Запах моря, крики чаек

Дорога

Поднялся сильный ветер и согнал с насиженных мест прижавшиеся к земле фиолетово-серые тучи, которые так и не разродились ливнем. Так, прокапало что-то невразумительное, еле-еле смочив высохшую землю и освежив гладкий асфальт дороги.

Но я не в претензии. Мне что дождь, что солнце – всё едино. «У природы нет плохой погоды», – как пелось в одной старой песне. Правда, для меня дело совсем не в «благодати». Я бы хотел сказать, что люблю греться на солнышке так же, как стоять под дождиком, но на самом деле мне и то и другое одинаково безразлично.

Я живу, если этот термин вообще применим, только той секундой, которая рождается и гибнет прямо сейчас. Я смотрю по сторонам и наблюдаю то, что окружает меня в данный конкретный момент: вижу и оставляю позади.

Я стараюсь, я очень сильно стараюсь не вспоминать и не запоминать.

У меня почти всегда получается…

Влажная дорога мне нравится больше, чем сухая – теперь она выглядит так, словно с неё только вчера съехал последний каток. Да и разделительные линии тоже словно с иголочки: ни одного следа шин, ни одной потёртости, тускло поблёскивают в лучах выглянувшего солнца. Наверное, краска специальная, со световозвращающими добавками, чтобы светилась ночью под фарами.

Я поднял глаза на домишки, что выстроились вдоль дороги. Первый – полная развалюха. Сложен из тёмно-серого, местами почерневшего кругляка, присел на один угол, потеряв при этом пару окон, дверь каким-то чудом не упала – висит на нижней петле, нависнув над низким крыльцом. К дому прислонился дощатый сарай, выглядящий совсем уж жалко. Кажется, плюнь на него, и он рассыпется. Забор, которому опереться было не на что, завалился и почти спрятался в высокой траве. Весь десяток соседних домов выглядит плюс-минус так же, за исключением двух: один пережил пожар, но при этом не сгорел дотла (наверное, вовремя случился ливень) и теперь представляет из себя огромный уголёк, а второй, стоящий на отшибе дальше по дороге, как будто бы даже за границей деревушки, наоборот, мог бы претендовать на статус жилого. Он, словно понимая своё отличие от одряхлевших собратьев и стыдясь этого, ещё и спрятался среди деревьев.

«Соколки». Ржавая синяя табличка всё ещё способна донести до одинокого путника название бывшей деревушки. Хотя кому это интересно? Уж точно не мне.

Я побрёл дальше, мимо домов и одичавших садов, заросших борщевиком огородов, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Деревушка кончилась. Теперь передо мной только чёрная полоса асфальта и поле, скорее всего, когда-то подсолнуховое, с кустами и мелкими деревцами, торчащими тут и там.

Бесконечная дорога, позволяющая мне просто идти вперёд и ни о чём не думать.

День открытых дверей

Три года я не выходил из своей квартиры. Наверное, три года. Сидел на диване, смотря в чёрный провал телевизора, и вспоминал, как же здорово мне жилось прежде. Как не здорово жилось, вспоминал тоже, но грустно от этого не становилось. Такая уж она, жизнь обычного, ничем не примечательного гражданина – горизонт застилает неохватное облако бытовухи, из которого периодически выныривают проблемы разной степени сложности и долгожданные приятности. Это была настоящая жизнь, пусть сероватая, но такая… живая.

Единственное, о чём я не думал, так это о том, почему всё стало так, как стало. Хотя нет, вру, ещё не думал о том, как всё станет потом.

Несколько раз в день я вставал с дивана и бродил по дому. Из гостиной в кухню, из кухни в спальню, из спальной в гостиную. Подходил к окнам и смотрел на улицу часами напролёт, выглядывая из-за занавесок. Наблюдал, как двор зарастает травой, как покрываются пылью и птичьим помётом припаркованные машины, как сугробы снега заметают дом до окон первого этажа, как они оседают, растекаясь ручьями, как дорогу застилает ковёр из жёлто-чёрных листьев.

Людей не было. Живых. Прямо под окнами стоял «Караван» с распахнутой дверью и уткнувшийся в него белый «Фокус», рядом с которыми было набросано много костей. Соседи.

Я видел, как их тела медленно, но верно исчезали. К ним слеталось вороньё, которое, в свою очередь, прогоняли стаи собак, собак сменяли крысы… И вот на земле остались лежать лишь кости.

Когда-нибудь, наверное, не останется и их.

Закончилась очередная зима, растаял снег, дожди смыли с окон слой пыли, но те всё равно решительно не пропускали солнечный свет.

Помню, в тот день я наконец отдёрнул шторы, опёрся руками о подоконник и почти прижался носом к стеклу и простоял так, пока не стемнело. Потом повернул голову и посмотрел на стену, где на обоях я отмечал каждый проведённый здесь день. Одна чёрточка – один день. Несколько первых рядов были нарисованы маркером, следующие ручкой, карандашами разных цветов, ближе к концу обои были просто процарапаны. Первое время я придавал этому действу какой-то смысл, потом продолжал по инерции, ну и ещё для того, чтобы делать хоть что-то.

Окинув взглядом огромное количество разнокалиберных меток, я завис на минуту-другую, а потом пошёл к входной двери, со скрипом повернул барашки двух замков и, распахнув её, сразу же перешагнул порог. Нельзя было давать себе шанс и время передумать. На площадке оказалось тихо, темно и пусто. Собственно, как и ожидалось. Пахло… Я втянул носом воздух и ничего не почувствовал. Ничем не пахло.

