы я помогла вытолкать огромный сундук, набитый непомерным количеством барахла.

Я налегла, напрягая все мышцы, но не сдвинула его ни на дюйм. Я недооценила вес этой груды маминых пожитков.

— И зачем тебе столько всего? — выдохнула я. — Разве тётя Элени не поможет тебе с вещами? Мне казалось, у неё достаточно средств, чтобы тебя обеспечить.

Мама пожала плечами, и этот жест показался мне чужим, потерянным.

— Я не хочу напрягать твою тётю. Она и так любезна, согласилась взять меня к себе…

— Дело не в любезности, мама. Ты прекрасно это знаешь.

Между нами воцарилось молчание, тяжёлое и липкое, как смола. Мы достигли лестничного пролёта на второй этаж. Мамина комната была в самом конце коридора. Спустить этот чудовищный ящик вниз будет сущим испытанием. Я пропустила маму вперёд, чтобы она взяла переднюю часть, а сама осталась сзади. Элеонор и старьёвщик уже спустились вниз вперед нас.

— Поднимаем. Давай. Раз, два, три… — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как жилы на руках натягиваются, как струны.

К тому моменту, когда мы наконец добрались до прихожей, я уже взмокла, а мама тяжело дышала, прижимая руку к груди. В зале оказалась Элеонор. Она тёрла какое-то пятно на полу с такой яростью, словно это пятно было личным оскорблением. Её пальцы уже покраснели. Наши арендодатели частенько заходили в обуви, и это приводило сестру в бешенство.

— Наконец-то, — пробормотала она, даже не подняв головы.

— Аня сказала, у нас во дворе уже стоит повозка. Они тебя ждут, — с укоризной произнесла мама, обращаясь к Элеонор. — Ты бы пошла их встретить.

Но Элеонор не удостоила её даже взглядом. Она смотрела на пол, продолжая тереть.

— Не слишком ли большой сундук? — холодно спросила она. — Ты могла бы оставить что-то здесь.

— Ты уже продала кучу моих вещей. Этого тебе мало? — мама сжала губы.

Элеонор на секунду отвела взгляд от работы, и в её синих глазах, холодных, как зимняя вода, мелькнуло что-то, похожее на боль.

— Это малое, что я могла сделать для семьи.

— Конечно. Всё, что ты могла, ты уже сделала, — бросила мать, и в голосе её прозвучала такая горечь и обида, что у меня свело живот.

Элеонор едва заметно вздрогнула, но снова вернулась к своему занятию, терзая и без того чистый пол.

— Пойдём. Наши гости, наверняка, уже заждались завтрака, — вставила я, пытаясь перевести разговор.

— Ты им не служанка, чтобы готовить, — мама расправила плечи.

— Нет, не служанка, — тихо ответила я, чувствуя, как напряжение в комнате становится почти осязаемым. — Мы просто гостеприимные хозяева. Я помогу донести сундук.

— Нет. Попроси кучера. Нечего тебе надрываться.

Я кивнула, с облегчением выскальзывая из комнаты, где воздух, казалось, застыл, пропитанный многолетними обидами. Мне нужно было выбраться отсюда, глотнуть свежего утреннего воздуха, который хоть немного рассеет эту давящую тяжесть.

Кучер ждал у кареты — старой, но на вид дорогой повозки, стоявшей у садовой лужайки. Тётя Элени даже не вышла. Впрочем, я её и не винила — мы фактически не были знакомы, и приехала она только забрать младшую сестру, а не заводить знакомства с племянницами-нахлебницами. То, что она согласилась принять нашу мать, чтобы снять с нас бремя лишних расходов, было для меня величайшей загадкой и благословением одновременно.

Кучер оказался высоким, но жилистым. Я решила, что он вполне способен донести сундук сам, о чём и сообщила ему, пропуская его в ворота.

— Конечно, госпожа, — ответил он с лёгким поклоном.

— Я не госпожа, — отрезала я.

В его глазах мелькнуло замешательство, но он покорно кивнул и прошёл внутрь, взвалив сундук на плечо с такой лёгкостью, будто тот был набит пухом. Я же помнила, каким неподъёмным он казался мне.

Мама вышла на крыльцо, накинув дорожный плащ. Она выглядела уставшей и какой-то… отрешённой.

— Мама, ты будешь завтракать? — спросила я.

— Нет, я взяла провизию вчера ночью. Вяленое мясо, хлеб… — она отвела взгляд.

