Свет полярной звезды
Глава 1: Случайности не случайны
Я — вампир. Звучит как полный бред, не так ли? Над таким заявлением пару лет назад на каком-нибудь популярном шоу хорошенько посмеялись бы.
Вот только мне ни капельки не смешно. Многие, услышав о подобном, вспомнят мифы про ночных тварей, однако всё не так на самом деле. Пока мир жил в согласии, подобных мне не было. Потом началась Третья Мировая Война, да такая, что итогом стала ядерная зима с непроглядными тучами, облучением и температурой примерно под минус шестьдесят. Спросите, как в таких условиях человечеству удалось выжить? Да почти что никак. Нормальных людей осталось меньше миллиона. И большая их часть спряталась под специальными куполами, куда не проникает излучение. Высоко в небе на тяге земли висят системы очищения атмосферы, вот только подобный процесс займёт примерно лет сто — не меньше. Сейчас же около бывших осколков мира разгоняют ядовитые тучи, давая солнечным лучам хоть немного подогревать промёрзшую насквозь землю.
Откуда же тогда появились вампиры? Всплывает вопрос номер два. Да всё произошло быстро: радиация, излучение — в итоге у большинства лучевая болезнь разной степени тяжести. В некоторых случаях заболевание заканчивается смертельным исходом, в моём — это мутация на генетическом уровне. Так как в моём организме не задерживаются красные тельца, для жизни мне приходится добывать кровь у других людей. Суперспособности? Бред сивой кобылы и выдумки. У нас не появилось ни сверхскорости, ни клыков, ни светобоязни — ничего такого. Просто нам нужна кровь для выживания. Вот такая картина мира.
Живи не хочу в этом аду, из последних сил борясь за выживание. Мне эта жизнь омерзительна. Сброситься бы в жерло вулкана, да только недавно нашла сведения о том, что где-то в Антарктиде какой-то безумный учёный изобрёл лекарство для таких особей, как я. Вот только из-за этой информации всё ещё существую и уже месяц иду на далёкий север, сквозь холод и долины с разрухой, кишащие животными-мутантами. Иду, убиваю их и вспоминаю, сколько игр было создано на этой основе. Жаль, что реальность куда более жестокий фантазёр: её воображение не ограничено в отличие от нашего.
Сегодня голод мучает с раннего утра, поэтому придётся сделать остановку, а ещё лучше — ночлег в полуразрушенном Ушуае. Эх, раньше тут был большой курорт, сейчас же всё покрыто коркой льда, и ледяная стужа пробирает до костей. Разминаю замёрзшие пальцы и стряхиваю с воротника куртки редкие снежинки. Обожаю свой пуховик марки Arctic Explorer и безумно рада, что перед Апокалипсисом потратила на него свои три зарплаты. Зато сейчас мне не страшен мороз, хотя ночи предпочитаю проводить в замкнутых пространствах, без метелей.
В городе людей нет, удивляться нечему. Здесь всё разворовано ещё с год назад. Несмотря на это, надеюсь найти хотя бы порцию кошачьего корма. Он питателен, да и выбора у меня нет — это лучше, чем охотиться на истощённых крыс, от которых можно и чумку подхватить. Греет мою душу пистолет в кармане, удобный Wildey Moore, да и автомат «Акабан» через плечо обещает безопасное будущее.
Прохожу в умиротворении ровно один квартал, когда слышу перепалку. По звукам это драка между представителями мужского пола. Обычно в такие не встреваю, так как обидеть девушку может каждый, даже комар, тем более в мире, где мораль ушла в утиль и возвращаться не собиралась. Но любопытство — это такая свинья: мне бы её прирезать, а я её на убой ращу, жалко ведь. Вот и в этот раз иду у него на поводу и заглядываю в переулок, чтобы увидеть, как трое взрослых мужиков избивают молодого парня, наверное, моего возраста. Тот не сопротивляется, зажимая одной рукой окровавленный глаз, а другой — область солнечного сплетения.
Уже хочу развернуться и уйти, но вижу, что эти мужики от бедного создания отставать не собираются. Да и паренёк этот напомнил мне мою любимую лошадку на ферме отца: глаза больно добрые, умные — как батя любил говорить. Поддавшись болезни по имени Геройство, я вырулила из-за поворота и громко свистнула, наведя на ободранных дикарей автомат, предварительно сняв его с предохранителя. Нет, я конечно за выживание человечества, только вот эти индивидуумы — уже звери, одичавшие и обезумевшие от отчаяния. Их уже не вернёшь, отпоив чаем или самогонкой: в глазах их пустота и одичалость.
Для пущего эффекта даю короткую очередь перед их ногами. Они отскакивают и убегают. Я же подхожу к незнакомцу, что, как идиот, улыбается мне. Ну, умница, Джису, наткнулась на умалишённого. С такой мыслью разворачиваюсь и хочу уйти, когда сильные пальцы смыкаются на моём локте, и я слышу тихий шёпот:
— Лучше бы ты их пристрелила. Побежали, они сейчас всю стаю приведут.
Почему-то даю утянуть ему меня вперёд, в неизвестность. Заходящее солнце освещает нам дорогу через брошенные искорёженные машины и рухнувший мост. После — три улицы, четыре переулка и подземный переход. Мы тормозим, и мне хочется придушить этого умирающего пятнадцатью минутами ранее энерджайзера. Выдёргиваю свою руку, на которой останутся синяки, и собираюсь уйти, вот только он идёт за мной и тараторит без передышки:
— Спасибо, что спасла. Хоть и парень, а драться не умею. Кстати, ты первая нормальная, кого я вижу в нашем городе. Куда идёшь?
Оставляю вопрос без ответа, продолжая путь. Почему-то в голове всплывает мультфильм «Шрек». Ситуация сейчас как нельзя ему соответствует, только меня преследует паренёк, похожий на лошадь. Ему явно мои ответы не нужны, потому что он продолжает гундосить на своей волне.
— Меня, кстати, Хосок зовут. Можно мне с тобой пойти?
На этом вопросе резко разворачиваюсь и наставляю на него ствол, недовольно бурча:
— Отвали от меня. Мне сейчас лишний рот не нужен. Сама пришла сюда искать пищу и нарвалась на неприятности из-за кого? Из-за тебя. Так что исчезни с глаз долой, мне возиться с психами некогда.
Незнакомец — точнее, Хосок — улыбается мне торжественно и отвечает на полном позитиве:
— Тогда тебе повезло. У меня много запасов, в магазинах ты ничего не найдёшь. Поэтому-то те парни меня и допрашивали с пристрастием. Может, уговор? Ты берёшь меня в свою банду, а я делюсь запасами и ночёвкой. Куда идти мне, в принципе, всё равно, лишь бы тут не прозябать.
Наверное, я выгляжу удивлённой, да и чувствую себя также. Как в таком почерневшем мире выжил этот светлый человек с абсолютно безобидным характером? Решаю пойти другим путём и говорю новому знакомцу в лоб:
— Я — вампир. Что, если высосу твою кровь?
Он же огибает меня по кругу, снова берёт за руку и отвечает в позитивном ритме, почти речитативом:
— Ну ничего, бывает. Могу делиться с тобой кровью. Слышал, вам она нужна раз в неделю. На таких условиях возьмёшь с собой?
Немею от неожиданности. Информация должна была испугать этого оболтуса, а тут такое. Обречённо вздыхаю, понимая, что прилип как банный лист к причинному месту. Вырываю свою руку и тихо вещаю:
— Ну веди меня, Сусанин. Только не в дебри, а на ночёвку. Завтра утром смоемся из этой дыры.
Парень преспокойно отвечает мне, показывая рукой на заброшенный теплоход посреди реки:
— Не знаю, про какого ты мужика говоришь, но до того места нам лучше дойти до темноты.
Киваю в знак согласия, и мы быстрым шагом срываемся с места. Ох, мамочка родная, надеюсь, там внутри не клетка маньяка. На такого Хосок вроде не похож, но посмотрим, можно ли ему доверять. Так или иначе, при случае можно пустить и пулю в лоб — целительную, снимает любые негативные тенденции раз и навсегда.
Глава 2: Тень прошлого
Я проваливаюсь в сон не сразу. В ушах ещё стоит вой вьюги, а перед глазами — раскачивающийся силуэт Хосока. Странный. Слишком светлый для этого мира. Он выбивается из общей серости, как заноза, и от этого больно смотреть.
Чтобы не думать о нём, я позволяю себе нырнуть туда, куда зареклась заглядывать. В «до».
Наш дом стоял на отшибе, в глубинке, где даже до апокалипсиса сотовая связь ловилась через раз. Зато воздух пах мятой и сеном, а по ночам было видно Млечный Путь. Отец говорил, что купил эту ферму за копейки, потому что прежние хозяева сбежали от «медвежьего угла». А для нас это был рай.
Я слышу скрип половиц на веранде. Мама ругается с печкой, которая никак не хочет разгораться. Отец где-то в загоне возится с лошадьми. На кухне грохочет посудой старшая сестра, Элен — вечно недовольная, вечно в наушниках. Младшая, Элис, которой только-только исполнилось два, сидит у меня на коленях и тычет влажным пальцем в книжку с картинками.
