Я не жалею

Ты знаешь, где ты?

Простой вопрос. Детский, почти. Но попробуй ответить честно – и окажется, что слова кончаются раньше, чем ответ успевает сформироваться. Потому что «где» – это не координаты. Это не город, не страна, не сторона конфликта. Это то, что остаётся, когда всё внешнее убрать.

В июле 2014 года мир получил этот вопрос в полный рост. И не нашёл ответа.

Завеса встала по границам суверенных государств за одну ночь – прозрачная, незримая, высотой чуть больше пятидесяти двух километров. Она не останавливала людей. Она не останавливала грузы. Она делала только одно: взрывчатка, пересекая её, переставала быть взрывчатой. Порох тлел. Тол горел без ударной волны. Боеприпасы превращались в бесполезный металл.

Мир держался на праве сильного взорвать всё, что мешает. И вдруг оказалось, что этого права больше нет.

История не терпит сослагательного наклонения, но обожает иронию. Те, кто привык двигать фишки по чужим доскам, не умеют проигрывать молча. Они умеют только менять правила – или делать вид, что меняют.

Украина не смогла взять Донбасс – боеприпасы, пересёкшие границу, стали грудой металла прежде, чем дошла команда «огонь». Израиль, загнанный Завесой в собственные мандатные границы 1947 года, нашёл ответ в глине и металле – двенадцать голем-конструкций громили иракские города, пока армия их разбирала по частям и находила внутри записки с адресами отправителя. США, потеряв Афганистан образцово – с документами, с эвакуацией, с сохранением лица – немедленно начали искать, где вернуть потерянное. Нашли в Корее.

Это была ошибка.

Китай усмотрел возможность ликвидировать промышленного конкурента и «одолжил» Киму часть флота. Северокорейская артиллерия, которую никто не додумался убрать от Сеула, сделала своё дело. Россия силами Тихоокеанского флота вежливо объяснила Японии, что театр военных действий закрыт для посторонних. В «акте отчаяния» южнокорейские военные ударили крылатыми ракетами по плотине «Три ущелья» – большинство сбили, но не все. Вода пошла вниз по течению. Триста пятьдесят миллионов человек в зоне бедствия. Восточная Азия выбыла из Большой Игры на десятилетие.

Разъярённый дракон попытался ударить в ответ. Российские противоракеты сняли китайские МБР на старте – не из союзнической любви, а из нежелания наблюдать, как планета переходит в новый формат. Китайские субмарины в самоубийственном порыве разменяли себя на два авианосца и почти все ракетные крейсеры уходящей группировки. Обе стороны получили потери, после которых не говорят громко.

Израиль сгорел 22 июня 2016 года. В символическую дату. За одну ночь. Изнутри – без единого самолёта противника в небе, без ракет, без армий. Семь городов. Всё, что могло гореть, горело одновременно. Выжившие считались единицами и находились на улицах пригородов. Международное расследование обнаружило в двух местах отпечатки тел, образовывавших круг – двенадцать по периметру, один в центре. Сожжённые изнутри.

В Тегеране аятолла объявил о возрождении зороастризма. Стоя в таком же круге из тринадцати человек в белых балахонах.

Мир застыл. Двуногое без перьев снова приручило огонь. И если Прометея не просматривалось – кто дал спичку?

Ответа не было. Зато были новые вопросы, и они множились быстрее, чем кто-либо успевал их задать.

Способности появлялись не у тех, кого ждали. Не у учёных, не у военных, не у людей с допуском и погонами. Они липли к тем, кому было хуже всего жить в прежнем мире. К депрессивным подросткам. К сектантам. К озлобленным одиночкам. К тем, кто давно перестал понимать, где он – и кто.

Правительства судорожно создавали отделы, писали регламенты, пытались вписать необъяснимое в уставы. Они всё ещё пытались ехать на поезде, который уже сошёл с рельсов.

Россия устояла.

Не потому что была мудрее или праведнее – история давно разучилась раздавать призы за праведность. Просто континент умеет переживать бури, которые сносят острова. Выходы к морю с каждой стороны света. Глубина вместо периметра. Привычка держаться за счёт того, что внутри – больше, чем снаружи.

Завеса сыграла за неё. Почти случайно. И очень легко было принять эту случайность за правоту.

Россия стояла и смотрела, как горят чужие дома. И в этом спокойствии не было жестокости – была усталая привычка человека, который уже видел, как горит его собственный дом. Который знает: главное – устоять. Главное – остаться собой.

Вот только никто не задал вопрос: а кто – «сам»?

Пока выстраивались структуры и отдавались приказы, пока правильные люди занимали правильные должности – магия уже была здесь. Тихая. Неудобная. Совершенно не интересующаяся регламентами.

Она не спрашивала разрешения.

Она просто ждала. И задавала свой вопрос – каждому, кто оказывался достаточно сломлен, чтобы наконец услышать.

Ты знаешь, где ты?

Ты знаешь, кто ты?

Одни молчали. Другие отвечали чужими словами – привычкой, рефлексом, приказом.

Но иногда находился кто-то, кто останавливался.

И начинал искать честный ответ.

Даже если потребуется пережечь душу в пепел.

Глава 1. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Бам!

Шайба пролетела в нескольких сантиметрах над сеткой и ударила в деревянный щит. Я досадно чертыхнулся.

Руки подрагивали. Не сильно – просто тот противный мелкий тремор, который бывает после вчерашнего и который никуда не девается до второй половины дня, сколько ни тренируйся. Добавка была лишней. Впрочем, это всегда так. Впрочем, я всегда так думаю – после.

Майское утро лежало на дворе спокойно и без затей. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы прогреть черепицу на сарае и вытащить из земли запах прошлогодней листвы из-под абрикоса. С моря тянул ветер – лёгкий, солёный, тот самый, который ейские старожилы не замечают, а приезжие первые три дня не могут надышаться. Мешок со скошенной вчера травой у стены качнулся и замер.

Хорошее утро. Ничем не примечательное. Таких у меня было несколько сотен подряд – и это было именно то, чего я хотел. Ничем не примечательных.

Бам! Следующий удар попал точно в створ. На табло высветилось: 145.3 км/ч.

Неплохо. Но я могу лучше. Руки бы только слушались.

Тренажёр обошёлся недёшево, но я почти не жалел. Летом шайбу не покатаешь, зато метать – пожалуйста. А зимой, при желании, можно было наморозить дорожку и отрабатывать скользящие. Руки помнили клюшку лучше, чем что-либо ещё. Лучше, чем клавиатуру. Лучше, чем пистолет. Лучше, чем костыли – хотя с костылями было дольше.

Бам! Снова мимо.

– Соседи будут довольны, да? – раздался ехидный голос из-за спины. – Чего не спится?

