Ньюфаундленд-роуд
1.
Шаг за шагом, миля за милей.
Мимо бесконечных уличных рядов, мимо магазинов и ресторанов, мимо бесконечной толпы людей, спешащих по своим делам или идущих куда-то просто так вдоль по этой дороге, что тянется чуть ли не от центра города всё дальше и дальше на северо-запад к ближайшим пригородам.
Это Ньюфаундленд-роуд, одна из самых длинных улиц города. По официальным данным она начинается в центре города, в четырёх кварталах от делового центра Престон-Тауэр, где я работаю, и идёт дальше то сгибаясь, то выпрямляясь, проходя на северо-запад на расстоянии в добрых шесть с половиной миль1. Конечной точкой у этой улицы одни называют её пересечение с мостом через реку Хизер, другие – набережную за самим мостом.
Шаг за шагом, миля за милей.
Всё дальше и дальше от офиса, от будней и пустопорожних разговоров, от суеты городских улиц к более тихому и спокойному течению жизни. Каждый раз, покидая офис, я стараюсь услышать эту тишину. Если вам так угодно, то её можно сравнить с обезболивающим, которое действует медленно, постепенно, и с течением времени ты ощущаешь, как оно заглушает ту боль, которая не даёт тебе ни сконцентрироваться, ни отстраниться, ни просто жить по-человечески.
Точно таким же способом на меня действует прогулка по самой длинной улице, которая кончается где-то на задворках. Чем тише становится, тем меньше ощущаешь давление и боль от ежедневной рутины.
Шаг за шагом, миля за милей.
Однако, я не представился. Меня зовут Брайан. О своей работе я могу сказать, что она довольно обычная, может быть, даже весьма скучная, но всё же достаточно интересная, иначе бы я не продержался там столько времени. Работая самым простым клерком, тем не менее, я много раз заметил, сколь удивительным образом может повернуться человеческая жизнь, и даже самый обычный семьянин с детьми, машиной и домом в кредит, рано или поздно обращается к нам за советом о том, что ему делать с его бумагами.
Я тоже помогал людям с оформлением тех или иных документов, с разрешением вопросов, которые подчас были похожи на задачи из юридического учебника. И знаете, иногда даже в хороший день случалось так что, выходя вечером из офиса, я чувствовал, что у меня в голове всё кипит, а мозг гудит как генератор, включенный на полную катушку. Вы, конечно, скажете, знакомая ситуация.
Но всё же есть вещь, которая заботила меня всегда сильнее, чем работа. Видите ли, я вкладывал очень много сил в то, что в нашем современном обществе называют "активной социальной жизнью". Позволю себе сказать, что деловая среда заточена на экстравертов: если вы коммуникабельны, вечно всем открыты и готовы разделить свой позитивный настрой с другими – поздравляю, вы на волне успеха. Если же двух из этих трёх пунктов в ваших качествах нет, то общество в таком случае лишь попросту пожмёт плечами и отстранённо добродушным тоном пожелает вам удачи. В моём случае было именно так.
Разумеется, я тоже полагал, что если больше вкладываться, если больше отдавать, то тогда точно ваши труды окупятся, и вы станете действительно успешным человеком, по крайней мере в карьере. Конечно, при этом придётся пожертвовать некоторыми своими личными ценностями, убеждениями, но ведь это делается с целью вовлечённости, просто чтобы дать понять, что ты тоже принимаешь правила игры, которые действуют в группе. И знаете, поначалу это работало, хотя и порой выглядело местами нелепо, местами откровенно глупо, но всё же я не обращал на это особого внимания – когда ты на высоте, то не до мелких неудач. Главная мысль была только об одном: стоит ещё немного приложить усилий, стоит ещё немного пожертвовать, и вот ты уже полноценный социально активный сотрудник и член общества.
Однако прошло некоторое время, и я заметил, что ситуация меняется в обратную сторону. Круг общения стал сужаться, в конце концов, многие мои друзья и знакомые, с которыми я прежде часто виделся, стали уходить. Социальная активность, которую столь напористо продвигали в коллективе, становилась всё более обременительной, и я естественно, не мог уже не беспокоиться.
Но настоящий перелом наступил внезапно в течение нескольких осенних недель. На работе стали случаться конфликты. Отношения между мной и моей девушкой Эмили стали всё более отстранёнными и держались на честном слове, пока она однажды не уехала в Эринсборо, и позвонив мне оттуда с сожалением в голосе сказала, что между нами всё конечно. Прибавьте к этому ещё и то, что мой единственный друг, который мне помогал в тяжёлой ситуации, и которого я знал с детства, неожиданно попал в автокатастрофу под Хантингтоном, и после двух дней в реанимации отправился на тот свет. Всё это произошло за девятнадцать дней.
Вы наверняка задаётесь вопросом, что же я делал и как я себя чувствовал в такой ситуации. Сказать, что я был в отчаянии, значит не сказать ничего. Первая реакция, когда всё это началось: недоумение. Затем гнев. Затем страх. В попытках найти решение я стал задаваться вопросами, всё более и более глубокими по смыслу и по сути. Я старался разговаривать с людьми, пытался найти ответы, пытался добиться хоть какой-нибудь помощи, но в ответ слышал лишь сдержанно разочаровывающие комментарии и пару банальных фраз вроде: "Не принимай всё близко к сердцу" или "В жизни всякое случается".
С тех пор я стал считать, что почти всё во что я верил до того, было не более, чем фальшивкой, рекламой для простаков, которым можно вбить в голову, что если просто повторять всё что делает вот этот улыбчивый джентльмен или его столь же улыбчивая жена, то ты будешь таким же как он или она. Я же для себя в ту сырую и промозглую осень сделал вывод о том, что больше верить в рассказы про “социально активную” жизнь больше нет смысла. В ней оказалось слишком много пустого шума, слишком много пустых обещаний, слишком много лишнего. Тот роковой ноябрь прошёл, наступил декабрь, началась обычная предрождественская гонка, а мне тогда было не до праздника, поскольку произошли события, которые и стали отправной точкой для тех событий, о которых я скажу позже.
Мой путь по Ньюфаундленд-роуд начинается от станции Ламберт, неподалёку от Престон-Тауэр.
В последнее время я редко пользуюсь общественным транспортом, а собственной машины у меня как не было, так и нет – как по мне, дорогое удовольствие, скажу вам.
