Чудовище

Глава 1

Был ли в вашей жизни момент, когда она казалась идеальной? Вы не осознавали этого и принимали всё как должное. У меня такой момент был. А потом… всё рухнуло.

Моя подруга Лина называет меня легкомысленной. Она считает, что у меня нет проблем, кроме выбора новой одежды и вечно заканчивающейся туши для ресниц. Но я не виновата, что не знаю другой жизни. Я единственная наследница крупнейшей консалтинговой компании, которой владеют мои родители. Кстати, мои родители — та ещё идеальная парочка. Любят друг друга как в первый день и каждый год в свою годовщину уезжают на острова, наконец давая мне вздохнуть свободно.

Я учусь в одном из лучших университетов нашей столицы, встречаюсь с завидным женихом и особенно не думаю о будущем. Да, у меня такое ощущение, будто мне принадлежит весь мир, и мне не нужно ни о чём переживать, но разве это плохо? Я не считаю себя глупой, учусь не сказать, чтобы ужасно, не пропускаю пары и не кичусь богатством родителей. Да, меня порой раздражает их чрезмерная опека и мой водитель (он же телохранитель) Дэн, которого они приставили ко мне как верного пса — не отходит ни на шаг. Но в целом я примерная дочь и не доставляю лишних хлопот.

Заставляет меня думать обо всём этом моя подруга Лина, которая вечно опаздывает и постоянно ноет: мол, будь у неё водитель, она бы тоже не опаздывала. Пока я жду её в нашем любимом кафе, где мы всегда сидим после пар, у меня как раз и находится время подумать. Лина говорит, что размышлять полезно. Всегда найдёт себе оправдание. Та ещё заноза в моей жизни.

Вот и сегодня я сижу в кафе и жду её уже сорок минут. Надо сказать, день сегодня выдался идеальный, по-настоящему весенний. Я сижу на веранде. Весна только началась, а впереди лето, которое я очень жду. Мы с моим женихом впервые поедем отдыхать вместе. До сих пор родители были против. Я уже говорила, что их опека порой сильно утомляет? Месяц назад мне исполнился двадцать один, и единственное, о чём я попросила, — отпустить меня за границу одну. Моя мечта — много путешествовать без нянек и сопровождающих. Я уже достаточно взрослая, пусть не вполне самодостаточная, но и к этому собираюсь прийти. Но, конечно, это было слишком для них, и они согласились только при условии, что я поеду с Алексом.

Алекс — сын партнёров моих родителей. Они ведут несколько совместных проектов, дружат с молодости, и я не помню жизни без Алекса. Лина говорит, что это не любовь, а привычка. Возможно, но меня всё устраивает. К тому же мне не с кем сравнивать: в моей жизни был только Алекс, и никто не мог подойти ко мне ближе, чем на метр. Либо Алекс, либо Дэн рядом — таково условие моих родителей.

Меня ждёт по-настоящему идеальный месяц. Мои родители, как я уже говорила, до сих пор без ума друг от друга, и каждый год на свою годовщину они улетают путешествовать, а я целый месяц почти свободна (не считая душного Дэна). Но сегодня случилось немыслимое: Дэну пришлось срочно уехать загород к своим родителям. Ему позвонили и сообщили, что его матери стало плохо, и он наспех уехал. Он просил дождаться его и никуда не уезжать без него, тем более на такси. Разве можно воспользоваться такси? Ни в коем случае! Теперь вы понимаете уровень опеки моих родителей? Я понимаю, я их единственное сокровище, но мне всё больше хочется вырваться из этой клетки. Так что перспектива выйти замуж через год за Алекса мне кажется не такой уж ужасной. Он хотя бы не такой контролирующий, хоть и жутко ревнивый.

В общем, свой идеальный месяц без родителей я думаю начать с подруги, продолжить в торговом центре и купить кучу одежды, которую надену всего один раз, а после мы будем кататься с Алексом по ночному городу, целоваться до утра в машине и встречать рассвет. Под утро я тихо проберусь домой, на меня осуждающе посмотрит охрана дома, горничные и Дэн, потому что телефон я отключу, сказав, что буду с Алексом.

Лины нет уже пятьдесят минут. Я допила свой латте с корицей и уже начинаю скучать. Не выдержав, набираю номер подруги:

— Ты сегодня побила свой рекорд, подруга. Ты где?

— Прости, Анж. Я застряла в пробке. Может, встретимся в торговом центре?

— М-м-м… ну, хорошо. Только я сегодня без Дэна.

— Правда? Такое бывает? Сегодня снег пойдёт? — я услышала, как она ухмыльнулась.

— И не говори, сама в шоке. Тогда я сяду в такси. Встречаемся в нашем месте.

— Такси? Ты серьёзно? — Лина засмеялась в голос. — Ты и такси. Я хочу на это посмотреть. Может, увидим дни, как ты едешь в автобусе? Устроить тебе экскурсию?

— Напомни, почему я с тобой дружу? Ты просто ужасная подруга. — я улыбнулась. Люблю её за то, что говорит, что думает, и не боится меня обидеть, как это делают все остальные.

— Нет-нет, я лучшая. Я тоже тебя люблю, дорогая. Давай, чао. Увидимся через полчаса. У меня, кстати, есть шикарная новость.

— Ты всегда так делаешь! Зачем говорить заранее, если не собираешься говорить сразу?

— Привыкай, детка, не всё всегда получается сразу и без усилий.

— Устала слушать твои поучения. Пока-пока.

Ну, она и заноза. Мы дружим с первого курса, и многие не понимают, на чём мы сошлись. Но она как свежий глоток воздуха в этой духоте. Очень прямолинейная, простая и весёлая. В моей жизни, в которой всё идеально, запланировано и контролируемо, она помогает мне выжить.

Я расплачиваюсь за кофе и иду к стоянке университета, где всегда стоят свободные такси. Сегодня на удивление нет ни одной жёлтой машины. Странно. Я оглядываюсь по сторонам и уже думаю зайти в приложение и заказать Uber, как буквально в метре от меня останавливается такси. О, удача!

Я пытаюсь сесть на заднее сиденье, думая о том, что зря надела эту узкую юбку до колен. Как же неудобно садиться в низкое такси! Непривычно после высокого внедорожника Дэна. Полностью увлечённая процессом, я не смотрю на водителя и даже не здороваюсь с ним — очень невежливо получилось. Приходится приподнять юбку выше, чтобы суметь забраться в такси. Я захлопываю дверь, неловко поправляю юбку и наконец решаюсь поздороваться с водителем:

— Добрый день! До торгового центра «Моррос».

Водитель молчит. Странно. Может, они все такие? Я думала, это я невежливая. Отворачиваюсь к окну и разглядываю красивый город: на деревьях начинают появляться листья, где-то ещё не опали цветы.

— Погода прекрасная сегодня, — решаюсь заговорить снова. Не знаю, зачем. Наверное, от скуки или мне не хватает просто общения с людьми.

Он молчит. Начинаю разглядывать его. Мужчина выглядит мрачно. Рука на руле напряжена. На нём коричневая потёртая куртка и чёрные джинсы. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на лицо, но вижу только глаза. Серые или голубые — точно не разобрать. Взгляд жёсткий, между бровей образовалась складка. Спускаюсь ниже и понимаю, что половину лица прикрывает чёрный шарф. Видны только глаза. Как-то странно. У него аллергия? Он чем-то болен?

Очень загадочный тип.

Решаю больше не разговаривать. В конце концов, до торгового центра двадцать минут езды. Могу посидеть и в тишине.

Минут через десять машина сворачивает на трассу. Я не понимаю. Торговый центр находится в центре города, нам не нужна трасса.

— Кажется, вы повернули не в том направлении. Мне нужно в торговый центр «Моррос».

Опять молчание. Я не понимаю, что происходит. Хочу задать ещё какой-то вопрос, но не успеваю, потому что в этот момент двери такси с щелчком блокируются — и все мои вопросы в эту секунду отпадают.

Глава 2

Я дернула ручку раз, другой — бесполезно. Пластик предательски скользил подпальцами.

— Эй! — мой голос прозвучал пискляво. — Откройте, пожалуйста. Вы, наверное,не поняли. Мне в торговый центр. «Моррос». Это в центре. А это, — я обвеларукой мелькающие за окном деревья, — явно не центр.

Водитель молчал. Его руки на руле выглядели напряженными, но он даже неповернул головы. Половина лица скрыта черным шарфом, видны только глаза. Серые.Или голубые. Или мне сейчас вообще всё равно, какого они цвета.

— Слушайте, — я подалась вперед, — я очень богатая девушка. Мои родителизаплатят любые деньги. Ну, в разумных пределах, конечно, — поправилась я,вспомнив, как отец учил торговаться на любых переговорах. — Давайте так: выменя отпускаете, я звоню папе, и он переводит вам… ну… десять тысяч евро? Этоже отличные деньги за такую короткую поездку.

Тишина. Только шуршание шин по асфальту и мое собственное сбитое дыхание.

— Двадцать, — повысила я ставку. — Двадцать тысяч евро. Это же целая машина!Ну, почти. Вы сможете купить новую, если эта вам надоела. Или шарф покрасивее.Простите, это было грубо. Я не о том. Просто…

Машина резко свернула направо, и мой живот ухнул вниз. Торговый центростался где-то далеко позади, а мы, судя по всему, удалялись загород. Как жежаль, что я так и не научилась водить — папа всегда говорил: «Зачем тебе? Утебя есть Дэн». Да, Дэн. Который сейчас у матери, а я здесь, в такси смолчаливым типом в шарфе, и понятия не имею, где мы находимся.

Я даже не понимала, в каком направлении от города мы движемся. Север, юг,запад — для меня это были просто слова из учебника географии, который япролистала на первом курсе и благополучно забыла. Город я знала только помаршруту «дом — университет — кафе — торговый центр». Всё, что за пределамиэтого квадрата, существовало для меня примерно на уровне мифической страны подназванием «там, куда уезжает Дэн по выходным».

Я попыталась запомнить повороты, но после третьего поняла, что этобезнадежно. Дорога петляла, деревья за окном сливались в одно серо-зеленоепятно, а в голове была только одна внятная мысль: «Лина меня убьет. Если,конечно, я выживу. Она будет орать на моих похоронах: “Я же говорила тебе, несадись в случайные такси!” И будет права. В который раз».

Я вздохнула и откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как паника медленно,но верно начинает вытеснять всякую надежду на то, что это просто оченьтворческий способ сократить путь.

— Слушайте, это не смешно! — голос сорвался на фальцет. — Я серьезно! Вызнаете, кто мой отец? Серхио Белинский. «Белинский Консалтинг». Вы слышали отакой компании? Наверняка слышали. Все о ней слышали. Так вот, если со мнойчто-то случится, он вас… ну, вы сами понимаете. Он найдет. У него связи. И Дэннайдет. Дэн — это мой водитель. Он, кстати, здоровенный тип с красным поясом подзюдо и очень злым лицом.

Мои слова повисли в воздухе, не встретив никакой реакции. Водитель даже неморгнул. Я вцепилась в сумку, нащупала телефон, но вытащить не решилась. Вдругон заметит? Вдруг это его спровоцирует?

— Ладно, — сказала я, стараясь придать голосу твердости. — Давайтепо-другому. Чего вы хотите? Деньги? Я уже предложила. Может, вы хотитевстретиться с моим отцом? Организовать встречу? Может вам нужна хорошая работа?Связи? Мой отец - очень занятой человек, но ради меня… ну, может, и найдетвремя. Хотя он сейчас в отпуске, но я уверена…

Машина набрала скорость. За окном мелькали столбы, деревья, серые зданияпригорода. Я не узнавала дорогу.

— Я сейчас заплАчу, — предупредила я. — Серьезно. Я очень громко плачу. Иочень противно. Вы же не хотите провести всю дорогу с рыдающей девушкой всалоне? Это же некомфортно. И вообще, если вы на самом деле водитель такси, увас, наверное, рейтинг в приложении упадет. Я поставлю вам одну звезду. Черт, якогда неврничаю начинаю нести ерунду. Какой еще водитель такси?!

Он свернул на проселочную дорогу. Дома кончились, за окном потянулись поля,потом лес. Паника накрыла меня с головой, и я вдруг начала говорить то, о чемминуту назад даже не думала:

— Знаете, а я ведь сегодня без Дэна. Впервые за… я даже не помню сколько. Иподруга опоздала. Всегда, ну почему она вечно опаздывает? Вот если бы она неопаздывала, я бы не села в это такси. И вообще, я хотела заказать Uber, номашины стояли у университета, и я подумала: «Какая удача!». Удача, да. Удача сбольшой буквы.

Голос дрожал. Я сцепила пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Послушайте, — я попробовала в последний раз. — Я могу позвонить своемужениху. Он приедет, поговорит с вами. Алекс, может, и вспыльчивый, но он умеетдоговариваться. Или… или я сейчас отдам вам всё, что есть в сумке. Там новыйайфон, между прочим, и кредитка без лимита. Берите. Правда, без ПИН-кода онабесполезна, но ПИН-код я могу сказать. Если вы меня отпустите. Честное слово.

Рука сама потянулась к замку сумки, но я почему-то остановилась. Мне вдругпоказалось, что это глупая идея и он точно не согласится, но что ему нужно? Мненужен план.

— Молчите, да? — я откинулась на спинку сиденья и почувствовала, какистерика перетекает в странное, почти пьяное оцепенение. — Ну и молчите. Я тожемогу молчать. Я вообще мастер молчать. Меня Лина называет королевой пассивнойагрессии. Хотите, продемонстрирую?