– А ты время видела? Одиннадцатый час.

Я не обернулся. Знал, что увижу: растрёпанная, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке – и при этом уже с той интонацией, которая означала: я проснулась, я в порядке, а ты нет, и мы сейчас об этом поговорим.

– Да ладно, я ж не могла столько продрыхнуть, – Настя прервалась на короткую икоту, с достоинством её подавила. – Ой. Могла. Но это тебя не извиняет.

Я опёрся на клюшку и повернулся.

Она стояла у порога веранды – босая, щурясь от солнца, с кружкой в руке. Кофе, судя по запаху. Мой кофе, судя по всему.

– Соседи разъехались, – сказал я. – Так что можешь хоть Prodigy включить на полную, хоть Бабкину.

Она прыснула – против воли, это было видно – и подошла ближе.

– Как ноги? Вчера не спросила, как-то не к месту было.

Вот оно. Я зло усмехнулся и наклонился – задрал штанины до колена.

– По-прежнему две.

– Тебе не идёт, – она вернула мне подачу без паузы. – Я спрашиваю: есть прогресс, нет ухудшения?

– Ты на врача учишься. Какой прогресс? Новые семь сантиметров не нарастут, болты и спицы не рассосутся. Ухудшение одно – погоду предсказываю лучше метцентра. Но это не новость.

Она обиделась. Не показала – но я знал, как это выглядит: чуть поджатые губы, взгляд чуть в сторону, пауза в полсекунды дольше обычной.

– Я с тобой по-человечески, а ты в бочку. Вчера зачем Татьяне гадостей наговорил? Она мне на пьяную голову всё высказала, тошно стало.

– А на кой ты меня замуж пытаешься отдать, как девку перезревшую? – я почувствовал, что распаляюсь, и не стал останавливаться. – Который год с этой идеей носишься? Как будто я инвалид совсем и себя обслужить не могу. Как будто я просил меня осчастливить.

– Да, инвалид! – она не повысила голос – просто припечатала, тихо и точно. – Моральный. Ты со своим саможалением такого урода включаешь, что хочется на месте расстрелять.

– Давай-давай. – Я размахивал руками и слышал себя со стороны, и мне это не нравилось, но остановиться было сложнее, чем продолжать. – Это же я человека подставил. Это же я себе ноги дробил. И ждал, пока козлы спросят всё, что им надо, слушая мои вопли.

– Остынь. – Она демонстративно сплюнула. – Ноешь как баба. Ты себя позиционировал как циника и стоика – и что? Как только этот цинизм в твою сторону повернулся – всё, стоицизм трубочкой скрутил?

– Я простой аналитик был. Не оперативник, не спецназовец. Офисный планктон.

Она сплюнула ещё раз. Молча. Это было хуже слов.

– Не «аналитик». Офицер федеральной службы безопасности. Офицер. Присягу давал. Тебя вытащили. Вылечили.

– Вылечили. – Голос сорвался на фальцет, я не успел удержать. – Укоротили на девять сантиметров одну ногу и на два – другую. Это вылечили?

– Не отрезали. Собрали что могли. Дали пенсию. Оставили в штате.

Она говорила короткими фразами – как гвозди вбивала. Без злости, без жалости. Просто факты, один за другим, и каждый попадал точно туда, куда целился. Несмотря на двенадцать лет разницы в мою пользу – это были слова взрослого человека. В противовес моим.

Я должен был остановиться. Знал это. И не остановился.

– Да в задницу этот штат. Чтобы все ходили и жалели? Чтобы я начальству в глаза смотрел после всего? Чтобы постоянно зубы от боли сжимать у всех на виду?

Настя смотрела на меня. Холодно. Как смотрят на что-то, о чём уже всё решили, но ещё не произнесли вслух.

– Люди и хуже страдают, – сказала она наконец. – Только у них таких условий нет, как у тебя. Ты уже достал родителей, упиваясь страданиями. Тебе кажется – ты как герои Достоевского. Большое мрачное страдание. А на деле – как герои Чехова. Мелкие жалкие душонки, достойные презрения.

Пауза.

– Подумай об этом, Лёшенька.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Никогда ещё собственное имя не внушало такое презрение к себе самому.

Лёшенька.

Она развернулась и ушла в дом. Не хлопнула дверью – просто закрыла её за собой. Это было хуже.

Я отвернулся и опустился на мешок с травой.

Ветер качнул листву на абрикосе. Где-то за забором проехал велосипед – звякнул звонком, удалился. Утро продолжалось, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

Настя была права. Это было противно признавать – но она была права.

Пять лет назад Контора разыграла меня втёмную. Подбросила информацию, которую я не мог не передать по инстанции – и утечка при «перебрасывании» позволила найти крота. Но вместе с тем привлекла внимание и к самому факту её обнаружения. Меня взяли на подходах к служебной квартире. Пытали там же – дробя ноги, выясняя каналы. Оперативники появились под занавес, когда поняли, что конкуренты задают вопросы, о которых наши не знали. Или знали, но хотели подтверждения. Я так и не узнал – не того полёта птица.

Меня подлатали. Дали цацку. Положили пенсию. Предложили продолжить с повышением.

Я плюнул в протянутую руку.

Это казалось правильным тогда. Сейчас я иногда думал: а что, собственно, я доказал? Кому? Злость и обида – плохие советчики, это я знал. Знал – и всё равно послушался.

Устроился в банк. Выучился тому, чего не умел. Деньги были, времени хватало. Растил Настю – финансово, в основном, но хоть что-то. Построил себе маленький правильный мир: двор, тренажёр, клюшка, шайба, прогноз погоды по ноющим костям.

Год назад Контора приходила снова. Предлагала место в новой структуре – по магии, по чертовщине, по всему тому, что лезло изо всех щелей последние месяцы. Я отказался.

Наверное, зря.

Магия стала слишком заметна, чтобы её игнорировать. Преступления с применением – в США, в Белуджистане, под Вологдой. Цейлонский экстремист, остановивший Ганг телекинезом и требовавший освободить своих. Подросток с огненным кольцом на складе боеприпасов, которого догнал и ранил часовой. События сыпались бессистемно, сумасшедше, без логики и контроля.

Как будто кто-то открыл ящик Пандоры – и его дары прилипают к тем, кому и без того плохо жить в этом мире.

Я жалел, что отказался. Попытки разобраться в теме самому натыкались на такой вал информации – достоверной, фальшивой, перемешанной – что в одиночку было не разгрести.

Взрослый мужик. Сижу на мешке с травой. Веду себя как тряпка.

Надо встать. Зайти домой. Помириться с Настей – как умею, криво, но попробовать.

Я опёрся на клюшку.