Иногда, конечно, если того требует необходимость, я поднимаюсь на эту станцию городской электрички, чтобы проехать две или три остановки, но на этот раз я еду только до следующей станции Кэнтон. И здесь хочу отметить одну мелкую, но существенную деталь, с которой всё и начинается. Городская электричка Солтенхайма, города, в котором я, собственно, и живу – это самый настоящий образец минимализма, и ни одна станция не исключение, в том числе и Кэнтон: одна платформа, две дороги, и ничего больше, кроме голого бетона и камня. Если встать прямо посередине платформы, то по бокам вы не увидите ничего лишнего, кроме двух информационных табличек серо-синего цвета: на запад – к центру, на восток – к конечным станциям Ист-Энд и Фэрфакс.
Чуть дальше у самой лестницы, ведущей вниз, одиноко висит ещё одна табличка с простой надписью: "ВЫХОД", и минуя её по этой самой лестнице, ты оказываешься прямо на Ньюфаундленд-роуд с её перспективой, прямой как стрела. Дальше всё очень просто: иди прямо и никуда не поворачивай. Смотри тоже только прямо перед собой, словно понятий "справа" и "слева" больше не существует, иначе только если не переходишь дорогу, тогда всё же не забывай следить за транспортом.
Каждый раз мой путь начинается именно так. Он идёт прямо, всё дальше и дальше, прочь от городского шума и от суеты к местным жилым улицам с их почти пригородной тишиной. В этот момент я словно мысленно отключаюсь от всего происходящего, лишь иногда останавливаясь на светофоре.
Каждый раз я прохожу большую часть этой улицы, пока не останавливаюсь на одном месте, которое служит мне чем-то вроде отдушины, своего рода необитаемого острова, куда можно сбежать на тот случай, когда всё достало.
Моей такой отдушиной служит одно место, которое некогда было общественной парковкой, оно находится ближе к концу улицы неподалёку от пересечения с Гилберт-лэйн. Странное место для уединения, подумаете вы, ведь обычно люди ищут более подходящее для таких случаев место, такое, где ты можешь закрыться от этого чёртового мира, так и норовящего сунуть свой нос в чужую душу. А тут открытое пространство, пусть даже и не в самом оживлённом месте, но тем не менее, это всё же не кабинка в кофейне за углом и не отдалённый угол в парке, где иной раз проводят романтические свидания. Человек, первый раз попавший на этот небольшой участок размером немногим меньше баскетбольной площадки, не приметит ничего особенного: стоит не больше полудюжины автомобилей, некоторые довольно помятые, возможно их оставляют здесь на день или на даже на ночь, если это разрешается. В конце концов, это не центр города, где вы свой автомобиль не оставите дольше, чем на час, если не хотите потом вытаскивать своё четырёхколесное сокровище с одной из штрафстоянок, да ещё и платить за это сто шиллингов. Здесь всё намного проще: приехал, оставил машину на свободном слоте, закрыл её – порядок. На любой такой парковке обязательно висит указатель с полным обозначением, когда и в какие дни здесь можно парковаться.
Парковка на углу Ньюфаундленд-роуд и Гилберт-лэйн довольно маленькая, и в последнее время ей мало кто пользуется, отчего даже у местных жителей порой возникает ощущение, что она заброшена. Поговаривают, что одно время она служила последним пристанищем для тех машин, что отжили свой век, и их просто бросали здесь на произвол судьбы. Я сам в этом убедился, когда в течение достаточно долгого времени видел один потрёпанный "тандербёрд", чьи спущенные покрышки и полусгнившие пороги уже говорили о том, что этот былой красавец из шестидесятых отправлен в историю без тени сожаления.
Именно здесь, на этой небольшой бетонной площадке, я и стал в последнее время проводить своё свободное время в уединении, вдали от повседневной рутины.
Именно сюда я пришёл в первый раз после того, как несколько декабрьских дней доставили мне немало потрясений.
2.
Итак, как я уже говорил раньше, на рубеже ноября и декабря того года я первый раз остался наедине со своими внутренними бедами, когда мне очень сильно была нужна поддержка, но мне в ответ лишь предложили просто не принимать всё на свой счёт, и смотреть на ситуацию так, будто ничего страшного не произошло.
Знаете, есть такая старая пословица: сытый голодного не разумеет. Так вот, когда у вас всё хорошо, вы не теряете своих друзей и близких по воле случая, вам всё равно, чего там стряслось у того парня, почему он всё время ходит мрачным как будто у него мир рухнул. Но ведь не зря говорят, что, если хочешь понять, что у человека на душе, просто поставь себя на его место. Попробуй представить, что все мерзости, которые свалились на этого человека, произошли неожиданно с тобой, и возможно, тогда ты вряд ли будешь относиться к происходящему столь снисходительно.
Эту мысль я и пытался донести, но очевидно, у меня тогда не хватало нужных слов. Тем не менее, на короткий срок в начале декабря, показалось, что положение стало налаживаться. В тот день, как раз когда я праздновал свой день рождения, моя сестра Хейли подошла ко мне и сказала:
– Знаешь, Брайан, я думаю, что тебе следует съездить в отпуск куда-нибудь на Рождество.
– Ты действительно так думаешь? – спросил я.
– Да, в последнее время ты стал очень напряжённым. У тебя будто все заботы мира на твоих плечах.
Она была права. Выглядел я в тот свой день рождения совершенно не празднично. Обычно моя сестра не то, чтобы очень радовала меня своим вниманием, тем более с тех пор, как мы пошли с ней учиться в разные школы, но в свете последних дней, она по-родственному помогала мне чем могла. Большинство же моих знакомых и родственников, видя моё состояние. Но мне кажется, что именно она первой заметила, что у меня действительно что-то не так. И надо отдать ей должное, она первой забила тревогу, когда из-за стрессов мой организм, державшийся дольше чем положено, окончательно вышел из строя.
Это случилось в субботу, 11 декабря. Я намеревался заняться своими домашними делами, поскольку предстояла очередная бешеная рабочая неделя, накануне праздников город напоминал гоночный трек, и многие, кто не успел поправить свои дела за одиннадцать месяцев уходящего года, решились сделать всё одним рывком. Неудивительно, что работы под конец года у нас было хоть отбавляй, и мисс Богсуорт, наш руководитель, о которой речь пойдёт чуть позже, неоднократно почитала за благо нам об этом напоминать.
Дело было к вечеру. Я уже успел подготовить все необходимым материалы, которые мне предстояло отдать руководству в понедельник во время еженедельного отчёта, когда ко мне пришла Хейли. Она спросила меня, не хочу ли я сегодня вечером сходить куда-нибудь поужинать.
