Майнкрафт: Сердце

Посвящается людям, без которых книга была бы написана быстрее, ну и хуже, соответственно

Эта книга является художественным произведением, созданным по мотивам видеоигры Minecraft. Все права на игру принадлежат Mojang AB и Microsoft Corporation. Книга не является официальным продуктом и не одобрена разработчиками. Все персонажи, события и локации вымышлены или адаптированы для нужд повествования.

Глава 1

Голос

Он не спал. Он тонул.

Тонул в черной, бездонной смоле, которая просачивалась не снаружи, а изнутри – заполняла легкие, склеивала веки, вписалась в уши липкой, невыносимой тишиной. А потом тишина лопнула.

Скрииип…..

Звук был похож на то, как где то далеко, в самом фундаменте мира, медленно, с невероятным усилием поворачивалась ржавая дверь, которой не суждено открыться. Или закрыться. Он просто скрипел. И этот скрип был внутри его черепа.

Арви понял, что падает. Не в пропасть, а сквозь слои собственного сна, которые рвались, как гнилая ткань. Под ногами не стало опоры, только холод, поднимающийся откуда-то снизу. Он провалился в пещеру. Но не в ту, реальную, из прошлого. В её отражении, вывернутое наизнанку.

Стены здесь были не из камня. Они пульсировали. Это были сплетения толстых, бледных корней, испещренных тёмными жилками. Они дышали, медленно сжимаясь и разжимаясь, и с каждым движением издавал тот самый влажный, противный скрип. Воздух был густым, и сладковато приторным, пахнущим забродившим соком и пылью старого гербария.

И посреди этого живого грота, обложенный этими корнями стоял он.

Все в нем было не так.

Все было неправильно.

Это была пародия на странника края, вылепленная кем то, кто слышал о них лишь в кошмарах. Слишком высокий, слишком искривлённый, будто его верхнюю часть тела вывернули на набок под неестественным углом. Длинные, паучьи конечности не висели свободно – они были скованы, словно одеревенели, покрытые не черной кожей, а серой и потрескавшейся корой. Кора нарастала неровными пластами, местами обнажая под собой нечто темное и влажное, похожее на статую, незаживающую рану.

Но главное – это было лицо. Вернее то, что его заменяло.

Там, где должен быть безликий провал в звездную ночь, светились три глаза. Расположенные треугольником. Не фиолетовые, не крайние. Они горели тусклым, больным рыжим светом, как три куска ржавого железа, раскаленных в глубине печи. Этот свет не освещал. Он выжигал. Выжигал пространство вокруг, оставляя в воздухе дрожащие, искаженные шлейфы.

Арви застыл. Древний, животный ужас, старше разума, сковал его намертво.

Не двигайся. Не дыши. Не смотри. Но это было невозможно. Рыжие глаза втягивали его взгляд, как воронка.

И тогда оно пошевелился.

Он не шагнул. Одна из его одереневевших рук, с пальцами, похожими на сплетенные корни, дернулась. Раздался новый, отвратительный хруст, будто ломали сухие сучья.

Оно начало медленно, с нечеловеческой, механической плавностью поворачивать свою скрюченную верхнюю часть туловища. Кора на его суставах трещала и отсыпалась серой пылью. Поворачивался весь он, но эти три глаза оставались неподвижны. Они были приклеены, привинчены к Арви. Они не отпускали его.

Из глубины чудовище, сквозь щели в коре, выполз звук. Не голос. Эхо голоса,пропущенную через мясорубку скрипов и хрипов.

Ты…Здесь… – прошипело прямо в мозгу, минуя уши. Звук был липким и холодным, как та смола. – …всё…связано…корнями…

Одна из бледных, пульсирующих лиан на стене грота дернулась, будто в ответ. Она медленно потянулась к Арви, её конец скрючился, превращаюсь в в подобие руки с тонкими, костлявыми пальцами.

Ужас пересилил паралич. Арви рванулся рванулся назад, но ноги не слушались – они пустили корни в пол пещеры, который оказался не камнем, а сплошным ковром бледного, холодного мха. Он попытался закричать – и из его горла вырвался лишь сдавленный, бессильный хрип.

Рыжие глаза вспыхнули ярче.

Оно внезапно дернулась вперед.

Его движение было резким, судорожным, похожим на падение сломанной марионетки. Он не шёл – его выбросило вперёд на этих негнущихся ногах, сокращая расстояние между ними с невозможной, пугающей скоростью. Кора летела клочьями. Запах гнили и сырой древесины ударил в нос.

–…моё…сердце…– проскрипело в его сознании, и теперь в этом звуке была не просто констатация, а ненасытный, всепоглощающий голод.

Бледная лиана-рука впилась Арви в плечо. Холод пронзил тело, как игла.

Он дернулся изо всех сил.

И проснулся.

Резко, болезненно.

Он лежал на своей узкой, жесткой кровати в каморке под крышей лесного особняка.

Скрип не стоял в ушах – его заменял только собственный прерывистый, хриплый вой, который теперь затихла в его собственной груди. В комнате было тихо, кроме бешеного стука сердца, издававшегося в висках.

Светало. Сквозь единственное маленькое окно пробивался тусклый, пепельный свет раннего утра. Он освещал знакомые очертания: грубо сколоченный стол, стул, висящий на стойке потрепанный серый плащ,старый топор на стене.

Всё было на месте. Всё было как всегда.

Кроме него самого.

Он был мокрым. Холодный пот пропитался его простую рубаху и прилип к спине. Мышцы дрожали мелкой дрожью, как будто только что выдержали нечеловеческое напряжение. А в плече, том самом, куда впилась лиана, все еще призрачная, ледяная боль – воспоминание, отпечатанное нервом.

Арви медленно, с усилием поднял руку и провёл ладонью по лицу. Кожа была холодной и влажной. Он глубоко, с дрожью вздохнул, пытаясь вытянуть в себя реальность этого утра, запах старого дерева и пыли, а не сладковатой гнили.

Просто сон, – заставил себя подумать он. – опять просто сон.

Но это была ложь, и он знал это. Это знал его тело, сжавшееся в комок напряжения. Это знал воздух в комнате, который, казалось, всё еще вибрировал от низкого, тихого скрипа.

Кошмары приходили и раньше. Отрывочные, смутные: вспышка трёх огней в темноте, чувство падения. Но этот… Этот был другим. Он был ясным. Тактильным. Он имел голос. И запах. В нём было много деталей, которых Арви не мог знать, но которые теперь горели в его памяти, как ожоги.

Скрипун… – понеслось в голове само, чужое и страшное слово.

Он откинул одеяло, которое стало влажным и тяжелым, и сел на край кровати. Ноги подкосились бы, если бы не уперся локтями в колени, опустив голову в дрожащие ладони. Он сидел так, слушая, как сердцебиение медленно, нехотя возвращается к своему обычному, скрытому ритму.

Жизнь шла своим чередом.

Но где-то глубоко внутри, в том месте, откуда пришли эти образы, Арви чувствовал тихое, неумолимое понимание. Что-то сломалось. Баланс нарушен. Его сны перестали быть просто снами.

Они стали дверью.

И эта дверь, приоткрывшись сегодня ночью, уже не закроется.

Он встал, натянул потрепанную куртку, взял свой зазубренный топор и, не издав ни звука, вышел из спящего особняка.

Он опять встал раньше всех. На несколько часов точно.

Утренний лес был холодным и влажным. Воздух пахнет прелой листвой и сырой древесиной. Каждый шаг по хрустящему под ногами инею, каждый взмах топора, вонзающего в ствол тёмного дуба, был медитацией. Ритмичный стук, летящая щепа, напряжение в мышцах – все это вытеснило из головы остатки скрипа и рыжих глаз. Он рубил не только дерево. Он рубил свой собственный страх.