Я заметила, как недовольно дёрнулась тень на лице Элеонор, вышедшей следом. Вяленое мясо было частью нашей общей провизии. Её пальцы, истертые о пол, сжались в кулаки.

— Нам надо идти, — бросила Элеонор матери, даже не взглянув на неё. — На рыбный рынок.

— Хотя бы подожди, пока я уйду, — процедила мама.

— Конечно. Жду, — сквозь зубы ответила Элеонор, и даже не мигнула. Её спина была напряжена, как струна.

Я перевела взгляд с одной на другую. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы оказаться где-нибудь далеко, где эти голоса не режут слух своей вечной, застарелой злобой.

Мама шагнула ко мне, и я увидела, как дрогнула её губа. Она обняла меня, прижав к себе так крепко, как не обнимала уже много лет.

— Я не хотела вас задерживать, — прошептала она, убирая выбившуюся прядь с моего лица. — Берегите себя. Если возникнут сложности, напишите тёте Элене. Я тоже буду писать. Постараюсь помочь, чем смогу.

Её ладони, шершавые и тёплые, прижались к моим щекам. Затем она перевела взгляд на старшую дочь, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди. Мама сделала шаг к ней, протянув руку, но в последний момент отдернула, будто наткнулась на невидимую стену.

— Будь добра, — глухо сказала она. — Заботься о сестре. Это твой долг.

Я вспомнила другую картину: юная Элеонор, только что возвращённая приказчиком, огласившим завещание, домой, пытается прижаться к матери, а та едва смотрит на неё и отстраняется от девушки. Сейчас сложно было винить сестру в её холодности. Когда-то именно мать была с ней неоправданно жестока.

— Я знаю, — коротко бросила Элеонор.

— Ну, девочки… прощайте.

Мама кашлянула, словно что-то сдавило ей горло. Моё горло тоже саднило. Я знала, что мы, возможно, не увидимся снова. Горная гряда, фактически у которой мы и жили, была на западе, а за ней начинались Бронзовые земли; мама же уезжала в степи тумана на юго-востоке — это больше трёх дней пути на лошади. У нас же лошади не было, и в таком случае путь до матери занял бы больше двух недель. Дороги были опасны: дикие звери, лихие люди, для которых наша бедность не была помехой.

— Прощай, мам, — выдавила я. — Я надеюсь, ты навестишь нас, как будет возможность.

Я не верила в это. Но слова нужно было сказать.

Мама кивнула, ещё раз взглянула на Элеонор, которая стояла, как изваяние, и быстро вышла, не оборачиваясь. Кучер подсадил её в повозку, лошадь всхрапнула, и повозка, громыхая колёсами по утоптанной земле, тронулась с места.

Я стояла на крыльце, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Горло саднило, но я не позволяла слезам пролиться.

— Ну вот, — прошептала я. — Теперь всё изменится.

— Надеюсь, — раздался за спиной холодный голос Элеонор. — Пошли. У нас много дел.

***

Рынок шумел, переливался красками и запахами. Здесь, в самом сердце Равенста, жизнь била ключом, в отличие от окраины, где проживали мы, не обращая внимания на наши личные трагедии. Я любила это место: пряные ароматы трав, солоноватый ветер с реки, крики торговцев, мелькание лиц. Это было напоминанием о том, что мир велик и равнодушен, а значит, мои трудности — всего лишь капля в его бесконечном течении.

— Что ты хотела взять? — спросила я сестру, когда мы остановились у знакомого прилавка.

— Овощей, фруктов. Рыбу. На что хватит с продажи маминых безделушек, — коротко ответила Элеонор, разглядывая сморщенные яблоки. — Арендная плата поступит завтра.

— Она поступит, — заверила я. — У нас есть деньги на этот случай.

Сестра ничего не сказала, только крепче сжала кошель на поясе.

— Я сейчас, — я отступила от неё, заметив знакомую рыжую голову в толпе. — Улья!

Моя подруга, цветочница, помогавшая матери собирать лекарственные травы, обернулась. Веснушки на её лице светились, как маленькие звёзды, а улыбка, когда она увидела меня, стала шире неба.

— Лири! — она обхватила меня за плечи, едва не выронив корзину с сушёным тимьяном и валерьяной. — Ты как? Я слышала, ваша мама уехала?

— Уехала, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Поэтому, если ты дашь мне зелени в кредит, чтобы утешить меня… — ухмыльнулась я, — но знай, что все деньги у Элеонор.

Улья виновато поморщилась.

— Не в этот раз, подруга. Мать убьёт. Сами едва сводим концы с концами.