Я перегнулся через порог, подтянул ботинки, обулся, дотянулся до вешалки, подцепил ветровку, накинул её, развернулся, шагнул и прикрыл дверь.

Всё. Обратно я не вернусь. Впереди новый неизведанный мир. Скорее всего, отвратительный до безобразия. По крайне мере, если судить по состоянию двора моего дома.

Лифт, само собой, не работал, так что я пошёл по лестнице. На втором этаже наткнулся на высохшее тело соседа из пятнадцатой квартиры, Ивана (узнал его по остаткам фланелевой рубашки в чёрно-белую клетку, которую он носил и зимой, и летом), аккуратно переступил и пошёл дальше. Дверь подъезда была прикрыта, оставалась лишь щель, слишком узкая даже для крыс. После моего толчка дверь с протяжным стоном открылась, и я в первый раз за три года оказался на свежем воздухе. Принюхался. Отличий от подъездной атмосферы не обнаружил. Значит, обоняние моё, по неизвестным причинам, отказало.

Наверное, было не самым умным выйти из дома ночью, но тогда я об этом не задумывался.

Да и кого мне было бояться? Не-ко-го.

Я не стал красться под окнами, прижимаясь к стене, пригибаться, выглядывать из-за угла – вышел на тротуар и двинулся по самой его середине, ступая по толстому слою листьев. Завернув за угол, я остановился.

Три года я наблюдал только свой двор, тихий и спокойный, и вот наконец увидел, во что превратился весь остальной город. Не могу сказать, чего я ожидал, наверное, была глупая надежда на лучшее, правда, непонятно на какое…

Даже на первый взгляд город был похож на труп, довольно долго пролежавший на открытом воздухе – посеревший, покрытый язвами, разлагающийся и уже местами обглоданный. «Панельки» с кляксами чёрных и грязно-серых окон застыли вдоль широкого проспекта. Прямо напротив башня в шестнадцать этажей почти полностью выгорела и торчала громадным обугленным столбом, окружённая буграми сгоревших же машин. Газоны заросли бурьяном, кусты расползлись в стороны и захватили тротуары. Машин на дорогах не очень много, они, словно болотные кочки, торчали из асфальта, некоторые с распахнутыми дверями, и внутри них можно было разглядеть скомканные силуэты бывших хозяев. На остановке замерла пара автобусов с открытыми дверями, словно готовых принять пассажиров. То тут, тот там валялись кости вперемешку с мусором – асфальт не земля, он не позволит спрятать останки живого и неживого ещё очень долго.

Хорошо, что я вышел ночью, и тусклый лунный свет не позволил мне увидеть город во всех подробностях. Так, лишь дал понять, что чудес не ожидается.

Мне надо было покинуть город до наступления утра. Не потому, что я спешил, или у меня была какая-то цель, наверное, я просто не хотел увидеть его труп при свете дня.

До выхода из города идти было около двух часов, я вполне успевал к рассвету.

Я вышел на проспект и побрёл прямо, благо он как раз вливался в федеральную трассу, и сворачивать никуда не надо было. По сторонам старался не смотреть.

Появившиеся из-за очередного осевшего на землю грузовика несколько крупных собак стали для меня неожиданностью. Они не лаяли, не рычали, разошлись широким полукругом и стали приближаться. Вожаком, похоже, был здоровенный ротвейлер, не чистый, слишком лохматый, на полкорпуса опередивший остальных. Я остановился. Никогда на сталкивался со стаями, только знал, что нельзя показывать страх, нельзя смотреть в глаза, нельзя первым проявлять агрессию, нельзя поворачиваться спиной, убегать… А вот что нужно делать, не знал. Как не дать себя сожрать? В том, что собаки не поиграться собрались, можно было не сомневаться – хвостами не виляли, беззвучно скалились, показывая жёлтые клыки.

Вожак подошёл чуть ближе и, потянув носом воздух, глухо зарычал. Я уже приготовился отбиваться, подумав, что это был сигнал к атаке, но он мотнул лобастой головой, проскулил, словно обманутый в лучших чувствах, развернулся и потрусил обратно за грузовик. Остальные псы тут же последовали его примеру.

Я тогда не понял, чего вдруг стая отказалась от позднего ужина, но не стал их догонять и возмущаться, а просто пошёл дальше, обойдя грузовик по широкой дуге.

Примерно на половине дороги я встретил человека. Заметил, когда тот вышел из автобуса, приткнувшегося у остановки. Я тут же спрятался среди деревьев, разросшихся на разделительной полосе, и стал за ним наблюдать. Очень хотелось подойти, поприветствовать, поговорить, даже обнять – шутка ли, первый живой человек за столько времени, но было страшно – что может быть хуже человека? Собаки вон отступились, а люди, если что, могут и просто так убить, без причины.

Человек зашёл в остановочный павильон, сел на скамейку, просидел так какое-то время почти не двигаясь, только дёргая головой, потом поднялся, обошёл автобус и залез обратно. При этом он, вроде бы, ничего не искал, не смотрел по сторонам, просто брёл и всё. Через пару минут он снова вылез на улицу и повторил свои действия – сел на скамейку, обошёл автобус, вернулся внутрь. Потом снова. Двигался он как-то дёргано, но при этом очень медленно, подволакивал ногу, левая рука висела плетью, а голова почти лежала на правом плече. В общем, на здорового человека он оказался совсем не похож. Но и на того, что способен причинить вред, тоже.