Удар. Отдача в ладони. Еще удар.

Именно поэтому он не услышал прицельного щелчка тетивы.

Тхык!

Острая, огненная боль вонзилась к нему в бок, чуть ниже рёбер. Арви ахнул, пошатнулся и обернулся. Из-за дерева высовывалась белая фигура, беззвучно щелкая костяными пальцами, вставляя новую стрелу в лук. Глазницы пустого черепа были направлены прямо на него.

Ярость нахлынула мгновенно, жгучая и чистая ярость. Не на скелета, а на боль, на прерванное уединение, на весь этот проклятый мир, который не давал ему ни минуты покоя. В нём не было азарта бойца. Только холодная, отточенная годами эффективность.

Он рвался в сторону, вторая стрела просвистела мимо уха. Дистанция была небольшой. Скелет не успел натянуть тетиву в третий раз. Арви, не замедляя бега, низко присел и сделал длинный скользящий шаг, вынес топор вперёд. Острое лезвие со всего размаха врезалось в позвоночник твари на уровне таза.

Кости разлетелись с сухим хрустом. Верхняя часть скелета рухнула на землю, костяные пальцы всё ещё судорожно цеплялись за лук. Арви, тяжело дыша,уже занес топор для последнего удара по череп, чтобы прекратить это.

И замер.

Пустые глазницы смотрели на него. Они были повернуты прямо на него. Нижняя челюсть, отбитая ударом, безвольно отвисла. И из этой пасти, сквозь скрежет и шипение, пополз голос. Не голос скелета. Другой. Знакомый. Тот, что звучал сегодня ночью в кошмар, но теперь был тише, слабее, полнее боли.

– Это… … Это я… – проскрежетал воздух, будто слова выцарапали на дереве.

Арви почувствовал, как земля уходит из-под ног. Боль в боку забылась.

– Ты… Оставил меня… – шипели кости.

– Опять?.. Я… Всё ещё там…Ты бросил меня… Ты…

Это был не вопрос. Это была констатация. Приговор.

Всё внутри Арви взорвалось белым, немым светом ярости. Не просто гнева – животного, всепоглощающего ужаса, который можно было излить только в уничтожении. Он не закричал. Он с рычанием обрушил топор на лежащий череп.

Удар. Крошащаяся кость.

Еще удар. Осколки.

Он бил и бил, уже не целясь, пока на земле не осталась лишь мелко накрашенная костная мука. Он стоял над ней, тяжело дыша, пар вырывался из его рта клубам. Рукоять топора была липкой от его же пальцев.

Тишина вернулась в лес. Глубокая, абсолютная, давящая.

Он медленно выпрямился, потрогал рану на боку. Стрела задела только кожу и мышцы, не глубоко. Будет болеть, но не смертельно. Как всегда.

Арви развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь на костную пыль. Он шёл обратно в особняк, где уже должны были просыпаться другие, шёл на завтрак. Внутри него бушевала пустота, которую не могла заполнить никакая работа. Потому что теперь он знал наверняка.

Его кошмары не просто пришли в реальность.

Они научились говорить.

Глава 2.

Труд

Тишина после боя всегда была особой. Не мирной, а тяжелой, густой, как бульон, в котором осели все несказанные слова и невыпущенные крики. Арви шёл по тропинке к особняк, и эта тишина шла за ним, прилипшая к спине и липче, чем холодный пот.

Рука его непроизвольно тянулась к боку, где под грубой тканью рубахи жгло. Рана была неглубокой – стрела лишь прожгла кожу и мышцу, оставив рваный, горящий шрам. Физическая боль была предсказуемой, почти успокаивающе. Её можно было оценить, перевязать, перетерпеть. Совсем не то, что та, другая боль, что сидела где то под рёбрами ледяным, неподвижным комом. Боль от голоса, который не должен был звучать.

Ты бросил меня.

Слова скелета – нет, не скелета, того голоса – отдавались в черепе глухим эхо, смешиваясь со скрипом из кошмара. Они слились в одну ядовитую петлю. Арви стиснул зубы, заставив себя не смотреть внутрь себя, а вокруг. На лес. На знакомые дубы с зарубками, на просек где год назад пала лань. На мир, который он знал до сантиметра. Это его его ремесло. Его якорь.

Особняк возникало из вечных сумерек не сразу. Сперва поступали его угрюмые очертания: фундамент из булыжника, массивные стены из досок тёмного дуба. Узкие окна со стеклами светились тусклым оранжевым светом факелов. Звуки доносились оттуда, знакомые и чужие одновременно: звук работы наковален, скрежет камня о камень, фырканье лошадей, писки элеев.

Арви не такой. Он не так жесток. Разбойники самая жестокая цивилизация в мире. Никто им не сможет противостоять. В этом мире. Десятилетия и они были на вершине, а затем, вспых вирус. Люди заражались одним вздохом этого, радиоактивного, ядовитого воздуха. И люди упали. В самый низ, буквально. Они строили города под землёй. С едой, боеприпасами, и даже своими тренировочными машинами. Люди жили тихо, под землёй, но они ничего не потеряли, они оставались такими же сильными. Но вирус никого не щадит. Со временем он попадал людям в легкие. Но в ничтожно малых количествах. Все больше и больше, но все же так ничтожно мало. А затем, организм обустроился. В людях многое поменялось,анатомия , разум, организм. Люди больше не боялись вдыхать зараженный воздух. И тогда они выбрались наружу. Вновь. Кто то хотел вернуть себе былую власть, а кто то, спокойной жизни. Мародеры, так они себя назвали, поселились в тёмных лесах. Без солнца, как и было. А другие строили деревни, в самых разных местах мира.

Арви вошел в особняк. Все как обычно. Комнаты, стены, ковры.

Знакомые по работе.

– Опять раньше птиц встал?

– И тебе доброе – проворчал Авги.

Несколько перелетов, несколько знакомых лиц и комнат. И вот он уже подходил к ней.

Столовая гудела, как гигантский улей. Длинные, грубо сколоченные столы из темного дуба были заставлены деревянными мисками. Воздух был тяжел от запаха жареной баранины, печёной картошки и пота. За столами теснились разбойники всех мастей – великаны в потрепанных кирасах, хитрые седобородые старожилы, молчаливые молодые парни со шрамами. Арви проскользнул к своему месту в углу, у окна, за которым виднелась только непроглядная тьма леса.

– Лесник! – раздался хриплый окрик через стол. Это был Борван, один из старших дозорных. – Или ты у петухов в карауле стоял? Лицо серое, будто всю ночь фантомы за тобой гонялись!

Лицо, да и вся кожа была серая у всех. Недостаток солнца.

Вокруг засмеялись. Арви лишь кивнул в его сторону и налил себе похлебки. Для них он был тихоней, работягой, чудаком, который знает каждый пень в округе. Они принимали его молчаливость как данность. Они не спрашивали, что стоит за ней. И он не собирался рассказывать.

– Брёвна нужны, – сказал ему через стол негромкий голос. Это был Грот, старый кузнец. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало потрескавшуюся от времени глину. – Тёмный дуб, ровный. Сундук. К вечеру.

Арви кивнул, не отрываясь от миски. Целый сундук. Работа на целый день. Именно то, что нужно: ритмичные удары топора, летящая щепа, знакомая тяжесть в мышцах. Работа, в которой можно было раствориться.

– Одному потянешь? – Грот прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на старое знание. – Помнится, ты с Лероем всегда…

Имя прозвучало в шумной столовой с резкостью выстрела.

