Царская невеста. Я попала! Книга 3

Глава 1

Я почувствовала запах гари — молния попала в оглоблю и испепелила лошадь. Плотный запах жареной плоти ворвался в ноздри, неуместно напоминая запах готового шашлыка. Кожа пылала, словно обгоревшая, а в глазах от яркой вспышки молнии по-прежнему было темно.

Разочарованно открыв глаза, я уставилась на мир, который так жаждала покинуть: ногайцы в страхе смотрели на меня, а вокруг то тут, то там били молнии. Дождь лил как из ведра, сузив наш мир до размеров видимости.

Отбросив раздражение, я вновь воздела руки к небу и принялась молить небеса послать мне спасительный разряд. И по дрожи пальцев поняла, что мощная стихия вновь покоряется мне и силе моего желания. Над нами в небе образовывалась гигантская воронка и молнии так и засверкали внутри нее.

Ужасные крики раздались вокруг и отвлекли меня: дрожащие кочевники пальцами показывали на нечто, что появилось между нашей кибиткой и мощной воронкой.

Белая фигура Светологоры дрожала на ветру и протягивала ко мне руки. Вот она двинулась на меня — и я поняла, что у нее нет ни ног, ни плотного тела. Призрачный образ взывал к моему благоразумию, но я отвергала его, не хотела слушать и слышать. Вот она подняла руку и тонкими пальцами вытащила из-за пазухи точь такой же амулет, как дала мне. Обещанная защита!

Я как сомнамбула последовала ее примеру и вытащила свой, висящий на шее, оберег в виде медного солнца. Вделанный в самом центре круга янтарь была расколот пополам.

С силой сжав амулет, я почувствовала странное спокойствие. «У тебя есть важное дело, ради которого ты пришла в этот мир», — прозвучали в ушах ее слова так, словно это она шепнула мне их на ухо. И я, замерев на секунду, кивнула.

Образ Светлогоры растаял, будто его и не было. Дождь все также заливал мир потоками воды, а я смиренно опустила голову и заплакала. И то были слезы очищения.

***

Лагерь притих. Буря разметала и пленников, и ногайцев. Последние оцепили лагерь и принялись раскладываться на ночлег. Я ленивым взглядом следила, как они расчищают места под кострища и пытаются зажечь мокрые ветки, которые дымили и всячески сопротивлялись огню.

Лошадей распрягли и часть стреножили, пустив пастись. Другая часть была под дозорными, которые охраняли лагерь и иногда хрипло покрикивали на пленников, которые по-прежнему прятались под моей кибиткой.

Трое ногайцев кривыми ножами ловко разделывали обожжённую лошадь. Они переговаривались, иногда косясь в мою сторону. Анфиса пряталась в кибитке и по всхлипам я слышала, как она плакала.

У меня же в душе не было ровным счётом ничего. Я равнодушно взирала на кочевников, которые старались не показывать своего ужаса, но я чувствовала его буквально кожей. Во что они верили? В духов? В Аллаха? Мозг отказывался соображать и вспоминать что бы то ни было. Да я и никогда не специализировалась на этом отрезке русской истории. Меня манили женщины-правительницы, а рабами я интересовалась мало. Поэтому даже не представляла, что сейчас происходит в политическом и экономическом устройстве кочевников.

Работорговлей на южных рубежах России занималась Золотая Орда и три ханства: Казанское, Астраханское и Крымское. В Казани и Астрахани были крупнейшие рынки торговли пленными и рабами, а через крымский порт Кефе ежегодно тысячи людей переправлялись в Турцию и Египет.

Кефе — это Кафа, древнее название Феодосии. Я никогда там не была — самая близкая точка в Крыму, где мне удалось побывать — это Судак. Там на горе возвышалась разрушенная генуэзская крепость, где я провела жаркие полдня из своего длинного учительского отпуска.

Что ещё я знаю про ногайцев? Да почти ничего. Кочевники, живущие разведением лошадей да набегами. Разбойники и работорговцы. Весь их внешний вид отталкивал, а мысль о том, что кто-то из них мог выпустить стрелу, что убила моего любимого — вызывала ненависть.

Я вяло оглядывала лагерь и раздумывала, что мне теперь делать. Слова Светлогоры о том, что мне нужно сделать какое-то важное дело, не очень-то и вдохновляли. Ступни по-прежнему оставались опухшими и сильно болели, и я могла только сидеть, причем максимально неподвижно. Жить не хотелось.