Решив всё-таки подстраховаться, я подкрался ближе под прикрытием деревьев, и мне удалось взглянуть на него совсем близко, когда он делал очередной круг.

Выглядел он, конечно, ужасно: худющий, одежда порвана, а на той ноге, что он подволакивал, лоскутом свисал кусок кожи, от обуви на ногах остался только верх – подошв не было. Лицо было видно плохо, но то, что я разглядел вполне хватило, чтобы понять – человек если ещё и жив, то по какому-то недоразумению. Глаза провалились, тёмная в пятнах кожа туго обтягивала череп и морщилась безобразными складками на щеках, волосы торчали клочками.

Жалкий. Вот что я тогда подумал. Нисколько не страшный, даже не отвратительный – просто жалкий, беспомощный, ничтожный.

Я вышел из-за деревьев и сделал несколько шагов. Человек только что опять скрылся за автобусом, так что мне пришлось подождать его несколько минут.

Он вообще никак не отреагировал на моё появление, будто не заметил. Я догнал и пошёл рядом, при желании мог бы дотронуться до него рукой. Ноль реакции. Дождавшись, когда он выйдет из автобуса и сядет на скамейку, я подошёл вплотную и помахал рукой перед лицом. На мгновение показалось, что он отреагировал: голова медленно приподнялась, глаза уставились прямо на меня… Грязно-серые, мутные, с еле заметным зрачком, расплывшимся, словно капля соевого соуса в жирном бульоне. Я отпрянул, чуть не споткнувшись. Голова опустилась обратно. Потом снова поднялась. Опустилась. Поднялась.

Я ушёл.

Дальше я брёл, стараясь смотреть прямо перед собой, не обращая внимания на стаи лениво каркающих ворон, усыпавших ещё голые тополя и берёзы, выбегающих навстречу и тут же ретирующихся собак, упитанных крыс, время от времени выглядывающих из-под машин и из зарослей.

Город всё-таки жил, но уже перестал быть городом. Город – это не здания, город – это люди.

Кстати, я повстречал ещё нескольких, и всем своим видом они доказывали, что людьми их назвать уже нельзя.

Полный мужчина, из одежды грязная, застёгнутая на верхнюю и нижнюю пуговицы рубашка и спущенные на бёдра брюки – хорошо хоть рубашка длинная и прикрыла пах, завис над краем дороги, одной рукой обняв фонарный столб. Голова лежала на груди, и можно было бы принять его за обычный труп, непонятно по какой причине не принявший горизонтальное положение, но вторая его рука была поднята и не останавливаясь елозила по выдающемуся вперёд голому животу, словно он недавно плотно поел и теперь пытался как-то всё там внутри уложить. А ещё на его лысину уселась ворона, которая вертела головой из стороны в сторону и молча наблюдала, как я прохожу мимо.

Из открытого окна большого внедорожника торчала рука, тонкая, женская, сине-серые пальцы отстукивали ритм по металлу двери, длинные жёлто-зелёные ногти смотрелись на них как чужие, словно ярких тропических жучков вырвало из жарких джунглей и бросило сюда, в пасмурную, мрачную степь. Хотя они, наверное, и были чужие, ненастоящие… Мне пришлось пройти совсем рядом, и не заглянуть в салон не получилось. Блондинка с копной вьющихся волос, полностью скрывшими под собой лицо, непрерывно дёргала головой, словно танцуя под только ей слышную музыку. Правая рука лежала на руле и отстукивала тот же ритм, что и левая. На переднем пассажирском сиденье примостилось детское кресло с бесформенной кучкой тряпья, бывшей когда-то цветастым утеплённым комбинезончиком. Если присмотреться, то в глубине кучи можно рассмотреть что-то белое, но я не пытался – догадывался, что там может быть.

В кузове пикапа сидела, свесив ноги наружу, колоритная парочка. Он был затянут в кожу, усыпанную металлическими заклёпками и цепями, волосы стянуты в тугой хвост, она могла похвастаться пышным свадебным платьем и меховым манто, на удивление хорошо сохранившимися. Он обнимал её за плечи и постоянно двигал челюстью, будто пытаясь что-то сказать, а она положила голову ему на грудь, в надеже всё-таки услышать застрявшие в зубах слова.

Вдоль борта уныло уткнувшейся в высокий бордюр «скорой» бродил врач в белом халате. Доходил от носа до кормы, разворачивался и шёл обратно. На качелях перед подъездом новостройки устроился мальчишка лет двенадцати, держа перед глазами смартфон обеими руками и еле заметно двигая взад-вперёд ногами. Перед настежь распахнутым окном третьего этажа стояла женщина в домашнем халате и качала на руках большую мягкую игрушку – медведя или собаку, было не разобрать.

Всего за пару часов я заметил не больше десятка бывших городских жителей. Наверняка нашлось бы ещё – сотни, может, даже тысячи – по квартирам, машинам, дворовым скамейкам…

Наконец дома кончились, и я выбрался на простор, сбросив с плеч груз бетонных плит и пустых окон.

Вот только трупы машин и людей никуда не делись, наоборот, их стало больше. Видимо, где-то впереди произошла авария, и автомобильный поток ударился о преграду, расплескался по обочинам и магазинным парковкам, застыл, превратившись в огромную стоячую лужу.

Несколько километров мне пришлось пробираться, иногда даже протискиваться, между сотнями разных авто. Некоторые стояли с распахнутыми дверями, в других окна были наглухо закрыты, во многих сидели и лежали люди. Кое-где они даже двигались. В общем, ничего из ряда вон.