– Может сходим сегодня в новое кафе, оно открылось тут неподалёку.
– Было бы неплохо, Хейли, но мне тут ещё надо кое-что доделать.
– Ладно. Если надумаешь, то позвони мне в пять.
– Договорились.
Последнее слово я произнёс как-то неуверенно. И вдруг неожиданно, я почувствовал, что мою голову словно сдавило тисками. Я встал из-за стола, и тут же пожалел об этом, потому что началось сильное головокружение, отчего я едва не грохнулся на пол.
Хейли стояла в дверях. Почти не говоря, она сразу ринулась ко мне, чтобы схватить меня, пока я не рухнул навзничь.
– Боже, Брайан, что с тобой?
– Я не…я не знаю. Мне нехорошо. Я…я не могу…
К головокружению добавилась тошнота, и на секунду мне показалось, что ещё немного, и меня вывернет наизнанку. Ощущение было похожим на то, как будто тебя привязали к винту вертолёта, который сейчас взлетит, и лопасти при этом крутятся всё быстрее и быстрее.
– Я вызову скорую, – сказала Хейли, но я навряд ли слышал её. Я чувствовал себя так, будто меня только что выдернули из розетки, и что моё сознание сейчас попросту выключится.
Следующие несколько часов я провёл словно в тумане. Головокружение и тошнота не прекращались, и, наверное, я бы не мог представить себе более скверного положения, чем в тот момент. Единственным смешным моментом в этой истории было только то, что я думал о том, как позвоню утром в понедельник мисс Богсуорт, чтобы "обрадовать" её своим внезапным сообщением о невыходе на работу по болезни, ведь с точки зрения любого управленца, уход подчинённого на больничный накануне Рождества равносилен потопу и пожару одновременно.
Пришёл я в себя лишь через несколько часов в приёмном покое ближайшей больницы. Хейли, все ещё напуганная моим внезапным приступом, сидела рядом, спрашивая не стало ли мне лучше. Лучше, возможно, но вот легче, навряд ли.
Наконец, в кабинет вошёл доктор. Поначалу я не запомнил его фамилии, но точно помню, что на вид ему было лет под пятьдесят, и он носил очки в стильной оправе.
Помню, как Хейли спросила, не возражает ли он, чтобы она присутствовала при осмотре. Доктор утвердительно кивнул, дав понять, что он не возражает, и тут же начал опрос:
– Итак, сэр. Можете ли вы назвать ваше полное имя?
– Да. Брайан Коллинз Данхэм.
– Сколько вам лет?
– Двадцать девять.
– Мистер Данхэм, вы знаете, где вы сейчас находитесь?
– Да. В больнице. Кажется, Центральная имени Святого Андрея.
– Хорошо.
Это означало, что поводов для паники нет, можно расслабиться.
– Мистер Данхэм, с вами раньше такое случалось?
– Было два или три случая достаточно давно, но тогда всё прошло достаточно быстро, – ответил я.
– Что ж. Теперь мне нужно провести несколько тестов. Мне придётся попросить вашу девушку на время оставить нас.
– Это моя сестра.
– Ой…прошу прощения.
– Ничего страшного, всё в порядке, – для Хейли было очевидно, что жизнь её любимого брата вне опасности.
Осмотр продолжался несколько минут, после чего доктор, поправив очки, сообщил, что с моим состоянием, мне бы не помешало провести пару дней в больнице. Он сказал:
– Если честно, мистер Данхэм, ваше состояние в нынешний момент больше вызвано скорее психологическим, чем физическим напряжением. Вы не посещали раньше психотерапевта?
– Нет, сэр.
– Думаю, что вам бы не помешала квалифицированная помощь. И ещё вам бы следовало заняться вашей сосудистой системой, тем более что в вашем состоянии подобные…скажем так, срывы, явно не добавят вам здоровья. Не говоря уже о том, что вы ещё достаточно молоды.
– Простите, доктор…
– Кёллер.
– Доктор Кёллер, вы считаете, что есть опасность инфаркта или инсульта?
– Я бы так не сказал. Вы, я так понимаю, опасаетесь по поводу того, что эти болезни в последнее время случаются у людей более молодого возраста, так ведь?
Я не ответил утвердительно, но судя по реакции доктора, я имел в виду именно это.
Итак, я провёл на больничном чуть меньше двух недель, и выписался из клиники уже тогда, когда на работе вовсю распаковывали рождественские подарки. Помню, как мой коллега, Дэвид Деверо, славящийся своим отменным чувством юмора и пользующийся успехом у представительниц противоположного пола встретив меня у входа сказал:
– Чёрт, Брайан, ну ты и навёл шороху. Думали, что ты чуть ли не в реанимации лежишь. Давай рассказывай, чего такого с тобой стряслось.
Я назвал свой диагноз, который мне поставил доктор Кёллер после обследования. Дэвид присвистнул:
– Ничего себе. Я думал, такое только у пенсионеров случается.
– Я тоже.
– Ладно. Пойдём кофе выпьем, а то скоро Рождество, дел невпроворот.
Остаток года перед праздниками прошёл на редкость спокойно. Мисс Богсуорт достаточно спокойно восприняла новости о моей внезапной болезни, и сказала, что всё понимает, что люди не роботы, и все мы рано или поздно выходим из строя, причём тогда, когда меньше всего этого ожидаешь.
– Но вот что, мистер Данхэм, – сказала она, вручая мне чек с "тринадцатой" зарплатой, – постарайтесь в следующем году получше следить за своим здоровьем. Быть вечно больным в нынешнее время крайне невыгодно, по себе знаю.
Я поблагодарил её и пожелав счастливого Рождества, вышел за дверь. В глубине души мне было немного неприятно от столь холодного, как мне казалось, поздравления. Но всё же нельзя было не заметить по её лицу было видно, что моё отсутствие в течение столь длительного времени заставило её всё-таки немного попереживать.
Мы почти на месте. Позади центральные улицы Олмонд, Оркни и Линден с их шумными толпами, потоками машин и яркими витринами магазинов. Гилберт-лэйн уже на горизонте, и здесь привычный маршрут: прямо и никуда не сворачивая, неожиданно нарушается. Оставшиеся семьсот пятьдесят ярдов2 до места по описанию больше напоминают детскую игру, в которой по нарисованной вручную карте нужно найти зарытый "пиратский" клад. Подход к старой парковке начинается с небольшого сквера у самого выезда с Гилберт на Ньюфаундленд-роуд: вход с южной стороны, выход с западной через калитку. Затем дальше по тротуару в сторону развязки моста, что соединяет эту часть города с Мидлендским шоссе, если вы едете на запад. Оттуда вы поворачиваете направо через небольшой переход у самого выезда на мост, обходите его со стороны мимо опорной стены, выложенной камнем – и вуаля! Вы на этой самой парковке.