Сжимая в руках амулет с расколотым янтарём, я раздумывала над тем, что произошло сегодня. Неужели я смогла организовать грозу и притянуть к себе молнию? Такое возможно? И если да, то почему можно управлять стихией, но нельзя — собственной жизнью?

Костры по лагерю потихоньку разгорелись, разгоняя белесый дым над поляной. Пять огромных котлов водрузили над огнём, набрав воды из ближайшего болотца. Вся задняя часть мёртвой лошади была порублена на бульон. Из полотняного мешка в котёл также ссыпали пшеницу. Значит, будет суп с мясом. Желудок некстати забурлил и я даже разозлилась на него: он напомнил мне, что я всё ещё жива и тело нуждается в пище.

На тепло костра выползали пленники из-под помоста. Их руки были связаны спереди и привязаны к толстой верёвке, и они, передвигаясь бочком, уселись вокруг костра и грели озябшие руки. Слабо перешёптываясь, поглядывали на меня и крестились.

Сзади подползла Анфиса и накрыла меня войлочной кошмой, которую сняла с моей лежанки. Она была очень вонючей — пахло застарелыми запахами немытого тела, бараньей шкурой и какиой-то тухлятиной. Я передёрнула плечами и сбросила с себя эту чужеродную вещь.

— Не надо, — с раздражением осадила подругу. — Не хочу пахнуть, как они!

— Арина, как ты думаешь, почему мы видели Светлогору? Они её тоже… убили?

Я похолодела. Эта мысль даже не приходила мне в голову, а сейчас, озвученная Анфисой, она сильно меня страшила. Ни к кому в этом мире не относилась я так тепло, как к знахарке. Разве что только к Петеньке…

— Не говори ерунды! — прикрикнула я на Анфису. — Это она ко мне приходила… Чтобы я не ушла из этой жизни с помощью молнии!

— Как Марья Салтыкова? — умные карие глаза расширились от ужаса.

— Я и есть Марья Салтыкова, — зло бросила я. Стольким людям я уже открылась, и ничего мне это не дало. Ни признания, ни помощи. Так и осталась безвестной Ариной. — Душа моя пришла вместо Арининой, когда та умерла. Только вот никто мне не верит.

Анфиса зажала ладонями рот и в ужасе отползла от меня в глубину юрты. Сдавленный звук донёсся из её рта, но мне было всё равно. Будет бояться — меньше станет приставать.

Я почувствовала, что душу окутал спасительный панцирь равнодушия. Если ни к кому не привязываться и никого не поощрять — то и жить на свете легче. Только сама за себя.

От костров потянуло запахом вареного мяса. Весь отряд голодными глазами следил за котлами, в которых кашевары помешивали конину. Один из ногайцев громкими криками заставил русских пленников подняться и погнал к болотцу между деревьев, где знаками показал, что они могут умыться и попить. Те по очереди, чтобы не свалиться в воду, исполнили приказание.

Когда они все пришли назад, одна женщина заговорила с охранником, а потом указала на меня. Он перебросился с ней парой фраз, а потом пошёл спрашивать у главного. Они вновь подошли к пленнице и уже втроём что-то обсуждали на повышенных тонах. Я лениво наблюдала за ними, а потом с удивлением увидела, что женщину отвязали от общей веревки и она, что-то держа в руках, уверенно пошла к моей кибитке.

Это была Алтын. Немного неровно ступая, она приблизилась и проговорила:

— Я принесла тебе болотных листьев и пиявок. Они помогут твоим ногам! Можно?

Я неуверенно кивнула, и Алтын, взобравшись на помост, присела, осматривая ступни. Потрогала их прохладными пальцами, повздыхала.

— Идём внутрь, джаным, — проговорила она. — Они разрешили лечить тебя, пока мы в пути. Лучше не делать это у всех на виду.

Я послушно отползла в кибитку, прочь со свежего воздуха и любопытных глаз. Алтын удобно устроила меня на подушках на ложе, а ноги положила на деревянный чурбачок, который служил подголовником. Потом пристроила пиявок — по две на каждую ступню, и подождала, пока они отвалятся. Кровь, которая полилась из ранок, свободно стекала по ступне в подставленный комок из ткани.

— Пусть обновится, — проговорила Алтын. — Чтобы не застаивалась. Синяков меньше будет.