В этот момент за её спиной показался Найтан — её брат. Копна морковно-рыжих волос, застенчивый румянец, вечно сбегающий взгляд зелёных глаз. Я улыбнулась ему, чувствуя, как внутри разливается это знакомое, щекочущее тепло лёгкого флирта.

— Здравствуй, Лирия, — тихо сказал он.

— Здравствуй, Найтан, — ответила я, и мой голос, кажется, прозвучал чуть мягче, чем следовало.

Но Найтан, вместо того чтобы поддержать игру, тяжело вздохнул и перевёл взгляд на пустой прилавок.

— Жаль, нам бы не помешали сейчас настоящие покупатели, — пробормотал он.

— А что? Я ваш единственный клиент? — я огляделась.

И правда. Обычно многолюдная часть рынка, где торговали цветами и травами, сейчас пустовала. Здесь же были продавцы резных игрушек из костей, но и к ним никто не подходил.

— До праздника ещё две недели, а народу нет, — заметила я. — Странно.

Улья переглянулась с братом, и в её взгляде промелькнуло что-то, от чего у меня похолодело в груди.

— Ты забыла? — переспросила она. — В этом году — оброк.

Моё сердце пропустило удар. Конечно. Как я могла забыть? Раз в десять лет. Традиция, о которой говорили шёпотом, которой боялись, как огня.

— Оброк, — повторила я, чувствуя, как слова обжигают губы.

— Вот именно, — кивнул Найтан. — Все ждут. И боятся. Боятся, что за кем-то придут. Снова.

Я сглотнула. В прошлый раз мне было девять. Я плохо помнила подробности — отец тогда ограждал нас от этого, но помнила тишину, повисшую над городом, и то, как плакала соседка, чья дочь ушла в лес за Бронзовую гряду и не вернулась. Но таков был обычай. Плата за мир с бессмертными, установленный Водной девой. Одна девушка раз в десять лет отправлялась на службу к ложно-бессмертным в Бронзовые земли. По слухам, предыдущие отобранные помогали вновь прибывшим там обустроиться, и время там длилось иначе, чем по эту сторону гряды. Но это были просто слухи, потому что уже сотни лет никто не возвращался с той стороны. Целым, по крайней мере.

— Думаете, в этом году выберут сами или будет доброволец?

— Я бы вызвалась, — расхвасталась Улья, — маме бы заплатили столько медных монет, сколько я вешу, и моя семья жила бы богато ещё не одно поколение.

— А учитывая, что ты не самая хрупкая девочка, — поддел её брат, сжав плечо, — это была бы очень солидная куча монет. Но всё равно — нет. Жизнь моей сестры всего дороже.

Я согласно кивнула. Деньги семье выплачивали обычно управители города, поскольку именно они поддерживали соблюдение проведения обряда, но вот откуда к нам поступали столь драгоценные медные монеты — был большой вопрос. Кто-то склонялся к страшным мыслям: фейри из-за гряды оставляли плату за девушку в наших лесах, но никто и никогда этого не видел. Вся традиция была покрыта мраком.

— Ты бы мог тогда сам пойти и стать полезным семье, — с ухмылкой бросила Улья, что говорило о её подтрунивании над братом.

— Говорят, отбирают только девушек, — прошептал Найтан, понижая голос. — Для старых богов. Для тех, кто за Стеной.

— Я думала, что для службы ложно-бессмертным, — возразила я. И шок пронзил меня. — Ты думаешь, их отдают в жертву богам?

— Нет, конечно. Это происходит уже сотни лет. Думаешь, наши отцы отдавали бы своих дочерей, если бы думали, что их приносят в жертву? — заверил Найтан.

Косторез, расположившийся неподалёку, который высекал острым кинжалом очередную игрушку из кости, усмехнулся, привлекая наше внимание. Мы все втроём посмотрели на него. На голове у него был капюшон, низко спадающий на лицо, чтобы прятаться от солнца, но он откинул его, обнажив своё лицо миру. Удивительно красивое лицо: из-под полога капюшона выглядывали каштаново-бронзовые кудри. Но его взгляд…

— Конечно, разве вы могли усомниться, что власть имущие способны солгать своему народу? — вновь усмехнулся мужчина, и его голос — низкий, с хрипотцой, как далёкий раскат грома — заставил мурашки пробежать по моей спине. — Неслыханно.

Он отложил кинжал и взял в руки только что вырезанную фигурку — маленькую деву с распахнутыми крыльями за спиной. Кость, из которой она была сделана, имела странный перламутровый отлив, словно принадлежала не животному, а чему-то, что никогда не ходило по земле.