Как и в любой другой день, вы здесь увидете не больше трёх или четырёх автомобилей, половина из них стоит тут с прошлого Дня матери3 или даже ещё раньше. И разумеется, тот самый "тандербёрд" на спущенных шинах стоит там же в ожидании того, что кто-то кинет на него свой взор. Знаете, почему-то я когда первый раз его увидел, то мне первым делом вспомнился "плимут-фьюри" из "Кристины" Стивена Кинга, точнее то, как автор описывал её в самом начале. Тогда мне тоже показалось, что эта машина выглядит немного инфернально, но сейчас, по прошествии времени, она выглядит просто ещё одной старой машиной.
Стоять на своих двоих долго тут не получится. Слишком неудобно, да и смысла никакого нет, так что придётся искать место, где можно присесть. Вот тут, пожалуй, у этой ограды у стены вполне можно ненадолго остановиться. Теперь можно заняться самым "дурацким" способом времяпрепровождения – а именно, думанием.
3.
Теперь о том, как прошёл мой первый визит на угол Ньюфаундленд и Гилберт. Дело было в первый день Нового года, я в силу своей недавней болезни от бурного празднования решил воздержаться, и больше двух бокалов шампанского осилить не решился.
Те три или четыре дня я провёл один. Дэвид со своей женой и ещё парой друзей решил провести на морском побережье в Кейп-Костал и уехали к морю едва миновал Сочельник. Хейли отправилась с подругами в Меланию, город, расположенный неподалёку от Солтенхайма. Что касается меня, то вопреки недавнему совету своей сестры, я всё же решил провести новогодние праздники дома, особо ни с кем не разговаривая.
Конечно, я написал пару поздравительных писем, и даже нашёл в себе силы позвонить Эмили, чтобы поздравить её с Рождеством и Новым годом. Она, видимо, всерьёз решила остаться в Эринсборо, о чём она говорила с уже до боли мне знакомым сожалением о том, что мы были вынуждены расстаться. Она рассказала мне, что у неё появился новый молодой человек, живут они душа в душу, и похоже, что дело идёт к помолвке. Пожелав ей удачи, и сказав о том, что я рад, что у неё всё сложилось благополучно на новом месте, я поймал себя на мысли о том, что после таких вестей мне в ближайшие несколько дней будет не до разговоров.
Вы скажете, приятель, да тут депрессией попыхивает. На это я вам скажу, что это не совсем правда. Во-первых, многие часто путают депрессию с меланхолией, и если первое – это тяжёлое заболевание, которое без сторонней помощи может закончиться крайне печальными последствиями, то последнее можно считать затянувшимся сниженным настроением. Во-вторых, не будем забывать, что социальный мир создан для экстравертов, то есть для людей, открытых миру, а если вы является интровертом, то ваши такие естественные желания, как нужда в спокойствии и уединении, у людей, скажем так, с другого конца компаса, вызывают непонимание. Можете со мной не согласиться, но по крайней мере, в тот момент времени я считал именно так. Я полагал, что люди более общительные, навряд ли задумываются о том, что праздничное настроение не бывает у всех по умолчанию. Они думают, как же так, праздники, пора веселья и радостей, как можно хандрить в такое счастливое время. Уж поверьте мне, не у всех людей в начале января бывает повод для радостей, реальная жизнь и рождественский фильм с телеканала "Холлмарк", который вы смотрели накануне – это не одно и то же.
Сидеть весь дома было крайне невыгодно, поэтому я вышел подышать свежим воздухом, тем более что это было частью рекомендации моего врача. От моего дома до Ньюфаундленд-роуд меня отделяло достаточно приличное расстояние в добрых пятнадцать кварталов, но всё-таки я решился пройти их пешком.
Старую парковку на углу с Гилберт-лэйн, скрытую основанием моста, ведущего на Мидлендское шоссе я поначалу не заметил, вернее сказать, тогда я ещё не знал о месте её нахождения и о том, что она практически скрыта за ним. Поначалу я зашёл в ближайшее кафе, где когда-то давным-давно любил проводить время, а один раз даже отмечал там свой выпускной по случаю окончания колледжа. Счастливое было время, чёрт побери!
Я заказал одну чашку кофе, потом попросил ещё одну. Есть особо не хотелось. Помню, как за соседним столиком встретил своего бывшего учителя, мистера Огилви, который спросил, как у меня идут дела. Я почёл за благо не распространяться о событиях недавних дней, ответив дежурными фразами про то, что живу как все, работаю как все и так далее, и тому подобное.
– Слушай, ты ведь вроде раньше дружил с Робертом Мэйвудом? – спросил вдруг Огилви.
– Да, действительно. Но мы сейчас уже не пообщаемся.
– Почему? Что произошло?
– Он погиб в автокатастрофе в Хантингтоне в прошлом ноябре.
– Правда? Я не знал. Это ужасно, Брайан.
– Знаю. Я сам тогда был в состоянии шока.
О подробностях той трагедии, естественно, я не говорил. Поэтому мы с мистером Огилви обменялись ещё парой слов о моей работе, после чего он поспешил удалиться, попросив на прощание передать матери Роберта слова соболезнования. Я лишь кивнул в ответ.
Время шло медленно. За окном шёл снег временами то прерываясь, то усиливаясь вновь, а я все ещё сидел на одном месте, допивая вторую чашку кофе, который к тому времени уже практически остыл. Наконец, я встал с места и расплатившись, вышел на улицу, направившись в сторону Мидлендского моста. Я шёл достаточно медленно, что прежде было для меня нехарактерно, поэтому только так я сумел заметить скрытую за каменной стеной небольшую бетонную площадку, занесённую свежевыпавшим снегом. Это и была та самая парковка, ставшая впоследствии моим персональным необитаемым островом.