Через несколько минут она наклонилась над ранкой и что-то прошептала, потом закрыла ладонью, а когда убрала — кровь остановилась. Анфиса ахнула, а я равнодушно отвернулась. Сегодня я была не в силах испытывать хоть какие-то эмоции.

Дальше Алтын взяла прохладные мокрые листья и обернула ими ноги. Это было настоящее облегчение! Горячая пульсация в ступнях наконец-то прекратилась, и листья будто вытягивали из тканей боль. Я благодарно пробормотала:

— Спасибо, Алтын! Оставайся на ночь со мной, если эти будут не против.

Алтын кивнула и позвала Анфису:

— Пошли сходим за едой, а то нам ничего не останется.

Спустя десять минут они вернулись с тремя мисками, в которых в жирном бульоне плавали хрящи и кости с остатками мяса, а также разваренная пшеница. И только в одной миске были полноценные куски мяса.

— Я сказала им, что ты велела принести мяса, — довольно хмыкнула татарка. — Они тебя боятся, дали всё, как сказала.

— Раздели мяса поровну, — скомандовала я. — Нам всем нужны силы.

После того как мы поели и почти облизали свои миски, Анфиса спросила:

— Ты понимаешь их речи?

— Не всё, но они меня понимают. Их язык очень похож на наш, — пояснила Алтын.

— Что нас ждет дальше? — со страхом спросила Анфиса, а я мысленно вздохнула. Конечно, это я знала масштаб работорговли и реальное положение дел, а ей откуда знать?

— Они говорили, что продадут нас крымчакам в через несколько дней пути. А сами вернутся в лагерь. Так что недолго нам осталось.

— Почему? Крымчаки страшнее ногайцев? — спросила я.

— Не знаю. Но эти видели молнии и бледную старуху, и они тебя боятся, джаным. А новые будут относится как к скоту, — пояснила Алтын.

Да уж. Она права. А я по-прежнему обездвижена и могу только ползать по юрте туда-сюда. Никаких шансов сбежать.

— Значит, этих мы тоже напугаем, — равнодушно проговорила я. — Если надо быть колдуньей, чтобы меня оставили в покое, я ею стану.

За стенами кибитки стемнело. Звуки жизни стихали, лагерь устраивался на ночлег. Листья на ногах высохли и стали причинять неудобство.

— Анфиса, пойдём, наберём ещё листьев и пиявок, надо на ночь сменить повязки. И надо бы набрать их впрок, завтра с утра наверняка двинемся в путь.

Переговариваясь, две женщины спустились с помоста и пошли к ногайцам, спросить разрешение на сбор растений в болоте. Я подползла ко входу и тоже дышала вечерним воздухом.

У ближайшего костра полукругом улеглись на мокрую траву русские пленники. Летняя ночь обещала быть сырой, и я посмотрела на вонючую кошму, сваленную грудой у входа.

— Эй ты, — крикнула я ногайцу, охранявшему лагерь неподалёку от кибитки. Он недоверчиво покосился на меня, и я приманила его рукой. — Да иди сюда, не бойся! Не съем!

Я расхохоталась, увидев выражение его лица. Со смесью недоверчивости и страха он подошёл ко мне и уставился в лицо.

— Отнеси кошму пленникам, — протянула я ему подстилку и кивнула в сторону костра. Он не двигался. — Кошма! Ясырь!

Тот сделал шаг вперед, взял подстилку и на вытянутой руке отнес пленникам. Бросил её возле них и тут же отошёл на свой пост.

— Постелите кошму, чтобы не замёрзнуть, — крикнула я своим сородичам и жестами показала, как именно. Те по очереди поднялись, постелили плотный войлок под свои уставшие тела и повалились навзничь.

Как же это унизительно! Жить связанными с другими пленниками. Еда, походы по нужде, сон — всё должно быть согласовано с другими людьми. Долгая дорога и так утомляет, а если кто-то отстаёт — то медленнее идёт вся цепочка. Я закрыла глаза и приказала себе не думать об этом. Не думать о Пете. О Михаиле и Мишеньке. О Самаре. О доме. О рабстве. Как Скарлетт, я подумаю об этом тогда, когда смогу. Не сейчас.

С болота вернулись мои подруги. В глубокой деревянной миске плавали листья и пиявки. Они уложили меня на ложе и вновь повторили процедуру с ногами. От их бескорыстной заботы я расплакалась. Потом отвернулась и закрыла глаза, чтобы ни с кем не разговаривать. Сколько ещё таких дней, наполненных болью в ногах и унижением, мне предстоит пережить?