Наконец я дошёл до аварии. Перевернулась фура и перегородила две полосы, длинноносая морда «американца» свесилась с невысокого откоса и уткнулась в землю. А на третьей полосе столкнулись несколько легковушек и фургон, похоже, пытавшихся протиснуться одновременно и окончательно парализовавших движение. Я перелез через завал прямо по крышам и капотам.

Дальше было посвободнее, но суть не поменялась.

Очень не хотелось думать, что присказку про город можно расширить на весь мир, но ни одного аргумента против не наблюдалось. Мой мир – это люди.

Ещё через пару километров я увидел съезд на «платку» и свернул. Машин стало кратно меньше, а значит, стало меньше смерти. Что-то я уже устал на всё это дело смотреть…

Я слышал, что человек может поставить себе блок на неприятные воспоминания, более того, он может даже не воспринимать окружающую действительность такой, какая она есть, а перерабатывать, приукрашивать, практически создавать для себя самого собственную реальность. Можно поверить во всё, что угодно, если захочешь.

Так и я. Три года жил, не думая о том, почему я не голоден, не испытываю жажду, не хожу в туалет, не воняю, хотя не принимаю ванну. Ну нет, и нет, видимо, решил я когда-то, и принимал всё как должное. Ещё я всегда был одет – плотная рубашка с длинными рукавами, джинсы, кроссовки, и никогда не смотрелся в зеркала: в ванную просто не заходил, дверца шкафа в спальной всегда была открыта и зеркало смотрело в стену, в прихожей оно почему-то было занавешено пледом. Немного смущали руки – было бы слишком странно надеть перчатки и ходить в них не снимая. Потому я постоянно натыкался взглядом на бледные, даже белые, высохшие ладони в морщинах и складках, словно я передержал их в воде, и они никак не отойдут. Но сразу же отводил глаза и переключался на что-то другое, более насущное – неизменный пейзаж за окном, ползающую по подоконнику муху, репродукцию «Корабельной рощи» Шишкина или перекидной календарь, замерший на апреле двадцать восьмого года…

Какого лешего меня дёрнуло подойти к заправке, построенной чуть в стороне от трассы, с большой парковкой, зонами для отдыха, даже детской площадкой, непонятно. Бензин мне был не нужен, еда и туалет тоже. Наверное, чудом не испарившиеся остатки любопытства не позволили пройти мимо. А может, моё внимание привлекло полное отсутствие машин.

Я свернул на подъездную дорогу, прошёл мимо опущенного шлагбаума, довольно внушительного, надо сказать, пересёк парковку и окинул взглядом здание. Вроде заправка, как заправка. Вот только слишком уж целой она выглядела, нетронутой. Сначала я обошёл здание вокруг и действительно не обнаружил ни одного разбитого окна и открытой двери. Подошёл к главному входу и попробовал рассмотреть внутренности сквозь покрытые подтёками и пылью стёкла. Зал оказался на удивление чистый, на полу ничего не валялось, стулья были аккуратно придвинуты к столам. Просто бомбический порядок.

Мне очень захотелось попасть туда, в пустой полутёмный зал, словно вырезанный из потока событий многолетней давности и законсервированный, захотелось почувствовать себя человеком из прошлого – когда порядок был нормой, а высохшие горы мусора вперемешку с обгрызенными костями можно было увидеть только в фильмах. Ну или, в крайнем случае, в документалке про какую-нибудь африканскую страну, упорно борющуюся за торжество демократии.

Я толкнул дверь, ни на что не надеясь, потому что такое место просто обязано было быть запертым. Дверь, и правда, не открылась. Чудес не бывает. Я осмотрелся в поисках чего-нибудь тяжёлого – монтировки, кирпича, просто камня, вспомнил, что у служебного входа была железная урна, не прикрученная к полу, – я её задел и немного сдвинул, сделал пару шагов и остановился. Нет, нельзя. Если дверь разбить, засыпать хрустящими осколками пол, то это место потеряет свой сакральный смысл. И я сам, своими собственными руками, превращу его из прекрасного осколка прошлого в вонючий кусок самого что ни на есть настоящего.

Я обернулся и с тоской посмотрел на обычные пластиковые двери, которые при желании можно было бы выбить хорошим пинком, вдруг превратившиеся в неприступные крепостные ворота.

Уже приготовился пожалеть себя, произнести что-нибудь этакое, пафосное и полное вселенской скорби, но взгляд наткнулся на наклейку рядом с ручкой: «На себя». Тут же вспомнил, сколько раз ещё в прежней жизни я вот так подходил к дверям и, смотря на подобные наклейки, сначала делал наоборот, то есть толкал, когда было написано «на себя», и тянул, когда видел «от себя». Стало даже немного стыдно – возможно, я единственный разумный на многие километры в округе и прокалываюсь на таких мелочах.

Хотя, может, рано я себя корю, а дверь всё-таки заперта…

Я вернулся и потянул за ручку. Дверь, оказав совсем лёгкое, только для виду, сопротивление, поддалась и распахнулась, еле слышно скрипнув петлями. Я зашёл в тамбур, аккуратно прикрыл внешнюю дверь и, сверившись с наклейкой, потянул на себя вторую, ведущую в святая святых.