Развернувшись, я вернулся к переходу у самого основания моста, и благополучно миновав его, спустился вниз. Так я впервые оказался здесь, на этом небольшом клочке земли. О том, что это именно парковка гласил стоящий у самого въезда дорожный знак:
ЗОНА БЕСПЛАТНОЙ ПАРКОВКИ
Понедельник-пятница: с 7 утра до 10 вечера
Суббота, воскресенье, праздничные дни: с 8 утра до 11 вечера (кроме Рождества и Нового года)
В Рождество и Новый год: с 8 утра до 8 вечера
Как и следовало ожидать, парковка была пустынной, вокруг не было ни души. Помню отчётливо, как я прошёл в самый дальний угол, как раз в тот самый, где несколько позже кто-то оставил доживать свой век старый "тандербёрд", и сел прямо на холодный бордюрный камень.
Снегопад прекратился, но стало прохладнее. Я все ещё сидел в одиночестве, не обращая внимание на то, что у меня закоченели руки. Перед моим глазами вновь проходили события минувших двух месяцев. Снова тот ноябрь, снова тот декабрь. Снова та авария, в которой погиб Роберт. Снова прощальный звонок от Эмили. Снова Хейли, перепуганная моим внезапным приступом, вызывает скорую помощь. Снова приёмный покой, в котором доктор Кёллер спрашивает меня, не было ли у меня раньше таких проблем со здоровьем.
Снова и снова, заново по одному кругу. Один и тот же набор мыслей несколько раз подряд.
На какое-то время мне показалось, будто я отключился от внешнего мира, и полностью погрузился внутрь самого себя, в свой собственный мир, от которого так и веяло чем-то трансцендентным. Я не чувствовал ничего вокруг себя, но внутри всё было с точностью до наоборот: все мои мысли и чувства, которые до того были приглушёнными словно предстали окрашенными в самые яркие краски. В них отражалось всё: счастье и грусть, лёгкость жизни и её боль, свет и тьма. Признаюсь честно, я и раньше иногда наблюдал за собой такое, но никогда прежде я не видел свои эмоции столь яркими и открытыми, более того, они проносились на такой бешеной скорости, что казалось будто стоишь на берегу горной реки.
Потом этот поток мыслей стал замедляться, бурные краски эмоции снова становились приглушёнными. Наконец, всё затихло, и я смог снова "вернуться" в реальный мир. Лишь много позже, уже работая в Престон-Тауэр, я осознал, что за внутренний шторм я перенёс в тот январский день.
Только сейчас я почувствовал, что замёрз и по-хорошему мне бы следовало вернуться домой, чтобы не простудиться. Было бы очень забавно рассказывать, что я подхватил насморк, медитируя на заброшенной парковке в начале января, в самый разгар зимы. По дороге я вновь вернулся в то самое кафе, где был буквально час назад и попросил ещё одну чашку кофе, но уже с собой:
– Вам лучше погорячее, сэр? – спросила девушка-бариста.
– Да, буду очень признателен.
Зеркала поблизости не было, но и без него могу сказать, что я посинел от холода, как если бы провёл весь день в лесу, а не просто просидел полчаса на каменном бордюре в полуквартале отсюда.
Она принесла мне пластмассовый стакан, от которого валил густой пар. Первый же глоток свежесваренного кофе был сильно обжигающим, но тем не менее, я сразу же сделал ещё один.
– Спасибо, – сказал я, – сколько с меня?
– Пять шиллингов.
Когда я направился домой, уже вечерело и домой я добирался уже на электричке. Проезжая через станцию Ламберт, я краем глаза глянул на высотную махину двадцатидвухэтажной Престон-Тауэр. Тогда я ещё не знал, что очень скоро я стану там работать, но об этом речь пойдёт дальше.
Итак, начало положено, теперь можно осмотреться вокруг. Первым делом вы, скорее всего, не увидите ничего особенного, кроме всё тех же старых, побитых жизнью и временем автомобилей, коротающих дни и вечера на этом бетонном поле площадью не больше одной десятой акра4 или около того. Позади себя вы тоже ничего особенного не заметите: каменная стена опоры моста на Мидленд достигает высоты с трёхэтажный дом, если бы её не было, то возможно, перед вами открылся великолепный вид на северо-западную часть Солтенхайма, по крайней мере ту самую, в которой мы находимся сейчас. Так что, если и смотреть на окружающий местный мир, то только глядя вперёд и иногда по сторонам.
Не стоит опасаться того, что мы с вами просто так прохлаждаемся на этой парковке, благо – это общественная территория, а если вы просто так сидите и смотрите по сторонам, никому, не мешая и не вторгаясь ни в чьё личное пространство, то и вопросов никаких нет. Поэтому можно спокойно пройти вот в этот угол или постоять на том пустом слоте.
Скажу честно, я никогда в своей жизни не практиковал медитацию, одно время подумывал заняться йогой, но быстро понял, что это не моё и как мне разъяснили потом люди, сведующие в этом деле, что без должной подготовки и без инструктора лучше этого не делать.
Именно поэтому я избрал для себя столь необычный способ "переключения" с мыслей о повседневных заботах на более глубокие, личные мысли. Не скажу, чтобы это прямо помогало, но по крайней мере, это хоть немного помогает сосредоточиться и привести мысли в порядок. Потом, когда возвращаешься домой, можно почувствовать, что уже голова не забита всяким лишним информационным мусором, которое по воле случая приходится глотать, просто потому что "это важно", "это нужно по работе", "это имеет важное значение", "об этом все только и говорят" – список бесконечен.
Лучшее время пребывания на Ньюфаундленд-роуд – это, когда на улице облачный, пасмурный день или пускай даже дождливый день, что вполне обыденно, поскольку дождь в Солтенхайме идёт достаточно часто, сменяясь на снег лишь на время зимы, длящейся с конца ноября по начало марта. Если на улице сильный ветер, который дует со стороны Новомерсийского залива, то тогда приходится или одеваться потеплее или останавливаться не дольше, чем на десять-двадцать минут.
Что ж, я рассказал вам, о том, с чего всё началось. Отсюда можно переходить непосредственно к самой истории, к тому, что сделало эту невыразительную и столь же необычную часть солтенхаймских улиц моим личным убежищем.
4.
До того, как я оказался в той компании в Престон-Тауэр, где сейчас находится моя работа, я работал в похожей конторе, расположенной на северо-востоке города в округе Тинсли и называлась соответственно: "Тинсли коммьюнал". От моего нынешнего места работы та контора отличалась разве что только размером: там и коллектив был поменьше, да и само помещение было довольно небольшим.