— Джису, а это кто? — лепечет она, путая слоги.
— Это ёжик, Лисёнок.
— Йожик! — визжит она и хохочет, запрокидывая голову.
Я чувствую вес её тельца, тепло маленькой ладошки на своей руке. Этот запах — детский шампунь, молоко и яблоки, которые мы вчера тайком стырили из погреба.
Воспоминание такое яркое, что на секунду я забываю, где нахожусь.
Потом картинка смазывается, как старая киноплёнка.
Первый гриб вырос за лесом. Мы не поняли, что это. Просто небо стало фиолетовым, а потом — белым. Слишком белым. Отец успел затащить всех в подвал. Я помню его руки — они дрожали, когда он заколачивал дверь. Мама молилась, прижимая к груди Элис. Элен плакала и сжимала мой локоть так сильно, что на утро остались синяки.
Я думала, мы отсидимся. Что это как в фильмах — придёт армия, наденет противогазы, и всех спасут.
Никто не пришёл.
Первой ушла Элис. Облучение для таких малышей — смертельный приговор. Она не болела. Она просто… угасала. Как свечка. Всё спала и спала, а потом мама сказала шёпотом, страшным, сорванным голосом: «Всё». Я закутала её в любимое одеяльце с зайчиками. Мы не могли выйти наружу — радиация. Отец выкопал могилу прямо в земляном полу подвала. Рядом со старыми банками с соленьями.
Я не плакала. Я не верила.
Потом мама. Она просто легла рядом с той маленькой могилкой и не встала. Лучевая болезнь сожгла её изнутри за три дня. Я сидела рядом, держала её за руку и рассказывала глупые детские сказки, чтобы ей было не так страшно. Она умерла под утро, когда завывающий ветер за стеной стих.
Элен продержалась дольше. Мы с ней ругались последний раз в жизни из-за последней банки тушёнки. Я назвала её эгоисткой. Она назвала меня дурой. А через час у неё пошла кровь из горла, и я не могла ничем помочь. Я держала её голову у себя на коленях, её длинные волосы прилипали к моим рукам.
Отец похоронил её рядом с мамой и Элис. А потом сел напротив меня, положил свои большие, мозолистые ладони мне на плечи и сказал:
— Ты должна выжить, Джису. Слышишь? Ты — мой боец.
Он умер через пять дней. Просто не проснулся. Сердце не выдержало.
Я осталась одна. В подвале. С четырьмя могилами. И с чувством, что меня выпотрошили и набили ледяной ватой.
Я выбралась наружу, когда кончилась еда. Мир был другим — серым, злым, чужим. Моя кожа горела, в глазах двоилось, а потом появилась она. Жажда.
Это не похоже на голод. Голод — когда живот сводит. Жажда — когда ты чувствуешь, как внутри тебя выжженная пустыня, и единственное, что может дать влагу, — это чужой пульс под языком.
Я боялась себя.
Первые месяцы я питалась падалью. Животные дохли от радиации, и я дохла вместе с ними. Потом — крысы. Потом… я нашла первого человека. Старик умирал под обломками, в его глазах уже не было жизни. Я сказала себе, что так надо. Что он всё равно не жилец. Что я просто забираю то, что пропадает.
Но вкус… металлический, солёный, горячий. Он разбудил во мне зверя.
Год я скиталась одна. В голове звучал только один вопрос: «За что?» Я хоронила всех, кого любила, а сама превратилась в монстра. Я не хотела этого. Я хотела вернуться в тот подвал, где пахнет землёй и яблоками, где Элис тычет пальцем в книжку, а мама ворчит на печку.
Я хотела домой.
Но дома больше нет.
Я открываю глаза в палатке. Рядом, свернувшись калачиком, спит Хосок. Его дыхание ровное, спокойное. Он не похож на монстра. Он вообще не похож ни на что, что я видела раньше.
Я смотрю на его лицо и впервые за долгое время не чувствую себя совсем одна. Это пугает.
Ты — мой боец, — говорит голос отца в голове.
Я закрываю глаза и позволяю себе просто дышать.
Глава 3: Немного о насущем
Каждый человек знает, какова кровь на вкус, но это ведь не делает его вампиром. Просто, наверное, любой тащил в рот пораненный палец, не так ли? Знакомая ситуация. Ерунда по сути, а представьте, что вам нужно выпить целый стакан красной солоноватой жидкости, которая противно оседает на языке. Гадость! Многих наверняка вывернуло бы, вот только у меня — бедной и горемычной — выбора нет. Так как без спирта переливание не организовать, как и без шприца, ваты, капельницы и, конечно, главного — медицинского образования, приходится хлебать подобное пойло раз в неделю, зажав нос и плотно закрыв глаза. Изредка спасает воображение.
Вот только сейчас куда интереснее: новый знакомый, который, профессионально введя себе в вену иглу, сцеживает в прозрачную колбочку рубиновую кровь. Наблюдаю за его серьёзным лицом и не понимаю, как можно быть таким трусом и одновременно самим спокойствием. Ещё недавно на подходе к убежищу думала о том, как это чудо вообще здесь выжило. Ведь при виде двух мутировавших волков взрослый парень заверещал, как блондинка при виде сумочки Гучи, и скрылся за мной, выставляя меня вперёд как щит. Мне было, конечно, не обидно, но удивило то, что спустя пару секунд он прошептал:
— Лучше всего убивать их пулей в лоб.
Вот почему и сейчас рассматриваю Хосока более внимательно — он очень странный. Когда наполнилась колба, парень протянул её мне и спросил:
— Ты как желаешь: через рот или вену?
Первый вариант мне был не по вкусу, но с другой стороны, через любую иглу можно занести инфекцию. Поэтому, поморщившись, я дрожащими пальцами взяла своё волшебное зелье, однако его тут же отобрали. Мои глаза стали размером по две копейки, когда это чудо перелило свою кровь в стаканчик из-под кофе, заправило его мятным сиропом, закрыло крыжкой и вставило трубочку. Я со спокойным лицом приняла суперкоктейль и попробовала: мята отлично отбивала у крови железный привкус, забивая его своей свежестью и пряностью. Только поэтому, вот честно, это творение вскоре оказалось в моём желудке и было заедено консервами. Настоящими — не собачьими или кошачьими — с нормальным вкусом и запахом.
Парень, похожий на пони, понаблюдав за моим голодным марш-броском, ухмыльнулся и ляпнул под руку:
— Ты словно три года не ела! На юге всё так плохо?
В ответ я только рыкнула и продолжила жевать вкуснятину. Я сама не знала, какие эмоции испытывала к этому человеку. С одной стороны, он был странным и не вызывал доверия, но с другой — давал умные советы и был слишком добр для мира, погрязшего в дерьме и хаосе. Так что, порешив пока оставить отношения на уровне «я тебя знаю, но ты странный», я продолжила молчать и, закончив с плотным ужином, перебирала рюкзак. В этот момент в мой внутренний мир снова ворвался позитивный голос:
— Куда мы пойдём?
— В Антарктиду, — ответила я, утрамбовывая на дно рюкзака чесночные хлебцы.
Но это чудо, по-моему, включило режим Незнайки на Луне и всё донимало вопросами.
— Зачем тебе туда?
Вот на этот вопрос я не могла ответить этому олуху — пока что. Он был ещё не в той зоне доверия. Поэтому я посмотрела на него лишь с одной фразой на лице: «Отстань!»
Мой намёк был понят легко. Частенько удивляло, что моё поведение никак не обижало этого чудика. Он только улыбнулся мне немного грустно, чтобы следом предложить дельную идею:
— Думаю, утром нам лучше найти снегоход, это сократит время пути. Также у меня есть запасы бензина и небольшая палатка. Слышал, на дальнем севере тепло из-за озоновых дыр.
Мои глаза от удивления полезли на лоб. Ладно, соглашусь: не такой уж этот парень и глупый. Идеи у него умные — даже слишком для такого трусишки-зайчишки.
На это я кивнула и отвернулась от нового знакомого, мигом засыпая.
Спокойный сон мне обеспечивали пистолет в кармане куртки и чутьё. Оно подбросило меня с кровати в ночь, когда из окна был виден огромный ядерный гриб. Если бы погибла в ту ночь — ничего бы не было, особенно этого путешествия вслепую, к глупой надежде. Кажется, что именно там ждёт спасение, но это лишь отсрочка перед неминуемой гибелью. Хотя цель есть: вылечиться — и тогда пустят под купол, где общество ещё живо. Там цветут цветы и есть зелёные растения, что снабжают чистым кислородом искусственное согревающее солнце. Эта мечта, что снится мне каждую ночь, несбыточная сейчас, однако возможная когда-то в будущем.
Любой прекрасный сон подходит к концу. Вот и мой прервал Хосок, трясущий за плечо и шепчущий почти на ухо:
— Вставай, кажется, дикари за нами следили. Если побежим — сможем скрыться и забрать снегоход.
Сердце моё в испуге билось бешено и отчаянно. Именно в такие моменты мне вспоминалось, что, несмотря на обстоятельства, я слабая девушка. Но внутренний надрыв позволил мне резко соскочить, застегнуть куртку и схватить рюкзак и одну канистру, которую протянул Хосок, сияя своими чёрными глазами в темноте. Он тоже затаривался и снова был очень спокойным и собранным, что подтверждало мою теорию о двоякости этого человека. Может, у него раздвоение личности? Откинув нелепые мысли, я дала схватить себя за руку и побежала за новым компаньоном-человеком, с которым, если честно, по-нормальному не общалась с момента катастрофы.