Перешагнув порог, я остановился и потянул носом воздух. Конечно, я ничего не почувствовал. Но я подумал, что пахнуть должно только пылью и пустотой. Подумал и безоговорочно себе поверил. Ни тебе вони испорченной еды, ни плесени, ни застарелых ароматов сгоревшего пластика. На невысоких стеллажах в центре зала лежали нетронутые упаковки чипсов и сухариков, стояли бутылки с водой и разноцветными лимонадами. Вдоль стен на полках была всякая автомобильная всячина – канистры с маслом и тосолом, инструменты, щётки, лампочки, тряпки.

И всё это богатство стояло нетронутым, словно это была не стеклянная заправка у трассы, а запечатанный бункер выживальщика где-то в глухомани, в тайге, так и не дождавшийся своего хозяина.

Я прошёл между стеллажей, аккуратно дотрагиваясь до пакетиков и коробочек, проводя пальцами по пыльным полкам, подошёл к прилавку. Коснулся кончиками пальцев аккуратно развешенных упаковок батареек и разномастных «вонючек», повернулся и увидел кофейный аппарат внушительных размеров, от которого, как мне почудилось, даже немного тянуло запахом натурального кофе. Я шагнул к нему, открыл крышку контейнера и почти уткнулся носом в горку слишком тёмных зёрен, отчаянно пытаясь услышать чуть горьковатый аромат. Тщетно. Хотя, даже если бы обоняние меня не подвело, эти зёрна всё равно бы уже не пахли – прошли уже все сроки.

Я повернул голову и увидел ещё одно чудо: стойку с мягкими игрушками, до сих пор не попадавшую в поле моего зрения. Симпатичные зайчики, мишки, котики и другие зверушки серьёзно смотрели на меня огромными разноцветными пластиковыми глазищами и будто спрашивали, когда уже их заберут туда, где их настоящее место – в уютные детские комнаты, к розовощёким смеющимся карапузам, которые их обнимут и уснут крепким сном…

Где-то внутри защемило, меня повело, я даже чуть не упал, в последний момент опёршись рукой о кофемашину. Замер, резко перевёл взгляд вверх, так чтобы не видеть больше плюшевую братию, и встретился взглядом с человеком – страшно худым, со впавшими щеками, лысым, кожа вся в морщинах и складках, неприятно бледная, нездоровая, но хуже всего глаза – блёклые, словно выцветшие, еле видные зрачки почти сливались с когда-то цветной радужкой, утонувшей в мутном белке.

Я отшатнулся, снова чуть не споткнувшись. Человек дёрнулся назад.

Я застыл на месте. Он тоже.

Я стоял без движения какое-то время и смотрел прямо в его глаза.

А он в мои.

Поднял ладони перед лицом, заметив, что человек напротив повторил за мной, и внимательно осмотрел их, отмечая ту же бледность кожи и складки, что обнаружил у незнакомца.

Незнакомца?…

Я попробовал ещё раз всмотреться в лицо напротив, но, как только я начал узнавать его, взгляд тут же рванулся в сторону, остановившись на безобидной чёрно-жёлтой упаковке чипсов.

Похоже, у меня нет ни малейшего желания познакомиться с ним поближе.

Внутри меня начали бороться двое. Один убеждал забить и забыть, походить между полок, пощупать всё, распечатать и понюхать, может, попробовать, вспомнить, каковы все эти вредные штучки на вкус, может, даже зависнуть здесь на денёк-другой, а потом продолжить путь уже с пониманием, что есть места, не тронутые тоскливым настоящим, что в них могут быть нормальные люди, такие же, как я… Но второй кривился в ответ, словно куснув лимона, и отвечал, что нельзя забить на плавающее под потолком лицо – зеркало висело на стене на самом верху под наклоном, что покрытые пылью полки – не кусочек прошлого, а издёвка, что попробовать вкусняшки может не получиться – у меня уже три года ни крошки во рту не было, что, возможно, такие же люди, как я, – уже не совсем люди. Или совсем не люди.

Мне тогда подумалось, что, может быть, я не слишком сильно отличаюсь от того дядьки, обнимавшего фонарный столб, или доктора у «скорой», просто у меня диапазон активности пошире. Вот сейчас выйду с заправки и побреду обратно в город, вернусь в квартиру, просижу там три года и снова пойду сюда, чтобы полюбоваться на запечатанные пачки чипсов.

Пока внутри моей головы один я пытался уложить на лопатки меня второго, бесцельно бегающий по всему помещению взгляд наткнулся на буквы «WC», и ноги сами по себе пошли к закрытой двери, а руки сами её открыли.

Внутри было темновато – окон, понятно, в туалете не было, но белая раковина выделялась ярким пятном на фоне тёмно-серой плитки, а зеркало над раковиной отражало проникший в помещение свет. Ноги подвели меня к раковине и остановились, руки упёрлись в её края, а корпус медленно, словно преодолевая сопротивление, наклонился вперёд, остановившись, когда между головой и мутной, покрытой слоем пыли поверхностью, осталось не больше ладони.

Оба спорщика замолчали и уставились на открывшееся зрелище. Первый – понимая, что придерживаться принятой стратегии в споре уже невозможно, а второй – осознавая, что быть правым не всегда хорошо, что иногда было бы очень приятно ошибаться.

Из зеркала на меня смотрел тот самый человек из торгового зала – бледный, сморщенный, страшный. Вблизи было ещё хуже. Сразу на ум пришли кадры из разных ужастиков, где по обезлюдившим городам бродили кучи зомби. Очень похожий на них персонаж. Получше, конечно, ближе к человеку, чем к застарелому трупу, горло не порвано, рот не измазан в крови, кожа не висит лоскутами… Но всё же. Особенно неприятно смотреть на такое, когда понимаешь, что это, уже без вариантов, ты.