Как я уже говорил, моим непосредственным руководителем в те времена была мисс Богсуорт, леди из высшего среднего класса, имеющая соответствующий доход и сопуствующий этому социальный статус. То, что она в своё время проделала достаточно длинный путь по карьерной лестнице, можно было отследить по бесконечным дипломам и благодарственным письмам, которые висели на боковой стене в её кабинете. Было бы несправедливым говорить, что это такой тихо завуалированный способ показать своё высокое достоинство, порой граничащее с высокомерием, но если бы вы поработали там с моё, у вас бы наверняка возникли именно такие мысли.
Когда я поступил на работу в Тинсли, она как раз набирала персонал, и на первых порах говорила о том, как ей важно быть частью одной команды, вместе решать деловые вопросы, вместе с коллегами делить их беды и радости. Звучит впечатляюще, не правда ли? Для меня это точно звучало впечатляюще, но я тогда смотрел на жизнь вокруг себя и мыслил несколько иначе, нежели сейчас. Если бы вы видели меня в те времена, в первые годы после окончания колледжа, то вы бы ни за что в жизни не поверили, что несколько лет спустя этот достаточно энергичный молодой человек превратится в холодного меланхолика.
Тогда я занимался достаточно простой работой, но всё же получал за это достаточно хорошую зарплату, чтобы хватало на хлеб. В команде, где я в ту пору работал была достаточно умеренная атмосфера, и если попробовать вспомнить и представить, какой была моя работа в ту пору до того, как всё сорвалось и полетело в тартарары, то выглядела она так.
Вот вы заходите в небольшой холл, где вас встречает Ронда Иглс – статная дама с грацией и выдержкой, как у английской принцессы, и по-моему, если иногда посмотреть на неё со стороны, то может показаться, что в ней действительно есть что-то от аристократов из Вестминстерского дворца, хотя сама она вам скажет, что это не так.
Дальше сидит уже известный вам Дэвид Деверо, который уговаривает вас оформить вот эту страховку, потому что "это самое выгодный вариант для вашего бюджета". В силу своего природного обаяния, Дэвиду ничего не стоит сходиться с другими людьми, для него завести знакомство или романтические отношения проще простого. Единственный минус его характера – это, пожалуй, его чрезмерная амбициозность, ему всегда нужно больше, хотя, по правде говоря, в большинстве случаев он этого действительно заслуживает.
По другую сторону находятся две девушки – Бонни Эмхоф и Мэгги Прескотт, они разговаривают, как всегда, о своих делах. О них обеих можно сказать, что они ведут обычную семейную жизнь: муж, дети, школа, домашнее хозяйство, отпуск – всё то, чем живут миллионы семей. Но если у Бонни просто отменное чувство юмора, и оптимизма ей не занимать, то Мэгги смотрит на жизнь с относительно спокойным реализмом, лишь иногда позволяя себе немного раздражения в её голосе. Последнее, как правило, связано с работой.
Проходим дальше по коридору, вот небольшой закуток, где ещё одна женщина средних лет что-то объясняет по телефону, изредка перебирая документы – это Дебора Сэйбл. Глядя на неё вам кажется, что в ней наверняка что-то есть от Джулианны Мур или любой другой голливудской актрисы. Сама миз Сэйбл будет очень рада, если вы скажете ей подобный комплимент, ведь она вполне была готова к театральной сцене, если бы не личные обстоятельства. Тем не менее, её нынешняя работа вполне пристойная, да и в семье всё складывается благополучно, так что ей, судя по её словам, грех жаловаться на жизнь.
Рядом с ней в другой кабинке другая дама что-то обсуждает с коротко постриженным мужчиной, показывающим на монитор. Это соответственно, Миранда Томпсон и Глен Питерс. Глен долгое время работал у нас системным администратором, и долгое время считался одним из самых ценных специалистов, но позже ему сделали предложение, от которого трудно отказаться, и вот уже несколько лет он обслуживает работу серверов в одной из компании в Эринсборо с поистине королевскими условиями труда. Одним словом, мечта, а не работа.
Миранда Томпсон – одна из коллег, с которой я разделил последние два года своей работы в Тинсли. Она приехала в Солтенхайм из Верхних провинций, где прожила почти всю жизнь, но была вынуждена сменить место жительства и работы после того, как компания, где она прежде работала, объявила о банкротстве. Помню, как Миранда рассказывала мне, что она узнала об этом лишь после переезда сюда, едва успев распаковать вещи. Ещё я запомнил Миранду, как человека с открытым сердцем и доброй душой, поскольку она одна из немногих, кто иногда поддерживал меня в непростые времена, а они тогда случались у меня чаще, чем обычно. Конечно, она могла где-то отругать, где-то высказать, что я неправ, но, если она видела, что я не в своей тарелке, она ясно давала мне понять, что готова помочь при необходимости. Я же тоже старался ей помочь всем, чем мог, но буду откровенен, помогал ей я не всегда. Не потому, что не хотел или не считал нужным, дело в том, что у Миранды уже был достаточно богатый жизненный опыт, который позволял ей справиться практически с любыми трудностями. Я же в те времена, попадая в нестандартные ситуации, в шести случаях из десяти оказывался в дураках.
Где-то в середине офиса в одном из кабинетов сидит, собственно, она, мисс Аманда Рочестер Богсуорт, глава и управляющий всего этого офиса. Её кабинет – единственный, вход в который закрывает глухая дверь без остекления. За её пределами не просто офис руководителя, а такой маленький командный центр, в котором принимаются все основные важные решения в рамках офиса компании "Тинсли коммьюнал". Я бывал в этом кабинете всего лишь несколько раз, но по-настоящему в моей памяти отметились только два визита – первый, когда мисс Богсуорт с благодушной улыбкой на лице принимала меня в наш тогда ещё только формирующийся коллектив. Второй – накануне Рождества, ровно через два года после того разговора, когда я вышел из больницы. Тогда у неё тоже на лице была благодушная улыбка, но вот повод для разговора в тот день был совсем иным.
Ннаконец, вот один из дальних углов офиса, находящийся практически на галёрке. Здесь находится маленькая кабина, отделённая от офиса такой же перегородкой из плексигласса, как и практически все остальные. За ней у компьютера сидит и сверяет данные молодой человек со сдержанным выражением лица, но ярким светом во взгляде. Это ваш покорный слуга.