Скрипнула дверь веранды. Настя вышла – молча, с той же кружкой, встала у парапета боком ко мне. Не уходит. Но и не оборачивается. Мы оба знали эту позицию – ни мир, ни война, просто воздух между двумя людьми, которым надо остыть.

Свистнувший на миг ветер вытащил занавеску из форточки. Смешная деталь, подмеченная умным дураком. Где-то за забором звякнул велосипедный звонок – удалился, стих.

В калитку кто-то ломился.

– Кто там? – крикнула Настя, опередив меня.

И осеклась.

Я впервые в жизни увидел воплощение литературного штампа «она побледнела» – не метафору, а буквально: как будто кто-то убрал из лица весь цвет разом.

Через забор по очереди перепрыгнули три человека. Один белый, лет сорока, слегка пухловатый – из тех, кого в очереди в магазине принимаешь за уставшего отца семейства и не смотришь второй раз. Двое помоложе, похудее, с лицами, которые в другом контексте сошли бы за сезонных рабочих. Непохожие друг на друга.

Ветер стих.

Вот так – просто стих, как будто выключили. Листва на абрикосе перестала шелестеть. Мешок с травой больше не качался.

Что-то в них было не так. Не внешность – что-то другое, в том, как они двигались. Я смотрел и не мог сразу поймать, что именно. Через несколько секунд поймал.

Рваность. Как будто на плёнку записали цикл в два-три шага, но до конца не синхронизировали. Тело шло, но не совсем туда, куда должно было. Голова не поворачивалась, когда нога делала шаг. Руки не качались в такт.

Незваные гости молча, без единого слова двигались к Насте. Она застыла у порога веранды – как икеевская кукла, в неестественной позе, будто кто-то снаружи удерживал её на месте.

– Вы кто такие? – не нашёл я лучшего вопроса. – Что вам здесь нужно?

Мужчины не отзывались.

Настя взмахнула рукой. С едва слышным звоном от неё протянулась тонкая голубоватая полоса – прямо в пухляша.

«Ух ты, а чего это мы по дому с тазером ходим», – успел подумать я.

Мужчина дёрнулся. Остановился. На рубашке появилось пятнышко пламени, обугленная окружность расползалась от центра. Пахнуло горящей органикой – неприятно, сладковато, не так, как горит ткань.

Настя пятилась. Медленно, едва переставляя ноги – видимо, шокер перезаряжался. Потом завизжала – так, что что-то древнее в подкорке немедленно откликнулось: беги, прячься, это опасно.

Двадцать метров. Для меня – как до Москвы.

Я застыл в каком-то вязком сиропе и пытался соображать. Бежать невозможно – без ботинок с высокой подошвой каждый шаг это лотерея, упасть или не упасть. Калека. Что я вообще могу сделать.

Ненависть пришла сама – к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.

«Сдохни, сволочь», – неслось вслед чёрному куску резины.

С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.

Я стоял и смотрел.

Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст – тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил – ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.

«Охренеть», – сказало что-то внутри. – «Скажи кому – не поверят».

Я и сам не верил. Но времени на это не было.

Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление – к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.

Я двинулся.

Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем – прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.

Настя что-то бормотала – я услышал уже рядом. На губах – кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.

Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат – не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок – тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал – и это ничего не изменило, что было хуже.

Настины руки обвисли.

Лицо стало пустым.

Что-то во мне щёлкнуло – не мысль, не решение. Просто – щёлкнуло.

С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге – сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.

Чёрная злость вела руки.

В какой-то момент – я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца – мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.

Косой.

Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.

А потом клюшка прошла насквозь.

Не через сопротивление – через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге – я не удержался, упал, выставив руку.

Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.

Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.

Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти – и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.

Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.

Ветер вернулся.

Тихо, почти виновато – как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы – тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.

Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.

Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался – как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.

А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.

– Всё кончилось? – неуверенно спросила Настя.

Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом – не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.

На тыльной стороне правой руки вздулась вена – синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.

Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.

– Что «всё»? – спросил я.

Её взгляд скользнул вниз – на бурую лужу, на обрубки – и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову – ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.

Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала – громче.

Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка – она не заметила. Я заметил, но промолчал.

– Прости, – сказала она. Смотрела в землю. – Это ты его так?

– Угу.

– Чем?

Тон был прокурорский. Я удивился бы – если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно – как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.

– Клюшкой. Лезвием.

– А второго?

– Шайбой.

Она подняла глаза. Округлила – нефигурально.

– С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. – Пригляделась к телу у забора. Помолчала. – Ты ему черепушку оторвал от шеи.

Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.

– Угу.

– Как?

Я не знал. Это было хуже всего – не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.

– Настя. – Дождался, пока посмотрит. – Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?

Она молчала. Раз. Два.

– Какой цвет? – спросила наконец.

– Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.

Я услышал, что повышаю голос – только когда она поморщилась.

Пауза.

Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз – удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

– Ок, – сказала Настя.

Она так и сидела на земле – и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась – я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.

– Я – маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару – тоже.

Я открыл рот.

– Молчи. Дай договорить.

Я закрыл.

– Моя инициация – чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. – Лёгкая запинка. – Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич…

Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.

– Именно. – В кивке не было злорадства. Только усталость. – Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.

– А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?

– Описал. Но я сейчас не об этом.

Она потёрла висок. На виске – тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.

– Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему – отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.

– М-м.

– Вот эти, – она кивнула в сторону тел, не глядя, – результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании – управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт – именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.

– Из другого полушария?

– Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.

– Но вудуисты же…

– Не будь расистом, – она отмахнулась. – Там сейчас кого только нет.

Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости – с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.

– Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны – кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.

Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно – как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.

Живое.

Я посмотрел на обрубки.

– Они вообще были живыми? – спросил я. Не её. Себя.

Настя помолчала.

– Наполовину, – сказала она. – Примерно.

Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.

– Но ты же не новичок, – сказал я, возвращаясь. – И ты смогла убить одного.

– Не знаю, как хватило сил. – Тяжёлый выдох. – Наверное, слишком была взведена. Возможности мага – от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. – Она помолчала. – А потом эти двое из меня практически душу вынули.

Душу вынули.

Я посмотрел на неё – на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.

– Не сходится, – сказал я. – Почему я смог? Ладно шайба – издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось – лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. – Кивнул на тело у забора. – Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.

– Не знаю. – Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. – Погоди. Ещё странное. Если ты инициат – они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.

Она замолчала на полуслове.

– Нам так объясняли, – добавила тихо. – Я сама ещё в бою не была.

– То есть, – я начал складывать, – твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.

– Выглядит стройно. Но что-то теряем.

– Кукловод, – сказал я. – Их обычно сколько?

– Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. – Она медленно подняла взгляд. – Их было трое.

– Да.

Тишина.

Не пауза в разговоре – другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.

Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.

Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали – без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.

– Твою мать, – сказал я тихо.

– Толик, – выдохнула она – и уже была на ногах.

– Телефон, где телефон?!

– Там, где оставила, – я опёрся на клюшку и начал подниматься. Ноги после всего этого гудели по-особенному – не та привычная тупая боль, которую я научился не замечать, а что-то новое, как будто кости знали, что только что произошло, и ещё не решили, как к этому относиться. – Звони кому надо. Я обуюсь, выкачу машину, возьму оружие.

– Ты всё-таки продлил разрешение? – Настя обернулась. Неодобрительно, но коротко – времени на полноценное осуждение не было. – Ты же обещал.

– Потом. Сейчас пригодится.

– Лучше бы не надо, – она как-то пожухла. – Оно такое…

Я не стал вникать и двинул в дом.

Ботинки стояли у порога – специальные, с подогнанной по толщине подошвой, зимой и летом, без вариантов. Одно из условий, на которых мне оставили возможность вождения. Никаких сандалий. Никаких босоножек. Только эти вот колодки, тяжёлые, правильные, ненавистные.

Я сел на табурет у входа и взял правый ботинок.

Девять сантиметров. Столько не хватает правой ноге, чтобы быть как все. Подошва компенсирует – технически. Но каждый раз, когда надеваешь, тело напоминает: вот оно. Вот что осталось. Вот твоя цена за чужую игру, в которую тебя не спрашивали, хочешь ли ты играть.

Я зашнуровал. Встал. Прошёлся до комнаты – ровно, почти без хромоты, как умею, когда никто не смотрит и не нужно ничего доказывать.

Двустволка висела в шкафу, за зимними куртками. Я снарядил пулевой и картечный, рассовал запасные по карманам – по паре в каждый, и ещё пару в бардачок, это уже потом. Как говорили оперативники, с которыми пересекался по старой жизни: никогда не знаешь, в каких условиях придётся перезаряжаться. Тогда это звучало как байка. Сейчас – как инструкция.

Ну и дела.

Клюшка стояла у веранды. Я взял её последней – и только тогда заметил: ни капли крови. Ни на пере, ни на рукоятке. Как будто ничего не было. Как будто я только что вышел с тренировки, а не разрубил человека надвое во дворе собственного дома.

Настя подошла, уже с телефоном в руке. Посмотрела на клюшку – вопросительно, почти с удивлением.

– Возьми, – сказала она, подумав. – Наверное, правильно. С ней тебе будет проще повторить, если придётся. Это как акцентуализатор.

– Что-что?

– Инструмент концентрации. Забей. Потом объясню – если выживем.

– Многообещающе.

Она уже тянула у меня брелок из руки – по-хозяйски, не спрашивая.

– Я за руль. Ты с ружьём на коленях. И учти – из огнестрела магу ты почти ничего не сделаешь.

– Это почему? Джедай?

– Хуже. – Она дождалась, пока откроются ворота, выехала, не останавливаясь. – Щит. Почти все маги умеют. Сил почти не тратит – только на постановку и откат при пробитии. Держит высокоэнергетические снаряды, разряды, в том числе магические.

За окном плыл Ейск – майский, сонный, совершенно не подозревающий. Палисадники с цветущими абрикосами. Старушка греется на скамейке у забора частного дома. Мужик с удочками и сеткой с чем-то блескучим, явно с утренней рыбалки – идёт, насвистывает. Обычный праздничный день, каких здесь каждое лето по три десятка.

Я смотрел в окно и думал: вот они. Вот эти люди. Они не знают. Им не нужно знать. И хорошо бы, чтобы так и оставалось.

– И что, совсем никак? – спросил я, не отрывая взгляда от улицы.

– Средний маг держит до килоджоуля разово. Крупный калибр берёт, или одновременный обстрел с синхронностью. Но это сложно в полевых условиях.

– Ты тоже можешь?

– Угу. Но против нулей не работает. И топором – тоже не поможет щит. Рукой держать надо.

– Шмагия. А дышать в щите можно?

– Пропускает то, что не вредит, чего не боишься. – Она притормозила, пропуская кошку. – Но я по этой теме мало знаю. Тут другое – актуальное. Дозвонилась в контору, тревогу подняла. Полицию подключат, но от них толку мало, только жертвы.

– У нас же учебка есть, аэродром. Армейских нельзя?

– Сказала. Но пока доберутся… – Она виновато посмотрела на меня – как будто лично была виновата в том, что мать и брат жили на другом конце города.

Настя ушла в жёлтый, который уже был красным. Я промолчал. Про себя молился, чтобы на этом участке не было ДПС – на майские они пасутся в засаде стабильно. Но сегодня, видимо, нашли место хлебнее. Проскочили.

Двор между пятиэтажками встретил тишиной.

Я поразился ей сразу – неправильная тишина для праздничного дня. Пустые лавочки. Ни одного ребёнка. Ни музыки из окон. Потом выдохнул – майские, народ разъехался, всё нормально. Наверное.

– Брату звонила?

– Не берёт. Или спит, или беззвук. – Настя выскочила из машины – и на секунду окуталась радужной плёнкой. Щит. Значит уже готовится.

Мне вылезать было дольше – с пассажирского места на правую ногу, аккуратно, чтобы не потерять равновесие. Ружьё на плечо, клюшку с заднего сиденья. Встал.

– Лёш, – она тронула меня за плечо и понизила голос. – Я что-то чувствую.

Двор был тих. Слишком тих.

Дверь подъезда – стальная, тяжёлая – стояла приоткрытой. Магнитный замок не работал. Доводчик снят – аккуратно, не сорван.

Кто-то заходил и не хотел, чтобы дверь закрылась за ним.

«Ну хоть не сорван», – подумал я. Профессиональная аккуратность. Это почему-то было хуже, чем если бы сорвали.

Я отдал Насте клюшку, снял ружьё с плеча и взвёл оба курка.

– Картечью, – тихо сказала она. – Пулей не остановишь.

Я кивнул.

Подъезд встретил запахом старого линолеума и чьего-то обеда – кто-то варил борщ, запах тянулся сверху вниз, совершенно домашний, совершенно неуместный. Мы поднимались молча. Настя сопела чуть сзади – ровно, без изменений. Держится.

– Можешь посканировать вокруг?

– Мы не в книжке, Лёш. Магия физике не противоречит. Нулей не чувствую.

– А брата?

Я спросил – и в тот же момент почувствовал сам. Половиной пролёта выше. Что-то – не звук, не запах, не мысль. Ощущение. Как будто над головой провис потолок, набрав в себя воду из протечки сверху, и вот-вот – но ещё держит.