Я замолчала и уставилась в окно. Прошла минута. Две. Пять. Тишина сталаневыносимой. Я не выдержала первой:

— Это невозможно! Вы хоть имя свое можете сказать? Или мне вас называть«Таинственный Молчун»? Очень по-испански звучит. El Silencioso. Мы могли быпродавать права на экранизацию. «Девушка и таинственный таксист». Фильм ужасов,наверное. Или мелодрама? Сейчас посмотрим, чем всё закончится, тогда иопределимся с жанром.

Я нервно рассмеялась. Смех получился какой-то не свой. Водитель бросилвзгляд в зеркало заднего вида. Мне показалось, или в его глазах мелькнулочто-то похожее на раздражение?

— О, вы смотрите! — обрадовалась я. — Значит, вы всё-таки живой. А то я уженачала сомневаться. Может, вы робот? Или призрак? Такси-призрак? Я слышалатакие истории. Сейчас ночь, мы едем по лесу, а потом вы исчезаете, а я остаюсьодна посреди… хотя сейчас день. И это не лес. И мы не в фильме ужасов. Я простоеду непонятно куда с молчаливым мужчиной в шарфе. Ничего особенного. Совершеннонормальный вторник.

Я снова рассмеялась. И вдруг поняла, что смеюсь не потому, что мне весело, апотому, что если я остановлюсь — разревусь. Разревусь так, что меня будет неостановить. А плакать перед этим молчаливым типом — последнее дело. Не знаюпочему, но мне казалось, что слезы станут моим поражением.

— Знаете, что, — я выпрямилась на сиденье и поправила юбку, котораязадралась выше колена. — Я передумала бояться. В конце концов, я наследницамногомиллионной компании. Я умею вести переговоры. Правда, обычно мы обсуждаемконтракты на поставку оборудования, а не условия моего освобождения, но принциптот же. Так что давайте: называйте вашу цену. Только быстро, у меня черезполчаса встреча с подругой, и она, если я опоздаю, будет надо мной смеяться доконца жизни. А я этого не переживу. Серьезно. Лучше похищение, чем насмешкиЛины. Вы даже не представляете, какой она может быть язвительной.

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Тишина. Только шум мотора и моисобственные мысли, которые метались в голове, как испуганные бабочки.

— Понятно, хотя нет ничего не понятно, — констатировала я. — Но раз вырешили молчать, я тоже умею молчать. Вот увидите.

Я скрестила руки на груди, демонстративно отвернулась к окну и приготовиласьк длительному молчанию. Молчание длилось ровно сорок семь секунд. Я считала.

— Куда мы едем? — спросила я, снова нарушив тишину. — Ну, правда. Мне жеинтересно. Если вы собираетесь меня убить, скажите сразу, чтобы я успелапопрощаться с близкими мысленно. Если хотите выкуп — назовите сумму. Если вампросто скучно, и вы решили покатать девушку по загородным трассам, чтобыподнять себе настроение, — я могу предложить более интересный маршрут. Линарассказывала об одном местечке с видом на озеро. Очень романтично. ТолькоАлексу не говорите, а то он приревнует.

Я снова попыталась заглянуть в лицо водителя, но шарф скрывал всё, кромеглаз. И эти глаза смотрели на дорогу с таким видом, будто меня не существовало.

— Ладно, — вздохнула я, откидываясь на спинку. — Играем в молчанку. Яготова. Я вообще очень терпеливая. Меня Лина называет… хотя что она тамназывает, неважно. Суть в том, что я могу ждать. Я каждый день жду, пока онаопоздает на сорок минут. Это вырабатывает характер. И терпение. И чувствоюмора. Потому что если не смеяться, то хочется плакать. А плакать, как я ужеговорила, я сегодня не планировала. У меня тушь новая. Водостойкая, конечно, новсё равно. Не хочется портить макияж.

Я вытащила из сумки зеркальце и демонстративно поправила ресницы. Водительбросил еще один взгляд в зеркало. Кажется, теперь в его глазах точно былораздражение.

— Что? — спросила я невинным голосом. — Я же не могу ехать в торговый центрс размазанной тушью. Это было бы неприлично. Даже если этот торговый центр мы,судя по всему, никогда не увидим.

Машина еще раз свернула. Я перестала считать повороты, перестала запоминатьдорогу — всё равно уже не имело значения. Мы ехали около получаса, когда язаметила впереди заправку. Обычная придорожная заправка с желтой вывеской ипарой грузовиков на стоянке.

Я почему-то обрадовалась. Заправка — это люди. Это возможность. Я ужеоткрыла рот, чтобы сказать что-нибудь про бензин и перекур, как водительвнезапно нажал на тормоз.

Так резко, что меня бросило вперед. Сумка полетела на пол, зеркальцевыскользнуло из рук и с тихим звоном разбилось где-то под ногами. Я не успеладаже вскрикнуть — только выдохнула, больно ударившись головой о переднеесиденье.

— Вы с ума сошли? — выдохнула я, пытаясь отдышаться. — Я же могла…

Я не договорила. Потому что в следующую секунду обе задние дверираспахнулись одновременно.

Я дернулась в сторону, но не успела даже повернуть головы. Кто-то тяжелый ибыстрый скользнул на сиденье рядом со мной. Я почувствовала запах кожи итабака, почувствовала, как сиденье прогнулось под весом чужого тела. В ту жесекунду передняя пассажирская дверь открылась, и еще один мужчина — такой жекрупный, в черном — занял место рядом с водителем.

Я пыталась разглядеть их лица, но всё происходило слишком быстро. Мои глазане успевали фокусироваться. Тени. Темная одежда. Быстрые движения.

— Что вы… — начала я, и в тот же миг чья-то рука легла мне на затылок.Пальцы были жесткими, холодными, пахло чем-то химическим, резким.

Я попыталась вывернуться, но меня держали крепко. Перед глазами мелькнулбелый платок — квадратный, сложенный треугольником. Я задергалась, забилась, новторая рука прижала меня к спинке сиденья, не давая пошевелиться.

— Что это… — прохрипела я, чувствуя, как платок закрывает рот, нос,врезается в щеки.

Воздух исчез. Вернее, обычный воздух исчез, а вместо него пришло что-тосладкое, приторное, обволакивающее. Легкие обожгло. Голова стала тяжелой, будтоналилась свинцом.

Я еще успела подумать, что это ужасно несправедливо — я только чтохвасталась своей новой тушью, а теперь буду лежать в отключке с разбитымзеркальцем под ногами и, наверное, с потеками под глазами. Лина будет смеяться.Если я, конечно, выживу.

Я хотела рассмеяться, но губы не слушались. Мужчина рядом со мной что-тосказал — короткое, резкое. Я не разобрала слов. Звуки поплыли, расплылись, каккраски на мокрой бумаге.

Водитель повернул голову. Я видела его глаза — те самые, серые или голубые,— и мне показалось, что в них мелькнуло что-то новое. То ли сомнение, то ли… яне успела понять.

Пальцы разжались, и я почувствовала, как падаю. Не на пол — меня подхватили,уложили на сиденье, подсунули что-то под голову. Заботливые похитители,мелькнула последняя мысль.

А потом всё исчезло.

Тьма пришла не сразу — она подкралась с краев, как сумерки, которыесгущаются постепенно, пока не проглатывают тебя целиком. Я еще слышала голоса,еще чувствовала, как машина снова трогается с места, как под колесами шуршитгравий заправки, а потом — ровный гул трассы.

Но я уже не могла открыть глаза. И уже не могла улыбнуться собственнойшутке, которая так и осталась невысказанной.

Последним, что я осознала, был запах — приятный и чужой, — и где-то далеко,на границе провала, чей-то голос, сказавший:

— Проверьте. Она нам нужна целой.

А потом — ничего.

Глава 3

Сознаниевозвращалось медленно. Сначала я почувствовала холод — липкий и пронизывающий,который забирался под одежду и заставлял кожу покрываться мурашками. Потом —запах. Сырая пыль, старое дерево и что-то неуловимо чужое. И только после этого— темнота.

Я открылаглаза и ничего не увидела.

Абсолютная,беспросветная тьма. Такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Язаморгала, потом протёрла глаза, потом зажмурилась и снова открыла — без толку.

Темнотаникуда не исчезала.

Сердцепропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я ненавидела темноту. Нет, нетак — боялась её. По-детски, по-глупому, до дрожи в коленях. Ещё с тех пор, какв пять лет на ночь глядя посмотрела фильм про привидения, который няня включилапо ошибке. С тех пор я спала только с ночником. Даже в двадцать один год.

— Ну иотлично, — сказала я в темноту. Голос прозвучал сипло. — Просто замечательно. Яв темноте. В полной. В каком-то, судя по запаху, подвале.

Япошевелилась и поняла, что лежу на чем-то жестком. Пол? Нет, слишком ровно дляпола. Кровать. Я потрогала изголовье — массивное, кажется, из чистого дерева, стонким матрасом и подушкой, которая пахла сыростью и, кажется, мышами.

— Оченьгостеприимно, — прокомментировала я, садясь. Голова закружилась, и я схватиласьза край кровати, чтобы не упасть. — Четыре звезды за атмосферу. Минус заотсутствие света и непонятный запах. И где, интересно, кнопка вызова горничной?

Я ощупалапространство вокруг себя. Кровать, стена — холодная, каменная, с неровнойштукатуркой.

—Выключатель, — пробормотала я, поднимаясь на ноги. Пол подо мной скрипнул —деревянный, доски, а не камень. Значит, не подвал. Или подвал с деревяннымполом? Я в этом не разбираюсь.

Я вытянуларуки вперед, как слепая, и сделала шаг. Второй. Третий. Пальцы коснулись стены,и я принялась шарить по ней в поисках выключателя. Ничего. Гладкая холоднаяповерхность, потом что-то похожее на раму — окно? Я нащупала стекло, прижаласьк нему лицом. За ним была та же тьма, что и внутри. Или ставни, или просто ночьбез единого фонаря.

—Классика, — вздохнула я. — Похищение, заброшенный дом, отсутствиеэлектричества. Прямо как в дешевых триллерах, которые мы с Линой смотрели напервом курсе. Только тогда было смешно. Сейчас — не очень.

Япродолжила исследовать комнату. Нашла стул, потом стол, потом дверь. Дверь быламассивной, деревянной, с тяжелой ручкой, которая не поддалась, когда я дернулаеё. Заперто. Разумеется, заперто.

— Могли быхотя бы ночник оставить, — сказала я громче, чем требовалось. — Или свечу. Илиспички. Или айфон. Айфон был бы идеально. Я бы даже позволила похитителямсделать селфи на память.

Тишина.Только где-то далеко скрипнула половица, и я замерла, прислушиваясь. Сердцеколотилось где-то у горла, но я заставила себя дышать ровно.

— Эй! —крикнула я в темноту. — Есть кто живой?

Никто неответил. Я постояла ещё минуту, прислушиваясь, потом вернулась на кровать,нащупала подушку и прижала её к груди, как щит.

— Ладно, —сказала я себе. — Ничего страшного. Я в комнате. Запертой, да. Темной, да. Но вкомнате. С кроватью. И, кажется, без крыс. Это уже победа.

Язабралась на кровать с ногами, подтянула колени к подбородку и обхватила ихруками. В темноте было холодно. И страшно. Но я решила, что плакать не буду.Тушь, опять же. Водостойкая, но неизвестно, сколько я здесь пролежу.

— Дэн менянайдёт, — прошептала я в колени. — Дэн найдёт, настучит по голове этомумолчаливому типу в шарфе и отвезёт домой. И я закажу пиццу. Самую большую. Ибуду есть её, смотря сериалы, потому что после такого стресса можно всё.

Я незнала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. В полной темноте времятеряло смысл. Я то проваливалась в дремоту, то просыпалась от собственноговздрагивания, когда какой-нибудь звук — скрип, шорох, завывание ветра —напоминал, что я не одна в этом доме.

А потомдверь открылась.

Я неуслышала щелчка замка — только скрип петель, протяжный, как стон. Свет изкоридора ударил в глаза, и я зажмурилась, отворачиваясь. Когда я снова смогласмотреть, увидела только силуэт — высокий, широкий в плечах, замерший напороге.

Тот самый.Водитель. Я узнала бы эту фигуру где угодно. И этот шарф, который он так и неснял.

— О, —выдохнула я, и голос прозвучал бодрее, чем я себя чувствовала. — А я уж думала,вы меня бросили. А вы, оказывается, вернулись.

Он молчал.Стоял в дверном проёме, подсвеченный тусклым светом, и не двигался. Я не виделаего лица — только тень, отбрасываемую шарфом, и глаза, которые смотрели на меняиз темноты.

— Знаете,— продолжила я, чувствуя, как страх путается с нелепым, почти пьяным весельем,— я, конечно, благодарна за то, что вы меня не бросили в каком-нибудь подвалебез кровати. Но есть пара пожеланий. Во-первых, свет. Я понимаю: вы, возможно,экономный. Но я готова оплатить электричество. Даже с авансом. Во-вторых,сейчас весна, но здесь холодно. Здесь нет отопления? Что это за место? Мненужен одеяло или хотя бы плед. Я, конечно, понимаю: я пленница и всё такое, но,если я заболею, сами понимаете... у вас будут проблемы. И, в-третьих, — сделалапаузу, — вы не могли бы отдать мою сумму? В ней моя косметичка. Я бы хотелапринять душ и освежить макияж. А, и ещё: у вас нигде не найдётся болееподходящей одежды для пленницы? В этой юбке и тонкой блузке очень неудобно.

Молчание.Он даже не шелохнулся. Я вдруг поняла, что боюсь приближаться к нему. Непотому, что он может причинить мне боль — хотя это тоже — а потому, что онстоит там, на границе света и тьмы, и я не знаю, что у него в голове. Не знаю,чего ждать. Не знаю, человек ли он вообще.