Но сейчас об этом думать некогда: главное, чтобы не сбивалось дыхание и не темнело перед глазами от боли в груди. Потому что за спиной раздаётся дикое улюлюканье — звуки, которые проникают в душу и сжимают в тиски затравленный разум. Паника поднимается из глубин сознания, но я душу её и прикусываю нижнюю губу, чтобы вновь ощутить себя живой, ещё не ставшей одной из них.
Мы за какие-то десять минут добегаем до раскуроченного магазина мототехники, и Хосок затаскивает меня внутрь, указывая на снегоход новой марки. Сам заливает бензин и постоянно оглядывается. Я смотрю внимательно на его манипуляции и спрашиваю:
— Где ключ от этой прелести достал?
Он явно недоволен моим спокойствием, поэтому тяжело вздыхает, следом снова улыбается крайне дружелюбно и переспрашивает:
— Серьёзно? Тебя сейчас интересует именно это?
Киваю утвердительно, закрепляя наши пожитки сзади, привязывая палатку на верёвки. Замечаю на заднем бампере название этого монстра — «Арктическая пантера». Мне оно, конечно, ничего не говорит, но звучит громко, и бак, похоже, вместительный — туда заливается уже третья канистра.
Отвлёкшись от разговора, не сразу слышу ответ на свой вопрос:
— Я тут уже почти год, так что отыскал ключ на случай, если понадобятся пути отхода.
Принимаю информацию благосклонно, однако удивляюсь, когда он протягивает ключи мне и говорит:
— Ты за рулём.
Хмуро окидываю странный транспорт взглядом, но сажусь и завожу мотор — вдалеке снова слышатся звуки преследования. Срываемся с места слишком резко. Чувствую, как чудик хватается за мою талию, но прощаю ему эту шалость. Хотя бы потому, что вожу крайне небрежно и он чуть не слетает на первом же повороте.
Мы вдвоём уносимся дальше на север, к другим городам. Я не знаю, радоваться ли, что теперь я не одна. Наверное, да: нашёлся постоянный донор для моих нужд. Хотя он скорее ноша, которую придётся тянуть на своём бабьем горбу. Надеюсь, что не прогадала, подписавшись на эту новую дружбу, и мне не будет стоить этот промах собственной жизни.
Глава 4: Свобода в грязи
Каждый может объяснить, что такое день и ночь. И то и другое составляет сутки. Но только так было раньше. Сейчас во всём мире царит что-то среднее. Хотя ближе к Антарктиде довольно светло, намного лучше, чем в той же южной части. Правда, люди до сих пор цепляются за старые сутки, словно они — осколок из прошлой жизни, напоминание о том, что когда-то всё было иначе и светило солнце, которое сейчас скрыто под грузными серыми облаками. Я к таковым себя не отношу и сплю тогда, когда выматываюсь из сил — так больше времени остаётся на передвижение.
Мы едем по старым меркам времени примерно часов восемь. Проехали ещё один город и даже дозаправились. Но что мне кажется куда страшнее, так это то, что Хосок напоминает психа. Пока мы находились в развалинах на окраине города, этот парень отыскал сноуборд и пытался привязать его к снегоходу. Смотрю на всё это и не понимаю его стремлений. Вся атмосфера окружающего мира не располагает к веселью. Спешу об этом сообщить собеседнику:
— Хосок, не будь ребёнком, это глупо. Тебе не кажется, что заниматься чем-то подобным в постапокалипсисе как-то не айс?
Он на это улыбается слишком позитивно и отвечает на радостной ноте:
— Как раз это меня и веселит: все старые устои рухнули. Вседозволенность и свобода! Разве нельзя этим насладиться сполна?
Перебиваю собеседника с горькой усмешкой:
— Следуя твоей логике, те дикие, что гнались за нами недавно, тоже свободны. И итогом стало их полное безумие. Тоже хочешь с ума сойти?
После этого Хосок осматривает меня внимательным взором, становясь резко умным — правда, всего на пару секунд. Затем улыбается и отвечает:
— Теперь у них есть право сойти с ума. Только не от свободы, а от того, что им нужен был старый контроль и стабильность. Винить их за это крайне глупо. Ты не знаешь, что станет с тобой через какие-то полгода.
Эти слова из уст такого труса лишают меня дара речи. Сказаны они слишком заумно на мой взгляд. Я как бы сама не считала себя гением. Ухожу в свой внутренний мирок с подобными мыслями, стараясь заново понять этого человека, узреть его суть. Нажимаю на газ, когда он даёт мне отмашку, и мы срываемся с места. Пару раз оборачиваюсь, проверяя, не сдуло ли наездника. Однако Хосок установил себе держатель, отчего легко скользит по льду и снегу. Вид его в специальных очках вызывает невольную улыбку. Где-то в глубине сердца рождаются воспоминания счастливого детства — такие забытые из-за того, что этот мир канул в бездну, отчего кажущиеся чужими всего на пару секунд.
Эти идиотские гонки длятся часа два с лишним. Если честно, сильно устаю от них, потому что путь приходится выбирать поровнее. Отчего вглядываюсь в снег, который не радует спектром цветов: лишь серый и белый. Торможу медленно, осматриваясь в поисках ночлега. Но везде пустырь и предельная тишина. Выход один: придётся ставить палатку, хотя это крайне небезопасно.
Хосок видит моё замешательство, поэтому включает режим чудика. Улыбается, показывая зубы, и, не кривя душой, заявляет:
— Хищников отпугнёт огонь, а людей — ружьё. Так что расставляй палатку, я пойду за хворостом.
Обречённо соглашаюсь, наблюдая за удаляющимся силуэтом на сноуборде. Где только этот человек берёт энергию для позитива? Мой внутренний источник света давно иссяк.
На льду приходится вбивать колышки молотком. Хорошо, что они тоже из стали, и слой смёрзшейся воды большой и плотный — под воду уйти меня вообще не тянет.
Когда палатка уже плотно стоит, из леса появляется Хосок, и он не один: за ним хвостиком бежит прихрамывающая собака. При этом сзади у него привязана охапка хвороста — интересно придумал. Благодаря этому мы сумели развести аж три костра по периметру. Только потом взялись за приготовление ужина. В небольшой котелок сначала попала талая вода, затем специальная таблетка. Их выдавали около куполов, они убивали всех известных микробов, а также снимали радиацию. Часто именно города по суевериям просят обходить стороной.
Однако это не всегда так: в некоторых местах людей снабжают специальными средствами для выживания. Наверное, тех, кто в куполе, берёт совесть за яйца. Ну ещё бы: у них там — цивилизация, а у нас — ад земной. Сказки, которыми пугали грешников, обрели некую иную форму, хотя в бога я не верю. Перед тем как отправиться в дальний путь, я сама набрела на такой пункт, что снабдил меня этими таблетками, аптечкой с большим количеством лекарств и специальным устройством, сообщающим о высокой радиоактивной зоне. Правда, такие места чаще встречаются там, где атомные бомбы и рванули.
Пока я размышляла о прошлом и бурлил наш суп на рыбных консервах, мой товарищ решил подружиться со своим «хвостом». Собака лежала и вылизывала рану, жалобно поскуливая. Мне, конечно, эта идея не пришлась по душе, отчего я предупредительно пробурчала:
— Лучше не прикармливай, иначе привяжется — придётся застрелить.
Он на это только улыбнулся и, подбираясь к животному всё ближе, прошептал:
— Зря ты так. Разве не знаешь, что у собак усиленный слух и обоняние? Думаю, она нам пригодится. И прокормить мы её сможем.
Мда. И как с ним спорить, если он любое моё предупреждение с лёгкостью опровергает? Хосок протянул — по породе вроде бы хаски — небольшой пакетик с консервой специально для собак. Та сначала неуверенно принюхалась, затем всё же начала есть. Этот парень решил, что проблем, по-видимому, нет, и захотел погладить животное. Видимо, у него никогда не было домашнего питомца. Конечно, такая наглость не понравилась собаке, и та всадила зубы в руку этому идиоту. Однако и тут он отреагировал странно: продолжал её гладить, и она, расцепив пасть, облизала рану, а потом бросилась наутёк. Хосок ухмыльнулся ей вслед и вернулся ко мне с окровавленным запястьем.
Первым моим действием был подзатыльник этому умнику и ругательство:
— Ты идиот, вообще псих! Как только дожил до сегодняшнего дня?
Он же, как обычно, ответил на своей волне:
— Лучше бы ранение обработала. Нужно всегда надеяться на лучшее. Иначе жизнь теряет смысл.
Мне осталось только пожать плечами и порыться в рюкзаке. Там нашлись перекись водорода и бинт. После быстрой обработки и ужина мы забрались в палатку. Вскоре, кроме потрескивания костра, ничто не нарушало тишины за пределами нашего укрытия. Надеюсь, завтрашний день не принесёт нам новых приключений. Что-то их стало слишком много с появлением этого чуда, что совсем не от мира сего, контуженного психа.