Лицо я изучал не слишком долго – чего там смотреть, и так всё ясно. В конце концов, есть болезни, после которых люди выглядят намного хуже.

А вот на глазах я застрял.

Зеркало души.

Но только не те, что отражались в зеркале настоящем. Ни интеллекта, ни чувства, ни тем более души. Ничего в них не было. Мутная белёсая взвесь, в которой зрачок-то еле проглядывался.

Мысли и образы то метались под хрупкой лобной костью испуганными мышками, то ползали улитками, то взрывались ядерными бомбами, то замерзали хрустальными торосами.

Но ведь я живой. Живой ведь? Я думаю, чувствую, вспоминаю, мечтаю… Cōgitō ergō sum. Вроде, очень даже подходит к моему случаю. Мыслю, следовательно, существую… Но раковина, которую я изо всех сил сжимаю руками, тоже существует, и кафель, и пыль под ногами, и упаковки с просроченными чипсами. Ну ладно, тут я перегнул палку, вещи пусть и существуют, но не мыслят. Тогда тот бедолага в городе, что без остановки ходит вокруг автобуса и сидит на скамейке, многозначительно смотря в никуда, наверное, ожидая свой маршрут? Он существует? Существует. Но вряд ли мыслит. А если мыслит? Это же ещё хуже – понимать, во что ты превратился… Стучать цветными ногтями по рулю и знать, что рядом с тобой в детском кресле остатки твоего ребёнка, помнить, что с ним произошло… Лучше уж считать, что разум их мёртв… Вот псины, что хотели мной закусить, но передумали, явно какими-никакими когнитивными способностями обладали. Хотя… Подошли, понюхали, поняли, что моё неживое тельце к правильному питанию не относится никаким боком, даже со скидкой на окружающую обстановку, и развернулись. Чистые инстинкты, ни грамма мысли, ни капли эмпатии. Чёрт, я уже запутался, что сам себе хотел доказать… Наверное, что существование не равно жизни. А зачем я себе это доказываю? Мне недостаточно хреново?

Зайду с другого конца. Точнее, посмотрю на сей экзистенциальный вопрос немного с другого ракурса. Жить значит мыслить. Vivĕre est cogitāre. Раз я мыслю, то живу. Именно живу, а не существую. Оставляю след в ноосфере, а не просто перерабатываю кислород в углекислый газ.

Гм… Я наклонился к зеркалу совсем близко, почти уткнувшись в него кончиком носа, и сильно выдохнул. Не запотело. Значит, я и кислород не перерабатываю…

Что дальше? Что толку, что мысли всё ещё рождаются внутри моей черепной коробки? Что мне с ними делать?

Нет ответов. Ни на один из этих вопросов у меня ответов нет. Подозреваю, что попробуй я сформулировать ещё парочку или пару десятков, то итог был бы тот же.

Но есть понимание, что делать. Существовать. Правильно, не жить, а быть. Нахрен мысли. Вопросы – туда же. Пойду, куда глаза глядят, навстречу восходу. Или закату. Вообще без разницы…

Нет, есть, конечно, крайний вариант – позвать старуху с косой и отправиться «в ту страну, где тишь и благодать». Но, во-первых, не уверен, что страна такая существует (хотя, плевать), а во-вторых, не уверен, что старуха эта не покинула этот мир вместе со всеми своими клиентами. Если отбросить метафоры и выражаться прямо, то сомневаюсь, что у меня получится умереть. Ведь физиологически я уже мёртв. Три года не ел, не пил, не спал. Как выяснилось, даже не дышал.

Вот как такому, как я, подохнуть? Что-нибудь безобидное типа выпить яду или хапнуть горсть таблеток, перерезать вены в ванной? Я был бы оптимистом, если бы попробовал. А вот более действенные способы, я, честно говоря, применять просто боюсь. Вот выстрелишь себе в голову или в сердце, а потом будешь бродить с дыркой – неэстетично и наверняка неудобно. Или сбросишься с высотки и останешься лежать на асфальте, не способный даже ползти, но зато способный «cogitāre»… А если это навечно? Что, если я в таком состоянии смогу просуществовать, пока на меня не упадёт астероид или не сожрет какая-нибудь дошедшая до ручки с голодухи зверюга? Нет, такие вещи нельзя оставлять на волю случаю.

Да и вообще, как-то не лежит к такому концу моё остановившееся сердце. Наверное, воспитание виновато.

Я приложил пальцы к запястью. Действительно, остановившееся…

Так что, просто пойду по дороге, и будь, что будет. Может, чего и найду. Встречу такую же, как я, красотку, с чудными белыми глазками и милыми складочками на щеках и шее, поселимся с ней в симпатичном домике с панорамными окнами и видом на речку и будем жить-поживать, не обременённые никакими материальными потребностями. Благо, все домики сейчас свободные, живи – не хочу. Тёплыми летними вечерами будем сидеть на веранде на креслах-качалках и наблюдать, как красное солнце тонет в тёмной воде, как носятся стрекозы в умытом свежим дождиком воздухе, как прыгают по опушке осмелевшие зайцы. А зимой будем разжигать камин и смотреть на пламя, играть в слова, читать поэтов серебряного века и классику мировой литературы, на которую не могли найти времени, пока могли дышать, будем выходить на улицу и стоять под огромными пушистыми снежинками, ложащимися на выставленные ладони и даже не думающими таять, будем нырять в бесконечную черноту усыпанного звёздами неба.