***

— Маша, Маша, вставай! Крымчаки!

Алтын растолкала меня на рассвете, чтобы подготовить к продаже пленников. Пошла уже третья неделя неспешного продвижения на юг пешим человечьим шагом. Устали люди, устали кони. Запылённые ногайцы перестали обращать на нас внимание, но бдительность не ослабили. Охрана у них была поставлена на высоте. Всё чётко и без сбоев. О побеге я даже не помышляла.

Мы обсудили всё заранее. Алтын утверждала, что самое главное — это сразу дать понять, что мы ценные пленницы. Она предложила выдать меня за госпожу, а их с Анфисой — за моих служанок. Тогда и продадут дороже, и шансов попасть в богатый дом больше. А у обеспеченных людей и жизнь лучше, и работа легче.

Алтын расплела мои косы и начала расчёсывать их пальцами. Льняные пряди от дорожной пыли и кожного сала потемнели, свалялись, но всё равно были намного светлее, чем у остальных. Татарка заплела их в тугую косу и уложила на голове короной. Налобной повязкой закрепила их и украсила. Потом посмотрела на меня, вздохнула. Платье было измято и пахло потом, которым мы все тут обливались из-за жары.

Сегодня тоже был ясный день, на небе — ни облачка. К обеду тут будет настоящее пекло.

Я уже могла недолго ходить. Ступни пожелтели, и наступать на них было всё ещё больно, но потребность передвигаться самостоятельно пересилила. И я на своих двоих вышла из кибитки, думая про себя про Русалочку, которой вообще приходилось ходить будто бы по острым ножам. Я её прекрасно понимала…

Пленников выстроили шеренгой, и невдалеке уже спешивался отряд кочевников. Но не они привлекли моё внимание, а дым, который стелился невдалеке. Проследив взглядом за его движением, я обнаружила источник — небольшое поселение, только что сожжённое дотла.

За отрядом крымчаков тянулась толпа людей, по закопчённым лицам которых стекали слёзы. Их, как скот, гнали с холма к нашему лагерю.

Татарские воины, разгорячённые битвой и довольные своей добычей, радостно гоготали и перекидывались фразами с ногайцами. Меня затошнило от их бравого вида.

Процессия ясыря достигла наших костров, и я смогла разглядеть их подробнее. Темноволосые и кареглазые, это тем не менее были русские люди. Печать страшной судьбы уже лежала на их челе, и я с ужасом увидела, что рядом с матерями брели совсем маленькие дети. Как они переживут долгую дорогу?

Сердце забилось сильнее, захотелось раскидать, размазать по земле эту вонючую конницу, как противных насекомых. Вековая ненависть поднялась из глубин души. Предводитель крымчаков придирчиво рассматривал новообращённых рабов и щупал за грудь совсем юных девушек. Те стыдливо опускали глаза и прятали лица в ладонях.

Он довольно лопотал по-своему и отделял молодых и красивых от старых и немощных. Его красивое восточное лицо сладострастно ухмылялось, и мне захотелось плюнуть в наглую рожу.

Но прежде, чем я смогла сдержать неуместный порыв, я увидела страшное. Юная мать баюкала младенца, пряча его в пелёнках. Её соседки с жалостью смотрели на неё, отводя глаза. Я неуклюже спустилась с помоста, и как была, босыми жёлтыми ступнями перебирая по вытоптанной степной траве, подошла к ней. Протянула руки, чтобы взять малыша и унести в кибитку — я могла сделать для него лишь это. И замерла.

Безжизненное личико грудного малыша мелькнуло среди вороха мягкой ткани. Юная мать испуганно дёрнула его к себе, но я уже поняла, что малыш мёртв. Сердце пронзила острая боль, и из моих глаз полились слёзы. Я осторожно обхватила кулёк и бережно потянула на себя, приговаривая:

— Он спит, я унесу его в безопасность, отдай его мне. Я смогу его защитить. Вот, вот так… — услышав русскую речь, молодая женщина беспомощно разжала руки и позволила забрать своего мёртвого ребёнка.

Небо потемнело. Невесть откуда налетели тучи, подул пронизывающий ветер. Пять минут назад было ясное небо, а сейчас оттуда закапали тяжёлые холодные капли — будто слёзы, безостановочно текущие у меня по щекам. И чем сильнее я плакала, тем плотнее становилась стена дождя.