Глава 5: Человеческая суть
Это утро было необычным. Впервые за очень долгое время совсем рядом кто-то пыхтел — и при этом тот человек не собирался всадить нож в спину. По крайней мере, Хосок на такого не похож. Ничто в эти утренние часы не нарушало покоя, разве что болезненный стон. От него стало очень не по себе. Резко сев, я раскрыла спальник этого чудика и тут же поразилась его бледности и взмокшему лицу. При прощупывании парень оказался горячим, раскалённым.
Рука, дёрнувшаяся к аптечке, замерла. В голове зароились тараканы, нашёптывая не хуже змея, что уговорил Еву на грех: «Без него тебе будет проще! Он только мешается и излишне куролесит. Брось его!»
За минуту сомнений стало не по себе. Когда это я успела стать такой бесчеловечной? Совесть вышла на первый план, долбанула из дробовика и ласково прикрикнула на тёмную сторону: «Цыц, демоны!» Те с криками разбежались, рука успешно схватила аптечку. Пришлось поднять парня, положив к себе на колени, и заставить выпить антибиотик и жаропонижающее. Спустя минут тридцать после этой процедуры Хосок открыл глаза и вымученно улыбнулся. Моя рука прошлась по его голове, я честно старалась быть добрее, когда спрашивала:
— Тебе ставили прививку от бешенства?
Он кивнул и облизал пересохшие губы.
— От столбняка, надеюсь, тоже?
На второй вопрос мой спутник тихо прошептал:
— Не успел, так что нет.
На последнем слове он потерял сознание — и это сильно всколыхнуло мою панику. Столбняк ведь не шутка, а сыворотки у меня нет. В аптеках эта дрянь не продаётся, да и какие аптеки — апокалипсис, детка! Единственный вариант — попробовать получить что-то подобное на фермах, где разводят лошадей. У отца всегда такие были, на всякий случай. Вот только уйти наугад я не могу, как и оставить больного на произвол судьбы.
С такими мыслями я открыла карту, и нам несказанно повезло. В двадцати двух с половиной километрах находилась конеферма примерно на пятнадцать стойл. Первая проблема была почти решена. Для решения второй мне пришлось тащиться в лес за большими ветвями и связать их в лежанку. Кстати, та собака бегала на расстоянии метров десяти от нас, и у меня зарождалось огромное желание её застрелить. Но тратить пули ради простого смертоубийства глупо, а жрать этого блохастика я не собираюсь.
Потом, уже в палатке, мне удалось напоить больного бульоном от вчерашнего супа, втиснуть в спальный мешок одеяло, затащить Хосока на ветки, матерясь на весь белый свет, обложить его нашими вещами и всё закрепить. Нет, я не злилась на него, но если вылечу — будет неделю есть кошачий корм из банки, а ещё лучше — сухой. Только спустя ещё минут двадцать мы наконец съехали с места, направляясь к конюшням.
Надеюсь, мои мечты обретут плоть и я найду нужную сыворотку. Этот парень, конечно, не конь, но если это столбняк, то симптомы мы облегчим. Мне только улыбающегося трупа не хватало.
Доехали мы почти за два часа. Так как снега в этом районе было больше, приходилось таранить сугробы. Ради безопасности я остановилась не близко, а как можно дальше. Обложила всё так же дрожащего Хосока ещё одним одеялом поверх, засыпав снегом. Источник наших проблем отстал — собака выдохлась после пяти километров. Рюкзак остался вместе с больным, я же взяла с собой пистолет и катану среднего размера. Я, конечно, не была мастером в этом, однако кендо занималась успешно. Мой опыт подсказывал, что лучше ходить с холодным оружием и уметь им пользоваться — звук выстрела может привлечь лишних гостей.
На всю дорогу пешим ходом у меня ушло минут тридцать. Ступала я аккуратно, чтобы не проваливаться глубоко. Первое, что меня напрягло не на шутку: от конефермы раздавались крики — и явно крики боли. Второе — из дальних зданий шёл дым, что говорило о костре. Это был весьма недобрый знак. Мало ли какие маньяки могут шататься по таким уютным местечкам.
Однако, когда ползком я пробиралась мимо стойл, я увидела то, от чего по коже поползли мурашки — липкий страх, от которого появляется рвотный рефлекс. Под крышей на железных проволоках болтались ошкуренные человеческие тела. Вашу мать, каннибалы. С такими прелестными созданиями я ещё не встречалась, и, несмотря на опыт общения с сумасшедшими, внутри под ложечкой засосало от отвращения.
Хорошо, что моё проникновение перебивали посторонние факторы: лай местных собак, загонявших, очевидно, жертву; дым, отбивавший мой запах; и мягкий снег, почти не хрустевший под ногами. В медленном и размеренном темпе я добралась до главного здания. Похоже, оно было заколочено изнутри — значит, сюда эти твари не совались. Порадовавшись этому факту, я толкнула прогнившие ставни и скользнула в открытое окно.
Было очень темно, действовать пришлось на ощупь. Однако найти шкаф с разными ампулами мне удалось, но уцелевших оказалось крайне мало. Всё же в сумку я запихала всё, что нашла. Чтобы не спалиться, выбралась обратно. Как хорошо, что моя куртка выцвела и теперь не так сильно выделяла меня на общем фоне.
Обратный путь по уже натоптанным следам я проползла по-пластунски. Уже почти у выхода позади меня раздался лай. Конечно, внутри меня сразу проснулись инстинкты, и я резко развернулась с катаной в руках. Очень не зря, потому что какой-то мужик напал на меня. Недолго думая, пока он опомнится и нанесёт удар, я перерезала нелюдю горло одним быстрым рывком. Алая кровь окропила снег.
Собачка же, которая лаяла только что, оказалась нашей. Дышала она очень тяжело. До нашей стоянки мы добирались вместе с ней очень быстро — наперегонки. Хаски не отставала и немного подвывала.
Как только мы оказались возле снегохода, я сразу завела мотор, дабы уехать отсюда подальше. Труп обязательно найдут, а погони по нашу душу, ой, как не хочется. Нужно найти более уютный ночлег и применить лекарство. Вспомнить бы, как правильно называется формула.
Снегоход уносил нас всё дальше к океану. Яркий свет пробивал тьму ядерной зимы. Если рассуждать логикой Хосока, сейчас главное — не сдаваться. Подумав об этом, я улыбнулась встречному ветру и прибавила скорости.
Глава 6: Ради выживания
Снегоход первые тридцать километров ровно гудел, а потом вдруг начал кряхтеть и заглох. Такое событие вызвало у меня сильную панику. Подавив свой бзик по фазе, я начала расставлять палатку и разжигать костёр — да так, чтобы, если нас преследовали, не заметили всполохов пламени. Не хочется оставлять такой маяк.
Хосока мне удалось перетащить внутрь и умыть талым снегом. Выглядел этот парень ещё хуже. Снова по позвоночнику промчался липкий страх за чужую жизнь. Над костром была установлена небольшая кастрюлька с куриной тушёнкой. Я же смотрела на ампулы в своих руках и боялась ошибиться. Вспоминай, чёртова голова! Все лекарства были белыми, и лишь одно — немного желтоватое. На него я любовалась минуты три, и как долбануло — правильно, именно такого цвета были ампулы у отца.
Руки дрожали, когда я набирала жидкость в шприц и обтирала вспотевшее плечо Хосока. Он никак не прореагировал, когда тонкая игла вошла в смуглую кожу, лишь ресницы дрогнули. После этого мне удалось привести парня в чувство ласковыми пощёчинами, заставить поесть и проглотить жаропонижающее с новой порцией антибиотиков. Только после всех этих манипуляций села есть и я.
Собака наконец нас нагнала и бегала рядом. Близко, правда, не подходила. Сжалившись над голодной псиной, я разорвала маленькую пачку с собачьими консервами и положила рядом с собой. Та начала принюхиваться и подошла — медленно, но даже это было достижением. Всё же сегодня она спасла мне жизнь.
На улице становилось всё холоднее, мороз покалывал кончики пальцев. Возвращаясь в палатку, вижу, как дрожит Хосок, его спальный мешок подрагивает в конвульсиях. Присаживаюсь и внимательно всматриваюсь в детское лицо этого парня, в то, как сведены от боли его брови. Костёр оставлять нельзя ради безопасности, но по отдельности мы, вероятней всего, замёрзнем.
Учитывая этот факт, я принимаю решение: расстёгиваю чужой мешок и рубашку парня, снимаю с себя футболку. Тело к телу — и будет намного теплее. Утираю пот с подтянутой груди и залезаю в просторный мешок. Укладываю голову на плечо Хосока, обнимаю его, и он перестаёт дрожать, прижимается, как птенец у матери под боком. Хорошо, если ночь пройдёт без приключений и за нами не обнаружится слежка. Вскоре и меня смаривает сон, становится даже немного теплее. На улице завывает вьюга, и ей в такт подвывает наш пёс.
Утро наступает слишком быстро, хотя это даже утром не назвать — так же пасмурно. Ветер на слух стих, что поможет нам двигаться дальше. Хосок с утра даже пришёл в себя, стало крайне неловко, когда наши взгляды встретились. Он хотя бы был менее бледным, хоть всё равно ослабшим на вид. Мне оставалось сделать равнодушное лицо и надеть обратно свою футболку поверх бюстгальтера.