— Ладно, —сказала я, когда тишина стала невыносимой. — Можете не отвечать. Я привыкла.

Он шагнулв комнату, и я инстинктивно отодвинулась к стене. Сердце снова забилось где-тов горле. Он подошёл к столу — я услышала, как что-то поставили на деревяннуюповерхность. Звякнуло стекло. Потом ещё что-то — тяжелое, с глухим стуком.

— Это что?— спросила я, хотя и так поняла. — Еда? Вода? Вы меня кормить пришли? Какзаботливо. Может, и о вкусовых предпочтениях спросите? Что у нас сегодня вменю?

Он неответил. Развернулся и направился к двери. Я видела его спину — широкую,напряжённую, в той самой коричневой куртке, которая была на нём в такси. Он былтак близко. Метра три. Может, два.

—Подождите! — выкрикнула я, и он замер на пороге. — Вы… скажите, зачем я здесь.Ну, правда. Я устала гадать. Если это выкуп — назовите сумму. Если это месть —скажите, кому и за что я должна извиниться. Я извинюсь. Или... это из-за отца?Скажите, если так — я могла бы поговорить с ним или... — я запнулась, вдругпоняла, что нет смысла продолжать.

Он стоял,не оборачиваясь. Свет из коридора обрисовывал его силуэт, и я вдруг заметила,как неестественно замерла его рука на дверной ручке. Словно он колебался.

— Нупожалуйста, — голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Скажите хотьчто-нибудь. Я не могу… я не понимаю, что происходит. И я боюсь темноты.По-настоящему боюсь. И это не шутка. И не попытка вызвать жалость. Я правдабоюсь.

Тишина. Апотом — шаги. Он ушёл. Дверь закрылась, щёлкнул замок, и темнота вернулась.

Я сидела,обхватив колени, и чувствовала, как по щеке катится слеза. Быстро вытерла её,разозлившись на себя.

— Молодец,Анж, — сказала я в пустоту. — Разжалобила. Очень эффективно. Он, наверное,сейчас бежит в слезах и требует тебя отпустить. Ага. Как же.

Я легла,подтянула ноги к коленям, и уставилась в темноту. Мысли путались. Япредставляла, как Дэн врывается в этот дом, как отец платит выкуп, как матькричит на него за то, что он не уберёг. Представляла, как Лина говорит: «Я жеговорила, не садись в случайные такси». Она действительно говорила. Тысячу раз.Я не слушала.

— Я большеникогда не сяду в такси, — пообещала я вслух. — Никогда. Даже если Дэн будет вотъезде. Даже если Лина опоздает на три часа. Даже если на улице будет потоп. Ялучше пойду пешком. Через весь город. В туфлях на каблуках. По сугробам.

Я незаметила, как уснула. А когда проснулась — снова от скрипа двери. За окном былосеро. Рассвет, наверное. Сквозь щели в ставнях пробивался мутный свет, и явпервые увидела комнату.

Старинная.Огромная. С высоким потолком, на котором угадывалась лепнина, с обоями, которыекогда-то были бордовыми, а теперь висели лохмотьями, с камином, заложеннымкирпичом. И окно. Высокое, арочное, с тяжёлыми ставнями, которое я не смогла быоткрыть даже с разбегу.

Я подошлак нему, выглянула в щель. Внизу земля. Далеко. Очень далеко. Я прикинула высоту— второй, а может, третий этаж. Прыгать — сломаешь ноги. Или шею. Ярассматривала этот вариант ровно секунду, пока не вспомнила, как Линарассказывала про девушку, которая сбежала из плена через окно и осталасьинвалидом.

— Нет, —сказала я, отступая от окна. — Я не героиня боевика. Я наследницаконсалтинговой компании. Моё оружие — переговоры и кредитная карта. И чувствоюмора. Хотя последнее сейчас хромает.

Я огляделакомнату. В углу справа ещё одна дверь. В темноте я её не заметила. Я подошла кдвери, дерзнула за ручку — она не заперта. Это была ванная комната. Я умыласьледяной водой, вытерлась подолом собственной блузки и почувствовала себя чутьлучше. Ну, или чуть менее ужасно.

На столе,куда он поставил еду в прошлый раз, теперь стоял новый поднос. Я подошла ирассмотрела содержимое: тарелка с кашей, кусок хлеба, кружка с чаем, остывшим.И бутылка воды.

— Каша, —прокомментировала я. — На завтрак. Как в санатории. Или в тюрьме. Хотя втюрьме, наверное, кормят лучше. Или хуже? Я не в курсе.

Япостояла, глядя на еду. Желудок предательски заурчал. Я не ела со вчерашнеголатте, и, кажется, прошла уже целая вечность.

— Нет, —сказала я громко и решительно. — Не буду.

Я отошлаот стола, села на кровать и скрестила руки на груди.

— Не будуесть вашу кашу. Мало ли, что туда подсыпали.

Язамолчала, прислушиваясь. Никто не ответил. Никто не появился на пороге. Япродолжила, уже громче, будто обращаясь к стенам:

— Ивообще, не буду есть, пока вы не объясните, что происходит. Я могу долго неесть. Раз в жизни сидела на диете целых три дня. Правда, потом съела тортцеликом и пожалела, но суть не в этом. Я могу голодать. Я упрямая.

Я легла накровать, положила руки под голову и уставилась в потолок.

— Можетенести мне еду хоть три раза в день, — сказала я в пространство. — Я непритронусь. Посмотрим, как вам это понравится. Может, вы пожалеете беднуюголодную девушку и выпустите её. Или хотя бы переведёте в номер люкс. Стелевизором и джакузи. И с ночником. Ночник обязателен.

Прошелчас. Или два. Я лежала, слушала, как скрипит дом, как где‑то далеко хлопаетдверь, как ветер гуляет в трубе камина. Желудок урчал всё настойчивее, но ядержалась.

— Я несдамся, — шептала я. — Я Анжелика Белинская. Я наследница многомиллионнойкомпании. Я пережила четыре ужина с потенциальными инвесторами, каждый изкоторых длился по три часа. Я могу продержаться без еды. Это легче, чемулыбаться сеньору Гарсии, который рассказывал про свою коллекцию кактусов.

К обеду —потому что свет за окном стал ярче — дверь снова скрипнула. Я не вскочила, небросилась к порогу. Я лежала на кровати, скрестив руки на груди, и смотрела впотолок.

Он вошёл.Такой же молчаливый, такой же закутанный в шарф. Поставил новый поднос на стол,убрал старый. Я покосилась на еду. Пахло чем‑то съедобным, и слюна мгновеннонабежала в рот.

— Я небуду есть, — сказала я, глядя в потолок. — Можете не стараться. Я объявляюголодовку. В знак протеста против незаконного лишения свободы, отсутствия светаи неадекватного поведения похитителя.

Он неответил. Я слышала, как он двигается по комнате — тихо, почти бесшумно.Поправил что‑то на столе. Потом шаги приблизились, и я почувствовала, что онстоит рядом. Положил что‑то на кровать. Одеяло? Не уходит, стоит и смотрит.

— Вы меняслышите? — спросила я, не поворачивая головы. — Я не буду есть, если вы необъясните, что происходит. Если не скажете, кто вы. Если не включите свет. Илихотя бы не дадите свечку. Или спички. Я готова на спички. Я могу жечь их поодной и представлять, что я дома.

Тишина.

— Знаете,— продолжила я, всё так же глядя в потолок, — я, вообще-то, очень даже ничего.У меня есть жених, друзья, родители, которые меня обожают. У меня есть деньги,связи, возможности. Если вы меня отпустите, я сделаю так, что вы непострадаете. Я даже не скажу отцу, как вы выглядите. Скажу, что была безсознания и ничего не помню. Честное слово. Я умею лгать. Не очень хорошо, норади такого случая научусь.

Он стоялмолча. Я чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее. И вдруг что‑то во мнещелкнуло.

Я резкосела, схватила его за запястье.

Глава 4

Пальцы сомкнулись. Я не успела ничего понять — он вырвал руку.

Мгновенно. Резко. С такой силой, что я отлетела назад и ударилась спиной остену.

— Ай! — вырвалось у меня.

Он стоял, глядя на меня.

— Вы хоть понимаете, что делаете? — спросила я, и голос вдруг стал твердым.— Я не просто девушка из такси. Я Анжелика Белинская. Мой отец — СерхиоБелинский. У него связи в полиции, в прокуратуре, в правительстве. У него естьлюди, которые найдут меня за сутки. У меня есть Дэн, который, если со мнойчто-то случится, перевернет эту страну вверх дном. И у меня есть подруга,которая уже наверняка заявила в полицию, потому что я отправила ей сообщение сномером вашей машины.

Я врала про сообщение. Я не успела. Но он не знал.

Он стоял молча. Я не видела его лица — только глаза. И в этих глазах что-томелькнуло. Не страх. Скорее… усталость. Бесконечная, выжженная усталость.

— Вы меня слышите? — повторила я, и голос дрогнул. — Отпустите меня.Пожалуйста. Я никому не скажу. Честное слово. Я скажу, что заблудилась. Чтоуехала за город и потеряла связь. Что переночевала у подруги. Что угодно. Япридумаю. Я хорошо придумываю. Вы не представляете, сколько раз я придумывалаоправдания для своего отца.

Он смотрел. Молчал. А потом шагнул вперед, и я отступила — чистоинстинктивно, потому что он двигался на меня, а его молчание давило сильнее,чем любой крик.

Он прошел мимо, к двери. Я видела его спину — широкую, напряженную, в тойже коричневой куртке. Он уже взялся за ручку, когда я выкрикнула:

— Вы вообще умеете говорить? Или вы мне скажете, что ваш контракт запрещаетобщение с заложниками? Это что, такой профессиональный этикет? «Не разговаривайс пленниками, не снимай шарф, не включай свет, корми кашей раз в день»?

Он остановился. Не обернулся. Но замер так, что я видела — слушает.

— Я, между прочим, — продолжила я, чувствуя, как истерика снова поднимаетсяизнутри, — ужинала с министрами. Я вела переговоры с инвесторами, которыестарше меня в три раза. Я умею находить общий язык с любыми людьми. Но вы — выпервый человек, который заставляет меня чувствовать себя идиоткой. Потому что яговорю, говорю, говорю, а вы молчите. И я не знаю, что у вас в голове. Я незнаю, чего вы хотите. Я не знаю даже, как вас называть!

Я замолчала, задыхаясь. В комнате стало тихо — только свеча потрескивала,да где-то за стеной скрипело дерево.

Он стоял не двигаясь. Секунду. Две. Пять. А потом дверь открылась, и онвышел. Щелкнул замок. Шаги затихли в коридоре.

Я осталась одна. Со свечой. С нетронутой едой. И с чувством, что только чтопроиграла какой-то важный бой, правил которого не понимала.

Я подошла к столу, села на стул и уставилась на огонек. Свеча была обычной— белый воск, фитиль, капля застывшего нагара. Он зажег её, поставил на блюдцеи принес мне. Как подарок. Или как уступку.

— Свеча, — сказала я вслух. — Он принес свечу. Может, он не такойбессердечный? Или просто боится, что я начну биться в истерике в полнойтемноте? Или ему надоело слушать, как я жалуюсь на отсутствие света?

Я протянула руку к тарелке. Суп пах чем-то знакомым — курицей, зеленью.Желудок скрутило так сильно, что к горлу подступила тошнота.

— Нет, — одернула я себя, убирая руку. — Я сказала — не буду. Я будуголодать. Я покажу им, на что способна Белинская.

Я встала, взяла свечу и принялась ходить по комнате. Каждый угол, каждуютрещину в стене, каждую половицу я изучила досконально. Окно — слишком высоко,ставни заколочены снаружи. Дверь — массивная, дубовая, петли с той стороны.Стены — каменные, с остатками штукатурки. Пол — деревянный, скрипучий, но безединого люка или тайника.

— Ничего, — констатировала я, вернувшись к столу. — Абсолютно ничего. Дажемыши нет, чтобы составить компанию.

Я села на кровать, поставила свечу на тумбочку и уставилась на пламя. Оноуспокаивало — это крошечное, живое, упрямое пламя, похожее на меня сейчас.

— Может, он не так уж и плох, — пробормотала я. — Мог бы оставить меня вполной темноте. Или связать. Или… ну, мало ли что. А он принес свечу. И еду. Идаже одеяло какое-то дал. Хотя одеяло воняет плесенью, но это уже детали.

Я легла, подтянула колени к груди и укрылась тем самым вонючим одеялом.Свеча догорала, пламя становилось всё меньше, тени — длиннее.

— Я не буду есть, — прошептала я, засыпая. — Я не сдамся. Я АнжеликаБелинская. Я…

Я не помнила, когда уснула. Только сквозь сон чувствовала, как кто-топодошел к кровати, как погасла свеча, как чья-то тень заслонила дверной проем,а потом исчезла.

Утром я проснулась от холода. Свеча догорела до конца, оставив на тумбочкелужицу застывшего воска. Свет из щелей в ставнях был молочным, рассветным. Ясела, потянулась — и замерла.

На столе стоял новый поднос. Каша, чай, хлеб. И яблоко — красное, крупное,такое живое на фоне серой посуды.

Я подошла, посмотрела на еду. Вчерашняя тарелка исчезла. Свежая стояла наеё месте.

— Он приходит, когда я сплю, — сказала я в пустоту. — Как домовой. Тольковместо того, чтобы помогать по хозяйству, он меня похитил.

Я села на стул, положила руки на стол и уставилась на кашу. Парок над нейуже не поднимался, но она выглядела съедобной. Даже аппетитной. Голод напомнило себе резкой болью в желудке.