Поражённые крымчаки, следившие за этой небольшой сценкой, начали разбегаться в поисках укрытия, лагерь суматошно задвигался. Я же спокойно несла малыша к кибитке и плакала, вымывая из сердца тоску и боль. Последнее, что я увидела, скрываясь в своей кибитке — пристальный взгляд предводителя крымчаков, который отдавал непонятной тоской и горечью. Мысленно послав в него проклятье, я зашла внутрь.

Глава 2

Сколько длился торг и всех ли купили эти степные воры — не ведала. Я оплакивала свою судьбу и жизнь этого малыша, сиротливую долю моего собственного сына и будущее тех русских людей, которых гнали на чужой жаркий юг.

Страх и неизвестность, боль и тяжкая работа, необходимость подчиняться воле других людей — как много смыслов зашито в одном страшном слове — рабство. Пронизительные славянские песни о нелёгкой судьбинушке на чужой стороне не передавали и сотой доли того отчаяния, которые владели людьми, попавшими на крючок к этим степным хищникам.

Спустя какое-то время в мой шатёр вошёл предводитель крымчаков. Я, заплаканная и отчаявшаяся, даже не взглянула на него. Он по-хозяйски расположился на мягком полу и остро глянул мне в лицо:

— Рюски ханым? — спросил он с ужасным акцентом, в то время как тёмные глаза перебегали с моих глаз на волосы и обратно.

Я, сделав вид, что не поняла, молчала. Он что-то крикнул в пустой проём и спустя пару мгновений в кибитке появилась Алтын. Он повторил вопрос.

— Он спрашивает, ты русская госпожа? Имеет в виду, что не крестьянка. Отвечай, что да, лучше будут относиться.

Я молчала, уставившись в узкое, как у степного ястреба, лицо. Мужчина был силён и красив, и от этого хотелось плакать ещё больше. Не могут быть привлекательны чудовища.

— Эйе, — проговорила Алтын. И что-то ещё добавила. Крымчак взглядом указал на мои босые ноги, и моя подруга что-то быстро затараторила на татарском, объясняя их состояние. Тот кивал, продолжая меня рассматривать. Потом взгляд его притянул свёрток с мёртвым ребёнком, который лежал у моих ног.

— Ребёнка похороните, — быстро сказала я, глядя кочевнику в глаза. Алтын тут же перевела.

— Йок, — тут же сказал он. Отказал.

Я отвернулась и подтянула под себя ноги. Он забрал свёрток и вышел из юрты. Дождь за окном продолжался.

—Тебе надо учить их язык, — сказала Алтын. — Пока есть время в дороге, я могла бы давать уроки.

— Я итак знаю. Эйе — «да». Су — «вода». Йок — «нет», — равнодушно возразила я.

— Это не знание языка! Всё равно продадут и заставят учить речь нового хозяина! Лучше уж сейчас понимать, что они говорят!

— Я не буду! — отрезала я. — Лучше научи, как ты кровь останавливала от пиявок. Что шептала?

— Слова, — резонно пояснила Алтын. — Слово великую силу имеет, да не все в неё верят. Разбрасываются словами, судьбу свою гневят. А если знать, что говорить, то и кровь останавливать сумеешь.

— Какие слова ты шептала? — продолжила я допрос.

— Татарские, — без тени улыбки сказала Алтын. — Научу, коли язык познавать начнёшь, а то так ведь и навредить можешь.

Я понуро опустила голову.

Кибитка внезапно дёрнулась и поехала. Вот и началась наша долгая дорога. Алтын прикрыла занавеску на входе и отделила нас от всего мира.

— Ты молодая ещё, глупая. Всех порядков не знаешь. Нас продадут на базаре, как лошадей. Баранов видела, как продают? Нет? Шерсть смотрят, под хвост заглядывают. Много чего смотрят, а бараны терпят. Вот мы теперь — как те бараны. И кого-то купят в стадо на разведение, а кого-то сразу в шурпу. Ты куда хочешь — жить дальше или в шурпу?

— Я никуда не хочу! А если выбор и стоит — то лучше в шурпу, чем на разведение. Знаю я, что за порядки у них там. Самых красивых да молодых используют как наложниц. Я не для этого пришла в этот мир!