На спине, по-моему, застрял чей-то прожигающий взгляд. Обернувшись, я подтвердила свои догадки: этот больной парень на меня пялился. Появилось сразу два желания, одно из которых — беспощадно задушить засранца. Спас его тяжёлый болезненный вздох, после которого я опустилась перед ним на колени и, потрогав лоб, спросила:
— Тебе лучше?
Он натянуто улыбнулся и прошептал:
— От таких видов перед глазами кому угодно полегчает.
Юмор был дурацким, но захотелось ответить в том же духе:
— Конечно, вот только о спасительном поцелуе принцессы даже не проси.
Хосок хрипло засмеялся. Губы у него были пересохшие, поэтому я потянулась к бутылке. Аккуратно запрокинула голову парня, уложив в сгиб своего локтя, и приставила горлышко к его губам. Он сделал глотка три-четыре, а после того как лёг обратно, сказал уже громче:
— Жаль, я уж размечтался о поцелуе. Как теперь жить?
Впервые меня пробрало на смех. Возможно, сказалось чувство облегчения. Если шутит — значит, выживет. Хосок улыбнулся и прошептал:
— Кажется, за то время, что я был в отключке, к тебе чувство юмора вернулось.
Я пожала плечами, резко стала серьёзной и спросила как можно заботливее:
— Ты идти сможешь?
Он попытался сесть, но тут же плюхнулся обратно со стоном боли. Теперь ситуация приобретала не очень хороший оборот. Похоже, ослабшему организму нужна нормальная еда, а где мне её взять? С такими заботами я накинула куртку и вышла из палатки на холод. Из-за того, что ночью прошлась метель, следы от снегохода замело, так что незваных гостей можно не ждать.
Это облегчало мне жизнь, но не давало ответа на то, как мы будем двигаться дальше. Бензин закончился, авторемонтников я не слышу, эту бандурину точно не починю — скорее поломаю ещё сильнее. Тягостный вздох сорвался с губ.
В этот момент взор обратился к кромке леса. Оттуда к нам приближался наш пёс. Сильно удивляюсь, когда он, подбегая ко мне, кладёт перед ногами тушку кролика средних размеров. Потом отходит и прячет мордочку в лапах.
Отваживаюсь и глажу пса по голове — на удивление, собака ластится в ответ. Шепчу охотнику тихое:
— Спасибо.
Тут же приступаю разводить костёр. Из-за готовки завтрака из свежего мяса мы задерживаемся на этом месте. Приходится тушку ошкуривать и жарить кусочками. Хосок при виде такой еды спрашивает:
— Где достала?
Улыбаюсь и, запихнув в его рот небольшой кусочек, отвечаю:
— Просто наш четвероногий друг чувствует острую вину за то, что укусил тебя. Заглаживает разными способами. Хороший пёс.
Больной улыбается и жуёт, задавая очередной вопрос:
— Бензин уже кончился?
Тяжело вздыхаю, впадая в разъяснения:
— К сожалению, да. Пришлось намотать пару-тройку лишних километров, чтобы спасти твою жизнь.
Сама тоже успеваю есть и кормить всё так же полуобнажённого парня. Только сейчас замечаю, что этот чудик довольно привлекателен — или срабатывают инстинкты продолжения рода. Как знать. Он же, прожевав очередной кусок, говорит:
— Раз так получилось, придётся бросить транспорт. Сегодня переждём здесь, а завтра можно выдвигаться — я уже смогу ходить.
Сразу отметаю эту идею, отрицательно качая головой. Хосок смотрит вопросительно, поэтому объясняю весь ужас происшествия:
— Мы нечаянно наткнулись на каннибалов, так что нам нужно как можно дальше убраться.
— Есть идеи? — спрашивает парень, падая обратно в свой мешок и тяжело вздыхая.
Откладываю еду и начинаю застёгивать пуговки на хлопчатой рубашке. Глаза у чудика расширяются, он краснеет. Я не обращаю на это внимания, предлагая вариант:
— Вчера я сделала из веток лежак. Попробую утащить тебя по снегу. Хоть один километр — но мы пройдём.
Протесты Хосока не слушаю, пихая ему в рот лекарства. Спустя минут двадцать мы уже готовы. Пробую тянуть импровизированные сани одна. Выходит плохо, но тут появляется пёс. Даже даёт себя впрячь. Вспоминаю, что хаски — это ездовые собаки. Если честно, я искренне радуюсь. Правда, больной доволен не очень, но сейчас главное — сбежать от проблем. Принять претензии можно и потом, в порядке исключения.
Глава 7: Глаза в глаза
Ночь тянется бесконечно.
Хосок горит. Я меняю компрессы каждые полчаса, но лёд из талого снега тает быстрее, чем я успеваю прикладывать его к его лбу. Он мечется, скидывает одеяло, потом снова дрожит. Я смотрю на его губы — обветренные, потрескавшиеся — и боюсь, что он не выберется из этого бреда.
А потом он начинает говорить.
Сначала я не понимаю ни слова. Это не русский, не английский, даже не суржик, на котором иногда переругивались у нас на ферме. Это что-то другое. Я вслушиваюсь, наклоняясь почти к самым его губам.
Латынь.
Я узнаю её по звучанию — отец любил старые медицинские справочники, иногда бормотал названия лекарств. Но Хосок не бормочет названия. Он говорит формулами.
— …рекомбинация белка… коэффициент абсорбции… мутагенез…
Его голос становится твёрже, увереннее, будто внутри него проснулся кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю. Кто-то чужой и очень умный.
Я прикладываю новый компресс к его виску и шепчу:
— Тш-ш-ш, тихо. Ты не в лаборатории.
Он не слышит. Его пальцы впиваются в край спальника, будто он пытается удержать что-то невидимое.
— Ген 47.2… нестабильный… нужен катализатор…
Я замираю.
Ген. Катализатор.
Откуда этот чудак, который визжит при виде волков, знает такие слова?
А потом он произносит имя.
— Луна… прости меня, Луна…
Голос ломается. Хосок всхлипывает во сне, по щеке течёт слеза. Я впервые вижу мужскую слезу — и мне становится страшно. Не за себя. За него.
— Я не хотел… я думал, что сработает… Луна, пожалуйста…
Я глажу его по голове, откидывая слипшиеся волосы со лба. Мои пальцы дрожат. Кто такая Луна? Его девушка? Сестра? Племянница? Почему он просит у неё прощения?
Он затихает на несколько минут, а потом начинает плакать. Тихо, по-детски, втягивая носом воздух.
Моё сердце сжимается.
Я никогда не умела утешать. Даже Элис, когда она падала и разбивала коленки, я просто обнимала и молчала. Но сейчас я делаю то, что приходит само.
Я начинаю петь.
Голос хрипит, я давно не пользовалась связками для этого. Но я пою тихо-тихо, ту самую песенку, что крутили по радио на кухне, когда мама готовила ужин. Простую, незамысловатую колыбельную:
«Ярче звёздочка сияй, свет в ночи нам посылай…»
Хосок медленно успокаивается. Его дыхание выравнивается, пальцы разжимаются. Я продолжаю петь, поглаживая его плечо.
«В небе тёмном ты одна, но не меркнет свет до дна…»
Он поворачивает голову в мою сторону, всё ещё не открывая глаз, и тихо, одними губами, шепчет:
— Мам…
Я сглатываю ком в горле.
— Спи, — отвечаю я шёпотом. — Всё хорошо.
Он затихает. Я смачиваю тряпку в ледяной воде и снова кладу ему на лоб.
Кто ты, Чон Хосок?
Вопрос повисает в воздухе, но ответа я не знаю. Зато знаю другое: я не дам ему умереть. Потому что если он исчезнет — этот странный, смешной, говорящий на латыни во сне парень — то во всём этом сером мире не останется ни одного живого существа, которое смотрит на меня без страха.
Я сижу рядом, слушаю его дыхание и жду рассвета.
Глава 8: Маяк
Мои силы были уже на исходе. Спустя пару часов пути Хосок умолк, и было непонятно: потерял он сознание или уснул. Это волновало меня не на шутку, однако останавливаться было нельзя. Вдали уже виднелся наш ночлег — огромный маяк. Он уже не светил кораблям на море, однако запирался изнутри, и в нём можно было пережить грядущую бурю. О ней кричало всё: ветер, набравший скорости, мелкий снег, летевший в самые глаза. Ещё какие-то полчаса — и мы наконец оказались на месте.
Небо стало ещё чернее обычного. Первым в открытую дверь забежал пёс, спустя пару минут выбежал и помахал хвостом.
Почему-то сейчас этому псу я доверяла больше, чем всем тем людям, которых повстречала на своём пути. Затащить Хосока мне с трудом, но удалось в небольшую каморку внутри. Нам повезло: тут была даже кровать. Положив это чудо на неё, я затащила остальные вещи и напихала в небольшую печку дров.