Арви замер. Ложка в его руке остановилась на полпути ко рту. Он медленно поднял глаза на кузнеца. В его взгляде не было ни злости, ни упрека – только пустота, плоская и бездонная, как поверхность стоячей воды в глубокой пещере.

– Не надо, – тихо, но очень чётко сказал Арви.

Грот сглотнул, отложил свою ложку. Он увидел не просто просьбу, а предостережение. Глубокую, незаживающую рану, которую тронули.

– Прости, старик, – пробормотал кузнец, опустив взгляд. – Дело твоё. Он бы… он бы не хотел, чтобы ты так изводил себя.

Арви не ответил. Он допил похлёбку, встал и вышел из гулкой комнаты, не оглядываясь. Его шаги по дубовым половицам коридора звучали глухо и одиноко. Слова Грота звенели у него в голове, смешиваясь с утренним голосом из костей.

«Он бы не хотел…»

Но Лерой не мог ничего хотеть. Всё, что от него осталось, – это эхо в пещере и шепот в костях скелетов.

В оружейной Арви взял свой топор. Лезвие, зачарованное на остроту, холодно блестело в свете факелов. Он провёл пальцем по обуху и почувствовал под ногтем мельчайшую, едва ощутимую шероховатость. Частичку костной пыли. Он стряхнул её резким движением, как будто это была горячая зола, и крепко сжал знакомую рукоять из полированной древесины.

Сундук бревен. Целый день. Глухой, вечный полумрак Тёмного леса. Возможно, сегодня этого хватит, чтобы заставить замолчать голоса.

Он вышел на задний двор, где между огромными грибами уже стояла телега с большим сундуком. Новый день начинался. А старые тени ждали своего часа.

Арви дёрнул рычаг, и вагонетка с глухим лязгом тронулась по рельсам, уходящим вглубь Тёмного леса. Рельсы, проложенные на каменных плитах, местами покрылись мхом и лианами, но путь был исправен -

Арви следил за этим сам. Вместо скрипа теперь был мерный стук колес вагонетки о стыки рельс, отрывистый и деловой.

Путь нырял под полог гигантских дубов. Свет становился зелёным и подводным. Звуки особняка – гул наковальни, крики разбойников – быстро сменились лесной тишиной, которую нарушал только этот стук да редкое шуршание в листве. Воздух густел, наполняясь запахом влажной земли и гнилой древесины.

Он знал этот путь до каждого поворотного блока рельс. Дорога петляла между стволами, огибала выступы коренной породы. Вот заброшенная шахтерская ветка, уходящая вбок в каменную стену; вот место, где лианы так разрослись, что приходилось регулярно рубить их железным топором, чтобы вагонетка не застряла; а вон у того особо толстого дуба рельсы делали плавный изгиб – именно здесь они с Лероем когда-то, смеясь, врезались в груду булыжника, потому что не рассчитали скорость.

Через несколько минут езды он достиг делянки. Рельсы заканчивались у деревянной платформы с разгрузочной воронкой. Арви затормозил, вагонетка встала точно напротив пустого сундука. Он выпрыгнул, потянулся и снял с платформы свой железный топор. Всё было на своих местах.

Работа началась с выбора. Он отошёл от платформы, осматривая стволы. Нужны были идеальные деревья – прямые, без изгибов, с плотной древесиной. Он подошёл к одному, потрепал ладонью кору, посмотрел вверх по стволу и покачал головой – сучок слишком низко. Следующее подошло.

Заняв позицию, он занёс топор. Взмах – удар. По нижнему блоку прошла трещина. Ещё удар – блок рассыпался в аккуратное бревно, которое Арви ловко поймал и отнес к разгрузочной воронке. Бросил внутрь – бревно со звоном покатилось по железной воронке и упало в сундук вагонетки.

Ритм был чётким и быстрым: удар, перенос, удар. Он разбирал дерево блоками, иногда залезая на оставшийся столбик из дерева, чтобы достать до верхушки. Пять стаков бревен уже лежало в сундуке, когда он взялся за девятое дерево – самое толстое на окраине делянки.

Здесь рельсы были ближе всего к густому папоротнику. И в момент, когда топор вонзился в древесину в шестой раз, из-за зеленой стены донесся звук. Не шелест. Частый, отрывистый, семенящий топот. И следом – тонкий, скрежещущий писк.

Арви замер, не выдергивая топор из дерева. Он медленно обернулся.

Из-за папоротника, выбежало семейство пауков. Четыре штуки. Их чёрные, блестящие тела сразу развернулись в его сторону. Они не нападали сразу, а замерли, оценивая. Но в их позах читалась готовность. В Темном лесу даже днем они не боялись.

Он мог отступить к вагонетке, но путь перекрывали папоротники. Рубить их топором – значит отвлекаться, терять темп, рисковать получить укус. Он быстро осмотрелся.

В десяти шагах, прямо у насыпи из булыжника и гравия, где рельсы делали поворот, лежало гнилое бревно. А рядом с ним, на кочке из мха, росла тыква. Идея пришла сама собой – быстрая и чистая, как удар по красному камню.

Арви сделал резкий шаг в сторону от дерева, как бы отступая. Пауки двинулись за ним. Тогда он развернулся и рванул не к вагонетке, а к тыкве. Одним движением он срубил её обухом топора, подхватил и, сделав два быстрых шага, поставил оранжевый плод прямо на трухлявый ствол.

Пауки уже приближались, готовясь к прыжку.

Арви отпрыгнул назад, к колесу своей вагонетки, и присел, сделавшись меньше.

Раздалось громкое, недовольное жужжание. Из гнилого бревна, потревоженные незваным предметом, высыпали термиты. Они кипели облаком вокруг своего дома, и их внимание мгновенно привлекли движущиеся цели – пауки.

Насекомые облепили пауков. Те запищали, забыв о первоначальной добыче, и начали метаться, пытаясь стряхнуть с себя кусачий рой. Вскоре они скрылись в зарослях, а жужжание термитов постепенно стихло, сменившись привычной лесной тишиной.

Арви выпрямился и отряхнулся. Тишина после жужжащего роя казалась теперь слишком громкой. Он снова взялся за топор, закончил валить дерева одним за другим и отнес последние стопки бревен к вагонетке. Сундук был полон. Работа выполнена.

Он уже собрался было толкнуть вагонетку в обратный путь, когда его взгляд упал на то самое гнилое бревно. И на землю вокруг него. Там, среди разбросанных термитами комьев земли и коричневых грибов, валялось нечто, явно не принадлежавшее этому лесу.

Это была не природная композиция, а хаотичная свалка. Арви медленно подошел ближе, нахмурившись.

На мшистой земле лежала куча предметов, брошенных как попало. Несколько кусков необработанной железной руды с острыми, не отполированными краями. Рядом – горсть лазуритовой пыли, рассыпанная, словно её вытряхнули из мешочка. Тут же валялись три семечка тыквы и саженец акации с увядшими листьями – растения из далеких, сухих биомов. Арви наклонился и поднял железную кирку. Её деревянная рукоять была испещрена зарубками, а на самом металле виднелась тонкая красная трещина – верный признак того, что инструмент вот-вот развалится. Кто носит с собой такое и просто бросает?

Его пальцы наткнулись на что-то мягкое и скользкое. Гнилая плоть. И прямо под ней, будто в насмешку, блеснули два необработанных изумруда. Арви замер, сжимая в одной руке гниль, а в другой – драгоценный камень. Его разум отказывался складывать эту картину. Кто этот безумец, что носит сокровища вместе с отбросами и выбрасывает и то, и другое с одинаковым пренебрежением?