— Не буду, — сказала я, но голос прозвучал неуверенно. — Я же решила. Ябуду голодать. Пока он меня не выпустит. Или пока не заговорит. Или…

Я замолчала. Схватила яблоко, покрутила в руках. Оно было тяжелым,прохладным, с матовой кожицей.

— Одно яблоко не считается, — сказала я себе. — Это даже не еда. Это так…витамины. Чтобы не заболеть. Какой смысл голодать, если я свалюсь с голодухи ион меня даже не услышит?

Я откусила.

Сладкий сок обжег язык, и я чуть не застонала от удовольствия. Яблокооказалось идеальным — твердым, сочным, с легкой кислинкой. Я съела его заминуту, оставив только хвостик.

— Это ничего не значит, — сказала я. — Яблоко — это не еда. Я всё еще наголодовке. Кашу я есть не буду. Точно не буду.

Я посмотрела на кашу. Она остыла, покрылась тонкой пленкой. Масло растаяло,образовав желтую лужицу.

— Не буду, — повторила я, вставая из-за стола. — Я тверда в своем решении.Я не ем кашу в заточении. Это унизительно.

Я отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. В щель между ставнямибыло видно серое небо и верхушки деревьев. Лес. Мы в лесу. Или на окраине леса.Дом старый, большой, заброшенный.

— Где же ты, Дэн? — прошептала я. — Ты же обещал моему отцу, что будешьменя охранять. Обещал. А я здесь, в каком-то заброшенном особняке, с молчаливымтипом в шарфе, и даже не знаю, за что меня похитили.

Я простояла у окна, наверное, час. Может, два. Я потеряла счет времени. Вголове крутились мысли — одна мрачнее другой. Выкуп. Месть. Ошибка. Безумие.

— А если он просто псих? — спросила я вслух. — Если он нападает на девушекв такси и держит их в подвалах? Я читала такие истории. Лина мне рассказывала.Она любит всякие страшилки.

Я посмотрела на дверь. Заперто. На окно. Высоко.

Я отошла от окна, села на кровать и уставилась в потолок. Мысли о побегебыли такими же бесполезными, как попытки разговорить стену.

— Ладно, — сказала я себе. — План такой. Я не ем. Я вызываю жалость. Ястановлюсь слабой и несчастной, и ему приходится меня выпустить. Или хотя быперевести в другую комнату. С нормальной кроватью. И светом. И книгами. И,может быть, кофе. Хороший кофе — это важно. Я не могу вести переговоры безхорошего кофе.

Я легла, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Голод напоминал о себеглухой болью в животе, но я держалась.

— Я справлюсь, — шептала я. — Я умею ждать. Я умею терпеть. Я умею…

Я не закончила. Дверь открылась.

Я не вскочила. Не села. Я лежала, глядя на порог из-под полуприкрытых век,и смотрела, как он входит.

Тот же шарф. Та же куртка. Те же руки. Он нес поднос — новый. Увиделнетронутую кашу, замер на секунду, потом перевел взгляд на меня.

Я не шевелилась. Смотрела на него из-под ресниц, делая вид, что сплю. Онподошел к столу, поставил поднос, убрал старый. Я слышала, как он двигается —тихо, почти бесшумно. Слышала, как поставил кружку, как звякнула ложка.

А потом он подошел к кровати.

Я почувствовала его присутствие — тепло, запах. Незнакомый запах — кожа,табак, что-то еще, неуловимое. Он стоял рядом, смотрел. Я чувствовала еговзгляд — тяжелый, изучающий.

— Я не буду есть, — сказала я, не открывая глаз. — Вы можете приносить едусколько угодно. Я не притронусь. Пока вы меня не выпустите. Или не скажете,зачем я здесь. Или хотя бы не снимете этот дурацкий шарф.

Тишина. Я открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Он смотрел сверху вниз, и я впервые заметила, что его глаза не простоголубые. Они светлые, почти прозрачные, с темным ободком вокруг радужки. И вних — что-то, чего я не могла разобрать. Не ненависть. Не злость. Что-тодругое.

— Вы вообще умеете говорить? — спросила я тихо. — Или вы немой? Если немой— кивните. Я перестану к вам приставать. Ну, почти перестану.

Он смотрел. Молчал. Не кивнул.

— Или вы просто не хотите со мной разговаривать? — продолжала я. — Этообидно. Я, между прочим, интересный собеседник. Я знаю много историй. Я умеюподдерживать разговор и шутить. Ну, это вы уже заметили.

Он не шевелился. Стоял как изваяние, и его молчание начинало действовать нанервы.

— Ладно, — я резко села на кровати, и он сделал шаг назад — не испуганно, аскорее механически, как человек, который не привык, чтобы кто-то вторгался вего личное пространство. — Не хотите говорить — не надо. Но тогда хотя быскажите, что мне делать с этой едой?

Я замолчала, ожидая реакции. Ничего. Он просто стоял и смотрел.

— Знаете что, — я встала с кровати и подошла к столу. Схватила поднос скашей и протянула ему. — Возьмите и съешьте сами. Или выбросьте. Я не голодна.Я, вообще-то, на диете. Да, у меня диета. Я решила похудеть к отпуску. У менячерез месяц поездка с женихом. Мы едем на море. Будем купаться, загорать, естьморепродукты… — я осеклась, потому что говорить о еде на пустой желудок былобольно.

Он взял поднос. Медленно, не глядя на меня. И я заметила, что его пальцыдрожат. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

— У вас руки дрожат, — сказала я. — Вы голодны? Хотите, оставлю себе? Нет,правда. Я не буду есть, а вы, наверное, не завтракали. Или завтракали? Вывообще едите? Или вы питаетесь тайной и молчанием?

Он резко развернулся и направился к двери. Я не успела ничего сказать —только смотрела, как он выходит, как закрывает дверь, как щелкает замок.

— Ну и пожалуйста, — сказала я в пустоту. — Пусть идет. Пусть злится. Я всёравно не буду есть.

Я села на кровать, обхватила колени руками и представила еду. Мой любимыйомлет на завтрак. С зеленью. И тост. И масло. И кофе. Я чувствовала запах кофе— свежий, горьковатый, такой родной.

— Не буду, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я небуду есть. Я не сдамся. Я Анжелика Белинская. Я…

Я закрыла глаза и уткнулась лицом в колени. Плечи задрожали, но я незаплакала. Не позволила себе.

Глава 5

Она не ест.

Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрюна поднос в своих руках. Всё на месте, даже чай.

Только яблоко.

Я отдал ей своё. На завтрак у меня была только эта каша, которую онаотвергла, и одно яблоко, которое я оставил для себя. Но когда я ставил поднос,она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и выглядела такой маленькой вэтом огромном холодном особняке, что я положил яблоко рядом с тарелкой. Незнаю, зачем. Это глупо. Это лишнее.

Она съела яблоко.

Хвостик остался на столе, огрызка не было. Она съела его целиком, до самойсердцевины. Значит, голодна. Но кашу не тронула.

Упрямая.

Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к стене. В доме тихо. Только ветергуляет в трубе камина на первом этаже, да где-то под крышей скрипит старыйдеревянный каркас. Я знаю этот дом. Я готовил его три месяца. Проверил каждыйвход, каждый выход, каждую доску в полу, которая может скрипнуть. Здесьбезопасно. Здесь глухо. Отсюда никто не услышит её крики, даже если она будеторать во всё горло.

Но она не кричит.

Она говорит.

Господи, как же много она говорит. Без остановки. Как будто слова — это еёединственное оружие, и она наносит удар за ударом, не давая мне опомниться. Яготовился к чему угодно: к слезам, к истерике, к попыткам побега, к мольбам, ктихому ужасу, который парализует и делает людей послушными. Я изучал еёполгода. Я знал, что она избалованная, капризная, легкомысленная. Досье на неёбыло толстое. Отец — владелец консалтинговой империи. Мать — светская львица,которая не работает, но умудряется управлять несколькими благотворительнымифондами. Жених — сын партнёров, ревнивый, вспыльчивый, но удобный. Подруга —девушка из простой семьи, которая вечно опаздывает и учит её жизни.

Всё это я знал. Я знал её маршруты, её привычки, её слабости. Я знал, чтоона боится темноты — это было в заметках, которые я делал после каждого днянаблюдения. «Объект спит с включённым ночником. В 23:00 горничная выключаетсвет в гостиной, объект оставляет свет в спальне». Мелочь, но я запомнил. Язапоминаю такие вещи.

Я не ожидал, что она будет смеяться.

В такси, когда я вёз её за город, она сначала растерялась. Это нормально. Любойбы растерялся. Потом начала предлагать деньги. Десять тысяч. Двадцать. Потомперешла к угрозам: отец, связи, Дэн с красным поясом. Тоже нормально. Шаблон.Все проходят через это.

А потом она начала шутить.

«Такси-призрак», «Таинственный Молчун», «El Silencioso». Она назвала меняэтим именем, и я чуть не повернул голову. Потому что это было почти смешно. Яподавил это чувство, как подавлял всё остальное уже много лет.

Она говорила без остановки, и в её голосе не было страха. Или был, но онаего прятала за словами. За шутками. За этой её манерой превращать всё вспектакль, где она — главная героиня.

Я думал, она сломается в этом заброшенном доме, большой холодной спальне, внезнакомом месте, с молчаливым мужчиной. В темноте. Я специально оставил её безсвета на несколько часов. Нужно, чтобы страх сделал свою работу. Чтобы онапоняла: здесь не работают её деньги, её связи, её улыбка. Здесь работаю я.

Она не сломалась.

Она говорила. Громко, в пустоту, как будто вела переговоры со стенами.Потом начала требовать: свет, одеяло, косметичку, душ, нормальную одежду.Сначала я подумал — истерика. Потом понял: она держится. Она держится изо всехсил, и этот бесконечный поток слов — её щит. Её способ не провалиться в тотсамый страх, который я пытался в неё вселить.

Я зажёг свечу.

Это была ошибка. Я знаю, что это ошибка. Нельзя давать слабину. Нельзяпоказывать, что её слова доходят. Заказчик чётко обозначил: никакой жестокости,никаких следов. Просто держать её здесь, пока не придёт время. Сколько нужно.Может, неделю. Может, две. Может, месяц.

Никто не говорил, что она должна быть напугана. Но никто не говорил, что ядолжен приносить ей свечи.

Я спускаюсь на первый этаж, ставлю поднос на кухонный стол. Кухня здесьстарая, как и всё в этом доме. Здесь есть плита, которая работает на газе, икран, из которого течёт ржавая вода, если долго не открывать. Я привёз воду вканистрах. Еды взял на две недели. Подумал, что этого хватит. Теперь не уверен.

Она не ест.

Я открываю банку тушёнки, нарезаю хлеб, наливаю воду в кружку. Жуюмеханически, не чувствуя вкуса. В голове — её голос.

«Вы вообще умеете говорить?»

Умею. Я умею говорить на четырёх языках. Я умею убеждать, угрожать,торговаться, задавать правильные вопросы и никогда не отвечать на лишние. Яумею молчать так, что люди начинают говорить сами, выкладывать то, что несобирались, лишь бы заполнить тишину.

Она не выкладывает ничего важного. Она говорит о туши, о пицце, о сериалах,о том, что Лина будет смеяться, о том, что Дэн её найдёт. Ни слова о том, чтодействительно имеет значение. Ни слова о том, чего на самом деле боятся.

Кроме темноты.

Она сказала, что боится темноты. По-настоящему боится. И это не былошуткой.

Я зажёг свечу.

Я зажёг свечу и принёс ей. Как идиот. Как мальчишка, который увиделиспуганную девочку и забыл, что она — не девочка, а объект. Не человек, аконтракт. Не её голос, который застревает в голове и не даёт уснуть. Она – цельи я знаю зачем она здесь и для чего это делаю я.

Я доедаю, убираю со стола, проверяю замки на дверях. Всё на месте. Окна напервом этаже заколочены снаружи, на втором — ставни заперты. Она не выйдет.Даже если каким-то чудом выберется из комнаты, дом — лабиринт. Я специальновыбрал этот особняк. Старый, запутанный, с тремя выходами, которые знаю толькоя. И даже если она найдёт выход — вокруг лес. Километры леса. Ближайшая деревняв десяти километрах. В туфлях на каблуках, без карты, без связи, в темноте,если решится бежать ночью... она не уйдёт далеко.

Я не хочу, чтобы она бежала. Потому что, если она побежит, мне придётся еёловить. А если я буду ловить, я могу сделать ей больно. А если я сделаю ейбольно...

Я поднимаюсь на второй этаж. Коридор длинный, тёмный, с провалами дверныхпроёмов, за которыми — пустые комнаты. Я знаю каждую. Когда-то здесь былачья-то жизнь. Фотографии на стенах, детские игрушки, запах домашней еды. Теперь— пыль, сырость, мыши. И она. Анжелика Белинская, которая привыкла к свету,теплу, вниманию, любви. Которая спит с ночником, потому что в пять летиспугалась фильма про привидения.

Я остановился у её двери. Тихо. Слышу, как она дышит — ровно, спокойно.Спит. Или притворяется. Она хорошо притворяется. Сегодня утром я застал её сзакрытыми глазами, и почти поверил, что она спит. Но дыхание было слишкомровным, слишком контролируемым. Она ждала. Смотрела из-под ресниц. И когда яподошёл к кровати, она заговорила.

«Я не буду есть».

Она не ест уже почти сутки. Если так пойдёт дальше, у неё начнётсяслабость, головокружение, обмороки. Заказчик сказал: никаких следов. Голодовка— это след. Синяки под глазами, потеря веса, слабый голос — это всё следы. Мненужна живая, здоровая, невредимая девушка. Я не могу позволить ей голодать.

Но я не могу и заставить её есть.