— А для чего? Разве ты не хочешь мужчину любить, детей родить? — резонно ответила Алтын.

— Хочу! Но не так! — я начинала закипать.

— А кто из нас решает, как оно будет? — улыбнулась Алтын. — Думаешь, мне нравилось на кухне у бояр манты лепить? Я, может, тоже госпожой хотела быть, как ты, в парчовом платье ходить да постель господину согревать. Только он тебя выбрал, а не меня.

Я замерла. Алтын правду говорит. Не было у меня ещё в этом мире по-настоящему тяжёлой доли. Я не пахала землю на полях, не трудилась до седьмого пота на подворье у Салтыковых, не знала доли настоящей крестьянки. Самый трудовой период у меня был в услужении у Марфы — но и там я была в тепле, сыта да накормлена. Разве что спина и глаза уставали. А вот Алтын с утра до ночи пропадала на кухне. И ни разу я не слышала от неё ни словечка жалобы.

— Вот ты слова заветные знать хотела. А как тебе их доверить, если из твоего рта только жалобы и льются? Ты гневишь своего Бога, ругаешь его за судьбу. Но посмотри — ты сыта, и ноги твои, хоть и болят, но едут на колёсах. А выгляни из кибитки? Там твои же, русские люди, идут пешком под проливным дождём, который ты и вызвала же. И идти им так до самой ночи. А потом спать на мокрой траве. Кто-то простынет, у кого-то ребёнок умрёт от холода… Ноги в кровь собьют!

— Замолчи! — прикрикнула я и зажала руками уши. — Позови их всех сюда, пусть со мной едут!

— Не велено! Тебя особо везут, как ценную рабыню. И никого из простых рабов к тебе не допустят! Да ты оглянись — так в жизни везде. Кто-то пешком идёт, кого-то на кобыле везут. Почему? — допытывалась Алтын, а я вновь начала плакать. Молчала.

— Потому что у каждого своя судьба. У кого-то она в том, чтобы просто выжить и детей прокормить, дать Роду сильных сыновей и дочерей. И просто каждый день жить — это и есть подвиг. А у кого-то судьба — пережить богатство и славу. Как они это перенесут? Останутся ли людьми или зло начнут творить? У тебя судьба — покориться и пройти по жизни рабыней. Как ты сможешь это сделать? Своевольная ты, Арина, вот и доля тебе досталась такая, которая покажет тебе цену этой воли. Разве нет?

Слова Алтын давили и одновременно заставляли задуматься. Для чего мне досталась эта жизнь, полная невероятных событий? Почему сорок лет ничего не происходило, а за последние три года я проживаю словно бы десять чужих жизней? Почему мне здесь хуже, чем там? Или, наоборот — там я скрывалась от жизни, как умела, а здесь у меня просто нет таких возможностей?

— А если не в этом моя судьба? Знахарка сказала, что мне нужно выполнить какую-то задачу, роль свою исполнить. Но не может же она заключаться в том, чтобы жить рабыней!

— Почему не может? Оглянись вокруг — сколько рабов ты видишь? Чем ты лучше их? Почему им — судьба быть рабами, а тебе нет?

«Да потому что я — из будущего, я знаю историю, я умна и образованна! Я выше их всех!» — захотелось мне закричать, но в последний момент я подавила вопль.

Умные глаза Алтын пытливо глядели в моё лицо.

— Гордыня в тебе говорит. Ты и у Бориса Михайловича в тереме горделивая была, всё заносилась, нас за людей не считала. А обратная сторона гордыни знаешь какая? — Алтын сделала паузу. — Вот она, оглянись вокруг. Вонючая юрта, конское мясо да битые пятки. И шагу не сделаешь без тех, кого ты так презирала. Без меня, без Анфисы, без воли кочевников, от которых тебя передёргивает.

— Так и что? Если я перестану гордиться, то всё это исчезнет? — крикнула я на неё. Мне странным образом хотелось выгнать Алтын на улицу в дождь и не слушать её дальше. — Зачем ты мне всё это говоришь?

— Ты знаешь, что делать, если ты тонешь в речке? — вопросом на вопрос ответила татарка. Прикрыла узкие глаза, поглядывала из-под нависших век хитро, оценивающе.

— Нет! — рявкнула я.