— Вы думаете, девушки, ушедшие за Гряду, и вправду служат? — продолжал он, вертя фигурку в длинных пальцах. — Уверен, они с отличием несут свой крест быть избранными.

Я оторопело заморгала. Он иронизировал над священной традицией?

Улья побледнела. Найтан шагнул вперёд, заслоняя сестру, но я не могла пошевелиться. Взгляд костореза приковал меня к месту, как кольцо охотника — птицу.

— А что же с ними случается? По-вашему мнению, — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым шёпотом.

Он улыбнулся. Улыбка не затронула его глаз.

— Это зависит от того, кому они достанутся. Есть боги, что пьют красоту, как вино. Есть те, что питаются страхом. А есть… — он взмахнул рукой, стряхивая костную стружку, — …те, что ищут не просто тело, а душу. Чтобы заключить её в клетку. Как эту.

Он поднял фигурку, и мне показалось, что внутри кости что-то блеснуло — живое, бьющееся.

— Вы говорите о богах, об истинно-бессмертных, а они не связаны материальными вещами. Но кто-то приносит монеты, — вырвалось у меня. — Медь. За каждую девушку. Это могут быть только ложно-бессмертные, это…

— Ты думаешь, деньги приносят фейри? — он пронзительно посмотрел на меня, и смех его прозвучал, как звон разбитого стекла. — Веришь ли ты в фейри?

Я вздрогнула, а он снова усмехнулся, и в его карих с золотым отливом глазах на миг плеснулась тьма. Он продолжил.

— Нет. Вероятно, их дают свои же, чтобы успокоить совесть. Чтобы думать: мы не продаём дочерей, мы отправляем их на службу. И медные монеты — такая малость за то, чтобы не смотреть правде в глаза.

У меня отвалилась челюсть. Улья рядом замерла на месте от такого откровенного мнения чужака. Кто он? Не могла вспомнить, видела ли я его здесь раньше. Мой взгляд метнулся к Найтану, но он тоже держался настороженно. За такие разговоры нам могло влететь всем, а я и без того имею запятнанную репутацию по самые щиколотки.

Он положил фигурку на прилавок и подтолкнул её ко мне.

— Возьми. Это подарок. Чтобы ты не забывала: правда всегда больнее лжи, но ложь убивает медленнее.

Я не хотела брать. Его изречения были странными и пугающими. Но пальцы сами потянулись к холодной кости. Едва я коснулась её, как внутри фигурки что-то дрогнуло — и на миг мне почудилось, что я слышу крик. Тихий, далёкий, полный боли.

Я отдернула руку.

— Кто вы? — выдохнула я.

Косторез наклонил голову, и его кудри упали на лицо, скрывая глаза.

— Тот, кто знает, что не лес является самым опасным местом по эту сторону Гряды, — сказал он тихо. — Но и не все кости, что мне приходится находить в лесу, принадлежат животным. Я много смотрю, мало говорю. Делюсь мыслями.

— Делайте это осторожнее, в следующий раз, — вставил напряжённо Найтан, и я была с ним согласна.

Косторез поднялся из-за прилавка, и я только тогда заметила, что он был очень высоким — выше Найтана больше чем на голову, и на все две выше меня, с разворотом плеч, несоразмерным обычному работяге. Плащ его, серый и невзрачный, при движении вдруг полыхнул изнутри золотом, как закатное небо, и я поняла: этот человек был богат. Так зачем он сидит здесь на земле в пыли под палящим солнцем? Он даже не стал собирать свои поделки, разложенные подле цветочной лавки.

Он шагнул в толпу, и та расступилась перед ним, как вода перед камнем. Но на мгновение он обернулся, и его губы шевельнулись в беззвучных словах. Я не услышала, но почему-то поняла:

«Мы ещё увидимся».

— Лири! — Улья трясла меня за плечо. — Ты как? Ты побледнела как смерть. Что он тебе сказал?

— Ничего, — я перевела дыхание. — Просто… кто это?

— Мы его раньше не видели, — ответил Найтан, хмурясь. — Приехал недавно. Говорят, косторез из южных земель. Но я бы не советовал с ним связываться. От него… нелюдимым веет.

Я кивнула, но фигурка, которую он мне протянул, так и осталась лежать на прилавке. Я не посмела взять её. А может, просто не смогла.

«Мы ещё увидимся».

Боги, надеюсь, нет.