И всё это без малейшей надежды на окончание или хотя бы какое-никакое развитие. Как бы не захотелось пересмотреть свои взгляды на добровольный уход из жизни, то есть из существования…

А что, если я встречу не подобного себе мертвяка? Что, если я не последний выживший? Ладно, почти выживший. Что, если я найду настоящих выживших, пьющих, едящих и дышащих? Что тогда? Боюсь, тогда существовать станет и вовсе невыносимо. Передо мной будут сновать туда-сюда розовощёкие, улыбающиеся, упитанные человеки, будут любить друг друга, рожать детей, строить планы на будущее, а я буду смотреть на них и завидовать. Причём, скорее всего, буду смотреть издалека, не подходя на расстояние выстрела, ведь для них я буду трупом, зомби из «Ходячих мертвецов». А даже если я вдруг умудрюсь подойти достаточно близко, чтобы рассказать, какой я на самом на деле хороший, что я внутри белый и пушистый, то меня сочтут слишком умным зомби и постараются лишить головы как можно скорее, вне очереди, а потом ещё и тело сожгут от греха подальше…

Корёжит меня не по-детски. Даром, что мёртв.

Страшно. Просто охренеть, как страшно.

Мёртв, мёртв, мёртв, мёртв… Зомби, блин.

Планов понастроил…А сам даже руки не могу от раковины отцепить – страшно.

Но не стоять же тут, пока не рассыплюсь в пыль.

Я медленно выпрямился, закрыл глаза – просто отвести их в сторону не получалось, повернул корпус, оторвав руки от раковины, и сделал пару шагов вперёд, чуть не падая, не чувствуя ног… В голову пришло, что я их не чувствую уже три года, просто успешно игнорирую этот факт. Так же, как и руки, и всё остальное тело…

Открыл глаза.

Я стоял на пороге торгового зала заправки. Уютного и нетронутого внешним миром.

Быстро как мог, стараясь не смотреть на забитые товарами полки, я пошёл к выходу, открыл первую дверь, опустил стопор, вторую тоже нараспашку, стопор в асфальт, и пошёл, не оборачиваясь, к трассе.

Впереди меня ждёт… Хрен там, ничего меня впереди не ждёт. Но и позади меня тоже ничего ждать не будет. Ветер скинет с полок чипсы, зверьё распотрошит упаковки, дождь зальёт заправку водой, её заметёт снегом, и она станет полноправной частичкой нового мира, без компромиссов и иллюзий.

Здравствуйте

Я прошёл Соколки насквозь и обернулся, дойдя до таблички с названием. Ещё раз обежал взглядом покосившиеся облезлые дома, провалы окон, поваленные заборы. И подумал, что смотреть на эту деревню гораздо приятнее, чем на родной город, несмотря на почти одинаковые запустение и разруху. Эту деревушку забросили уже много лет назад, а значит, её убил естественный ход времени, пусть и безжалостный, а не катастрофа, не трагедия.

Постояв какое-то время, я отвернулся и пошёл дальше, по чёрному полотну асфальтовой дороги. По сторонам уже не смотрю, уже зацепился взглядом за горизонт, но тут тихий, еле слышный звук, откуда-то справа заставил меня повернуть голову.

Дом, тот самый, единственный выглядевший жилым. А я про него уже успел забыть и так бы и прошёл мимо, не напомни он о себе. Хотя, что мне в этом доме? Жить-то я здесь в любом случае на останусь…

Снова какой-то шорох, тихий скрип. Обычные звуки старого дома? Мыши шныряют в поисках ещё не съеденного?

Хотя мыши вряд ли – не настолько острый у меня слух, чтобы услышать их за пару десятков метров. Наверное, кто-нибудь покрупнее. В любом случае, в доме хозяйничает кто-нибудь шерстяной и хвостатый, ничего более интересного там быть не может.

Ведь не может?

Я сошёл с дороги и ступил на посыпанную мелкими камешками тропинку, ведущую к чуть приоткрытой калитке. Она громко скрипнула, когда я распахнул её настежь.

Вблизи дом, что не удивительно, показался уже не таким добротным, как издалека. Краска на стенах потрескалась, а местами даже облетела, крыша потеряла несколько черепиц, дверь кривовата, как и почти чёрные потрескавшиеся ступеньки на невысоком крыльце. Тропинка превратилась в добротную дорожку, выложенную бетонной плиткой, которая, скорее всего, когда-то выполняла эту же функцию в детском саду ближайшего города. Собственно, моего города. Двор вообще выглядит довольно добротно: никакого тебе вишнёвого беспредела и смородиновых джунглей. Кусты стоят ровными рядами вдоль забора, на равном расстоянии торчат молодые яблони и груши со следами побелки на тонких стволах, в дальнем конце развалилась облепиха, и только из-за дома выглядывают кроны деревьев постарше. Конечно, тут и там уже проклюнулись и потянулись вверх побеги тех же яблонь, сорняки уже повылазили и берут дорожку в окружение, и когда-нибудь, скоро, этот сад уже ничем не будет отличаться от всех остальных. Но здесь всё ещё чувствуется рука доброго хозяина, который до самого конца подстригал, рвал и полол. Возможно, он даже прожил дольше, чем остальные, совсем немного, полгода-год, не дождавшись меня.