Я остановился.

Прислушался к себе. Ощущение было там – реальное, не придуманное, и совершенно чужое. Не моё. Как будто кто-то оставил в голове свет включённым и ушёл.

Толик.

Я стряхнул это – не потому что прошло, а потому что не было времени разбираться – и двинул дальше.

Коридор на втором этаже был пуст. Нужная дверь – цела, не вскрыта. Настя достала ключи трясущимися руками, уронила клюшку – та загрохотала по бетону, и мы оба замерли на секунду.

Тишина.

Потом – шаги за дверью. Медленные, неторопливые. Металлическое дребезжание защёлки.

Дверь открылась – и Настя рванула через порог, не дожидаясь.

– Толик, родной.

– Фу, Наська, чем от тебя пахнет?

Четырнадцать лет, пубертат в полный рост – голос не сломался, а упал, приобрёл тональность взрослого мужика, и это сочеталось с общей угловатостью подростка так противоестественно, что я на секунду просто смотрел. Длинный, нескладный, в мятой футболке с каким-то аниме – он стоял в дверях и морщился от запаха сестры с искренним подростковым отвращением, совершенно не понимая, что происходит.

Хорошо ему.

– А почему вы с ружьём? – он заметил меня. – И чего клюшка валяется?

Клюшку Настя уронила ещё на лестнице. Я про неё забыл.

– Толя. – Настя взяла его за плечи – он был уже выше её на полголовы. – Времени объяснять нет. Закрывай двери. Где мама?

– Как обычно – по репортажам. В управе сегодня что-то снимает.

– Угу. – Она уже двигалась по квартире, проверяя окна. – Значит так: сидишь тихо, не отсвечиваешь, к окнам не подходишь.

Я переступил порог и прикрыл за собой дверь. Замок щёлкнул. Квартира была обычная – двушка, небогато, но аккуратно. Чьи-то рисунки на холодильнике магнитами. Школьный рюкзак у стены. На кухне – недоеденная тарелка, ложка рядом. Борщ, тот самый, что тянулся снизу по лестнице. Здесь его грели.

Живые люди. Живой дом.

Я покрепче перехватил ружьё.

– Вы во что ввязались? – Толик округлил глаза и не двигался с места – подросток, который чувствует: что-то не так, но ещё не понял, насколько.

С улицы донёсся вой сирен – две машины, близко.

– Это за нами, – сказала Настя, не оборачиваясь.

– Это из-за того, что я в сети… – начал он, сползая спиной по стене.

– Нет, – она отрезала коротко. – Всё гораздо хуже. Сядь на пол и не вставай.

Он сел. Молча. Хорошо, что без возражений.

Снаружи – мерзкий тонкий звон. Как комар размером с кулак, только противнее. Потом – дребезг разбитого стекла, несколько пистолетных выстрелов. Выстрелы оборвались протяжным воем, который перешёл в стоны.

Я посмотрел на Настю. Щит мерцал – не ровно, с перебоями, как лампочка на последнем издыхании. Значит, нули уже здесь. Значит, близко.

Балкон.

Я пошаркал туда – осторожно, вдоль стены, чтобы не маячить в проёме. Окно распахнуто настежь, москитной сетки нет – май, воздух, зачем сетка. Я присел, опёрся на колено. Кости в ногах немедленно напомнили о себе – тупо, привычно, не сейчас.

Подождите. Сейчас не время.

Руки ухватились за подоконник снизу. Я перехватил ружьё, задержал дыхание.

Над подоконником резким движением выросла голова – русая, молодая. Карие глаза. И в них – на долю секунды – что-то мелькнуло. Не страх. Что-то похожее на понимание. Как будто там, глубоко, ещё жил кто-то, кто знал, что сейчас будет.

Я упёр перемычку стволов в переносицу и мягко потянул оба спуска.

Дуплет отбросил тело. Я переломил ружьё, выдернул дымящиеся гильзы – пальцы привычно, без суеты – зарядил два новых. С улицы стрелял автомат. Пули визжали, одна ударила в жесть соседского балкона, пара – в стекло надо мной. Осколки сыпанули внутрь.

Новое тело над подоконником.

Этот был крупнее. Дёрнулся от попаданий в спину – снизу работали по нему – но не остановился. Делал выход силой – методично, без спешки. Я поднял ружьё, взвёл курки.

Удар по стволу – одной рукой, снизу – почти выбил оружие. Взвод сорвался. Пока я возился, мужчина перевалился через балкон и упал внутрь – тяжело, но сразу на ноги.

Из глубины квартиры – Настин стон.

Я попытался выстрелить. Нападавший поднимался – схватился за ствол, толкнул на противоходе. Я уступал ему в силе килограммов на тридцать, и это было сейчас очень конкретное, очень физическое знание. Приклад ударил в грудь.

Воздух ушёл весь. Сразу. Как будто выключили.

Я силился вдохнуть – и не мог. Руки опустились сами. В ушах – звон, в глазах – белое по краям. Противник навис сверху.

Из комнаты вылетел пламенный росчерк – ударил в лицо нулю.

«Настя», – успел подумать я.

Но это был не щит и не боевой выброс. Комок горящей ваты, пропитанной спиртом. Самодельный. Подростковый.

Толик.

Ноль смахнул комок, повернулся. Вперил невидящий взгляд – и ударил наобум, вслепую, кулаком в сторону звука.

В висок мне прилетело по касательной.

Мир качнулся. Не потемнел – именно качнулся, как палуба в шторм, и я обнаружил себя у стены, сползающим вниз, и не очень понимающим, как здесь оказался. Руки ещё держали ружьё – на автомате, без участия головы.

В тумане – картинки. Отдельные, без связи.

Настя с шваброй – бьёт, сильно, со злостью. Ноль даже не смотрит в её сторону – перехватывает, бросает к балкону. Она падает на четвереньки, смотрит на меня. Что-то решает.

Встаёт.

Берёт ружьё с пола.

Подходит к нулю, который навис над Толиком – тот лежит, руки разведены, ноль тянется к горлу. Настя подходит вплотную. Ствол – к уху.

Я хотел крикнуть – не делай этого, это близко, это —

Выстрел.

Картечь вошла в правое ухо. Жижа хлестнула из всех отверстий. Настя выронила ружьё и завыла – не от боли, от того, что сделала.

Два новых тела влетели на балкон – под звон стекла, одновременно с двух сторон. Прошли мимо меня не глядя. Взяли брата и сестру – молча, деловито, перебросили через плечи.

И тут Толик завыл.

Тонко. Почти ультразвук. Я почувствовал его зубами – именно зубами, не ушами. Стекло на балконе поплыло, оплавляясь по краям. Оба нуля застыли – как будто кто-то выключил их на полуходу.