Я прислоняюсь лбом к дверному косяку. Внутри — тишина. Она спит. Или нет.Интересно, она действительно не будет есть или это игра? Она сказала, чтообъявляет голодовку. Сказала громко, чётко, глядя в потолок, как будто читаламанифест. Я почти улыбнулся. Почти.

Она не похожа на досье. В досье она была плоской, как этот лист бумаги.«Объект не проявляет самостоятельности, полностью зависит от окружения, неимеет собственных интересов, легкомысленна, капризна, высокомерна». Я читал этистрочки и видел очередную богатую девочку, которая ничего не знает о реалияхэтого мира.

Но она знает, как торговаться. Она предложила десять тысяч, потом двадцать,потом начала говорить про ПИН-код, про встречу с отцом, про связи, про работу.Она не растерялась. Она включила режим переговоров, как будто я — очереднойинвестор, которого нужно убедить.

Она сказала, что ужинала с министрами. Враньё, наверное. Или нет. В еёдосье было достаточно заметок о светских мероприятиях, о встречах, о том, чтоотец брал её с собой «учиться». Я думал, это формальность. Теперь думаю, что,может быть, она действительно умеет вести переговоры. Просто в другихобстоятельствах.

Я отхожу от двери, иду в соседнюю комнату. Здесь я сплю — на раскладушке, водежде, с пистолетом под подушкой. Всё по инструкции. Я не снимаю шарфа. Она недолжна видеть моё лицо. Не должна знать, кто я. Это безопаснее для нас обоих.

Я ложусь, закрываю глаза. В ушах — её голос.

«Вы меня слышите?»

Слышу. Я всё слышу. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую паузу, в которуюона ждёт ответа, которого не получит.

Она не знает, что я не могу ответить. Не потому, что я бездушная машина, апотому, что, если я начну говорить, я не смогу остановиться. Я буду задаватьвопросы. Я буду слушать её ответы. Я буду смотреть на неё не как на объект, акак на человека. А человек, которого я знаю полгода, которого изучил домельчайших привычек, которого видел в кафе, в университете, в торговом центре,в машине, на улице — этот человек перестал быть картинкой в досье. Он сталголосом. Он стал упрямством. Он стал этой чёртовой свечой, которую я зажёг,потому что она сказала, что боится темноты.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. Пахнет пылью и чем-тоеще. Я не мылся двое суток. Не важно. Важно то, что завтра я снова принесу ейеду. И она снова откажется. И будет смотреть на меня из-под ресниц и говорить,говорить, говорить.

А я буду молчать.

Потому что это моя работа.

Потому что, если я заговорю, я сделаю глупость.

Я, может быть, скажу ей, что она не похожа на досье. Что она смешная. Чтоеё шутки про «El Silencioso» — это самое смешное, что я слышал за последние тригода. Я не могу этого сказать. Я вообще ни о чем не должен говорить с ней.

Я закрываю глаза и слушаю дом. Скрипы, шорохи, дыхание за стеной. Она спит.Или нет. Интересно, что ей снится. Может быть, тот самый фильм про привидения,который она посмотрела в пять лет. Может быть, её родители, которые уехали наострова, оставив её на месяц. Может быть, Дэн, который не успел её спасти.

Заказчик сказал: «Она будет легкой. Избалованная дура, которая ни разу вжизни не слышала «нет». Я должен был просто взять её, привезти сюда, держать.Никакой жестокости. Никаких следов. Чистая работа.

Никто не сказал, что она будет смеяться в лицо страху. Никто не сказал, чтоона откажется от еды, потому что это единственное, что она может мнепротивопоставить. Никто не сказал, что она будет сидеть в темноте, обхвативколени, и шептать: «Я Анжелика Белинская. Я не сдамся».

Я не сдамся.

Это я должен был говорить. Я — тот, кто держит её здесь. Я — тот, ктоконтролирует ситуацию. Я — профессионал. У меня был план, и план сработал. Оназдесь. Она в безопасности. Она невредима.

Почему же мне кажется, что это я оказался в ловушке?

За стеной скрипнула кровать. Она проснулась. Или не спала. Я слышу, как онавстаёт, идёт к столу, потом к окну. Шаги босых ног по холодному полу. Я не далей носки. В досье не было пункта про носки и удобную одежду.

Она остановилась у окна. Слышу, как открывает ставни — чуть-чуть, насколькопозволяет щель. Ветер завыл громче. Ей холодно. Я знаю, что ей холодно. Она втонкой блузке, в узкой юбке, на босу ногу. Я мог бы дать ей свитер и спортивныебрюки. Я привёз одежду для себя, но так и не переоделся.

Я не встаю. Не двигаюсь. Это будет ещё одна ошибка. Сначала свеча, потомяблоко, потом одеяло, которое я бросил на кровать, потому что она дрожала. Еслия дам ей одежду, что дальше? Книги? Музыка? Телефон?

Я слышу, как она вздыхает. Тихий, почти беззвучный вздох, который теряетсяв шуме ветра. Она не плачет. За два дня она не проронила ни слезинки. Толькоодин раз, когда я уходил после её слов про темноту, мне показалось, что оназаплакала. Но когда я вернулся со свечой, она сидела на кровати, прямая, ссухими глазами, и смотрела на меня так, будто ничего не случилось.

Она сильнее, чем я думал.

И это проблема.

Я сажусь на раскладушке, провожу рукой по лицу. Шарф на месте. Я никогда неснимаю его при ней. Никогда. Это единственное, что отделяет меня от того, чтобыстать для неё человеком, а не тенью.

Я слышу, как она отходит от окна, садится на кровать. Тишина. Минута. Две.Потом её голос — тихий, почти шёпот:

— Спокойной ночи, El Silencioso.

Я замираю.

Она обращается ко мне. К тени за стеной. К тому, кто, возможно, спит, авозможно, слушает.

Я молчу. Я всегда молчу.

Но в этот раз молчание даётся тяжелее, чем обычно.

Я лежу на раскладушке, смотрю в потолок и считаю трещины. Их семнадцать. Язнаю каждую. И я знаю, что за стеной она спит. Я чувствую это. Даже без звуков.В доме какая-то неправильная тишина — слишком плотная, слишком пустая.

Я жду. Минуту. Пять. Десять. Ничего.

Она не ела больше суток. Я считал. С того самого яблока, которое она съелаутром, прошло больше двадцати четырёх часов. Я приносил еду три раза. Она непритронулась.

В досье ничего не было про голодовку. Там было про капризы, про дорогуюодежду, про привычку командовать прислугой. Ни слова про то, что она можетвзять и просто перестать есть. Из принципа. Из упрямства. Из того, что онаАнжелика Белинская и не сдаётся.

Я встаю. Иду в коридор. Останавливаюсь у её двери.

Я прижимаюсь ухом к дереву. Слышу дыхание. Ровное. Глубокое. Она спит.

Пальцы сами нащупывают замок. Я открываю дверь медленно, беззвучно — петлисмазаны, я проверял трижды. Проскальзываю внутрь.

Свеча догорела. В комнате только мутный свет из щелей в ставнях. Она лежитна кровати, свернувшись калачиком, под тем самым вонючим одеялом, которое я ейбросил. Волосы рассыпались по подушке, лицо бледное в полумраке. Дышит ровно.Спокойно.

Она просто спит.

Я стою в дверях, смотрю на неё, и чувствую, как напряжение, которое держаломеня последние часы, начинает отпускать. С ней всё в порядке.

Стул стоит у стола. Я беру его, переставляю к двери. Сажусь. Спиной кстене, лицом к ней.

Так я слышу каждое движение. Каждый вздох. Если проснётся — увижу первым.Если что-то случится — буду рядом.

Глупо. Я знаю, что глупо. Она не сбежит — дверь заперта, окна высоко, онадаже не пробовала их открыть. Она не опасна — её оружие только слова, а сейчасона спит. Мне не нужно здесь сидеть. Я должен быть в своей комнате. Долженспать. Должен держать дистанцию.

Но я сижу.

Смотрю, как поднимается и опускается её плечо в такт дыханию. Слушаютишину, которая больше не кажется пустой. Она здесь. Я здесь. Всё подконтролем.

Я откидываю голову на стену. Глаза слипаются. Я не спал двое суток. Всё этовремя я был в напряжении. А сейчас — сейчас я вдруг чувствую, как оно уходит.

Стул жёсткий, спинка впивается в лопатки. Но я не хочу уходить. Не понимаюэтого чувства. Оно не из инструкций. Не из досье. Оно — моё.

Она вздыхает во сне. Переворачивается на другой бок, подтягивает колени кгруди. Одеяло сползает, и я вижу её плечи — тонкие, острые, она вся какая-тохрупкая без своей брони из слов.

Я не заметил, как закрыл глаза. Думал, просто посижу минут десять. А потомуйду.

Тишина. Её дыхание. Где-то далеко скрипит дерево. Ветер за окном стих.

Я уснул.

Не помню, как это случилось. Просто вдруг провалился. Стул оказалсяудобнее, чем раскладушка. Или дело не в стуле.

Я сплю. Здесь. У её двери. Как пёс, который сторожит и сам не знает зачем.

Но внутри — тихо. Впервые за много дней.

Глава 6

Я проснулась и сразу почувствовала, что я не одна. Яоткрыла глаза и в полумраке рассвета увидела его.

Он сидел на стуле у двери. Сложивруки на груди, откинувшись на спинку. Шарф на месте, глаза закрыты. Он спал.

Я замерла, боясь пошевелиться.Сердце колотилось где-то в ушах, но я старалась дышать ровно, чтобы неразбудить его. В комнате было серо и тихо — только ветер за ставнями да редкоетиканье, которого я раньше не замечала. Часы? Где-то в доме были часы.

Я рассматривала его в этом скудномсвете. Шарф закрывал нижнюю половину лица, но я видела лоб — высокий, сзалысинами на висках. Брови темные, густые, чуть сдвинутые даже во сне.Возраст? Трудно сказать. Двадцать пять? Тридцать? Может, больше. От негоисходило что-то тяжелое, какое-то давнее, устоявшееся одиночество.

— Ты хоть знаешь, как глуповыглядишь? — прошептала я едва слышно. — Спишь на стуле, как сторож. Похитительгода.

Он не шелохнулся. Я осторожно,стараясь не скрипеть кроватью, села. Ноги затекли, голова кружилась. Вторыесутки без еды давали о себе знать.

Я спала так крепко, что не слышалани скрипа двери, ни его шагов.

Я посмотрела на дверь. Приоткрыта.Он оставил её приоткрытой.

Я перевела взгляд с двери на него,с него — на дверь. Сердце забилось чаще.

— Это ловушка, — прошептала я. —Конечно, ловушка. Он спит, дверь открыта, я выхожу, а там коридор, полный егодружков, и они все стоят и ждут, чтобы поржать над глупой девчонкой. Нет уж. Яне настолько наивна.

Я не сдвинулась с места. Сидела накровати, обхватив колени, и смотрела то на дверь, то на спящего мужчину.

Он дышал ровно, глубоко. Иногда егоплечо вздрагивало, и тогда я замирала, думая, что он просыпается. Но нет. Онспал. И спал, кажется, крепко. Слишком крепко для человека, который держитпленницу в заброшенном доме.

— Может, ты и правда устал, —сказала я тихо. — Может, я у тебя не первая. Или, наоборот, первая. И ты незнаешь, что с этим делать. И поэтому спишь на стуле, как последний идиот.

Я замолчала, удивившись собственнымсловам. С чего я взяла, что он не знает, что делает? Он всё знал. Он ждал меняу университета, он знал, что Дэн уехал, знал, что Лина опоздает. Он всёспланировал.

Тогда почему я до сих пор здесь?Почему не позвонил моему отцу с требованием выкупа? Почему приносит еду трираза в день, зажигает свечи и спит на стуле, как собака, охраняющая хозяина?

Я встала с кровати. Пол подо мнойскрипнул, и я замерла, глядя на него. Ничего. Он спал.

Я сделала шаг к столу. Взялабутылку с водой и осторожно сделала глоток, потом другой.

Я смотрела на него, пока пила. Наего руки, сложенные на груди. На пальцы — длинные, с чистыми ногтями. Никакихколец. Никаких украшений. Руки человека, который не привык к роскоши.

Я поставила бутылку, подошла кстулу.

Он был близко. Так близко, что явидела морщинки вокруг его закрытых глаз, видела, как под шарфом вздымаетсягрудь.

— Ты кто? — прошептала я,наклоняясь. — Зачем я здесь?

Он не ответил. Я протянула руку кего шарфу. Пальцы уже почти коснулись ткани, когда я остановилась.

— Что ты делаешь, Анж? — прошепталая себе. — Он проснется. Он… что он сделает, когда проснется?

Я отдернула руку и отступила нашаг. Два. Три. Спиной уперлась в стену и замерла, глядя на него.

Он спал. Я могла выйти. Дверь былаоткрыта.

Я шагнула к двери. Пол скрипнул —громко, протяжно. Я замерла, глядя на него. Он вздохнул, пошевелился… и затих.

Я вышла в коридор.

Он был темным и длинным, кактоннель. Пол из потемневшего дерева, стены в полосках обоев — когда-то,наверное, богатых, а теперь висящих лохмотьями. Я сделала шаг, другой.

Коридор вел к лестнице. Широкой, срезными перилами, которые темнели пятнами старого лака. Я ступила на первуюступеньку — она застонала под моим весом, как живая. Вторая. Третья.

Я спускалась медленно, держась заперила, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Каждая ступенькаотзывалась скрипом, каждый звук казался оглушительным в этой тишине.

Первый этаж встретил меня запахомсырости и холода. Большой холл, высокий потолок, на котором угадываласьлепнина. Люстра — огромная, хрустальная, но вся в пыли и паутине. Полмраморный, с трещинами.