А на то, чтобы поддерживать в порядке дом, у него, наверное, не оставалось ни сил, ни средств – одинокий старик, доживавший свой век на окраине уже мёртвой деревни. Или старушка, чьи дети уехали в город и там и пропали, приезжая раз в пятилетку.

Тихо.

Ни скрипа, ни стука.

Может, показалось?

Просто развернуться и уйти – глупо. Не заходить, чтобы не попасть в ситуацию среднего американского ужастика – тоже. Что плохого может ждать в мёртвом доме мёртвого человека? Только зеркало.

Я наступил на первую ступеньку, протяжно скрипнувшую, на вторую, поддержавшую соседку низким стоном, на третью, прошёлся по слегка прогибающимся доскам крыльца, оставляя за собой след из скрипов разной тональности и долготы, чуть задержался у двери, потянул её на себя.

Не заперто.

Крошечная прихожая. На полу небольшой коврик с затёртой надписью «welcome» и грязно-жёлтым смайликом с почти растворившейся улыбкой. И справа, и слева свалена разнокалиберная обувь – от девчоночьих босоножек до резиновых сапог какого-то невероятного размера. Туфли, сандалии, мокасины, женские ботфорты, сланцы… Всё это просто не может принадлежать кому-то одному. Да даже для семьи из четырёх человек этой кучи было бы слишком.

Либо хозяин дома свернулся на теме обувки, либо здесь проживало человек пять-шесть. Сбежали из города, когда началась заваруха, и нашли приют в деревушке, ушедшей из жизни естественным образом. Кстати, это, пожалуй, был лучший из возможных вариантов – местные, которые могли бы подстрелить или покусать, исчезли задолго до.

Обе стены прихожей завешены одеждой, тоже самой разной: и мужской, и женской. Пара курток, одна кожаная, другая спортивная, упали и бережно накрыли собой кучу обуви, словно защищая их от несуществующего дождя.

Я шагнул внутрь и остановился, прислушиваясь.

Ничего, кроме еле слышных звуков старого дома.

Потянул вторую дверь на себя. Она открылась легко, петли не скрипнули, словно их не так давно смазали маслом.

Сразу за порогом, на плотном вязаном половике, стоят чёрные ботинки, чуть стоптанные, но чистые. Вот эти точно носили. С того места, где я стою, видна ярко-красная короткая утеплённая куртка, висящая на крючке слева от двери. Когда-то некто пришёл, зашёл в дом, разулся, разделся…

И остался внутри, судя по всему.

Или ушёл в другой одежде.

Шансов у обоих вариантов столько же, сколько в хохме про встречу с динозавром – пятьдесят на пятьдесят.

В доме темно. Свет пробивается сквозь грязные, занавешенные шторами окна и открытую дверь, но его хватает только чтобы осветить центр большой комнаты. Всё остальное укутано тенью, и можно разглядеть только силуэты: большой шкаф, диван, стол, комод, стеллаж, наверное, с книгами, старый большой телевизор на приземистой тумбе.

Постояв с минуту, я зашёл внутрь и осмотрелся.

Ну да, заметно, что здесь жили, но уже достаточно давно. В общем, ничего интересного.

Хотя, что интересного я ожидал увидеть в очередном пустом доме?

Имеется ещё две двери, одна приоткрыта, и можно разглядеть маленький кухонный стол с тарелкой и кружкой, пару стульев, газовую плиту. А вот вторая дверь плотно закрыта.

Я поймал себя на том, что крадусь, старательно поднимая ноги, чтобы не шаркнуть, и переставляя ступню с носка на пятку, чтобы не дай бог не топнуть. Ну и ладно, раз хочется подсознанию красться, пусть так и будет. Хорошо, что дыхание задерживать не надо.

Прислушался. Ничего.

Эх, сказал бы, что в доме так тихо, что слышно, как бьётся сердце, но ведь оно не бьётся. Я приложил ухо к двери и замер. Дверь тонкая, обычная для деревенского дома, самая дешёвая, крашенная белой краской. За такой ничего не утаишь.

Через пару минут я начал чувствовать себя идиотом. Постоял так ещё немного, закрепив в себе это давно забытое чувство, распрямился, шаркнул ногой… Шорох. Сто процентов из-за двери. Словно кто-то стоял по другую её сторону и отпрянул, когда услышал моё движение. Там точно кто-то есть.

Почему-то страшно. Вот сейчас я открою дверь, и из тёмной, заваленной мусором и затянутой паутиной комнаты на меня бросится монстр – с горящими глазами, белыми клыками, капающей из пасти слюной, разъедающей потёртый ковёр и доски под ним… На самом деле, я, конечно, понимаю, что в худшем случае из комнаты сможет выползти бывший жилец, ныне мертвец, в рваной одежде, или пусть даже голышом, доберётся, скажем, до кухни и там и зависнет, обняв руками кружку.

Нечего бояться. Всё самое страшное, что могло случиться с этим миром, уже случилось. С точки зрения человечества, само собой. Вряд ли хоть кто-то ещё из миллионов живых существ переживал по поводу удаления высшего звена пищевой цепочки. Ну, может, только собаки – ловить крыс на улицах не так удобно, как лопать «педигри» из миски… Придумывать страхи теперь придётся только нашим потомкам, если таковые появятся. Хотя нет, не нашим – потомкам нынешних шимпанзе или, скорее, дельфинов через пару десятков миллионов лет. Почему скорее дельфинов? Судя по тому, что я вижу вокруг, эволюция приматов себя не оправдала. Поэтому дальше кто угодно, кроме них. Кроме нас.