Настя упала безвольной куклой.

Толик приземлился на ноги – я не видел как, просто вдруг стоял – и продолжал выть, без воздуха, без паузы, физически невозможно. Кожа нулей начала таять. Не гореть – именно таять, размываться, как воск у свечи с боку.

Я смотрел и не понимал. Не мог понять. Голова ещё не вернулась после виска – там жило своё отдельное звенящее существование, – но даже если бы вернулась: что здесь происходит, у меня не было категории. Не было слова. Не было ящика, куда это положить.

Мальчик выл – и двое взрослых мужчин просто… заканчивались.

Взрыв был без звука. Точнее – звук был, но не тот. Не грохот. Хлопок, почти мягкий – и мелкая дисперсная пыль осела на всём: на диване, на рисунках с холодильника, на недоеденном борще.

На мне.

Толик замолчал. Сел на пол. Посмотрел на свои руки – как будто они были чужие.

Тишина.

Потом снаружи – рёв мотора. Что-то армейское, гражданское так не рычит. И поверх него – отрывистый лай КПВТ, ни с чем не спутаешь.

Я подполз к балкону и выглянул.

Небольшая БРДМка стояла на въезде во двор. С брони скатывались двое парней в форме. Башенный пулемёт долбил по кустам – выметал оттуда окровавленную тушу последнего нуля. Пули мерзко взвизгивали при рикошетах.

«Мерзко?» – Ехидно прошептало подсознание. – «Это ваше спасение. Меняй эпитеты…»

Восьмой, посчитал я, как тот козлёнок из старого мультфильма. Настя говорила восемь-десять.

Стоп. Взгляд нащупал нелепость. Вернулся к точке сбоя.

Броня плавилась. Не горела – именно плавилась, медленно, по левому борту. Я повёл глазами: мужчина за машинами, злое лицо, рука вытянута в сторону башенки.

– Мужики! – я крикнул бойцам, не думая про магов и объяснения. – Красный опель – там стрелок!

Автоматчик кивнул в никуда, достал гранату, деловито, как на учениях, развёл усики чеки и бросил в сторону машины. Маг – видимо, щит не внушал ему уверенности – плюнул огнём в сторону солдат и перебежал к стене.

Громыхнул взрыв. Сигнализация завизжала. Огненная стрела добралась до дерева у подъезда и рассыпалась беззлобными искрами.

С соседского балкона выскочил мужик в трусах – огляделся, выдал тираду, от которой покраснели бы уши, и скрылся обратно. Правильное решение.

Я обернулся в комнату.

Толик лежал без сознания. Настя хлестала его по щекам – методично, с отчаянием, с той мрачной сосредоточенностью, которая бывает, когда человек делает что-то, потому что больше нечего делать.

Пыль от дезинтегрированных нулей оседала на рисунках с холодильника.

На недоеденном борще.

На всём.

На улице продолжался бой.

В голове сама собой родилась идиотская идея.

Я зашёл на кухню и открыл дверцу под мойкой. Там было то, что бывает под любой мойкой в любой квартире – тряпки, вёдра, случайные пакеты. И банка «Доместоса». Непочатая.

«А Галина Олеговна себе не изменяет», – подумал я.

Перелил содержимое в полиэтиленовый пакет, долил воды. Пакет держал – пока, на вид ненадёжно, но других вариантов не было. Завязал узлом, едва не задохнувшись от едкого запаха.

Руки делали всё сами, голова была занята другим.

Снаружи маг работал методично: левый борт БРДМ просел – покрышки догорали, машина завалилась набок, башня задралась вверх и в сторону. Наводчик бился с углом наведения, не мог прижать щит – отчаянно не хватало градусов. Автоматчик молотил в силуэт, но щит гасил удары равнодушно, едва мигая в точках контакта. Пулемётчик давил из «Печенега», но маг был не глуп и не подставлялся под тяжёлые пули, не чета автоматным. Двое нормальных солдат, которые делали всё правильно – просто никто не объяснил им правила новой игры.

Надо было объяснить. Хотя бы частично.

У дверей я прислушался, посмотрел в глазок. Коридор пуст. За соседскими дверями – возня, приглушённые голоса, детский вопрос и взрослое тихое: тсс.

Люди сидели и не высовывались. Правильно делали.

Я пошёл по сквозному коридору к торцу. Чужой линолеум, чужие коврики, чужие запахи у каждой двери. Никто не вышел. Никто не окликнул.

Окно в торце – закрыто. Шпингалеты выдвинулись легко.

Я выглянул.

Автоматчик перекатывался из-за горящих мусорных баков к фургону – работал грамотно, не высовывался лишний раз. Маг стоял на одном колене на углу дома, рука вытянута в сторону машины, тонкая светлая полоса тянулась к тому, что осталось от покрышек. Сосредоточен. Смотрит вниз и в сторону. Не вверх.

Пять с половиной – шесть метров.

Я поймал взгляд автоматчика – махнул рукой, показал на пакет, показал вниз, на мага. Тот прищурился. Помедлил секунду. Кивнул.

Вот значит, как теперь воюют, подумал я. Полиэтиленовым пакетом с хлоркой. Со второго этажа. В человека, который плавит броню взглядом.

Ну и ладно.

Я размахнулся и отпустил – пакет полетел, закрутился, и лопнул в воздухе прямо над головой мага – тонкий полиэтилен не выдержал, разошёлся по шву. Хлорка с водой окатила его сверху – в голову, в плечи, наверняка в глаза. Надеюсь, в нос.

Щит держит снаряды. Жидкость, падающую сверху – видимо, нет.

Едва я успел убрать голову – рама вспыхнула, горячие искры брызнули в лицо. Я отпрянул, зажмурился. Снаружи – перхающий кашель, сдавленный вой, и длинная очередь, в которую не вмешивались звенящие звуки отражённых ударов.

Щит упал.

Тишина навалилась неожиданно – после всего этого грохота она была почти физической. Я прислонился к стене под окном, сполз на корточки. Ноги гудели. В висок тихо пульсировало. Руки наконец начали дрожать – вот теперь, когда уже не надо было ими ничего делать.

Нормально. Это потом.

– Выходи! – донеслось с улицы.

Я выдохнул. Встал. Опёрся на стену – секунду, не больше. Потом оттолкнулся и пошёл.

Глава 2. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Мы с одним из военных сидели во дворе в моей машине, открыв двери и свесив ноги на землю.

Не потому что так договорились – просто так вышло. Я опустился на сиденье, лейтенант, который управлял огнём из боевой машины, сел рядом, и никто не предложил идти куда-то ещё. После всего этого двигаться без необходимости не хотелось. Тело знало своё дело – остывало, приходило в себя, тихо инвентаризировало повреждения. Висок пульсировал, было неимоверно противно. Ноги гудели по-особенному – не привычно, а как-то по-новому, как будто сегодня они сделали что-то, о чём им никто не говорил.