Я огляделась. Двери. Много дверей.Одни открыты, другие закрыты. Я подошла к ближайшей, заглянула — пустая комнатас голыми стенами. Еще одна — столовая? Огромный стол, стулья, накрытые белымипростынями. Буфет с посудой, покрытой пылью.

— Это чей-то дом, — прошептала я. —Не просто заброшенный. Чей-то дом. Богатый. Очень богатый.

Я прошла дальше. Кухня — огромная,с плитой, которая помнила, наверное, прошлый век. Но на столе стояла свежаякружка, на плите — кастрюля. Я заглянула — овсянка. Моя? Его? Он живет здесь.Готовит. Моет посуду. Приносит мне еду три раза в день.

Я отошла от плиты и увидела дверь.Входная. Массивная, дубовая, с тяжелой ручкой. Я подошла, взялась за ручку.

Не заперто.

Я стояла, сжимая холодный металл, ичувствовала, как ветер дует в щели, принося запах леса и влажной земли.Снаружи. Свобода.

Я толкнула дверь. Она открылась спротяжным стоном, и я увидела утро. Серое, холодное, но настоящее. Дорога —грунтовая, уходящая в лес. И тишина. Ни машин, ни голосов, ни собак. Ничего.

Я шагнула на крыльцо. Босиком — язабыла, что на мне нет обуви. Холодный камень обжег ступни, но я неостановилась. Сделала еще шаг. Еще.

— И куда ты пойдешь? — спросила ясебя.

Лес. Дорога. Неизвестно сколькокилометров до города. Босиком, в блузке и юбке, без денег, без телефона. Я дажене знала, где нахожусь. В какой области, в каком направлении от города.

Я стояла на крыльце, смотрела налес и чувствовала, как надежда утекает сквозь пальцы, как вода.

— Вернешься? — спросила я себя. —Или пойдешь? Может, через пару километров будет трасса. Может, кто-то подвезет.Может…

Я не закончила мысль. Сзадискрипнула дверь.

Я обернулась.

Он стоял в дверном проеме. В той жекуртке, в том же шарфе. Его глаза — голубые, прозрачные — смотрели на меня безудивления, без злости. Просто смотрели.

— Я… — начала я.

Он молчал. Я видела, как его рукасжимает дверной косяк, как напряжены пальцы.

— Я не сбежала, — сказала я. — Япросто… вышла подышать. Там, наверху, душно, пыльно, даже ставни не открыть. Аздесь… — я обвела рукой лес, небо, утро, — здесь хорошо.

Он не двинулся с места. Я стояла накрыльце, босиком, чувствуя, как холод поднимается от ступней выше, к коленям, кживоту, к сердцу.

— Ты не запер дверь, — сказала я. —Зачем? Я могла уйти.

Он молчал. Но в его глазах что-томелькнуло. Я не поняла, что — может, усмешку. Может, усталость.

— Ты знал, что я не уйду, — понялая вдруг. — Знал. Потому что я не дура. Я не пойду босиком по лесу, не знаядороги. Я не брошусь в неизвестность, как героиня дешевого фильма. Я слишком… яслишком привязана к комфорту, да? Слишком избалована, чтобы выжить в лесу. Тына это рассчитывал?

Он не ответил. Но что-то в его позеизменилось — плечи чуть опустились, рука разжалась. Он сделал шаг назад,освобождая проход.

Я смотрела на него, на открытуюдверь, на темный коридор за его спиной. И вдруг поняла, что не хочувозвращаться. Не хочу в эту комнату, в эту темноту, в эту клетку.

— Я не пойду, — сказала я. — Несейчас. Я постою здесь. Если ты не против.

Он замер. Наверное, не ожидал. Яотвернулась к лесу, сложила руки на груди и уставилась на деревья. Холодпробирал до костей, но я не двигалась.

— Красиво здесь, — сказала я, необорачиваясь. — Тихо. В городе никогда так не бывает. Там всегда шум, машины,люди. А здесь — только ветер и птицы. Я не слышала птиц, наверное, лет сто.

Он не ответил. Но я чувствовала еговзгляд на своей спине — тяжелый, неотступный.

— Ты здесь живешь? — спросила я. —В этом доме? Один?

Молчание. Я и не ждала ответа.

— Красивый дом, — сказала я. —Когда-то, наверное, был очень красивым. Мои родители любят такие — старинные, систорией. У нас за городом есть дом, похожий на этот. Тоже старый, тоже слепниной и каминами. Но там всё отреставрировано, всё блестит. А здесь… — язамолчала, подбирая слова. — Здесь всё настоящее.

Я поежилась от холода и услышала,как он двинулся. Шаги — тяжелые, неторопливые. Я не оборачивалась, ночувствовала, как он подходит ближе. Останавливается рядом.

Что-то упало на мои плечи. Тяжелое,грубое, пахнущее дымом и кожей. Я опустила глаза — куртка. Его куртка.

Я обернулась. Он стоял без куртки —в черном поло, обтягивающим широкие плечи. Шарф на месте, конечно же. Онсмотрел на лес, не на меня.

— Ты замерзнешь, — сказала я.

Он не ответил. Я натянула куртку наплечи — она была огромной, доходила почти до колен. Теплая. Внутри ещесохранилось его тепло, и это было странно — чужое тепло на моей коже. Язапахнулась плотнее и снова отвернулась к лесу.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Он не ответил. Мы стояли так,наверное, минут десять. Молча. Я смотрела на деревья, он — тоже. Ветер стих,птицы запели громче.

— Я не буду пытаться сбежать, —сказала я. — По крайней мере, сегодня. Сегодня я просто постою здесь, подышу ивернусь в свою комнату. Хорошо?

Он не ответил. Но когда яповернулась к нему, он кивнул. Один раз, едва заметно.

Я улыбнулась. Сама не знаю чему.Может, тому, что он наконец-то отреагировал. Может, тому, что я всё еще жива.Может, тому, что утро было таким тихим, а лес — таким спокойным.

— Пошли, — сказала я, снимая курткуи протягивая ему. — А то ты замерзнешь. И с кем тогда я буду разговаривать? Ты,конечно, тот еще молчун. Но по крайней мере, я не одна тут в этой глуши.

Он взял куртку, надел, не глядя наменя. Я прошла мимо него в дом, чувствуя, как холодный камень обжигает ступни,но не останавливаясь.

В коридоре было темно, но я шлабыстро, не оглядываясь. Только на лестнице придержалась за перила — ногизаледенели, не слушались.

— Может, можете дать мне носки? —спросила я, поднимаясь. — Или тапки? Я, конечно, понимаю, что я заложница, нозаложницы тоже имеют право на теплые ноги. Это где-нибудь в конвенциипрописано. Наверное.

Он не ответил. Но когда я вошла всвою комнату и села на кровать, растирая ледяные ступни, дверь открылась снова.На порог упали носки. Грубые, явно мужские.

Я подняла их, рассмотрела.

— Спасибо, — сказала я в пустоту. —С чувством юмора у вас, конечно, проблемы, но с гостеприимством — ничего.

Я натянула носки — они былиогромными, сбивались на пятках — и забралась на кровать с ногами. Я сидела накровати и смотрела на дверь, которая снова была закрыта. Но теперь я знала, чтоза ней — коридор, лестница, входная дверь, лес.

— Кто ты? — прошептала я. — И зачемя здесь?

Вопрос повис в воздухе, не находяответа. Только часы где-то в доме отбивали время — мерно, неумолимо, какотсчет.

День тянулся медленно. Я сидела уокна, поджав ноги, и смотрела в щель между ставнями. Небо меняло цвет — отсерого к белому, потом снова к серому. Шел дождь. Мелкий дождь ранней весны.Капли стучали по стеклу, и этот звук был единственным, кроме моего собственногодыхания.

Я думала о родителях. Они уженаверняка знали. Лина не могла не позвонить, когда я не пришла в торговыйцентр. Отец, наверное, рвет и мечет. Мать плачет. Дэн, наверное, уже обыскалполовину города.

— А ты здесь, — сказала я себе. —Сидишь в чужих носах с новой порцией каши три раза в день. Заложница скомфортом.

Я усмехнулась, но смех получилсягорьким.

Ближе к вечеру дверь открылась. Онвошел с подносом, поставил на стол. Я не оборачивалась, продолжала смотреть вокно.

— Вы знаете, — сказала я, не глядяна него, — мой отец найдет меня. Не потому, что он хороший отец. Хотя онхороший. Он найдет, потому что не умеет проигрывать. Он всегда добиваетсясвоего. На переговорах, в бизнесе, в жизни. Он найдет вас, и тогда…

Я замолчала. Он стоял у стола,ждал. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, неподвижное.

— Я не хочу, чтобы он причинил вамболь, — сказала я тихо. — Не знаю почему. Может, потому что вы приносите мне кашуи носки. Может, потому что вы спите на стуле, как собака, а не в своей комнате.Может, потому что вы не заперли дверь сегодня утром. Я не знаю. Но я не хочу,чтобы вы пострадали. Я не знаю, почему, мне кажется, вы хороший… ну, то есть нетакой плохой, как обычные похитители…Поэтому… скажите мне, зачем я здесь.Может, я смогу помочь.

Тишина. Такая густая, что яслышала, как бьется мое сердце.

— Вы можете говорить? — спросила я,поворачиваясь. — Или вы просто не хотите?

Он стоял, глядя на меня. Шарф наместе, глаза — холодные, прозрачные. Но в них что-то дрогнуло. Я видела.

— Я не могу помочь, если вы нескажете, — сказала я. — Я не экстрасенс. Я просто девушка, которая села не в тотакси.

Он сделал шаг назад. Потом ещеодин. Он ушел, как всегда.

— Что ты делаешь, Анж? — прошепталая. — Ты что, защищаешь его? Человека, который тебя похитил?

Я закрыла лицо руками и засмеялась.Тихо, истерично, почти беззвучно.

— Лина была права. Ялегкомысленная. Я даже в плену умудряюсь жалеть похитителя.

Я отняла руки от лица и посмотрелана дверь.

Ночью мне приснился отец. Он стоялна пороге этого дома, в своем идеальном костюме, и кричал что-то в темноту. Япыталась ответить, но не могла — голос исчез. А потом он ушел, и я осталасьодна в этом огромном, холодном доме.

Глава 7

Третий день без еды — это не диета. Это когда время начинает тянуться какжвачка, прилипая к зубам, к языку, к горлу. Это когда голова становится ватной,а мысли — вязкими, как смола. Это когда ты смотришь на поднос с кашей ипонимаешь, что не чувствуешь ни голода, ни отвращения. Только пустоту.

Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и считала трещины. Я зналакаждую. Знаю, какая из них длиннее, какая шире, какая ветвится как молния. Язнаю этот потолок лучше, чем свою комнату дома.

За окном серый свет сменился сумерками. Я потеряла счет дням. Или часам.Или тому, что между ними. Свечу он больше не приносил. Может, решил, что язаслужила темноту. Может, кончились свечи. Может, он просто устал.

Я устала.

Не от голода. От этого бесконечного монолога, который я вела сама с собой,со стенами, с ним. От попыток его разговорить. От попыток понять. От надежды,которая таяла с каждым подносом, который я оставляла нетронутым.

Я больше не знала, как его уговаривать. Слова кончились. Шутки кончились.Аргументы кончились.

Дверь открылась. Я не повернула головы. Я слышала его шаги — уверенные,почти бесшумные. Звук подноса, который он поставил на стол. Обычно после этогоон уходил. Но сегодня он задержался.

Я чувствовала его взгляд. Тяжелый, изучающий. Он смотрел на нетронутую еду.Смотрел на меня. Ждал.

— Убирайся, — сказала я в потолок. Голос прозвучал чужой — хриплый, севший.

Он не ушел.

Я медленно села. Перед глазами все плыло, пришлось моргнуть несколько раз,чтобы сфокусироваться. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он не был впривычной куртке и поло. Сегодня на нем была толстовка с капюшоном и спортивныештаны. Всё черное, конечно. Капюшон надвинут на глаза, лицо закрыто шарфом.Только щель для глаз. И эти глаза — голубые, холодные. Смотрят на меня счем-то, что я не могу прочитать.

На подносе овсянка. Хлеб. Вода. Всё, как всегда.

— Я сказала — убирайся, — повторила я, и в голосе прорезалось что-то новое.Не усталость. Не отчаяние. Что-то горячее, что копилось во мне три дня, пока ялежала в темноте и смотрела в потолок.

Он молчал.

Это молчание душило меня. Оно было хуже любых слов, любых угроз. Оностирало меня в порошок, превращало в ничто. Я чувствовала, как внутри закипаетчто-то темное, неконтролируемое. Слабость отступила, уступая место дикой,животной ярости.

— Ты вообще умеешь говорить? — зашипела я, вставая с кровати. Ноги дрожали,и мне пришлось ухватиться за спинку, чтобы не упасть. — Или язык только длятого, чтобы молчать? Чтобы делать вид, что меня здесь нет?

Тишина.

Я сделала шаг к нему. Потом второй. Он не шелохнулся.

— Ты слышишь меня? — мой голос сорвался на крик. — Я с тобой разговариваю!Что тебе нужно? Денег? У меня нет. — я горько, истерично рассмеялась. —Ты простоприносишь еду, стоишь молча и уходишь! Что это? Эксперимент? Проверка, какдолго человек может существовать без человеческого голоса?

Он опустил руки. Я видела, как напряглись его плечи под толстовкой, каксжались кулаки. Но он по-прежнему молчал.

И это молчание стало последней каплей.

Я развернулась, схватила поднос со стола и, собрав остатки сил, швырнулаего в стену. Грохот стоял оглушительный. Тарелка разлетелась вдребезги, овсянкаразмазалась по обоям, осколки посыпались на пол. Я смотрела на эту картину — накашу, медленно сползающую по стене, на осколки, сверкающие в тусклом свете — ичувствовала, как внутри что-то обрывается. Или ломается.