— Опустись на дно, а потом оттолкнись пятками и всплыви наверх! — торжествующе ответила она. — Смирись! Начни всё с начала! У тебя уже есть всё, и даже больше, чем у других. Личная служанка, эта юрта, еда, молодость и красота. Ты молода! Глупо гробить себя, ещё даже не познав жизнь.

Я смотрела на её лицо и понимала, что против воли вползают в моё сердце слова Алтын. Смирись. Прими ситуацию. Оттолкнись ото дна. Откажись от себя, от всего того, что было тебе дорого.

— И последнее, что я могу сказать тебе. Если Аллах дал тебе такую жизнь, а ты от неё откажешься, совершив великий грех, то тебя ждёт настоящий ад. А если ты сможешь оттуда вырваться, вымолив у него ещё один шанс на искупление — то он пошлёт тебе жизнь в десять раз хуже этой. Ты родишься в какой-нибудь выгребной яме, и не будет у тебя ни этой красоты, ни возможности испытать удовольствие и сытость. Поэтому не гневи его своими горделивыми речами. Не до того сейчас!

Алтын высказалась и отвернулась от меня. В глубине юрты, тонущей в сумерках, притаилась Анфиса, которая всё это время сидела, не шелохнувшись. Её тёмные глаза подозрительно блестели, а нос был красный. Я и не подозревала в Алтын такую страсть и неведомую мне мудрость.

Что она предлагает? Подставить вторую щёку? Отказаться от борьбы и сдаться во власть течения и чужих решений? Разве в этом будет толк? Разве не превращусь я в какашку, которую мотает от одного конца проруби к другой?

Но разум подсказывал, что у меня всего два выхода — поступить, как Алтын, или умереть, как Маша. Третьего не дано. И решать надо прямо сейчас.

***

Я страсть как хотела выйти из кибитки и пройтись по земле, размять ноги, которые совсем ослабли от бездействия. Но Алтын удерживала от такого опрометчивого шага — стоит мне показать, что я почти здорова, и я лишусь своих привилегий. Ногайцы передали меня крымчакам как ценную заложницу, рабыню с собственной кибиткой и со следами непокорности. Если сейчас сделать неверный шаг, то моя цена на рынке сильно понизится. Нельзя этого допустить.

Поэтому я подползала к открытому проёму кибитки и подолгу смотрела на дорогу. Лесостепи давно кончились, и красная земля южной русской степи западнее Волги — тоже. Судя по всему, мы вступили в земли между Волгой и Азовским морем. Вокруг было всё также зелено и красиво, лето вступило в свою середину. Днём стояла изнуряющая жара, и красным от солнца северянкам, понуро бредущим по рабской дороге, выдали куски ткани, чтобы они прикрыли лица и руки.

Девушки повязывали платки так, чтобы были видны лишь глаза. Да и те щурились на ярком солнце. В день, когда мы увидели море, над процессией настала тишина. Крымчаки спешились, торопливо искали укромную бухту и привязывали лошадей.

Радостно перекрикивались между собой, снимали свои остроконечные шапки с лошадиными хвостами и приглаживали потные короткостриженые головы. Стаскивали с себя одежду, оставаясь в одних шароварах, и с криками наслаждения погружались в синее море.

«Чабак», «Балык-денгиз» слышалось с их радостных уст. Алтын перевела нам, что это означает «Рыбное море», или «Море с лещами». Судя по всему, это и было Азовское море.

И только увидев его, я осознала, что поворота назад нет. Михаил мертв, я далеко за пределами родного Поволжья. И здесь меня никто не спасёт.

Рабам тоже разрешили искупаться, но отвернуться крымчаки отказались. А пленные не хотели лезть в воду в том, в чём пришли. Кто-то из пришлых южан, из сожжённой кочевниками деревни, сказал им, что потом одежда будет солёная и станет ещё хуже.

В итоге темноволосые полонянки из разорённой казачьей станицы первыми поскидывали потные рубашки и плотные юбки и полезли в воду голышом. Они плескались и резвились, зовя за собой светловолосых северянок. И те, немного помявшись, последовали их примеру. Я же подумала, что это была одна из первых уступок своему новому положению рабов. Стыд здесь будет только мешать.

Скинув свою грязную рубаху, я тоже устремилась к волнам. К чёрту своё положение, к чёрту юрту, к чёрту Алтын. Я хочу купаться здесь и сейчас!

Позже, расчёсывая солёные волосы, вставшие колом, и почёсывая кожу, стянутую высохшей солью, я услышала из своей кибитки, как наши женщины завели протяжную русскую песню. Ни Алтын, ни Анфисы рядом не было — они присоединились к полонянкам.