Во дворе работали.

Молодой лейтенант, передавший по рации результаты боя, дождался скорых и теперь уже расспрашивал меня – негромко, по делу, без лишних слов. Автоматчик, пулемётчик и мехвод опирались на капот и разбирали оружие – методично, как после учений, только руки чуть быстрее обычного. Чадили колёса БРДМ. Три огнетушителя на них извели, резина и корд всё равно тлели – магическое пламя не спешило признавать поражение.

Врачи нескольких машин работали с пострадавшими из дома. Двое посечены осколками стекла. На третьем этаже задымила проводка – пенсионерка от испуга опрокинула электрочайник, сработала защита. Тут мы были не виноваты. Тут мы были не виноваты ни в чём из того, что можно было предотвратить.

Хуже пришлось полицейским. Маг убил троих и тяжело ранил двоих – их уже везли на аэродром, для отправки в ожоговый центр. Огнём эта сволочь владела виртуозно. Я видел, как один из врачей вышел из машины скорой и просто постоял пару секунд у колеса, глядя в асфальт. Потом вернулся. Работа есть работа.

Прохожих задело меньше – нули разгоняли их загодя, защищая кукольника от случайного контакта. Одного парня, который не испугался и полез разбираться, увезли в травму со сломанной рукой.

Теперь засветится в новостях, сможет впечатлить девушку. Мозг работал сам по себе, отходя от шока, громоздя события и выводы друг на друга.

Около посечённой осколками машины с выбитыми ударной волной стёклами, толокся сосед – тот, что в трусах выскакивал на балкон. Теперь он уже был одет и пытался качать права. Лейтенант привстал, сказал ему что-то негромко и коротко. Сосед покраснел как помидор и стыдливо замолк, с опаской поглядывая на военного. Он разом как бы ужался на полголовы и теперь его трагедия отдавала привкусом гротеска в мерцающих синими отблесками фонарях скорых.

Настя и Толик пока не вышли. Но племянница уже выглянула из окна и помахала – всё в порядке. Я кивнул в ответ. Не в порядке, конечно. Но живые и на ногах – это уже что-то.

К нам из подъезда вышел полицейский в чине подполковника.

– Курите? – без предисловий спросил он.

– Я нет, ребята курят, – отозвался за всех лейтенант.

– Серёга, – протянул руку подпол.

Мы по очереди крепко её пожали, представляясь. Лейтенант оказался тоже Сергеем – он чуть усмехнулся этому совпадению, но промолчал. Бойцы – Степан, Андрей и Ильяс. Полицейский достал сигареты, протянул пачку бойцам. Те взяли по одной. Прикурили.

– Спасибо, ребят. – Подпол снял фуражку и почесал макушку – жест человека, которому есть что сказать, но он не знает, с чего начать. – Если бы не вы, мои бы тут все остались.

Солдаты и лейтенант выпрямились – негромко, сообразно моменту:

– Служим России.

Подполковник вернул фуражку на место. Отсалютовал им – коротко, без пафоса. Выдержал паузу. Специально?

– Как же это всё так сложилось? – снова начал он.

– Серёж, тебе кто позвонил? Оттуда? – перебил его лейтенант.

– Оттуда, – поморщился подпол. – Причём напрямую, не через руководство. По тому телефону, который и звонить-то не должен.

– Вот и нам тоже – «оттуда». И тоже видишь, что собрали: часовых, дежурную смену. Пацаны даже не отдохнули.

– А где все?

– Отпуска у офицеров, полигон у молодых. Дежурный и выделил наряд сообразно имеющимся силам и средствам.

– А ты чего сидишь и молчишь? – обратился Сергей ко мне.

– А хрен его знает, товарищ майор, – ответил я расхожей фразой, которая бесхитростно разрядила обстановку. Бойцы переглянулись. Лейтенант чуть опустил плечи – напряжение ушло на полтона. – С одной стороны – это вокруг моего семейства каша заварилась. С другой – не будь вот этого всего, у вражин минимум ещё один маг появился бы.

– Значит, всё же докатилось и до нас, – задумчиво пробасил подпол. – Я, когда сводки читал – до последнего надеялся, что шутки это. Проверка лояльности, психику тестируют. Уж больно по телеку ересь завиральная транслировалась. Магия всякая, заклинания. Знаешь, как психика сопротивляется очевидным, но нежелательным вещам.

– Угу. А еврейские города тоже не верил? – вклинился лейтенант.

– Ну там знамо дело – тактическое ядерное, или объёмно-детонирующие, а потом следы замели.

– Ну ты и конспиролог, – засмеялся военный.

– Ты поработай с моё в органах – и не такой пурги насмотришься.

– Как у Гая Ричи?

– Ха. Как у Джима Керри – тупой и ещё тупее. – Подпол бросил окурок, растёр подошвой. – Ладно. Я так понимаю, особо со мной делиться никто не хочет?

– Прости, Серёж. У нас самих с гулькин хрен. Да и скоро кавалерия прискачет – там нарежут, кому что и сколько можно, согласно наряду.

– Это да, – неожиданно спокойно согласился подполковник.

Я добавил:

– Я, понимаешь, сам только сегодня в этот ухокрут попал – с племянницей и племянником. Да так, что, похоже, обратного пути не будет.

Подполковник окинул меня оценивающим взглядом. Было понятно, что он уже успел подняться в квартиру и что-то разузнать – у Насти, у Толика, а может просто посмотреть на то, что осталось от нулей.

– Ты с ружья-то сколько завалил?

– Я? Одного. Второго – племяшка, пока я зубы собирал.

Он кивнул, машинально отмечая что-то. Улыбнулся уголками, как бы сам себе. Но я знал, что мои мысли для него не тайна.

– Одного в кустах мы видели, одного БТРом смяли…

– БРДМ, – машинально поправил лейтенант.

– Да какая, нафиг, разница. Одного твой Ильяс пулемётом снял на подъезде.

– Он да. Пулемётчик от бога.

Ильяс, задорно щурясь, прошептал негромко – но так, чтобы все слышали:

– Нам, татарам, что самогон, что пулемёт…

– …Лишь бы с ног валило, – закончил за него полицейский и грустно улыбнулся. Улыбка была настоящей – усталой, без дежурности. – Ладно. Я так понимаю, ещё парочку вы магией в квартире разнесли?

