Кукольник

Глава первая: До войны

Солнце было полноправным хозяином Стоунхолма. Оно заливало поляну перед озером тёплым мёдом, пробивалось сквозь листву дубов дробным, танцующим золотом. Воздух пах свежескошенным лугом, влажной землёй и далёким дымком из кухонной трубы.

По узкой тропинке вдоль воды шли трое. Впереди, подобно пушистому чёрному мячику с алыми бантами, скакала Миранда, шпиц королевских кровей и полновластная хозяйка всех окрестных полей. За ней, крепко держась за руки, шли Люциус и Кларибель. Его рука, широкая и смуглая, полностью охватывала её тонкие пальцы в перчатках цвета увядшей розы. Между ними, словно живое связующее звено, порхала Лилиан в простом белом платьице.

– Папа, смотри, лебедь! – прошептала она, замирая.

На воде, словно призрачный корабль, скользила белая птица. Люциус остановился, снял фетровую шляпу. Это было глубокое уважение к красоте.

– Королевская птица, – так же тихо отозвалась Кларибель. – Как будто знает, что сегодня особенный день.

– Почему особенный? – удивилась Лилиан.

– Потому что мы все здесь вместе, – улыбнулся Люциус, и в его серьёзных серо-голубых глазах вспыхнули тёплые искорки. – И солнце светит, и Миранда не упала в воду. Это ли не чудо?

Миранда, будто услышав своё имя, с весёлым лаем помчалась к воде, заставив лебедя с достоинством отплыть. Лилиан засмеялась, и этот звонкий смех разнёсся над водой. Кларибель прижалась плечом к Люциусу. Ей не нужно было слов. Её счастье было осязаемым, как тепло его руки.

Обратная дорога в дом была неспешной. Уставшая Миранда устроилась на руках у Люциуса. В дверях их встретил густой аромат, вырвавшийся из кухни: сдобная выпечка, карамелизированные яблоки.

– Ах, вовремя! – из кухни вышла невысокая, плотная женщина с лицом, испещрённым морщинами-лучиками. Это была миссис Энсли. – Я как раз вынула ваши любимые сконы, капитан. И лавандовый мёд.

– Миссис Энсли, вы – волшебница, – Кларибель протянула руки, чтобы снять шляпку.

– Волшебство-то волшебством, сударыня, а без тёплого платья к озеру ходить – это уж никак, – ворчливо пробурчала она, но её глаза светились нежностью.

Стол в светлой столовой уже был накрыт. Лилиан, серьёзно надув щёки, расставляла фарфоровые тарелки с лилиями – фамильный сервиз. Кларибель, скинув перчатки, направилась в буфетную доставать масло – она никогда не позволяла слугам делать всё.

– Миссис Энсли, присоединяйтесь, прошу вас, – сказал Люциус, держа стул для жены.

– Ох, капитан, вы же знаете, – женщина замахала руками. – Мне и на кухне отлично. Да и пирог с ревенём требует присмотра.

– Вы – наша семья, – мягко, но непреклонно сказала Кларибель. – Хотя бы на чашечку чая.

Миссис Энсли покраснела и, бормоча что-то про «неслыханные манеры», позволила налить себе чаю, присев на краешек стула. Это был их ежеутренний ритуал.

В саду мелькала сутулая фигура в холщовой куртке. Старый Майкл, садовник, осторожно опрыскивал розы. Но его главной гордостью были не они. У восточной стены дома цвела целая клумба ослепительно белых лилий. Он высадил их в день рождения Лилиан. «Чтобы цвели, пока наша маленькая леди растёт, – говорил он. – И чтобы знала: есть на свете красота, которая не увядает».

Завтрак протекал в тихих разговорах. Люциус делился планами по ремонту беседки. Кларибель читала отрывок из письма сестры. Лилиан, испачкав нос джемом, рассказывала о гнезде малиновок. Миранда мирно посапывала у её ног.

Стоунхолм под солнцем был укрытием. Крепостью, стены которой были сложены не из камня, а из взаимного уважения, тихих шуток и уверенности, что каждый здесь бесконечно дорог друг другу.

Когда завтрак подошёл к концу, Лилиан подбежала к окну и помахала Майклу. Старик снял шляпу и поклонился с торжественностью, будто приветствовал королеву. Затем он сорвал одну, самую совершенную лилию, обернул стебель влажным мхом и, войдя через террасу, молча преподнёс её Кларибель. Та, улыбнувшись, вплела цветок в причёску дочери. Белая лилия на тёмных волосах Лилиан стала последним штрихом к картине этого утра.