Я повернулась к нему. Ярость еще кипела во мне, но где-то на фоне ужепульсировала усталость.

— Интересно, вы сами выбрали это? — спросила я, и голос вдруг стал тихим. —Ну, похищать девушек и держать их в заброшенных домах? Это ваша осознаннаякарьера? Гордитесь собой?

Он смотрел на меня. Я видела, как дернулась его челюсть под шарфом.Напряжение было таким сильным, что, казалось, вот-вот треснут кости. Но онмолчал.

— Ты — чудовище, — сказала я, вдруг переходя на «ты». — Ты похищаешь людей,запираешь их в темноте и молчишь днями напролет. Это делает тебя сильным?

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки вкарманах. Я думала, он ударит. В тот момент мне было все равно. Пусть бьет.Пусть делает что угодно. Хуже, чем эта тишина, уже не будет.

Я сделала шаг вперед, почти вплотную к нему. Наверное, это было безумием.Но во мне не осталось страха — только злость и какая-то странная, опустошающаясмелость.

— Чудовище, — повторила я тише. Голос сел, превратился в шепот. Я смотрелав его глаза — голубые, холодные, и в них было что-то, чего я не моглапрочитать. Что-то, что не укладывалось в образ безмолвного палача. — Знаешь,это даже подходит. Старинный особняк, заброшенный, в лесу. Молчаливый хозяин,который не показывает лица. И пленница, которую он держит в башне. Прямо как всказке. Только в сказке чудовище было милым. А ты просто чудовище.

Он просто стоял. Смотрел на меня. И в его глазах — голубых, холодных — былочто-то, чего я не могла прочитать.

— Убирайся, — сказала я.

Голос прозвучал тихо. Не истерично, не зло. Просто устало. Я развернулась,подошла к кровати и легла. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, изакрыла глаза.

Я слышала, как он стоит. Слышала его дыхание — ровное, тяжелое. Слышала,как скрипнула половица под его весом. Но я не открывала глаз. Не шевелилась.

Прошла минута. Другая. Потом я услышала шаги — медленные, нерешительные.Дверь скрипнула. Щелкнул замок.

И наступила тишина.

Я лежала, чувствуя, как затекли ноги, как холод поднимается от подушки кщеке, как медленно, по миллиметру, уходит напряжение из мышц. Я не плакала. Недумала. Не считала трещины на потолке.

Я просто лежала и молчала.

Свет за окном менял оттенки — от серого к белому, от белого к синему, отсинего к сумеречному. Я не вставала. Не пила воду. Не смотрела на дверь, когдаона открывалась и снова закрывалась — я слышала, как он заходил, стоял упорога, смотрел. Потом уходил.

Кажется, он перестал менять подносы с едой.

Я молчала.

К вечеру я всё ещё лежала в той же позе, свернувшись клубочком, и смотрелав стену. Во рту пересохло, голова кружилась, но внутри было странно спокойно.Словно я наконец перестала бороться. Словно я признала, что этот дом, этакомната, эта тишина — теперь моя реальность. И в этой реальности нет слов. Нетшуток. Нет переговоров.

Есть только я и стена.

И где-то за ней — чудовище, которое тоже молчит.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту, даже не заметив, как этослучилось.

Глава 8

Голод — это не просто пустота в животе. Это когда всё тело становитсяватным, голова гудит, как трансформаторная будка, а мысли вязнут, словно вгустом сиропе.

К вечеру пятого дня моей забастовки я перестала ходить по комнате. Я простолежала на кровати, завернувшись в колючее одеяло, и смотрела в стену. Дажестрах темноты притупился, уступив место звенящей слабости.

— Я в порядке, — прошептала я пересохшими губами. — Просто небольшаядетоксикация. Звезды Голливуда платят за такие ретриты бешеные деньги. А мне…бесплатно. Олл-инклюзив от похитителя-социопата.

Шутка получилась жалкой. Я даже не улыбнулась.

Дверь скрипнула, когда за окном уже сгустились сумерки. Я не повернулаголовы. Услышала тихие шаги, тихий стук подноса о деревянный стол. Запахлочем-то невероятным. Мясной бульон. Свежий хлеб. Мой желудок скрутило такболезненно, что я невольно застонала и свернулась в клубок.

Шаги замерли.

Я заставила себя открыть глаза и приподняться на локте. Он стоял у стола исмотрел на меня. В полумраке его глаза казались совсем темными, а шарф на лице— черной дырой, скрывающей всё человеческое.

— Можете уносить, — мой голос был хриплым, жалким. Я откашлялась, пытаясьпридать ему хоть каплю моей былой уверенности.

Он не ушел.

Он подошел ближе. Встал у изножья кровати, засунув руки в карманы своихспортивных брюк. Смотрел на меня сверху вниз, неподвижный, как статуя.

— Что? — я попыталась сесть, но комната вдруг накренилась. Перед глазамипоплыли черные мушки. — Ждете, когда я сдамся и начну умолять? Не дождетесь.

Я рывком спустила ноги на пол и попыталась встать. Мне почему-то казалосьжизненно важным оказаться с ним на одном уровне, показать, что я не сломлена.

Это было ошибкой.

Колени мгновенно подогнулись. Пол рванулся навстречу, я инстинктивновыставила руки, ожидая жесткого удара о доски, но удара не последовало.

Он поймал меня.

Движение было настолько стремительным, что я даже не поняла, как оказаласьв его руках. Жесткие пальцы впились в мои плечи. Я уткнулась носом в его грудь— твердую, как камень. Снова этот запах: кожа, ночная прохлада и чутьгорьковатый табак. Мои ладони рефлекторно вцепились в его руки, чтобы неупасть.

Мир перестал вращаться, но сердце заколотилось с такой силой, что,казалось, пробьет ребра.

Мы замерли. Я тяжело дышала, чувствуя, как его грудная клетка вздымается вответ. Он не отпускал меня. И не пытался усадить обратно на кровать. Он держалменя так крепко, словно я могла разбиться вдребезги.

Я медленно подняла голову.

Мы оказались недопустимо близко. Я видела каждую ворсинку на черной тканиего шарфа, видела крошечный шрам у левой брови. Его глаза — светлые, льдистые —смотрели в мои с каким-то лихорадочным, напряженным вниманием.

— Вы… — начала я, но голос пропал.

Он вдруг разжал руки на моих плечах, но лишь для того, чтобы подхватитьменя под колени и спину. Легко, словно я ничего не весила, он поднял меня наруки и опустил на кровать.

Я не успела возмутиться, как он развернулся, в три шага преодолелрасстояние до стола и вернулся. В его руке была кружка. Бульон.

Он сел на край моей кровати. Матрас прогнулся под его тяжестью. Он поднескружку к моим губам.

— Я сказала, что не буду… — слабо запротестовала я, отворачиваясь.

Он не убрал руку. Просто замер. Ждал. Я скосила на него глаза. В еговзгляде не было ни злости, ни насмешки. Только упрямство. Такое же, как у меня,а может, и сильнее. Он будто говорил без слов: «Мы будем сидеть здесь до утра,пока ты не сделаешь глоток».

Желудок снова скрутило от запаха еды. Моя гордость боролась с физиологией,и физиология побеждала. В конце концов, мертвая Анжелика Белинская никомуничего не докажет.

Я сдалась. Чуть подалась вперед и сделала неуверенный глоток. Теплая,солоноватая жидкость обожгла горло и упала в желудок, разливаясь живительнымтеплом. Я закрыла глаза и сделала еще несколько глотков, жадно, уже неконтролируя себя.

Когда кружка опустела наполовину, он мягко отодвинул ее. Хватит для первогораза.

Я откинулась на подушку, чувствуя себя слабой, проигравшей, но… живой.

Он встал. Поставил кружку на стол. Затем достал из кармана спички, чиркнули зажег свечу. Маленький огонек разогнал тьму в комнате. Он снова оставилсвечу. Что это? Перемирие?

Я смотрела в его спину, пока он шел к двери.

— Спасибо, — прошептала я.

Он замер на секунду, взявшись за ручку двери. Его плечи едва заметнонапряглись. Он не обернулся, не кивнул. Просто вышел в коридор, и замок щелкнулс привычным сухим звуком.

Я подтянула колени к подбородку и посмотрела на дрожащее пламя свечи. Он несказал ни слова. Он не снял свою маску. Но почему-то мне казалось, что сегоднявечером я услышала его громче, чем кого-либо другого в своей идеальной жизни.

Глава 9

Я сижу на своей раскладушке и смотрю на собственные руки.

Это провал.

Я знаю, что это провал, с той самой секунды, когда поймал её на лету. В тотмомент я не думал. В тот момент я просто двигался. Быстрее, чем соображал.Быстрее, чем приказ, который я себе дал: не трогать.

Нельзя трогать. Нельзя прикасаться. Это первое правило. Второе: нереагировать. Третье: не видеть в ней человека.

Я нарушил все три за одну минуту.

Она упала. Она такая лёгкая. В досье был указан её вес, но цифры непередают ощущения, когда держишь её в руках. Она почти ничего не весит.Особенно сейчас, после пяти дней голодовки. Её плечи острые, ключицы торчат, икогда я держал её, чувствовал каждую косточку.

Она смотрела на меня. Снизу вверх. В её глазах не было страха. Толькослабость, и удивление, и что-то ещё, что я не хочу называть.

Я не хочу называть это доверием.

Потому что доверие — это то, чего я не заслужил. И то, что я не могуиспользовать. Моя работа — держать её здесь. Не завоёвывать её доверие. Некормить с рук. Не зажигать свечи.

Я зажёг свечу. Снова.

Я делаю это каждый вечер. После того как она отказалась от еды в четвёртыйраз, я перестал приносить подносы. Думал, голод сделает то, что не сделали моислова. Думал, она сломается. Я ждал. Сидел в своей комнате, слушал тишину застеной и ждал.

Она не сломалась.

Она молчала. И это молчание было громче, чем все её шутки про такси-призраки El Silencioso. Я привык к её голосу. Я не понимал, как сильно привык, покаона не замолчала. Тишина давила на уши. Я лежал на раскладушке, смотрел впотолок и считал трещины. Семнадцать. Я знал каждую. Но почему-то мне казалось,что они меняют положение.

Я вставал. Подходил к её двери. Слушал. Ничего. Ни дыхания, ни шагов, ниголоса. Я думал, она умерла. Я прижимался ухом к холодному дереву и слушалтишину. И боялся войти.

Я, который не боится ничего. Который шёл на задания, где пули свистели надухом, где каждая секунда могла стать последней. Я боялся открыть дверь вкомнату, где лежала измождённая девушка в носках, которые ей дал.

Потому что, если бы я открыл дверь и увидел, что она не дышит, — я не знаю,что бы сделал.

Я не должен был этого чувствовать. Не должен.

Я сжимал кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы боль вернула меня вреальность. Напоминал себе, зачем я здесь. Кто заплатил. Что на кону. Яповторял это как мантру, пока слова не превратились в белый шум в голове.

Она нужна заказчику живой и здоровой. Живой. Здоровой. Целой. Этоединственное, что имело значение.

Вчера вечером я сдался. Сварил бульон. Куриный, с морковью и зеленью.Вспомнил, как мама готовила такой, когда я болел в детстве. Я не думал об этомпочти десять лет. А тут вспомнил. И почему-то вспомнил её запах — мамин запах,тёплый, домашний. И как она говорила: «Ешь, сил набирайся».

Я взял кружку, поднос, пошёл наверх. У её двери остановился. Стоял, держасьза ручку, и не мог открыть. Потому что знал: если открою — сделаю что-то, чтонельзя будет отменить. Что-то, что разрушит все инструкции, все границы, всюмою жизнь, выстроенную на правилах.

Я открыл.

Она лежала на кровати, такая маленькая под этим огромным одеялом. Нешевелилась. Света не было. Я замер в дверях, чувствуя, как сердце ухнулокуда-то вниз. А потом она пошевелилась. Вздохнула. Живая.

Я поставил поднос на стол. Она не обернулась. Я смотрел на её спину, наволосы, рассыпанные по подушке, и ждал. Ждал, что она начнёт говорить.

—Можете уносить, — сказала она тихо, откашливаясь. Наверное, её горло совсемпересохло.

Я подошёл ближе.

—Что? — сказала она, приподнимаясь на локте и опуская ноги с кровати. — Ждете,когда я сдамся и начну умолять? Не дождетесь.

А после она попыталась встать и…упала в мои руки. Я не знаю, что я точнопочувствовал. Не жалость, точно не жалость, скорее, силу, будто она хотелапоказать, что силы еще есть, что она не сдалась. Но она слишком ослабла. При еекомплекции, пять дней голодовки это много. Она инстинктивно уткнулась мне вгрудь, и мы замерли. Я не хотела ее отпускать. Я чувствовал её сбитое дыхание исвоё ускоренное сердцебиение, которые отдавало в ушах.

Я подхватил ее и опустил на кровать. Развернулся, взял кружку с бульоном исел на край кровати — хотя не должен был. Поднёс ложку к её губам. Онаотвернулась.

—Я сказала, что не буду… — она запротестовала.

Я замер. Ждал. Я мог бы уйти. Мог бы оставить её. Но я сидел и ждал, и оназнала, что я никуда не уйду.

Она сделала глоток. Потом ещё. Я смотрел, как двигается её горло, как онапьёт, жадно, не контролируя себя. В ней что-то сломалось. Или, наоборот, началособираться заново.

Когда кружка опустела наполовину, я отнял её. Нельзя много. Она слишкомслаба. Я помню, как мама говорила: «Маленькими шажками, сынок, маленькими». Апотом ее не стало, и я перестал быть ребенком.

Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Я поставил кружку, зажёг свечу.Хотел уйти. Ноги не слушались. Я стоял у двери, смотрел на неё, на дрожащийогонёк, и ждал, что она скажет. Всё, что угодно.

— Спасибо, — прошептала она. – А вообще я просто не люблю кашу. Омлет икофе. Кофе это прям обязательно.

Я вышел. Запер дверь. Спустился на первый этаж, сел на лестнице, уткнулсялицом в ладони и сидел так, пока свеча наверху не догорела. Я слышал, как онапогасла. Как фитиль зашипел в лужице воска. Как тишина стала гуще.

Теперь я сижу в своей комнате, смотрю на руки и не знаю, что делать дальше.

Она назвала меня чудовищем. Чудовище.

Может, она права. Может, я и есть чудовище. Но чудовище не чувствует. Несомневается. Не сидит ночью на лестнице, боясь, что девушка наверху непроснётся. Чудовище просто делает свою работу. А я.… я не знаю, что я делаю.

Я знаю только, что завтра принесу ей завтрак. Нормальный завтрак. Омлет,тосты, кофе, - тот, который она попросила. У меня есть кофе. Я пью растворимыйуже пять лет, потому что это быстро и не отвлекает. Но, наверное, я сделаю хорошийкофе. С пенкой. Или что там кладут в хороший кофе. Корицы, правда, нет. Язапомнил. В досье это было. Объект пьет латте с корицей каждый день.

И, может быть, сяду на край кровати. И буду смотреть, как она ест. И, можетбыть, в этот раз не уйду сразу. Может быть, я скажу что-нибудь. Скажу, чтобыона не боялась. Скажу, что не сделаю ей больно. Скажу, что она будет здесьнедолго. Скажу, что я.… что я не хотел, чтобы так вышло.

Я не знаю, смогу ли я это сказать. Я не знаю, смогу ли я вообще говорить. Яотвык. Я привык к тишине, к одиночеству, к тому, что слова — это лишнее. Носейчас, когда я сижу в этой холодной комнате и слушаю её дыхание за стеной, мнекажется, что молчать становится всё труднее.

Я ложусь на раскладушку, закрываю глаза. Завтра. Завтра я принесу ейзавтрак. А сегодня... сегодня я просто буду слушать, как она дышит. Потому чтоэтот звук — единственное, что удерживает меня от того, чтобы провалиться в тусамую тьму, которой я её пугал.

Я знаю, что это слабость. Я знаю, что нельзя. Я знаю, что завтра вернусь всвою комнату, сменю одежду, проверю замки и сделаю вид, что ничего неслучилось. Я знаю все правила. Я сам их придумал.

Но сегодня, когда она упала, и я поймал её, и она смотрела на меня снизувверх, и я чувствовал, как бьётся её сердце — так быстро, так близко, — сегодняя понял, что эти правила больше не работают.

Она не должна была быть такой. Не должна была смеяться в лицо страху. Недолжна была отказываться от еды из принципа. Не должна была шептать «спасибо»человеку, который её похитил.

Я закрываю глаза и слушаю её дыхание. Оно ровное, спокойное. Она спит. Илиделает вид. Она хорошо притворяется.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. Пахнет пылью исыростью. И я ненавижу этот запах. Я ненавижу этот дом. Я ненавижу то, чтоделаю. Но больше всего я ненавижу то, что, когда она сказала «чудовище», япочти поверил.

Я хочу быть чудовищем. Потому что чудовище не чувствует.

А я чувствую. И это самое страшное.

Глава 10

Я не спал.

Всю ночь я просидел на кухне, прислонившись спиной к холодной плите, исмотрел, как за окном медленно светлеет небо. Серое, тяжёлое, оно наливалосьмолочным светом, и деревья проступали из темноты, как призраки.

Я сварил кофе. Не растворимый — тот, что привёз в банке с незнакомоймаркой. Купил тогда, в супермаркете, когда закупал продукты. Не знаю зачем.Может, чтобы чувствовать себя человеком. Или чтобы потом выбросить, как всёостальное.

Я сварил его в старой медной турке с отбитой ручкой. Держал над пламенем,смотрел, как поднимается пенка. Пахло домом. Тем, которого у меня не было.

Я сделал омлет и добавил зелень, как она любит. Нарезал хлеб, бросил втостер. Поставил всё на поднос. Бульон, кофе, омлет, масло, тост.

Стоял и смотрел на это, чувствуя, как внутри поднимается что-то, чему я недавал имени.

Я поднялся на второй этаж. Коридор был серым и холодным. Я открыл дверь.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на свечнойогарок. Увидела меня — и замерла. Я поставил поднос на стол. Развернул стул,сел. Не на край кровати — не сегодня. Я держал дистанцию. Но я остался.

Она смотрела на меня. Ждала. Я знал, что она ждёт слов. Но я молчал. Немог. Или не смел. Или знал, что, если открою рот, всё пойдёт не так.

— Ты принёс кофе, — сказала она.

Голос у неё был тихий. Она говорила негромко. А я молчал.

Она помедлила, потом взяла кружку. Подула, сделала глоток. Я видел, какдрожат её пальцы. Видел, как она держит кружку обеими руками, согревая ладони.

— Хороший, — сказала она. — Ты сам сварил?

Я кивнул.

Она посмотрела на омлет и тост. Взяла тарелку, откусила маленький кусочек.Потом ещё. Я смотрел, как она ест. Сначала медленно, осторожно, словно боялась,что желудок не примет. Потом быстрее, жадно, как вчера бульон.

Она съела всё. Омлет, тост с маслом, допила кофе до дна. Поставила кружкуна поднос и подняла на меня глаза.

— Почему ты молчишь?

Я сидел неподвижно. Руки сжаты на коленях. Я смотрел на неё, но не отвечал.

— Вчера ты... — она запнулась. — Вчера, когда я упала, ты... ты поймалменя. Ты не сказал ни слова. Но ты был рядом. А теперь ты просто сидишь исмотришь.

Она говорила, а я слушал. Её голос — живой, даже сейчас, после всего, послеголодовки, после темноты. Она говорила, чтобы заполнить тишину. Или чтобыпробить стену, между нами.

— Ты не хочешь говорить? — спросила она.

Я умел говорить на четырёх языках. Я умел убеждать, угрожать, задаватьправильные вопросы. Но сейчас, глядя на неё — бледную, с острыми скулами, ссиневой под глазами, в моих носках, которые сбились на пятках, — я не находилслов. Я не знал, что сказать, даже если осмелился бы. Или боялся слов и того,что могут привыкнуть к разговорам с ней.

— Ладно, — сказала она, и в голосе прорезалась та самая интонация, которуюя уже знал. Упрямая. С вызовом. — Не хочешь — не говори. Я привыкла. Будуговорить за двоих. Как всегда.

Она откинулась на подушку, прикрыла глаза. Я думал, она уснёт. Но оназаговорила снова, не открывая глаз:

— Ты вчера принёс бульон. Сегодня — омлет и кофе. Хороший кофе. Настоящий.Не из пакетика. Значит, ты умеешь готовить. Или, по крайней мере, не боишьсяплиты.

Она говорила тихо, будто сама с собой. Или будто знала, что я слушаю.

— Ты принёс мне носки. И куртку отдал, когда я вышла на крыльцо. Свечизажигаешь каждый вечер. Хотя мог бы оставить меня в темноте.

Она замолчала. Я смотрел на её лицо — спокойное, расслабленное. Она ждала.Давала мне шанс.

Я не взял его.

— Ты странный похититель, — сказала она, открывая глаза. — У тебя всё некак у людей. Молчишь, кормишь завтраком, сидишь на стуле и смотришь, как я ем.Как будто я не пленница, а.… не знаю. Гостья. Которая не в курсе, что она вплену.

Она усмехнулась. Слабо, едва заметно, но усмехнулась. И я почувствовал, каквнутри что-то оборвалось. Или, наоборот, встало на место.

— El Silencioso, — сказала она. — Ты хоть знаешь, что это значитпо-испански? «Молчаливый». Подходит тебе. Молчаливое чудовище.

Она помолчала, потом спросила:

— Ты испанец?

Я молчал. Как она поняла?

— Русский? — она прищурилась, разглядывая меня. — Нет, не похож. Хотя поглазам не поймёшь. Глаза у тебя светлые. Северные, наверное.

Она говорила, а я сидел и слушал. Впервые за эти дни мне не хотелосьуходить. Я знал, что должен. Что нельзя оставаться. Что каждую минуту,проведённую здесь, я нарушаю правила. Но я сидел.

— Знаешь, — она повернулась на бок, подложив руку под щёку, и смотрела наменя в упор, — когда я была маленькой, я боялась темноты. Мама ставила мненочник. Сначала розового зайчика, потом синюю сову. Я спала с ними дошестнадцати лет. Потом уже стеснялась, но всё равно оставляла свет в комнате.

Я слушал. Она рассказывала мне о себе. То, что я и так знал из досье. Носейчас это звучало иначе. Не строчки в отчёте. Живой голос. Живая девочка,которая боялась темноты.

— А здесь ты приносишь свечи, — сказала она. — Каждый вечер. Я не знаю,зачем ты это делаешь. Может, чтобы я не сломалась. Может, чтобы не орала поночам. Может... — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не смогпрочитать.

Она не закончила. Отвернулась к стене, подтянула колени к груди.

Я не двинулся. Сидел, смотрел на её спину, на волосы, рассыпанные поподушке. Внутри всё сжалось. Я хотел сказать что-то.

Но я молчал.

Я встал, собрал поднос. У двери обернулся.

Запер дверь. Спустился на кухню, поставил посуду в раковину. Смотрел наостатки кофе на дне её кружки и чувствовал, как внутри нарастает что-тотяжёлое, невыносимое.

Вечером я снова принёс ужин. Суп, хлеб, чай. Свечу зажёг, как всегда. Онасидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в окно. Увидела меня — кивнула.Молча.

Я поставил поднос. Она взяла ложку, начала есть. Я сел на стул у двери. Мымолчали. Она ела, я смотрел. Это стало нашим ритуалом. Тем, что не требовалослов.

Когда она доела, я встал, чтобы убрать поднос.

— Останься, — сказала она.

Я замер.

Она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Только усталость и что-тоещё. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ненадолго, — добавила она. — Просто... посиди.

Я сел. Она откинулась на подушку, прикрыла глаза. Молчала. Я сидел, смотрелна огонёк свечи, слушал её дыхание.

— Расскажи что-нибудь, — сказала она.

Она вздохнула.

— Молчишь, — констатировала она. — Ладно. Тогда я расскажу. Ты не против?

Я покачал головой.

— Когда я была маленькой, у меня была няня. Старая, строгая. Она неразрешала мне смотреть телевизор после девяти. Но однажды она включила фильмпро привидения. Сказала, что это комедия. Это была не комедия. Мне было пятьлет, я смотрела на экран и не могла отвести глаз, хотя было страшно. А потом яне спала три ночи. Мама ругалась. Папа хотел уволить няню. Но я попросила еёоставить. Потому что она научила меня... не знаю. Смотреть страху в лицо.

Она замолчала. Я смотрел на неё, на её руки, которые теребили край одеяла.

— Я не смотрела страху в лицо, — сказала она тихо. — Я просто заставиламаму купить ночник и сплю с ним до сих пор.

Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

— А сейчас, знаешь, я почти не боюсь. Странно, да? Похищение, заброшенныйдом, молчаливый тип в шарфе — а я не боюсь. Потому что ты... — она запнулась,подбирая слова. — Ты не причиняешь мне боль. Ты кормишь меня, зажигаешь свечи,дал носки. Ты спишь на стуле у моей двери, потому что боишься... правда не знаючего. Я права?

Я смотрел на неё. Внутри всё сжалось. Она видела. Она понимала. И это былострашнее любых вопросов.

— Ты не чудовище, — сказала она тихо. — Чудовища не зажигают свечи.

Я встал. Слишком резко. Стул скрипнул по полу. Она вздрогнула, но не отвелавзгляд.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела... я просто...

Я взял поднос и вышел. Не оглядываясь. Запер дверь. Прислонился спиной ккосяку и стоял так, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Она сказала, что я не чудовище.

Доброта это или глупость? Она жалеет меня и пытается понять? В этойситуации, когда я ее похититель и она даже не знает, что ждет её дальше.

Но она сказала это. И я не мог выбросить эти слова из головы.

Я спустился вниз, поставил поднос, сел на лестнице. В доме было тихо.Только часы где-то отбивали время, да ветер гулял в трубе камина.

Я закрыл глаза и увидел её. Бледную, с острыми скулами, в моих носках. Онасмотрела на меня и говорила: «Ты не чудовище».

Я не знал, правда ли это. Я не знал, кто я теперь.

Я знал только, что завтра снова принесу ей завтрак. И сяду на стул у двери.И буду молчать. Потому что, если я заговорю — я не смогу остановиться. А если яне смогу остановиться — я скажу ей то, что разрушит всё.

Я открою дверь.

Я назову своё имя.

Я скажу, что она не должна была оказаться здесь.

Я скажу, что мне жаль.

А этого нельзя. Это — конец. Не только для меня. Для неё тоже.

Я просто буду приносить еду, зажигать свет и сидеть, молча сидеть. И будупомнить, что я — тот, кто держит её здесь. И что у этого есть цена.

Я не знаю, кто заплатит её.

Но я знаю, что завтра утром я снова войду в её комнату. И снова увижу еёглаза. И снова не скажу ни слова.

Потому что это единственное, что я ещё умею.

Глава 11

Следующие два дня слились в один. Я ела. Немного, без аппетита, но ела. Онприносил еду, забирал пустую посуду, зажигал свечу вечером и уходил.