Это было не прямой угрозой. Это было нарушением правил. В его отлаженном мире лесозаготовки, четких и предсказуемый опасностей появился предмет абсолютно иррационально.

Зачем?

Мысли о Лерое, о голосе скелета на мгновение отошли на второй план, вытесненные более конкретной и свежей тревогой.

Арви резко толкнул вагонетку. Она с лязгом покатилась по рельсам, но теперь он ехал, постоянно оглядываясь через плечо. Его слух, обостренный годами жизни в лесу, улавливал каждый шорох, каждый треск ветки. Его глаза сканировали не только тропу, но и пространство между деревьями, ища хоть малейшее движение, которое будет выбиваться из привычного ритма леса.

Глава 3.

Клятва

Пыль, поднятая колесами вагонетки, всё ещё висела в воздухе у складских ворот, медленно оседая на булыжную мостовую. Арви толкнул тяжелую дубовую дверь с железными накладками в кузницу, и волна сухого, раскаленного воздуха ударила ему в лицо.

Здесь не было вечного полумрака леса. Здесь царил яростный, искрящийся день, рождённый в горниле двух огромных печей.

Воздух дрожал от гула – не от лесного гула, а от тяжёлого, ритмичного «динь-динь-динь», которое высекал из наковальни из цельного железного блока Грот. Искры от его молота разлетались короткоживущим оранжевым дождём, шипели и умирали в кадке с водой. Всюду, куда падал взгляд, лежало железо в разных ипостасях: слитки, сложенные в углу правильной башней, заготовки клинков, черные и неровные, куски ржавой руды в плетеных корзинах. Над головой, под самым потолком из толстых балок тёмного дуба, тянулась сложная, паутинообразная конструкция из редстоуновой пыли и повторителей, ведущая к массивному поршневому механизму у дальней стены – он должен был поднимать и опускать тяжелую решетку главных ворот. Сейчас поршень был неподвижен, а у его основания суетился, что-то ковыряя красным камнем, второй кузнец.

Грот, увидев его, лишь кивнул, не прерывая ритма ударов. Только когда клинок на наковальне перестал быть огненно-красным и стал тускло-вишневым, он швырнул его в кадку. Вода взвыла паром.

– Брёвна сгрузил? – спросил Грот, вытирая пот с лица грязной тряпицей. Его руки и фартук были в черных подпалинах.

– В заднем сундуке, – коротко бросил Арви. Он не уходил, стоял на пороге, чувствуя, как холодный ком тревоги с леса въелся ему под рёбра и не хочет таять даже в этом пекле.

Грот почуял его напряжение. Он бросил взгляд на второго кузнеца, который, уткнувшись в механизм, что-то бурчал себе под нос про «обратную фазу», и подошёл ближе.

– Ну? Опять следы невиданного зверя? – в его голосе не было насмешки, только усталая готовность выслушать очередную странность от Лесника.

Вместо ответа Арви протянул руку, разжал ладонь. На заскорузлой коже лежал тот самый саженец акации с обгоревшим знаком.

Грот взял его, повертел в пальцах, покрытых грубыми мозолями. Его брови, густые и седые, медленно поползли к переносице.

– Наш знак. Старого строительства. Такие в первые годы на поверхности делали, пока не наладили дубление как следует. – Он потер саженец, понюхал. – Гарь. Но старая. Где нашёл?

– У гнилого бревна, в двух километрах к северо-востоку. Там же… – Арви запнулся, как бы подбирая слова для самой нелепой части. – …Ещё куча вещей, камней, руд, пороха. И пару изумрудов.

Грот молча смотрел на него, и в его глазах Арви прочитал знакомую смесь: логика старого солдата боролась с суеверным страхом жителя Тёмного леса. Логика проигрывала.

– Мусор… Знаки… Грот тяжело вздохнул и отдал лоскут обратно. – Лесник. Ты третий день почти не спал. Тебе мерещится. Могла шальная молния камень обуглить, а пыль ветром занести с нашего же старого полигона.

– А изумруды? И саженец? – не сдавался Арви, его голос звучал сдавленно.

– Вещи скинул путник, чтобы костёр развести, да передумал. Следы – можешь, ты и оставил в прошлый раз, да забыл. – Грот отвернулся, снова подходя к наковальне. – Мне сейчас не до загадок. Видишь? – Он мотнул головой в сторону поршня. – Передаточный механизм ворот заглючил. Либо пыль редстоуновая стерлась, либо повторитель сбоит. А без ворот мы – в ловушке. Иди, если не помочь с редстоуном – не мешай. И поспи, ради фантома. На тебе лица нет.

Последнее слово повисло в раскаленном воздухе, как приговор. «Поспи». Именно этого он боялся больше всего.

Не сказав больше ни слова, Арви развернулся и вышел, судорожно сжимая лоскут в кулаке. Предупреждение было высказано и проигнорировано. Теперь это была только его проблема.

Он не пошёл в столовую, где уже слышались голоса и звон посуды. Вместо этого он начал свой обход. Это был не просто патруль – это был ритуал, единственный способ вернуть себе иллюзию контроля.

Особняк был не просто домом, а крепостью, выросшей из страха. Его основа – мощный цоколь из мшистого булыжника, добытого тут же, в лесу. Выше стены из темного дуба, темные и плотные, устойчивые к сырости и времени. В них были замурованы узкие, как щели, стрельчатые окна со стеклами в свинцовых переплетах. А по верху стены шёл парапет с зубцами, за которым можно было укрыться и вести обстрел.

Арви шёл вдоль этой стены, касаясь ладонью то камня, то дерева. Его пальцы, чувствительные как у лесника, читали текстуру стены как книгу. Вот гладкая поверхность, обработанная рубанком много лет назад. Вот глубокая зарубка – след от чьего-то неудачного удара топором. Вот трещина, заполненная мхом, – её нужно будет конопатить осенью.

И вот – то, что он искал. На участке стены, густо оплетенной лианами, его пальцы нащупали не естественную шероховатость, а несколько параллельных, неглубоких царапин. Свежих. На высоте примерно в два блока от земли. Он раздвинул лианы. Царапины шли вертикально, а затем резко уходили в сторону. Совершенно четкий след от железного меча или кошки альпиниста. Кто-то цеплялся за стену. Не для того чтобы перелезть (стена была слишком высока), а чтобы заглянуть внутрь.

Дальше, у подножия одной из сторожевых вышек, сделанной из тёмного дуба и ограды, он нашел вторую улику. В траве, почти невидимый, лежал обломок стрелы. Он поднял его. Древко было из прямого, светлого дерева – не их местная ель или дуб. Оперение – аккуратные белые перья, не темно синий пух, которым пользовались они. А наконечник… Он провёл пальцем по острию и чуть не порезался. Железный, тонкой, почти изящной работы, с острыми бородками. Боевая стрела. Но не их. Их стрелы были проще, массивнее, с каменными или грубыми железными наконечниками.

Он спрятал обломок в карман. Его паранойя обрела вес и плотность. Это были не фантомы. Это был металл, дерево и следы на камне.

На обратном пути во дворе он столкнулся с Крагом, одним из молодых часовых. Тот, опираясь на алебарду, лениво жевал хлеб.

– О, наш следопыт! – криво улыбнулся Краг. – Нашёл сегодня сокровища? Может, сундук с изумрудами, забытый эндерменом?

Стоявшие рядом пара разбойников фыркнули.

– Следы, – глухо сказал Арви, пытаясь пройти мимо.

– Ага, следы, – передразнил Краг, блокируя ему дорогу концом древка. – Следы зайцев? Или, может, опять твоих воображаемых трехглазых друзей? Тебе бы, Лесник, на солнышке понежиться, а не в лесу теней искать.