Пока они разгорались и потрескивали, я сходила наверх по лестнице и плотно закрыла все щели старыми тряпками, что нашла под постелью. Повезло и с тем, что нашлась масляная лампа, которая хоть немного развеяла темноту. Немного разобравшись с помещением, я подоспела к больному и поняла, что этот парень снова температурит. Несколько матов культурно так разрезали тишину на части:
— Египетская сила, ну сколько можно!
Проглотив злость, я попыталась выпоить ему хотя бы жаропонижающее, но в этот раз ничего не вышло. Тут-то и включилось моё упрямство, чётко продекларировав: «Ну уж нет, после всех моих трудов ты так просто не подохнешь!» Подумав об этом, я медленно растворила лекарство в воде, набрала жидкость в рот и поцеловала этого недотёпу. Благодаря этому смущающему действию ему стало легче спустя полчаса. Он пришёл в себя и даже поел. Мне, правда, кусок в горло не лез, ибо глаза сами стремились к губам напротив — таким на удивление мягким.
В этом сумраке за его пределами свистела буря, порывы ветра жестоко хлестали по стенам подобно кнутам. Мы же сидели на кровати и вели тихий диалог полушёпотом.
— Ты мне так и не скажешь, зачем ты идёшь в Антарктиду? — спросил Хосок, уложив голову мне на плечо.
Не знаю, что послужило толчком, но за несколько дней мы стали намного ближе. Возможно, от того, что я впервые ощутила жизнерадостность, идущую от этого парня. Это привлекло меня и дало совсем немного надежды. Тяжело вздохнув, я тихо произнесла:
— Ответ совсем неинтересный. Давай расскажу тебе, когда мы дойдём.
Он показал большой палец. Следом придвинулся ещё ближе из-за холода и поинтересовался:
— Как ты? Тебе скоро нужна будет порция крови?
Я удивилась заботе в его голосе: всё же как-то непривычно быть не одной, знать, что хоть кто-то заботится просто о твоём здоровье, а не гоняется, крича вослед, что ты чудовище. Такие люди тоже были в моей судьбе после начала ядерной зимы.
Поворачиваю лицо в сторону Хосока, и мы встречаемся взглядами. Вижу его нежную улыбку и отвечаю почти не дыша:
— Скорее всего через два дня.
Он приближается так, что наши губы почти соприкасаются. Его горячее дыхание согревает мой подбородок. Наверное, ещё секунда — и мы поцелуемся, но у этого парня не может быть всё нормально. Мы стукаемся носами, подаваясь навстречу друг другу. Неловкость смывает волной, начинаем смеяться. Хосок треплет мои спутанные волосы и говорит серьёзно:
— Надеюсь, мне полегчает к тому моменту и ты ничем не заразишься.
Не могу перестать хохотать, поэтому парирую:
— Если только глупостью.
Он отвечает мне таким же звонким смехом с хрипотцой. Отчётливо понимаю, что этот парень мне нравится. Не знаю, что именно послужило толчком, возможно, страх потерять его. Но разве в условиях, когда мир на грани краха, приходится выбирать? Обычное человеческое влечение никто не отменял. Ведь люди — существа социальные, нам нужно общение, подобное глотку кислорода. Может, от того, что его не стало после Третьей Мировой, мир и погряз в полном хаосе и анархии.
Думая о всякой ерунде, не замечаю, как засыпаю на чужом плече. Усталость берёт верх, чувство безопасности дурманит как никогда. Хочется доверять и вновь быть слабой, влюбиться, учитывая мой молодой возраст. Жаль, что цена высока, а я не так глупа и знаю, что подобное ни к чему не приведёт. Однако ведь никто не запрещал немножко покупаться в собственных грёзах, ощущая в области талии сильные руки мужчины.
Разбудили меня ласковые поцелуи — собаки! Боже, от этого счастья я отплёвывалась минут пять. Хатико наш — как мысленно мой мозг его прозвал — довольно вилял хвостом от своей проделки. Хосока рядом не оказалось, даже место успело остыть. Это не на шутку напрягло, поэтому первым делом я побежала к двери. Но она всё так же была закрыта, так что оставалось поискать наверху. Я начала взбираться по лестнице.
Пропажа обнаружилась сидящей на самой площадке, где раньше крутился огромный фонарь. Как только мы с ним поравнялись, недовольный голос выдал меня с потрохами:
— Хосок, не пугай меня больше так. Я уж думала, ты в бреду куда-нибудь утопал.
Он схватил мою руку за запястье и рывком усадил к себе на колени. В голове сразу поднялось недовольство, но оно улеглось от простого пояснения:
— Так будет теплее. Ветер ещё остался после бури.
Я замолкла, однако никак не понимала, что этот парень забыл тут в дикий холод. Он же, поняв немой вопрос в моих глазах, тихо ответил:
— Северное сияние, — указав пальцем дальше на север, через толщи льда.
Проследив взглядом за его указанием, я увидела отголоски ярких полос. Они переливались и переплетались друг с другом. Хосок взял мои руки в свои и грел. Между нами царило молчание, и мне на ум не приходило ни одной разумной мысли для разговора. Хотя внутри царил восторг от такой мелочи, как обычное погодное явление. Наверное, просто потому, что здесь смога на небесах было меньше, и это чудо пробивалось, и его можно было узреть.
Переключив своё зрение на лицо рядом, я снова поразилась. Как этот парень находит такие мелочи в этом павшем мире? Сейчас люди за чудо считают жизнь в куполе, найденную банку еды, картину, которую можно пустить на дрова. Он же просто живёт, словно ничего не поменялось, словно на дальнейшем пути нас не ждут толпы мутантов и долгая дорога под стальными небесами. Такой простой, иногда глупый, но от этого настолько живой и яркий, что у меня перехватило дух.
Это дало мне понять маленькую истину — ответ, почему я начала влюбляться именно в него. Ведь Хосок, как луч надежды, освещает путь к моему же исцелению. Поэтому я приложу все свои силы, чтобы защитить его в этом аду. Наверное, таков наш жизненный путь, и судьба свела нас вместе. Пусть всё будет так — это моё истинное решение.
Глава 9: Бега в заполярье
Все люди, услышав слово «пустыня», хотя бы немного пугаются. Ведь в таких местах нет указателей, можно легко заплутать и не вернуться. Сейчас же, когда весь мир поглотил холод и вечная зима, к пустыне можно причислить снежную равнину. Идя по ней, ты тоже не знаешь, где то самое нужное место, которое даже на карте не обозначено. Вот в этой странной ситуации мне и пригодился Хосок, что сейчас шёл впереди, прокладывая нам путь. Наверное, только от того, что в его глазах не было сомнения, я ощущала непривычное спокойствие.
Наш четвероногий друг носился рядом и барахтался в снегу, почти не проваливаясь. Нас же от такой чудесной участи — погрязнуть в сугробе — спасали лыжи, что нашлись под кроватью на том маяке. Так что мы решили не медлить и пуститься в путь на следующее утро. К тому же погода после бури наладилась, на небо вернулись птицы, крича и носясь чуть ли не над головой.
От последнего города мы отошли и теперь шли по замёрзшей воде, хотя скорее промёрзшей до самого дна. К нам уже подбирался вечер, об этом можно было судить по тому, что мы намотали по меньшей мере восемь километров, ни разу не отдохнув. У меня ноги сводило от усталости — всё же в прошлой жизни лыжником я не была и на олимпиадах не бегала.
Недавний больной был бодр и, как всегда, на полном позитиве, будто ребёнок, которого вывели на прогулку. Если бы он был диснеевской принцессой, возле него птички бы летали и цветы расцветали под ногами. Хотя если судить так и примерять подобный образ на себя, то вот лично я попала бы лишь в злодейки.
Мой спутник, явно заметив моё уныние, остановился и, повернувшись ко мне, заботливо спросил:
— Ты устала?
На это мне осталось лишь выпучить глаза и ответить немного язвительно:
— А ты догадливый!
Парень улыбнулся и указал пальцем куда-то вдаль. Мой взгляд последовал за ним и упёрся в очень ровную поверхность — видимо, там вчера буянил ветер, что смёл весь снег. Стало ясно, куда мы так торопимся, поэтому я лишь кивнула, и мы в полном молчании пошли дальше.
Нужный нам пункт приближался, и это не могло не радовать. Когда сугробы закончились, мне от усталости хотелось свернуться комочком и ни в какую не раскладывать палатку, да и костёр нельзя было разводить — снег просто протаял бы под ним. Так что греться придётся в обнимку, что смущало меня не на шутку.
Все приготовления к ночи заняли примерно полчаса, включая ужин. За это время у меня совсем отмёрзли ноги, и настроение было ниже некуда. Именно в этот момент, уже в палатке, Хосок протянул мне маленькие грелки. Я приняла их и, хорошенько потряся, положила в обувь. Приятное тепло разлилось по ногам, и меня потянуло спать. Я завалилась в спальный мешок и закрыла глаза.
Вот только спустя минут пять сзади прилёг чудик и прижал меня к себе, согревая своим дыханием область затылка и шеи. Это на самом деле смущало, но у меня даже мысли не возникло отстраниться.
Проспали мы так примерно часа два, как до моего слуха донёсся лай нашей собаки. Это почему-то напрягло. Обычно пёс был крайне спокойным, сейчас же не замолкал. Поэтому я растолкала Хосока и тихо ему прошептала:
— Кажется, у нас гости.