Это утро, как и сотни других, должно было закончиться тихим вечером у камина. Но история Стоунхолма была написана на пергаменте, который мог внезапно вспыхнуть.

Через два дня, пока Люциус в кабинете разбирал счета, к парадной двери подъехал верховой. Молодой курьер в забрызганном грязью мундире, с лицом, застывшим в маске служебной бесстрастности. Его появление само по себе было телеграммой – добрые вести не требуют такой спешки.

Миссис Энсли, увидев его из окна кухни, уронила деревянную ложку. Её сердце, научившееся слышать музыку дома, пропустило такт.

Люциус принял депешу в библиотеке. Конверт из грубой серой бумаги был холодным на ощупь. Он вскрыл его перочинным ножом. Рука не дрогнула. Буквы начали дрожать: «Капитану Л. Стоуну предписано в течение 72 часов прибыть в Портсмут для последующего следования в Голд-Кост в составе экспедиционного корпуса. Англо-Ашантийская кампания».

Голд-Кост. Африка. Война. Слова падали в тишину кабинета, как камни в колодец. Колониальная, далёкая, непонятная война за чужие земли. Люциус отчётливо представил не дым сражений, а липкий тропический зной, жёлтую лихорадку, болота. Долг, о котором он всегда говорил с гордостью, обернулся холодной, абсурдной строчкой.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Кларибель. Она стояла в дверях, не спросив разрешения войти, с лицом, из которого ушёл весь цвет.

– Люциус?

– Меня отправляют в Африку, – его голос прозвучал плоско.

Она выхватила из его рук телеграмму. Её глаза пробежали по строчкам, губы сжались.

– Это несправедливо. У тебя поместье, семья… Это не наша война.

– Это приказ, – сказал он. Но внутри что-то кричало в унисон с ней. Чужая. Грязная. Бессмысленная.

– Приказ отправиться умирать от малярии? – в её голосе впервые прозвучала горечь. – Твой долг здесь! Перед Лилиан! Передо мной!

Он взял её за руки, её руки были ледяными.

– Если я откажусь, это будет бесчестьем. Над Стоунхолмом будет висеть тень.

– Я предпочла бы тень трусости живого мужа – тени славы на могиле, – выдохнула она, и слёзы побежали по её щекам.

Следующие дни пролетели в кошмарной кутерьме. Сундуки, укладка мундира. Лилиан, как тень, следовала за отцом, молчаливая и испуганная. Её мир дал трещину. Миссис Энсли пекла его любимые пироги с ожесточённым усердием. Майкл, не говоря ни слова, принёс из леса кусок старого дуба и вырезал маленькую фигурку собаки – Миранду, которую можно было носить в кармане.

Прощание случилось на крыльце. Небо было затянуто густыми тучами нависшими над поместьем. Карета уже ждала.

Лилиан прильнула к отцу, спрятав лицо в складках его шинели.

– Ты вернёшься к нам рыцарем?

– Я вернусь твоим папой, – пообещал он, целуя её в макушку. – Береги маму и Миранду. И помогай Майклу с лилиями.

Она кивнула, сжав зубы. Её беззаботное детство кончилось в это утро.

Кларибель стояла рядом, прямая и гордая. Она не проронила ни слезинки при дочери. Но когда он обнял её в последний раз, он почувствовал, как всё её тело дрожит.

– Мы будем молиться за тебя, – прошептала она ему на ухо. Он мог только кивнуть.

Карета тронулась. Он оглянулся только один раз. Они стояли на крыльце вчетвером: жена, дочь, заботливая миссис Энсли рыдающая в платок – словно мать отправляет родного сына на войну и старый садовник. Маленькая чёрная точка – Миранда – безнадёжно лаяла вслед. Стоунхолм, его светлая крепость, медленно уплывал в серую пелену, превращаясь в размытый мираж.

Этот мираж он нёс с собой через бесконечные морские мили. От порта Ливерпуль до порта Кейп-Кост на военно-транспортном судне под названием «Аякс».

Многие британские войсковые транспорты и корабли носили имена из греческой мифологии, истории или географических объектов («Himalaya», «Orontes», «Tamar»). «Аякс» (герой Троянской войны) идеально вписывается в эту традицию.

Первые дни пути были сплошным чистилищем. «Аякс», неуклюжий, переоборудованный из грузового судна, кряхтел и стонал в холодных волнах Бискайского залива. Люциус Стоун привык к морю, но не к этому плаванию – не к цели, ждавшей его в конце пути. Его каюта, которую он делил с еще двумя лейтенантами, была клетушкой из полированного тика, пропахшей табаком, лаком и сыростью. Звуки корабля стали его миром: грохот машин, скрип дерева, мерные шаги часового на палубе над головой и постоянный, навязчивый гул мужских голосов – сотен голосов солдат, набитых в трюмах, как селедок в бочке.