Арви остановился и медленно повернул к нему голову. Он не сказал ничего. Просто посмотрел. Взгляд его, обычно потухший, сейчас был пустым и холодным, как лезвие топора перед ударом. Улыбка с лица Крага сползла. Он невольно отступил на шаг, опустив алебарду.

Арви прошёл мимо, не оборачиваясь. Смешки за его спиной быстро стихли. Он шёл к своему крылу, и с каждым шагом усталость наваливалась на него всё тяжелее, физическая, густая, как смола. Тело, не спавшее нормально несколько ночей, начинало отказывать. В висках стучало, в глазах стояла серая пелена.

Грот был прав – на нём не было лица. Была лишь маска из напряжения и страха.

Он доплелся до своей каморки, толкнул дверь. Замок – простой деревянный засов. Внутри – полумрак, узкая кровать, стол, стул. Всё, как всегда. Он скинул потрепанную куртку, сел на край кровати и уперся локтями в колени, закрыв лицо ладонями. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось оглушительным. Мысли путались: царапины на стене, круг из камней, обломок чужой стрелы, насмешки Крага…

Пальцы сами нащупали на шее веревку. Он потянул, и из-под рубахи выскользнул маленький, холодный железный компас. Стекло было мутным, корпус помятым. Посередине шла глубокая трещина. Стрелка под стеклом не дрожала, не искала север. Она навсегда застыла, указывая в одну точку – в ту точку, где он нашел его вместе с Лероем. Это был не навигатор. Это был якорь. Якорь, удерживающий его от полного распада в море кошмаров.

Он сжал компас в кулаке, почувствовав, как холод металла прожигает кожу. Глаза сами закрылись. Усталость, наконец, пересилила страх перед сном, навалившись теплой, тяжелой волной. Тёмные воды памяти понесли его вспять, не к рыжим глазам, а дальше, глубже – в то время, когда компас ещё показывал дорогу, а не был памятником.

Шум был первым, что вернулось. Не тишина леса или особняка, а гул, вечный, низкий, сокрушающий гул. Гул гигантских вентиляционных турбин, угнавших тонны спертого воздуха по километрам каменных артерий. Потом запах. Запах вечной пыли, человеческого пота, масла для механизмов и едкой химической вони – того самого антисептика «Глубокая стерильность», которым раз в месяц поливали стены, чтобы сдержать споровую плесень и, как шептались в темноте, остаточные капсулы Споровой гнили в заброшенных секторах.

Он снова был пятнадцатилетним. Его звали Арви. И он был в аду под названием «Нижний Ярус, Сектор 7-Гамма».

Свет здесь никогда не был естественным. Он лился из трещин в сводах, где пролегали светокаменные жилы, или исходил от редких, охраняемых как зеница ока светильников из плавуна и меди, работающих на редстоун-аккумуляторах. Свет был желтым, больным, захватывающим из темноты не лица, а их обломки: бледный подбородок, запавшие глаза, огромные, тревожно раздувающиеся ноздри. Ноздри – их главный орган, наследство поколений, научившихся нюхать смерть в воздухе раньше, чем её увидят глаза. У Арви они были особенно велики, за что он получил в детстве кличку «Нюхач», пока не сломал нос первому обидчику об каменную скамью.

Теперь он прижался к стене из глубокого сланца, стараясь слиться с шероховатым, влажным рельефом. Перед ним зиял черный квадрат технического люка 7-Гамма. Задание от надзирателя Борка (крупного мужика с лицом, похожим на потрепанный блок песчаника) было простым и смертельным: проникнуть, проверить редстоун-клапан №4 на предмет закупорки, почистить, если надо, вернуться. На всё – один цикл сна (шесть часов по старым часам). Не вернёшься в срок – тебя запишут в «потерянные на маршруте» и не станут искать. Найдут – может, через неделю, когда пойдут чистить воздуховоды от трупов и осколков костей.

Арви сделал шаг вперёд, и его нога, обутая в грубые сапоги из кожи капающей слизи, провалилась не в пустоту, а во что-то мягкое, податливое и холодное. Из скрытой в тени трещины в полу, залитой липкой чёрной жижей, выползло и лопнуло под его весом облако. Не дым, а яд. Зеленая, маслянистая дымка с запахом гниющего металла и переспелых, ядовитых ягод.

Спора. Очаг старой Гнили.

Паника, острая и животная, ударила ему в солнечное сплетение, отозвалась гулким стуком в висках. Он отпрыгнул назад, зажимая нос и рот тряпкой, но было поздно. Газ был концентрированным, древним, тем самым, от которого не было вакцин, только карантин и могильные плиты из андезита. Его сверхчувствительный нос, его главный инструмент, его проклятие, втянул яд первым огромной, рефлекторной протяжкой. Чувство было таким, будто в носоглотку влили раскалённый свинец. Горло сжалось в тугой, болезненный узел. В глазах потемнело, в ушах поднялся высокий, звенящий вой. Он рухнул на колени, чувствуя, как влажный камень пола уходит из-под него. Мысли расползались, как та самая слизь. Так вот как всё кончается. Не в бою наверху, о котором мечтал. Не под открытым небом. А в дыре, в тёмной дыре, как крыса…

– Эй! Дышишь глубже – быстрее сдохнешь, нюхач!

Голос был резким, с хрипотцой, но не грубым.

Скорее… деловым. Из бокового ответвления, отмеченного потускневшей табличкой из меди с надписью «Архив. Уровень доступа: Дельта», выскочила тень. Не взрослый надзиратель в кирасе из кованой меди. Не Борк. Парень. Ровесник. Худой до костистости, с такой же серой, не видевшей солнца кожей и такими же нелепо большими ноздрями. Но в его движениях не было ни капли паники – лишь холодная, отточенная сноровка, как у редстоун-инженера, собирающего схему под обстрелом.

Незнакомец сорвал с собственного лица потрепанную тряпичную повязку, швырнул её на пол прямо перед Арви и, не теряя ни секунды, вылил на неё из пристегнутой к поясу плоской фляги из оловянного сплава густую, мутную жидкость цвета болотной тины. Запах ударил в ноздри даже сквозь яд – кислый, грибной, отвратительный.

– Антиспор, самоварный! – рявкнул он, набрасывая мокрую, вонючую тряпку Арви на лицо. – Не нюхай, дурак, дыши ртом! Через ткань! И ползи, живо! Здесь рядом обходной канал, они его в официальные схемы не вносили, боялись, что мы, отбросы, по ним шастать будем!

Он не стал ждать ответа. Впился пальцами, крепкими как клещи, в кожу на плечах Арви и потащил. Тот, почти без сознания, отдался на волю этого резкого, уверенного голоса. Они проползли несколько метров по скользкому от слизи полу. Незнакомец ловко, одним движением, нажал на неприметный выступ в стене, от щёлкнув декоративную панель из полированной меди (украденную, должно быть, из каких-то богатых покоев), за которой оказалась узкая, темная щель, пахнущая старой бумагой и пылью. Втиснулись внутрь

Панель захлопнулась с тихим, но чётким щелчком. И мир погрузился в почти тишину. Остался лишь приглушенный гул систем где-то далеко, да их собственное хриплое, неровное дыхание.

Оказались в крошечной, забытой богом и надзирателями нише-хранилище. Когда-то, судя по полкам из грубо обработанного тёмного дуба, здесь держали свитки с чертежами или редкие компоненты для зелий. Теперь пол был усыпан обломками ящиков, истлевшей бумагой и кристаллической пылью от рассыпавшихся светокаменных осколков. Свет, жалкий и тусклый, просачивался сверху через длинную, узкую трещину в потолке – отблеск светокаменной глыбы где-то на уровне жилых палат.