Он среагировал, и мы оба взялись за оружие — благо, спали в полном вооружении. На улице было темнее, чем обычно, наверное, благодаря этому были видны жёлтые глаза хищников. По виду это были волки, но мутировавшие. Такая встреча ничего хорошего не сулила, к тому же было холодно и бежать некуда.
Но подумать над этим мне не дали: Хосок вцепился в мою руку и побежал неизвестно куда. В другой ситуации я бы ему по голове надавала за глупость и панику, однако справиться с целой стаей тяжело, а мы не охотники. У обоих опыта в этом — как у младенца, играющего с кошкой. Наш пёс преданно бежал за нами и не давал диким зверям вцепиться нам в пятки.
Только благодаря ему мы оторвались от преследования. Кажется, у меня от бега чуть лёгкие в трубочку не свернулись. Дышать становилось больно, ледяной воздух обжигал. Заметив моё недомогание, напарник остановился и тихо прошептал:
— Нам нужно найти укрытие, бегать в таком холоде нельзя. У нас просто лёгкие кристаллизуются и взорвутся.
Я кивнула и попыталась согреть горло. Конечно, попытка с успехом провалилась. Парень осматривался, а потом его взгляд остановился на одном огромном сугробе.
— Нам нужно спрятаться в этой берлоге, но мы можем наткнуться на медведя. Готова? — спросил Хосок и медленно двинулся вперёд.
Я лишь послушно кивнула и покрепче перехватила оружие. Убить многотонную тушу так легко не получится, но и умирать нужно достойно — сражаясь.
Несмотря на такую мрачную точку зрения, внутри у меня всё сжалось от страха. Однако всё обошлось спокойно: разрыв вход, мы поняли, что внутри пусто и чертовски воняет, но это поможет нам скрыться от волков — такой запах отпугнёт кого угодно. Меня даже на долю секунды затошнило, но удалось сдержать порыв, особенно когда рядом с берлогой раздался жалобный скулёж нашего пса.
Сердце дрогнуло от жалости. Сама не знаю, когда успела так привязаться к этой псине. Хотя больше удивило то, что Хосок взял два пистолета — один мой — и, улыбнувшись, словно пошёл в лес по ягоды, вылез из укрытия. Я сидела в ступоре и отмерла лишь тогда, когда раздались первые выстрелы. Потом всё стихло.
Страх поглотил меня изнутри. Если эти двое не выжили, то и мне ничего не светит. Особенно без оружия, да и медведь может вернуться, а его явно не порадует такая наглая гостья.
Сердце в груди замерло и не желало биться снова. Кажется, этот парень нравился мне больше, чем я предполагала. Потому что от мыслей о его смерти закружилась голова, и живот свело судорогой ужаса.
Привязываться к кому-то до безумия больно. Особенно в мире, что одичал и не щадит слабых. Я же размякла.
Глава 10: Дороже золота
Несколько минут я дрожала от страха и отчаяния. Но потом поняла одну простую вещь — так просто терять этого дорогого мне человека я не готова. Катана немного утяжеляла руку, когда мне удалось выбраться из медвежьей берлоги. Из-за мрака глаза не сразу привыкли к обычному серому цвету. Поблизости никого не оказалось, и ни единого звука не было слышно. Лишь следы от капель крови стали для меня нужной тропинкой. По ней-то я и бросилась спасать двоих сумасшедших. И что тут такого, что один из них — собака?
Пробежав шагов двадцать, я наткнулась на эту парочку. Все волки были убиты, кроме того, что сейчас нависал над Хосоком и пытался вцепиться ему в горло. Парень сражался явно из последних сил. В один миг я оказалась рядом и легонько перерезала огромному зверю горло. Тот закряхтел и, испустив последний вздох, обмяк, заваливаясь на бок.
Наш хаски был хоть и побитым, но, заскулив и прихрамывая, всё же подполз к моей ноге. У меня в груди сейчас бушевала куча эмоций: облегчение, радость, эйфория и злость, даже больше — гнев. Его-то я и направила на виновника того, кто украл мой разум и любовь. Сев на него сверху, я избивала его кулаками и кричала, не сдерживая собственного гнева:
— Ты идиот! Сумасшедший! Придурок! Скотина!
Хосок не сопротивлялся первые несколько секунд, а следом — я не заметила как — он притянул меня к себе и поцеловал в губы. Дыхание сразу сбилось, и злость начала таять. Этот поцелуй был не такой, как тот, когда я давала ему лекарство. От него заныло внизу живота, и глаза закрылись сами по себе. Даже время заморозилось на долю секунды. Мне стало невыносимо жарко посреди лютой ядерной зимы.
Но, несмотря на тепло и толику страсти, оторваться от столь желанных губ пришлось. Прервав поцелуй, я устало вздохнула и, встретившись со взглядом этого чудика, заботливо поинтересовалась:
— Только не говори, что ты снова поранился?
Хосок улыбнулся и кивнул. После мне пришлось встать и наконец увидеть прокушенную голень. Теперь ранения этого парня вызывали у меня беспокойство и немного страха. Мне есть о ком беспокоиться — и это не всегда хорошо. Это ослабляет. Но в то же время дарит мимолётное счастье и эйфорию от сближения.
Немного ковыляя и прихрамывая, мы кое-как вернулись к палатке. Уже на месте пришлось сквозь своё неумение зашить повреждения, внутренне вздрагивая каждый раз, когда игла вонзалась в кожу. Хосок терпел всё мужественно и даже в такой ситуации улыбался и подбадривал. Лично меня радовало то, что столбняк ему больше не светит. Но на всякий случай я напичкала этого клоуна-героя антибиотиками. Точнее — спиртным, ибо таблетки кончились ещё после предыдущей коллизии.
Мы сидели друг напротив друга и, можно сказать, встречали рассвет, запивая его добрым таким спиртом, разбавленным наспех талым снегом. Напиток был не из лучших, но отлично согревал и снимал весь предыдущий стресс. Человек, что сидел напротив меня, в моих глазах стал намного дороже. Хотелось поделиться с ним всем, даже частичкой своей жизни.
Да и парень явно не желал сегодня молчать, потому что спустя целый час попойки пробормотал заплетающимся языком:
— Знаешь, до всего этого Апокалипсиса я не был таким глупым, каким ты меня считаешь. Даже скорее был амбициозен, грезил своими мечтами и не боялся никогда обжечься. Однако спустя год после первых ядерных взрывов все мои надежды были погребены под тоннами пепла. Я не спас тех людей, что любил, не спас и тех, для кого хотел быть полезен. Я что ни есть самое настоящее ничтожество.
Его слова ранили меня и вызывали в груди знакомый отклик. Наверное, все мы такие. Исковерканные, со страшными ранами на душе после бесполезной беспочвенной войны, что боролась даже не за идеалы, а за тупое доминирование. Из-за ядерной зимы многие жизни были утеряны, да и сама человеческая суть, стержни внутри любого человека были погнуты. Мы есть, и в то же время нас больше нет, как бы грустно это ни звучало.
Утерев слезинки на его лице, я притянула его к себе в объятия, сдерживая слёзы и становясь для кого-то опорой. Пусть я слаба сама по себе, но вместе мы станем сильнее. Пусть это будет моей истиной и надеждой.
С такими мыслями я оставила поцелуй у него на макушке и, глубоко вздохнув, решила впервые кому-то довериться. Только этому человеку, ибо только он в моих глазах заслуживает этого. Мне пришлось отстраниться, заглянуть ему в глаза и, немного смущаясь и коверкая слова по пьяни, пролепетать, сжимая его руку в своей:
— Ты меня много раз спрашивал, куда же мы идём. Сейчас я готова тебе рассказать и попросить, чтобы ты был со мной.
Хосок отреагировал бодро, его лицо осветилось любовью. Хотя, может, мне и показалось, но кивок я различила, поэтому продолжила:
— Я ищу в Антарктиде лабораторию. Ходят слухи, что один учёный создал лекарство от моей чудной болезни. После этого хочу, как и все, жить под куполом. Ты поможешь мне в этом?
Кажется, от первого моего предложения этот парень замер и перестал дышать. Однако из-за спирта в мозгу я не сразу заметила перемены, поэтому никаких подозрений не закралось в мою голову. От второго же моё чудо потянулось и оставило на губах лёгкий поцелуй — нежный и ни к чему не принуждающий. Однако именно сегодня мне захотелось углубить его, но Хосок отстранился и ответил:
— Я пойду с тобой. Давай сегодня ты выпьешь моей крови.
Мне сейчас хотелось совсем не этого, поэтому в один миг я перебралась к нему на колени и сама поцеловала этого глупого тугодума. Он сначала растерялся, но потом углубил поцелуй. Его холодные пальцы скользнули под куртку и обожгли поясницу. Я вздрогнула, однако отстраняться и не думала.
Хотя в следующую секунду случилось непредвиденное: когда я перевалила недотёпу на спину, он сразу задремал. Видимо, от потери крови, либо потому, что «облом» — его второе имя. Мне пришлось только посмеяться и устроиться рядом с ним, чувствуя облегчение, и тут же засыпать. Ведь завтра нас снова ждёт дорога, и теперь мне ведомо, что я могу положиться на этого парня во всём.