Именно они, люди, были главной заботой и угрозой. Триста человек пехоты, в основном молодые ребята из Мидлендса, впервые видевшие океан. Стоуну, как капитану, было вменено в обязанность поддерживать дисциплину и боевой дух на этом плавучем лазарете. Скука и теснота рождали ссоры. Каждый день он проводил построение на ветеранской палубе – единственном открытом пространстве, где можно было выстроить роту. Солдаты, бледные от качки и недостатка воздуха, щурились на соленый ветер. Учения с оружием были строжайше запрещены – одна нечаянная искра в пороховом погребе, и от «Аякса» остались бы щепки. Поэтому муштровали строевую, до седьмого пота, пока мышцы не горели огнем, а мысли не отвлекались от гнетущей неизвестности.

Единственным развлечением были дельфины да редкие встречи с другими судами – парусами на горизонте, которые вызывали бурю предположений. Вечерами офицеры собирались в кают-компании. Дым от сигар стоял стеной, застилая портрет королевы Виктории. Говорили о слухах про ашанти и их колдовстве, о жаре и лихорадках, косивших людей куда вернее вражеских пуль. Так же болтали о Вулзли, самом знаменитом и удачливом британском военачальнике колониальных войн.

– Говорят, он уже в Кейп-Косте и набирает свою «банду», – сказал майор Элдридж, помешивая виски содовой. – Отобрал человек сорок, в основном из Королевских инженеров и стрелков.

– Пойдешь, если позовёт? – спросил Люциус.

– Нет Стоун, был бы я моложе, но с годами пылкость угасает не только к красоткам, но и к любой физической нагрузке. Ума не приложу, что движет Вулзли, ведь давно уже не пацанёнок.

Люциус молча слушал, чувствуя, как абстрактная «миссия на Голд-Косте» обрастала плотью страхов и домыслов. Его собственная депеша, аккуратно спрятанная в полевой сумке, казалась теперь не приказом, а билетом в преисподнюю.

Заход в Фритаун стал первым столкновением с реальностью Африки. Воздух, густой и влажный, обрушился на палубу, словно горячее одеяло. Запах – смесь гниющих фруктов, влажной земли и дыма – въелся в одежду навсегда. На рейде стояли другие суда, а к «Аяксу» то и дело подплывали лодки с чернокожими торговцами, выкрикивающими что-то на ломаном английском. На берегу, среди пальм, белели дома, а выше, в зелени холмов, угадывались крыши казарм. Здесь они взяли на борт почту, свежие – и неутешительные – сводки с фронта, и несколько бледных, изможденных чиновников, смотревших на пополнение с видом обреченных мудрецов. После Фритауна настроение на корабле переменилось. Шутки стихли. Все чаще солдаты молча смотрели на берег – бесконечную полосу темно-зеленых джунглей, упиравшихся в желтый песок пляжей. Этот берег был красивым, величественным и абсолютно враждебным.

Завершающий отрезок пути до Кейп-Коста был самым тяжелым. Жара в трюмах стала невыносимой. Начались первые случаи лихорадки. По ночам Люциус слышал кашель и стоны, доносящиеся снизу, и чувствовал холодок беспомощности. Он простаивал часами у поручней, наблюдая, как океанская синь сменяется мутной желто-зеленой водой у берега. И вот однажды на рассвете вахтенный крикнул: «Земля!».

На горизонте вырисовался не просто берег. Высокая скала, увенчанная зубчатыми стенами белого форта, возвышалась над океаном. Кейп-Кост. Под ним, у подножия, кучкой жались крыши города, окутанные утренним туманом. Оттуда, преодолевая шум прибоя, доносился странный гул – голоса, барабаны, лай собак, звук новой, чужой жизни. «Аякс» сбавил ход, готовясь к сложной процедуре высадки на шлюпках.

Капитан Стоун, надевая свой мундир, уже пропахший потом и солью, почувствовал не страх, а ледяную ясность. Путешествие закончилось. Театр абсурда под названием «войсковое судно «Аякс» опустил занавес. Теперь начиналась война. Он вышел на палубу, где уже строились его люди, и первый раз вдохнул воздух Голд-Коста – воздух, пахнущий порохом, болотом и долгом.

Глава вторая: Чужой долг

Глава третья: Возвращение в тишину.