– Ну что, возвращаешься в мир живых? – незнакомец откинулся на груду тряпья, с довольным видом вытянув ноги. Он достал из складок своей потрепанной куртки из грубой шерсти сморщенную, тёплую печеную картошку, отломил половину аккуратным движением и сунул Арви прямо в руку. – Жуй. Говорят, жевание отвлекает мозг от паники. И вкусно.

Арви, всё ещё дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, машинально взял картошку. Его спаситель, не дожидаясь вопросов, представился.

– Лерой. – Он сказал это просто, без заносчивости, но и без стеснения. – - А тебя, нюхача, я знаю. Арви, да? Из блока «Молот». Слышал, ты тем же воздухом, что и все, дышишь, а в схемах вентиляции уже пол сектора в голове держишь.

Он оказался болтливым. Пока Арви медленно жевал, возвращая чувство реальности, Лерой, смеясь тихим, хрипловатым смехом, рассказывал. Как уже два полных цикла (год по-старому) водит за нос надзирателей. Как выучил неофициальные карты, а схему теплотрасс и дренажных каналов. Как знает все «слепые зоны» у испытательных залов с Бризами-хранителями, и как даже подкармливает одного старого, потрепанного Бриза у себя на участке сгнившими фруктами, чтобы тот не поднимал ветер и тревогу, когда Лерой пробирается мимо.

– Зачем? – наконец выдавил из себя Арви, его голос звучал скрипуче, как не смазанная дверная петля. Он впервые за день, за неделю, может, за месяц, нашёл в себе силы не на слежку за опасностью, а на вопрос к другому человеку.

Лерой на секунду замолчал, перестав жевать. Его глаза, обычно бегающие, насмешливые, стали вдруг серьезными, уставившись в потолок с той трещиной.

– А что, есть другие варианты? – он произнес это не как вызов, а как констатацию. – Сгнить на своей нарте в общем зале? Ждать, когда эта консервная банка, – он стукнул кулаком по каменной стене, – окончательно проржавеет, трубы лопнут, и нас всех либо затопит, либо Споры съедят? Нет уж. – Он снова посмотрел на Арви, и в его взгляде вспыхнула та самая искра, которую Арви в себе давно похоронил. – Я отсюда выберусь. Когда-нибудь. Увижу этот твой «бесконечный лес». Читал в старых книгах. Без труб. Без этого вечного гула. Где воздух пахнет не машинным маслом, а… чем-нибудь другим.

– А что, если наверху… хуже? – тихо, почти шёпотом, сказал Арви. Он не хотел погасить искру, но страх был сильнее. – Что если вирус все еще там? Или… другие монстры? Хуже Бризов и Спор?

Лерой посмотрел на него не как на труса, а как на союзника в тяжёлом раздумье. И в его взгляде не было ни страха, ни слепого оптимизма. Была твердая, почти дерзкая уверенность ремесленника, который знает слабое место в любой конструкции.

– Тогда будем сражаться. – Он сказал это просто. – Вместе.

Он вытянул вперёд руку – не широкий жест, а точный, как удар. Рука была заскорузлой, в царапинах и старых ожогах, но крепкой.

– Партнёры. До конца. Договорились?

Арви посмотрел на эту руку. Потом поднял взгляд на Лероя – на эти живые, горящие в полутьме глаза, на упрямый подбородок, на ту дерзкую усмешку, которая не сходила с губ даже здесь, в каменном гробу. И впервые за много, много циклов что-то в его сжатой, вечно холодной груди ёкнуло, сдвинулось с мёртвой точки и потеплело. Не надежда. Пока нет. Но связь. Тонкая, прочная нить, протянутая через мрак.

Он вытянул свою руку, такую же исцарапанную, и крепко, по-мужски, обхватил ладонь Лероя.

– Договорились. До конца..

Их рукопожатие в пыльной, забытой нише было крепче любой стальной балки в каркасе Подземного города. Крепче обещаний надзирателей. Крепче страха. Это был союз. Первый и последний в жизни Арви.

Тьма за его веками в каморке особняка сгустилась, превратившись не в рыжие глаза Скрипуна, а в эти самые, живые глаза Лероя, сверкавшие азартом и дерзостью в тусклом отсвете светокамня. Арви спал, и его сон был глубже, чем когда-либо, потому что это был не кошмар, а память.

– Партнеры до конца? – спрашивал Лерой своим голосом, полным задора и безрассудной веры, и его лицо было близко, реально.

– До конца, – отвечал Арви своим прошлым, ещё не надтреснутым, не сломленным голосом, и чувствовал, как по его щеке течёт что-то тёплое.

Он плакал во сне.

Но картинка дрогнула, поплыла, как отражение в воде, в которую бросили камень. Голос Лероя стал тише, дальше, растянулся и превратился в эхо, затерявшееся в длинном, холодном, бесконечном туннеле.

– …До конца?…

Тьма сгустилась, стала абсолютной, тягучей и безвоздушной. Арви попытался найти в ней друга, протянуть руку, крикнуть, но его конечности не слушались. Он видел только пустоту, ощущал только леденящий, проникающий в кости холод одиночества.

– Арви?.. – донёсся голос, уже без тени смеха или уверенности. Тихий, как шепот из соседней, наглухо заваленной камнями камеры. Просящий. Недоумевающий. Ты где?

Арви почувствовал, как его сердце, сбившееся ровно во сне, сжалось стальными, безжалостными тисками. Он попытался ответить, крикнуть «Я здесь!», но язык прилип к нёбу, голосовые связки были сведены судорогой. Он был парализован, как тогда, в ядовитом облаке.

– Арви… – снова, чуть ближе, будто кто-то прильнул к самой щели, разделяющей сон и явь. И в этом звуке была уже не просьба, а нарастающая, невыносимая боль. Обида. Горькое, детское разочарование. Одиночество, глубже, чем в самых дальних, заброшенных шахтах.

Арви метнулся внутри себя, пытаясь вырваться из пут сна, но не мог. Он был беспомощным зрителем, заложником собственной памяти и вины.

– АРВИ… – голос зазвучал прямо у виска, напряженно, отчаянно, срываясь на крик, в котором была вся ярость несправедливости мира.

И потом, в его сне, будто оборвалась последняя, тончайшая нить, удерживающая этот шепот, этот крик в пределах иллюзии. Звук рванулся наружу, в реальный мир. Он вобрал в себя всю накопленную за годы боль, все немые вопросы, все невысказанные упреки и обрушился на Арви не изнутри черепа, а СВЕРХУ, СНАРУЖИ, заполнив собой всю тесную каморку, сотрясая стены и заставляя дрожать стекло в окне:

– АРВИ!.

Удар в дверь был не частью сна. Он был физическим, грубым, таким сильным, что с полки упала глиняная кружка и разбилась о каменный пол с сухим треском.

– АРВИ, ПОДЪЁМ, К ОРУЖИЮ!

Мир с грохотом, болью и яростью обрушился на него. Голос был уже не Лероя. Это был хриплый, пропитанный дымом, потом и чистой животной яростью рёв Грота. За дверью не было тишины – там бежали люди, тяжёлый, беспорядочный топот десятков сапог по каменным плитам коридора сливался в гулкую, хаотичную какофонию. Звякнуло железо о железо – мечи, наконечники алебард, ударяющиеся о стены. Кто-то кричал что-то нечленораздельное, переходя на визг.

– НА НАС НАПАДАЮТ! ВСЕХ К СТЕНАМ! ДВЕРИ НА ЗАПОРЫ, ЧЕРТИ!