Если бы какой-нибудь журналист или автор, пишущий в стиле Артура Хейли5, решил описать нашу повседневную жизнь в Тинсли, то я бы с наибольшей вероятностью удостоился быть "запасным игроком", тем, кто всё время находится под рукой на случай, если вдруг нужно кем-то заткнуть внезапно образовавшуюся брешь в случае отсутствия нужного человека или послать выполнить серую работу, то есть такую, за которую тебе не достаётся ничего, но в то же время ты не чувствуешь себя Золушкой.
Помнится, незадолго до того, как я ушёл из Тинсли, у нас был корпоративный пикник в загородном доме на Форестер-роуд, и тогда мисс Богсуорт, воодушевлённая недавними успехами, рассказывала о том, что насколько мы все важны:
– Знаете, коллеги, – говорила она, – у нас у всех есть свои социальные роли. Один является администратором, другой – медиатором, третий – служащим. Но знаете, несмотря на это, у вас всех есть одно важное качество: каждый из вас является ценным сотрудником. Не забывайте об этом.
Мы подняли за это тост.
Потом уже ближе к концу пикника, многие разделились на небольшие группы, каждая из которых вела беседу о чём-то о своём. Можно было считать, что это обычный светский разговор, хотя на поверку, многие к тому времени уже чувствовали себя уставшими, и я в том числе. Вот тогда в моём разуме возник первый глубокий вопрос: а какую социальную роль, которую леди босс отводит каждому из нас, занимаю я? Учитывая, что отношения между нами в те времена уже были не очень тёплыми, потенциальный ответ оптимизма не вызывал. Что ещё точно не добавляло оптимизма, так это то, что я неожиданно поймал себя на мысли о том, что стараюсь прибиться к одной из группе, чтобы поддержать беседу, но…у меня не получается. Я оказываюсь лишним.
Слишком самокритично? Хорошо, но давайте смотреть на ситуацию трезво, хотя такие мероприятия без алкоголя не обходятся. Вот вы видите двух или трёх коллег, которые общаются на достаточно простые темы. Обычно это разговоры о семейных или домашних делах. В крайнем случае, иногда речь идёт о маловажных и незначительных сплетнях: о том, кто с кем гуляет, кто с кем спит или, кто у кого сколько отсудил при разводе. И так далее, и тому подобное. Теперь попробуйте представить, что вы очень сильно хотите поддержать разговор, ищите нить разговора, его суть, но, увы, вы не можете это сделать. Не потому, что вы не понимаете, про что говорят или о ком говорят. Вы не можете, потому что едва стоит вам открыть рот, как вдруг вы чувствуете, что вы сразу теряете к этому интерес. К тому же, самие участники разговора начинают чувствовать себя неловко, словно неожиданно в их диалог или разговор вмешался кто-то посторонний, как если бы неожиданно во время игры на поле выпустили запасного игрока, но не объяснили зачем. Не мудрено, что это вызывает чувство смущения и раздражения, так что в таком случае, не остаётся ничего другого, кроме как принести извинение за вторжение или попытаться сгладить неловкость простым вопросом или просьбой.
Вот так я себя и чувствовал в тот вечер субботы. Когда все разъезжались по домам, я достаточно скромно попрощался со всеми, пожелав счастливого воскресенья. Со мной тоже достаточно тепло попрощались, а Дэвид даже шутливо попросил не звонить ему до одиннадцати часов утра, при этом он дружески хлопнул меня по плечу. Я тоже улыбался в ответ, хотя внутри от тоски хотелось волком выть, для меня этот вечер, похоже, заканчивался не лучшим образом.
Домой я добирался на такси в полной тишине. Голос Богсуорт в голове продолжал повторять: "У нас у всех свои социальные роли. Свои социальные роли".
Свои социальные роли.
Своя персональная принадлежность к определённой касте, как у индуистов.
Я ещё долго потом отцепиться от этой дурацкой мысли, ведь в конце концов, по мнению мисс Богсуорт, мы все были как на вес золота, каждый из нас для неё имел значение и как коллега, и как человек. В конце концов, мы все работали в одном офисе, делали одно общее дело, за которое соответственно, и получали. Прошло чуть меньше недели, прежде чем я, наконец, избавился от этих мыслей, вернувшись к своей повседневной жизни.
Потом, через два месяца в моей жизни случился эпизод, после которого я и стал частым гостем на Ньюфаундленд-роуд.
5.
Когда состоялся пикник на Форестер-роуд был май, и тогда в компании атмосфера была довольно спокойной. Два месяца спустя, в июле положение резко изменилось, и тому способствовало несколько событий, благодаря которым моя работа в то лето напоминала сумасшедший дом.
Во-первых, оказалось, что мы стали сильно отставать по продажам и ещё по многим позициям. Поначалу никто на это особого внимания не обращал, все занимались обычными делами, но потом наша Леди Босс посчитала цифры, сопоставив дебет с кредитом, и судя по тому, как она потом в гневе отчитывала нас на собрании, можно было подумать, что её обманули мошенники, так как потери оказались более, чем существенными. Справедливости ради, её тогда можно было понять, ведь она как руководитель платит нам зарплату явно не за то, чтобы мы сидели без дела, а когда бизнес резко теряет прибыль, то тут любой управленец начнёт нервничать, даже если у него нервы как стальные канаты.
Во-вторых, несколько прежде лояльных сотрудников заявили, что им больше не по пути с мисс Богсуорт и её командными методами, а потому они объявляют о своём уходе. Меньше чем за месяц от нас ушли четверо специалистов, причём у многих из них были по-настоящему ценные знания и опыт, но видимо этого было недостаточно, чтобы вписаться в концепцию "социальных ролей". В коллективе, разумеется, шли слухи о том, что вся проблема в том, что этим сотрудникам просто мало платили, а по новому соглашению их заработная плата увеличивалась не больше, чем на двадцать шиллингов в месяц. Так ли это было или нет, не знаю, я в интригах не участвовал ни тогда, ни позже. Знаю лишь одно: узнав о потенциальном бунте, наша леди босс разрешила ситуацию просто – всех четверых по одному вызвали в кабинет, где их поставили перед условием: либо вы соглашаетесь на новые условия, либо с вещами на выход. Все четверо выбрали второй вариант.