– Правильно понимаешь, Серёж. Но объяснить это с точки зрения физики правдоподобно не смогу. Пока версия такая: у этих монстров биохимия частично построена на какой-то иной дряни. Когда мой племяш «запел» – вошёл с ней в резонанс. Заставил вибрировать или греться. Ну и, если эта химия была во всех клетках – вскипев, разнесло в пыль.

– А с чего ты это взял вообще? – изумился лейтенант.

– А они утром ещё троих вальнули у него во дворе, – за меня неожиданно ответил полицейский. – Одного пополам развальцевали, одному голову оторвали, одного шокером спалили. – Он помолчал секунду. – И непонятно, зачем им столько поддержки понадобилось, когда у них ещё один маг в колоду влился.

За этими словами скрывалась провокация. Внимательные цепкие глаза на нарочито простодушном лице – со скорбной по погибшим бойцам миной – были так же уместны, как понтифик в мечети. Это промелькнуло на мгновение, как будто он намеренно дал мне это увидеть. Я знаю, что ты знаешь. Ты знаешь, что я знаю.

– Так в том и проблема, – ответил я ровно. – Повторить эти трюки не могу – ни сил, ни понимания. Не настоящий я сварщик, дяденьки. Да и Настя моя в присутствии вот этой дряни, – я ткнул рукой в сторону валяющегося обрубка, – толком применить магию не может.

– Ну можешь повторить или нет, а мага ты ловко вырубил, – перевёл разговор Андрей. – Я даже не понял, что ты хочешь делать, но по жестам решил – надо сконцентрироваться.

– Угу. Племяшка объяснила: барьер пропускает то, что маг не считает опасным. Подумал – если устроить ему санитарную обработку, потеряет концентрацию, на время отключит защиту.

Полицейский слушал – не просто слушал, запоминал. Я видел, как это работает: глаза фиксировали каждое слово, раскладывали по полочкам, откладывали на потом. Профессиональная память. Хорошая.

– По-хорошему, я должен вас всех сейчас загрести в околоток.

Я невольно улыбнулся – представил его в дореволюционном мундире, с усами. Околоточный надзиратель. Он заметил улыбку и чуть приподнял бровь, отмечая мою реакцию.

– Но смысла не вижу, – продолжил он. – Сейчас прискачет моё начальство из Краснодара, ваше – из штаба. Твоё будущее начальство из Москвы уже совершенно точно летит.

Он бросил на меня изучающий взгляд.

– Или бывшее?

Имя Тюрина Настя произнесла ещё дома – вскользь, между объяснениями про щиты и нулей. Просто факт: проект курирует Антон Афанасьевич. Я тогда не среагировал – некогда было. А сейчас, когда подпол произнёс это своё «бывшее» – что-то внутри сжалось само, раньше, чем я успел это остановить.

Не страх. Скорее – то ощущение, когда понимаешь: вот оно. Началось. И обратного хода действительно нет.

Оба офицера это заметили. Конечно заметили.

Пришлось немного раскрыть карты. Благо, их по сути и не было.

– Возможно и так. В зависимости от того, приедет Антон Афанасьевич или нет. Настя мне сказала, проект он курирует. Раньше он курировал меня.

Я задрал штанины.

Не за сочувствием – за пониманием. Чтобы не объяснять словами то, что объясняется одним взглядом. Вот документ. Вот цена. Вот почему я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит.

Мужчины смотрели на мои ноги как на Бабу-Ягу в исполнении Милляра. Ужас, но от него не оторвёшься. Одёрнув брюки, я продолжил:

– Как вы понимаете, я не в сильном восторге.

– Отказаться, как я понимаю, будет не вариант, – жест лейтенанта в виде похлопывания по нагрудному карману выдал в нём завязавшего курильщика. Полицейский протянул ему поредевшую пачку, но Сергей, махнув головой, отстранился. Лучше не возвращаться.

– Думаю, даже опции такой не будет, – грустно усмехнулся я и потянулся к не успевшему убрать сигареты Сергею.

Выкурив в три затяжки и не почувствовав абсолютно ничего – ни вкуса, ни успокоения, ни даже лёгкого головокружения, которое бывает после долгого перерыва – я забычковал окурок и встал, чтобы отнести его к мусорке. Тело делало правильные вещи само, пока голова была занята другим. Спиной ощущал взгляд внимательных глаз подполковника.

Запиликал телефон. Я обернулся – подпол разговаривал, прикрывая трубку рукой.

– Нет, не пускать. Ни с группой, ни саму. В принципе не пускать. Сказать не под запись, что всё в порядке. Изолировать. Технику аккуратно изъять, убрать в пределах их видимости. Самих рассадить в машины. Телефоны не давать. Всё, действуй.

Как бы извиняясь, он убрал телефон и, пожав плечами, сказал:

– Мать семейства прискакала. И не сам-друг, а съёмочной бригадой.

Я снова поразился речевым оборотам полицейского. В моём окружении людей, которые щеголяли бы такими словами и оборотами, точно не было. В его – интересно, откуда бы взялись.

– Потерпит чуточку, чтобы истерики не разводить и следы в квартире не заметать. Твоим я тоже сказал, чтобы заперлись и не выходили, – успокоил меня полицейский, увидев, что я смотрю на него. – А то мало ли что.

Вероятно, Насте и Толику он тоже не сильно доверял – опасался, что выкинут что-нибудь эдакое, не понимая важности момента. Да и пустить мать двух магов – могло закончиться глупостями. Я важно кивнул. Удовлетворившись, подпол повернулся к военным.

– Товарищ лейтенант, – обратился Степан, сконфуженно глядя на командира. – Нам бы оправиться.

Лейтенант поднял вопросительный взгляд на подполковника – признавая его старшинство и передавая право решать. Вопрос явно застал того врасплох. В голове полицейского явно крутились варианты, но в квартиру моих родичей он их пускать не стал. Повернувшись в поисках, как мне показалось, вчерашнего дня, он обратил внимание на убивающегося за машиной соседа.

– Можно вас на минутку? – подозвал его Сергей.

Сосед послушно подошёл с поникшими плечами. Они отошли в сторону, негромко поговорили. Я не прислушивался – но из разговора сосед вышел окрылённым. Что именно сказал ему подпол – осталось тайной, но результат был налицо.

– За мной, орлы, – неожиданно командирским голосом скомандовал сосед солдатам.

– Товарищ лейтенант, разрешите передать вам оружие?

– Только никому об этом, Ильяс, – лейтенант показал на пол в машине около себя.

Солдат поставил разобранный пулемёт, на всякий случай убрав затвор в пустой подсумок.

– Ай, татарин, ай да молодец, – загорелись глаза у офицера. – Выкрутился. Идите, только не задерживайтесь.

– И, Михалыч, – панибратски вдогонку соседу махнул рукой подполковник. – Ни-ни!

Сосед виновато кивнул и повёл �