Арви дернулся, как от удара током, сбросил с себя одеяло, которое вдруг стало тяжелым как свинец. Его рука, действуя на автомате, сама потянулась к холодному древку топора, прислоненного к тумбочке. В глазах еще стояли глаза Лероя из сна – вопрошающие, полные боли. В ушах – его последний, раздирающий душу крик.

Но это уже не имело значения. Потому что этот крик теперь звучал наяву. И звал он не в прошлое, не в глубины памяти.

Он звал прямиком в самый ад настоящего.

Глава 4.

Прорыв

Тишина после крика Грота длилась одно сердцебиение. Потом мир взорвался.

Арви вылетел из каморки в коридор, налетев на бегущего навстречу разбойника. Тот, не останавливаясь, сунул ему в руки тяжёлый арбалет с редстоун-натяжителем и ящик с болтами, брызнув ему в лицо слюной и хриплым «НА СТЕНУ!». Арви, ещё не до конца выбравшись из плена сна и голоса Лероя, машинально вцепился в холодное дерево ложи и побежал вместе с потоком тел.

Коридор вывел на главный внутренний двор. Картина была сюрреалистичной. Ночь, разорванная тревожным оранжевым светом факелов, брошенных в бойницы и на землю. Воздух гудел не от голосов, а от низкого, рокочущего гула редстоун-сирены, которую кто-то запустил на полную мощность. Разбойники, похожие на потревоженных хищников, неслись к внешней стене по деревянным настилам и лестницам. Кто-то уже стоял на парапете, высматривая цель в кромешной тьме леса.

Арви вскарабкался на стену рядом с Гротом. Старый кузнец был без своей кирасы, в одной потрепанной рубахе, но в руках он сжимал двуручный боевой молот, который обычно висел над камином в зале совета. Его лицо было каменным.

– Где? – выдохнул Арви, вставляя болт в арбалетный паз. Его пальцы дрожали, но от мышечной памяти движение было чётким.

– Не знаю, – прохрипел Грот, не отводя взгляда от леса. – Ничего не видно. Ни звука. Как чёрт из табакерки…

И в этот момент табакерка лопнула.

Это не был взрыв. Это был хруст. Сухой, громкий, как будто в десятке метров от стены гигантское дерево решило сломаться пополам. Но ломалось не дерево.

Из темноты, прямо перед участком стены между двумя факелами, выросла колонна. Не из камня или земли. Из деревянных досок. Прямо на глазах, блок за блоком, с пугающей скоростью, будто невидимый великан играл в кубики, в воздухе сложилась грубая, одиннадцатиметровая башня. На её вершине, озаренный снизу колеблющимся светом, стоял Он.

Человек из прошлого. Таких называли игроками. Никто не знал почему.

Один. В алмазной броне, от которой отсветы факелов отбрасывали на стену холодные, синие блики. В его руках был не меч и не лук, а кирка. Длинная, с сияющим алмазным наконечником, утыканным странными рунами.

Всё замерло на долю секунды – шок от этой наглой, невозможной постройки прямо под носом.

– ЛУЧНИКИ! – проревел Грот, первым опомнившись.

Полдюжины арбалетов щелкнули почти одновременно. Болты со свистом полетели в неподвижную фигуру. Игрок даже не пошевелился. Большинство стрел, попав в броню, отскочили с сухим стуком, сломавшись или застряв в щелях между пластинами. Одна задела шлем. Игрок лишь слегка наклонил голову, будто от назойливой мухи.

Затем он двинулся. Не вниз, к стене. Он повернулся спиной к защитникам и начал методично, с тем же невероятным хрустом, ломать верхний блок своей же башни. Кирка работала со скоростью пулемёта – блок исчезал, игрок опускался на блок ниже, ломал его, опускался снова. Он не атаковал. Он разбирал свою лестницу, спускаясь к земле, абсолютно игнорируя обстрел.

– Он уходит? – прорычал кто-то.

– Он дурачит нас! – крикнул Арви, инстинктивно понимая абсурдность действий. Никто не строит башню под обстрелом, чтобы просто уйти.

Игрок коснулся земли. И тогда он совершил второе невозможное. Он взмахнул рукой, и перед ним, прямо из инвентаря, материализовался блок – тускло-серый, с шероховатой поверхностью. Обсидиан. Он поставил его перед собой. Затем ещё один. Он не строил – он возводил стену. Маленькую, в два блока высотой, прямо между собой и воротами. Укрытие.

– Что за чертов цирк? – пробормотал Краг рядом, опуская арбалет.

Цирк только начинался. Из-за обсидиановой стенки взлетел маленький предмет, описал дугу и приземлился у самых дубовых ворот, обитых железом.

Это была не стрела. Это была бутылка. Тонкого стекла, заполненная мутной розоватой жидкостью.

Она разбилась.

Не со взрывом, а с тихим хлопком и облаком розового дыма, который мгновенно начал расползаться, тяжелый и густой, по земле и вверх по створкам ворот.

– ГАЗ! ЗАТКНИТЕСЬ! – заорал кто-то, но было поздно.

Болт из арбалета Арви со свистом прочертил воздух и вонзился в край обсидианового блока, от которого откололся лишь крошечный осколок. Игрок за своей импровизированной стеной даже не дрогнул – он лишь довершил свой выстрел. Стрела с сизым наконечником описала плавную дугу и вонзилась в деревянный парапет как раз над головой одного из хохотавших разбойников. Тот, все еще корчась от конвульсий веселья, не заметил, как по древку стрелы начала расползаться липкая, фиолетовая субстанция. Через секунду она коснулась его руки. Хохот моментально сменился на пронзительный, животный вопль – яд начал разъедать плоть.

Этот крик, настоящий, полный боли, как удар хлыста, отрезвил остальных. Хохот стих, сменившись оторопью и яростью. Грот, уже добежавший до двора с группой бойцов, видел это.

– ОГНЕННЫЕ СТРЕЛЫ! ПОДЖЕЧЬ ГАЗ! – заревел он, указывая молотом на розовое облако у ворот.

Лучники на стене, трясясь от остаточных спазмов, начали судорожно менять болты. Но их движения были медленными, неточными. Игрок использовал паузу. Из-за обсидиана полетела вторая бутылка. На этот раз не розовая, а темно-серая. Она разбилась о землю перед самой стеной Грота, и из неё вырвалось не облако, а чёрная, мгновенно расходящаяся лужа. Любой, кто ступал в неё, замедлялся, будто ноги увязали в смоле. Зелье медлительности. Вылазка Грота была парализована, не успев начаться.

А Арви? Арви не смотрел больше ни на игрока, ни на Грота. Его взгляд был прикован к крыше конюшни. Три фиолетовых огонька горели в темноте. И они двигались. Не телепортировались. Странник края медленно, с неестественной, паучьей грацией сползал по вертикальной стене конюшни, цепляясь длинными пальцами за выступы булыжника и тёмного дуба. Он двигался не к битве. Он двигался вглубь двора, в сторону основного корпуса особняка, будто что-то выслеживал. Или шел на звук – на отчаянные крики раненого у ворот.

Мысль пронзила Арви ледяной иглой: Он здесь не для игрока. Он здесь для добычи. Для страданий.

– НА КРЫШЕ! – наконец вырвался у него крик, но его голос потонул в общем хаосе – в рёве сирены, криках, взмахах факелов.

И тут игрок совершил свой третий ход. Над обсидиановой стеной на мгновение мелькнула его рука, и в воздух взлетел небольшой, темный предмет. Он упал не на землю, а прямо на спину одного из «замедленных» разбойников из отряда Грота. Это была не бутылка. Это была маленькая железная конструкция с красным глазом-датчиком. Нажимная пластина.