И, наконец, в-третьих, нам пришлось втянуться в усиленную конкуренцию с компанией "Престон сошиал коммьюнити", той самой, где я впоследствии очутился два года спустя. То, что мисс Богсуорт стремилась всеми правдами и неправдами добиться превосходства своей небольшой компанией над конкурентом, который был раза в полтора мощнее её, с одной стороны, вызывает уважение. Но, с другой стороны, те методы, которыми она руководствовалась, больше напоминали гонку вооружений между двумя сверхдержавами во времена холодной войны. Никаких олимпийских принципов, никакого духа честного соревнования, просто жёсткая гонка на опережение – кто первый, тот победитель, все остальные – неудачники. По такому принципу, который впоследствии избрала наш руководитель, отныне теперь нам всем нужно было выкладываться исключительно на сто процентов и ни долей меньше.
Вследствие всего этого наш офис теперь был похож на лагерь в кадетской школе, где девять часов в день и шесть дней в неделю вместо муштры господствовала диктатура тотального, безостановочного труда – никаких отгулов, никаких отпусков на три дня, час на обед и дальше снова работать до тех пор, пока не рухнешь. Обо всех личных заботах при такой работе, естественно, нам было велено забыть.
Так прошёл почти весь июнь и половина июля. Второй месяц лета уже подходил к концу, и казалось, что на какой-то момент мы всё же сумели исправить положение, и добиться выхода в плюс. Чёрт возьми, мы ведь это и сделали, с потом и слезами мы вырвали не только большой доход, но даже получили премию от окружного бизнес-сообщества. Казалось бы, можно выдохнуть, но куда там! Для руководства эта премия была лишь своеобразной грамотой на дальнейшее выжимание соков из подчинённых. Те, кому в тот год выпало идти в отпуск в августе, чувствовали на себе завистливые взгляды, и уходя они с сожалением в глазах, говорили нам: "Держитесь, мысленно мы с вами".
Что касается меня, то мне в то лето тоже не сильно везло. Богсуорт дважды вызывала меня на ковёр, говоря, что со мной у неё хлопот больше, чем с детьми, которые вдвое моложе меня, но при этом они приносят вдвое меньше проблем, чем я один. После второй взбучки она сказала, что терпит меня только лишь из-за моей лояльности и нехватки людей, в противном случае я бы уже давно лишился половины зарплаты или может быть, даже отправился искать счастья на биржу труда. Я ничего не говорил в ответ, хотя мне было до глубины души обидно слышать все эти словесные помои, которые она выливала на меня, даже если при этом где-то внутри осознавала, что я лично в её деловых проблемах виноват едва ли.
– Имейте в виду, Данхэм, вы у меня на карандаше, – продолжала она, грозя пальцем, словно нашкодившему ученику, – если из-за вас компания понесёт потери, и я об этом узнаю, клянусь Богом, мне придётся с вами попрощаться. Вам всё понятно?
– Понятно, – произнёс я сквозь зубы, пытаясь не сорваться.
– Вам всегда "понятно" до тех пор, пока вы снова не вляпайтесь ногой в дерьмо, – парировала Богсуорт.
– Я бы так не думал, – ответил я.
– Не учите меня жизни, Данхэм, – в голосе Леди Босс явно сквозила злость, и на секунду я поймал себя на мысли о том, что мне бы лучше помолчать, пока я не наболтал лишнего, – если бы вы работали хотя бы вполовину больше того, что делает Томпсон или кто-то ещё из ваших коллег, я бы этого не говорила. Но факты говорят сами за себя. В этой команде вы слабое звено, и на вашем месте я бы сто раз подумала о том, чтобы перестать заниматься ерундой, и полноценно вовлечься в работу команды. Надеюсь, вы меня услышали.
– Я вас услышал.
– Так идите и делайте, – сказала она ледяным тоном.
Тот разговор я ни с кем не обсуждал, кроме Бонни. Мы проработали вместе достаточно давно, и она многое знала обо мне, о моём характере и о моём взгляде на жизнь. Она выслушала меня, пока я пытался совладать с собой, и когда я ей всё рассказал, она лишь сокрушённо покачала головой:
– Брайан, я не думаю, что она хотела тебя оскорбить или задеть. Она просто хочет, чтобы ты больше принимал участия в общей работе.
– А разве я этого не делаю? – спросил я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
– Ты много чего делаешь в этом офисе. Боже мой, да без тебя некоторые вопросы вообще решить невозможно.
– С чего тогда ей считать меня слабаком? Я прекрасно знаю, что я здесь на самый деятельный в отличие от тебя или Дэвида или…да много кого ещё.
– Брайан, – она тяжело вздохнула, как будто разговор со мной ей давался нелегко, – я понимаю, тебе нелегко, мне тоже. Нам всем сейчас тяжело. Поэтому постарайся просто не воспринимать эти слова так близко к сердцу.
Я молча кивнул, посчитав разговор завершённым и вернулся в свой угол, больше не сказав ни слова. Миранды поблизости не было, и в тот момент я чувствовал себя просто отвратительно. Я понимал, что Бонни искренне хотела, чтобы я был счастлив, ведь я был не только коллегой, но и её первым другом, который приходил ей на помощь всякий раз, когда это было нужно. Но в то же время я думал, что мои постоянные разговоры о моих проблемах утомляют её, и что мне нужно было разрешать весь этот кошмар самостоятельно. Мне не хотелось нагружать её, но в то же время рядом со мной не было никого, кто мог бы по-дружески подставить плечо. Можно было, конечно, рассказать об этом Дэвиду или Миранде, но и у них тоже было немало своих забот. Дэвид в ту пору готовился стать отцом, а Миранде нужно было изыскивать средства для покупки дома, так как её договор аренды близился к концу.
Мисс Богсуорт хотела, чтобы я проявлял больше участия в общей работе, что ж, пусть будет так. Я посмотрел на висящий на дальней стене календарь, который был открыт на странице с надписью "ИЮЛЬ". Мой отпуск в тот год приходился на октябрь, и пообещал себе, что к обозначенному времени сдержу данное слово. И так оно и было, если бы не одно обстоятельство.
Я уже рассказывал раньше, как в один декабрьский день со мной случилось несчастье, приведшее меня на больничную койку, и, если бы не моя любимая сестрёнка Хейли, одному Богу ведомо, как бы я вообще выкарабкался из этого кошмара. Так вот, официально я был здоров, как бык и мог вкалывать от рассвета до заката, как собственно наш босс и хотел. Верьте или нет, но я засучил рукава, и за короткий срок тех июльских дней сумел исправить положение. К августу прибыль в "Тинсли коммьюнал" уверенно выросла, а мой конфликт с Богсуорт был благополучно забыт, она даже, как бы между прочим, попросила прощения за грубость, объясняя это тем, что у неё тогда выдался неудачный день, а я просто попался ей под руку.