Глава 11: Тихий Океан
Мы идём уже несколько часов, а вокруг — ни души. Только лёд под ногами, серое небо над головой и редкие птицы, кружащие где-то на границе видимости. Снег спрессовался в плотную корку, и лыжи скользят почти бесшумно. Хосок впереди, я за ним. Собака носится где-то сбоку, иногда отбегая в сторону, чтобы понюхать очередной сугроб, и тут же возвращается.
День выдался на удивление тихим. Ни ветра, ни позёмки. Даже холод кажется не таким лютым. Я бы сказала, что это похоже на затишье перед бурей, но сейчас мне не хочется думать о плохом.
Хосок вдруг замедляется и идёт рядом. Мы какое-то время молчим, и это молчание — не тягостное, а какое-то… своё. Домашнее. Будто мы уже сто лет знаем друг друга.
— Джису, — говорит он, глядя куда-то вперёд, на линию горизонта. — А у тебя была семья?
Вопрос бьёт в солнечное сплетение. Я не ожидала. Обычно мы говорим о выживании — где взять еду, как не замёрзнуть, куда идти. О прошлом — нет. Прошлое болит.
Но сейчас, в этой тишине, я почему-то не хочу врать или отмалчиваться.
— Была, — отвечаю я. Голос звучит ровно, но внутри всё сжимается. — Большая. Шумная. Мы жили на ферме. У отца были лошади, мама вечно возилась в огороде.
Хосок не перебивает. Просто идёт рядом и слушает.
— Знаешь, у нас была традиция, — продолжаю я, и в горле встаёт ком. — Праздновать самые глупые праздники. День рождения резиновой утки. Первый снег. Последний лист на яблоне. Мама говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы ждать только Новый год и Рождество.
Я улыбаюсь, вспоминая.
— А ещё у нас был кинотеатр. В старом сарае. Отец нашёл где-то проектор, натянул простыню на стену, и мы смотрели фильмы. Старые, чёрно-белые, с помехами. Элен — моя старшая сестра — вечно ворчала, что это стрёмно, но сама приходила на каждый сеанс.
— Элен? — переспрашивает Хосок мягко.
— Да. Ей было семнадцать. Вечно недовольная, в наушниках, с крашеными волосами. Мы ругались постоянно. Но когда случился взрыв… она держала меня за руку. Сильно так. До синяков. Я до сих пор помню.
Я замолкаю. Слишком больно.
— А самая младшая, Элис, — выдыхаю я, потому что остановиться уже не могу. — Ей было два. Всего два года. Она называла меня «Джисууу» с растяжкой, тыкала пальцем в книжки и требовала читать про ёжика.
Я замолкаю. Горло сдавливает так, что невозможно дышать.
— Я копала её могилу голыми руками, — говорю я, и голос мой звучит чужо, будто не мой. — Земля в подвале была твёрдая, как камень. Радиация всё спекла. Я разбивала её кусками старой трубы, а потом выскребала пальцами. Ногти трескались, шла кровь, но я не могла остановиться. Не могла оставить её просто так. Не могла положить в яму, которую не вырыла сама.
Слёзы текут по щекам, но я их не вытираю. Пусть.
— Я закутала Элис в её любимое одеяльце с зайчиками. Положила сверху игрушку — старого плюшевого мишку, который всегда спал с ней в кроватке. А потом засыпала землёй. Горстями. Я помню, как комья падали на одеяльце и стучали по плюшу. Звук такой… глухой. Страшный.
Хосок берёт меня за руку. Его пальцы в перчатке сжимают мои, и я отвечаю на сжатие.
— Я сидела рядом с её могилой, пока не замерзли руки. Не плакала. Не могла. А потом просто… встала и пошла. Потому что Элен была ещё жива. Потому что мама была ещё жива. Потому что нельзя было останавливаться.
— Ты боец, — тихо говорит Хосок.
Я поднимаю на него глаза. Встречаю его взгляд — тёмный, серьёзный, без капли привычного балагурства.
— Мой отец говорил то же самое, — отвечаю я. Губы дрожат, но я сдерживаюсь. — Перед тем как лёг и не проснулся.
Хосок не говорит «прости». Не говорит «всё будет хорошо». Он просто стоит рядом и держит меня за руку. И этого достаточно.
— Элен умерла через несколько дней, — продолжаю я, потому что слова рвутся наружу. — Мама — ещё через три. Отец продержался дольше всех. А потом его сердце остановилось. Я осталась одна. В подвале. С четырьмя могилами.
Хосок молчит. Я чувствую, как его рука находит мою — через перчатки, неуклюже, но тепло. Он просто сжимает мои пальцы и не отпускает.
— Прости, — говорю я, вытирая щёку плечом. — Не знаю, почему я тебе это рассказываю.
— Потому что я спросил, — тихо отвечает он. — И потому что не надо держать это в себе.
Мы идём дальше. Я смотрю на его профиль — острые скулы, чуть прищуренные глаза. Он выглядит старше, чем обычно. Серьёзнее.
— А ты? — спрашиваю я, чтобы сменить тему и заодно утолить своё любопытство. — Расскажи о своих.
Хосок вздыхает. Долго молчит, подбирая слова.
— У меня была сестра, — наконец говорит он. — Лиззи. Старше на двадцать лет. Мама родила её совсем молодой, а меня — уже почти на закате. Они с отцом решили, что им скучно без детского шума, и вот вам результат.
Он усмехается, но в усмешке нет веселья.
— А у Лиззи была дочь. Луна. Мы с Луной учились вместе, представляешь? Дядя и племянница — почти ровесники. Дружили. Она была… яркой. Умной. Слишком умной для своих лет.
Его голос дрожит на имени. Луна.
Я вспоминаю его бред прошлой ночью. «Прости меня, Луна». Сердце пропускает удар.
— Что с ней случилось? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа.
— Я не уберёг, — глухо говорит Хосок. — Я пытался помочь и только сделал хуже. Она доверилась мне, а я…
Он замолкает и ускоряет шаг, будто пытаясь убежать от своих слов.
Я не настаиваю. Не сейчас.
— А родители? — спрашиваю я вместо этого.
Хосок немного расслабляется.
— Отец вечно подшучивал надо мной. Говорил, что они с мамой — молодые духом, поэтому и решили на старости лет завести ещё одного. «Ты нас держишь в тонусе», — говорил он. А мама… она пекла печенье с корицей по любому поводу. Даже когда повода не было. Весь дом пропахал корицей, представляешь?
Я невольно улыбаюсь.
— Звучит как рай.
— Это и был рай, — тихо отвечает Хосок. — До того, как всё рухнуло.
Мы снова замолкаем. Лыжи скрипят по насту. Где-то вдалеке лает собака.
— А девушки за тобой бегали? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.
Хосок фыркает.
— Ты надо мной смеёшься?
— Ни капли.
— Ну… бегали, — он немного смущается, и это так не вяжется с его обычным балагурством, что я не выдерживаю и смеюсь. — Но я был занят. Всё учился, изобретал, пропадал в лабораториях. Мне было не до романтики.
— А сейчас?
Он поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то тёплое. Живое.
— Сейчас — другое дело.
Я отвожу взгляд, чтобы он не видел, как я покраснела даже в этом холоде.
— У нас тоже были свои ритуалы, — говорю я, возвращаясь к безопасной теме. — Сбор яблок в сентябре. Отец ставил лестницу, я забиралась наверх и кидала ему самые спелые. Элен внизу кричала: «Не убейтесь там!» А мама потом варила повидло — вся кухня была в липких брызгах.
Я закрываю глаза на секунду и вижу это так отчётливо, будто это было вчера.
— Элис тогда ещё не было. А на следующий год она уже ползала между ящиками и таскала яблоки, которые упали на землю. Мы называли её маленькой гусеницей.
Голос снова ломается.
— Я похоронила её последней, — шепчу я. — Совсем маленькую. Закутала в одеяльце и положила рядом с мамой.
Хосок останавливается. Я тоже. Он поворачивается ко мне, и его рука ложится мне на затылок, притягивая к плечу. Я не сопротивляюсь. Утыкаюсь носом в его куртку и позволяю себе одну-единственную минуту слабости.
— Ты сильная, — говорит он тихо в мои волосы. — Самая сильная из всех, кого я знаю.
— Я не чувствую себя сильной, — шепчу я в ответ.
— Это и есть сила. Когда не чувствуешь, но идёшь дальше.
Мы стоим так посреди бесконечной белой равнины. Снег скрипит под ногами. Ветер почти стих. И в этой тишине я впервые за долгое время чувствую не одиночество, а что-то другое. Что-то, чему я пока боюсь дать имя.
— Пошли, — говорю я, отстраняясь. — А то замёрзнем.
Хосок кивает и снова уходит вперёд. Но теперь он идёт чуть медленнее, и я держусь рядом.
Мы не говорим больше о прошлом. Не сегодня. Но что-то между нами изменилось. Стало тише. Глубже. Надёжнее.
Собака бежит по сугробам, разбрасывая снег. Серое небо висит над головой, но мне почему-то оно не кажется таким тяжёлым, как раньше.
Возможно, это и есть то самое чувство, которое люди называли надеждой.