Раздался тихий редстоун-щелчок, и из устройства вырвался не взрыв, а сноп искр и густой чёрный дым, ослепляющий и удушающий. В панике замедленные разбойники начали толкать друг друга, падать, теряя ориентацию в дыму. Игрок не стал добивать их. Он просто поднял ещё один блок обсидиана, поставил его сверху своей стенки, и теперь был полностью скрыт от обстрела со стены. Из-за этого укрытия полетела третья бутылка – снова розовая, прямо к группе лучников на другом конце стены. Цепная реакция паники и смеха поползла по укреплениям.

Особняк, эта каменная и деревянная крепость, рушился не от тарана, а от точной, методичной диверсии. Его защитников ломали не силой, а химией, психологией и презрением.

Арви видел, как Странник края, тем временем, исчез в глубокой тени между основным корпусом и кузницей. Направление было однозначным – туда, куда утащили раненого с отравленной рукой, в импровизированный лазарет на первом этаже.

Выбор, который казался невозможным секунду назад, кристаллизовался в сознании Арви с пугающей ясностью. Игрок у ворот – это явная, бесспорная угроза, но его сдерживает стена и пока еще держащиеся лучники. Грот там. Скрипун же, проникший внутрь, – это тихая, неопознанная зараза, которая может убивать без шума, множиться в темноте, и о которой никто, кроме него, не знает.

Он спрыгнул с парапета на деревянный настил, бежавший вдоль стены, и бросился по нему прочь от ворот, в сторону того места, где скрылся Скрипун. Его арбалет тяжёл и бесполезен в тесных коридорах. Он швырнул его, схватившись на бегу за древко алебарды, валявшейся возле тела оглушённого разбойника.

Пробегая мимо группы людей, пытавшихся тушить расползающийся черный состав ведрами с водой, он крикнул:

– За мной! Внутри тварь!

Но его либо не услышали, либо не поняли. Все глаза были прикованы к воротам, к дыму, к той точке, откуда сыпались эти проклятые бутылки.

Арви ворвался в распахнутую дверь в цокольный этаж. Здесь, в длинном каменном коридоре с низкими сводами, было тише. Гул битвы снаружи приглушался толстыми стенами. Воздух пах сыростью, лечебными травами и теперь – резкой, знакомой сладостью гниющей плоти. Он побежал на запах.

Дверь в комнату лазарета была приоткрыта. Внутри горело несколько свечей, и их свет отбрасывал на стену гигантские, движущиеся тени. Арви замедлил шаг, прижался к косяку и заглянул внутрь.

Раненый разбойник лежал на походной койке, держась за почерневшую, покрытую волдырями руку. Над ним склонился дежурный с тряпкой и миской. И в углу комнаты, сливаясь с тенями от полок со склянками, стоял Он.

Монстр не двигался. Он просто наблюдал. Его пурпурные глаза были прикованы к струйке черной жидкости, показавшейся из раны. Казалось, его интересовал не человек, а само страдание, его физическое проявление. Дежурный ничего не замечал, весь в попытках помочь.

Арви сглотнул ком в горле. Он вошел, держа алебарду наперевес.

– Отойди от него, – просипел он дежурному, не сводя глаз с Скрипуна.

Тот вздрогнул, обернулся, увидел Арви с оружием, потом, наконец, последовал его взгляду и увидел фигуру в углу. Его лицо побелело. Он отпрянул.

Странник края, наконец, пошевелился. Он медленно повернул голову на скрипучий звук шагов дежурного. Три глаза встретились с взглядом Арви. И в них не было ни злобы, ни голода. Только холодное, бездонное любопытство, смешанное с чем-то ещё… с узнаванием?

– Арви… – прошептал кто-то. Но это был не эндермен. Это был раненый на койке, в бреду. – …огонь… везде огонь…

И в этот момент снаружи, со стороны ворот, раздался новый звук. Не щелчок, не взрыв. Грохот. Звонкий, металлический, сопровождаемый треском ломающегося дерева. Ворота падали.

Игрок прорвался.

Скрипун, услышав этот грохот, дернулся. Он посмотрел на Арви, потом на дверь, ведущую вглубь особняка, в темные кладовые и старые туннели. Он сделал шаг назад, растворяясь в тени так же бесшумно, как и появился.

Перед Арви снова встал выбор: преследовать монстра в темноте или бежать на звук прорыва, туда, где, возможно, уже гибнет Грот?

Он знал, что Грот прикажет ему выбрать второе. Но он также знал, что выпустить Скрипуна в лабиринт особняка – всё равно что выпустить чуму.

Грохот снаружи повторился, теперь к нему добавились новые крики – не паники, а ярости и боли. Рукопашная.

Арви стиснул зубы. Он бросил последний взгляд в тёмный проём, куда скрылось чудовище, и развернулся. Он побежал на звук боя, навстречу игроку, оставляя призрака из прошлого в глубинах дома, понимая, что это, возможно, самая большая ошибка в его жизни. Но ошибка, сделанная по приказу долга.

Арви ворвался во двор, и мир перевернулся.

Грохот падения дубовых ворот, обитых железом, всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с гулом редстоун-сирены, которая, наконец, с надрывом захлебнулась и умолкла. В образовавшемся проломе, среди обломков дерева и погнутых железных полос, стоял игрок. Его алмазная броня была исцарапана, на нагруднике виднелась глубокая вмятина от удара тараном, но он стоял непоколебимо. В его руках теперь был не лук, а алмазный меч, длинное лезвие которого отбрасывало в оранжевом свете пожаров синие, холодные блики.

Перед ним сгрудились оставшиеся защитники – человек двадцать разбойников, сплотившихся вокруг Грота. Старый кузнец, без доспехов, с окровавленным плечом, стоял впереди всех, его двуручный молот казался продолжением его ярости. По двору метались отряды, пытавшиеся потушить огненные стрелы, которые игрок выпустил вслед за прорывом – теперь горели деревянные навесы у стены и штабеля дров. Воздух стал густым и едким от дыма, пепла и запаха гари.

Игрок не бросался в атаку на толпу. Он ждал. Он стоял среди развалин ворот, как хозяин, впустивший себя в дом, и изучал оборону. Его взгляд, скользнув по рядам разбойников, на секунду зацепился за Арви, выбежавшего из двери. В этом взгляде не было ни вызова, ни злобы. Было холодное, оценивающее любопытство, словно он заметил нового, более интересного моба на локации.

– КОЛЬЦОМ! – проревел Грот, поняв тактику. – Окружить! Щиты вперёд! Копейщики за щитами! Не дать ему маневра!

Разбойники, дрелью муштрованные на случай прорыва, зашевелились. Те, у кого были деревянные щиты, обитые железом, выдвинулись вперед, сомкнув края. Из-за их спин выставились копья и алебарды, создавая колючую, смертельную изгородь. Тактика была правильной – лишить единственного врага преимущества скорости и выматывать его.

Игрок наблюдал за этим построением, и его голова слегка склонилась набок, будто он разгадывал несложную, но занятную головоломку. Затем он сделал шаг вперёд.

Не вперёд на щиты. Он быстро развернулся, и в его руке мелькнула алмазная кирка. С несколькими сокрушительными ударами он пробил брешь в каменной стене прямо рядом с проломом, расширив проход. Теперь у него было пространство.

Первый ряд разбойников с щитами, подбадриваемый криками, двинулся на него, стараясь прижать к стене. Игрок отступил на шаг, за новую брешь. И тогда он совершил нечто, от чего у Арви, смотрящего со стороны, кровь застыл