Прислушавшись к грустному мотиву, я начала осторожно подпевать. Песню я не знала, но слова в ней были о далеком доме, о вечной тоске по родным людям, о берёзках, которые остались где-то там, отдав своих детей на произвол судьбы. Женщины словно прощались со своей родиной, здесь и сейчас осознав, что назад пути не будет.

Словно бы они, как и я, при виде моря поняли, что судьба их изменилась бесповоротно. И этот плач болью отзывался в сердце, вызывая тоску по родным волжским берегам. Проплакав до середины ночи, к утру я забылась тяжёлым сном.

***

— Алтын, как будет по-татарски «хочу сладкого»? — спросила я будто бы невзначай.

— Зачем тебе? Они всё равно не поймут, — равнодушно махнула рукой Алтын, которая дожевывала кусок лепёшки.

Уже седьмой день мы ехали, то приближаясь, то удаляясь от Балык-денгиз. На отдых больше не останавливались, были только длинные ночные остановки.

— Почему не поймёт? Ты же как-то с ними разговариваешь? — удивилась я.

— Уже нет. Ногайцы — те понимали, а эти какие-то не те татары. Я сама их еле понимаю, и то больше по знакам. Совсем по-другому говорят, — пожаловалась Алтын.

— А тогда как ты хотела меня учить их языку? — растерялась я. Только-только созрела попросить её дать мне урок и вот тебе.

— А я подумала — зачем мне тебя учить? Выучишь, и Алтын не нужна тебе будет. А так, пока при тебе, и мне повезти может.

Хитрая татарка даже не смутилась. Я поразилась её гибкости и мышлению — вот уж кто точно не пропадёт.

— Да и нет у них сладкого, сколько не проси. Уж и зёрна все съели, и сушёное мясо кончилось. Как бы голодать не начать, — деловито сказала Алтын. Она меня удивляла — целыми днями болтала со мной ни о чём, а самые важные вещи скрывала.

— Им невыгодно нас голодом морить, как на базар потом везти? — сказала я и изумилась тому, как буднично я это произнесла. Как будто это нормально — продавать людей на рынке.

— Ну когда самим есть нечего, где еду для рабов взять? — резонно заметила Алтын. — Но ты не переживай, их главный глаз с тебя не сводит, пока ты у входа нежишься. Будешь с ним ласковой — он тебя накормит.

Меня передёрнуло от этих слов, но правда была такова, что это крымчак на самом деле кидал в мою сторону заинтересованные взгляды.

Алтын как в воду глядела — под вечер он самолично пришёл в кибитку и завёл разговор на ломаном русском:

— Что ты уметь, кызы? — с трудом выговорил он, а я обомлела. Неужели знает наш язык, и только притворялся, что не разумеет?

— Я всё умею, — быстро ответила. — Что именно тебе надо?

— Шайтана визивать уметь? — напрямик спросил он, а глаза заблестели.

Я театрально рассмеялась:

— Ну коли бы умела шайтана вызывать, уже бы вызвала. Мой шайтан разнёс бы всю вашу шайку, и я бы уже домой летела!

— Вода уметь визивать, — возразил он мне, ткнув пальцем на небо. И я вспомнила дождь, который закапал надо мной и мёртвым младенцем.

— А если умею, то что? Зачем спрашиваешь? — уточнила я.

— Думать, кому тебя продать. Дарагой рабыня, ошень дарагой, — покачал он головой.

Вот, значит, чем объяснялся его интерес и взгляды в мою сторону. Барыши считал.

— Умею! Лечить умею и будущее знаю, — уверенно сказала я. — Только кому попало не скажу. Будущее знать ещё заслужить надо!

— Карашо, — согласился он. — Базар не везти тебя, сразу хозяин везти. Показать шайтана надо, тогда бакшиш много!

— Покажу я тебе твоего шайтана, — пообещала ему я. — Только служанок моих возьмём! Я без них шайтана не умею вызывать!

Вместо ответа разбойник вытащил коричневую мозолистую руку, плюнул на ладонь и протянул мне, чтобы скрепить сделку. Я, недолго думая, плюнула на свою руку и протянула в ответ. Мы скрепили договор рукопожатием и он вышел.

А я поняла, что именно в этот момент приняла глубоко внутри решение, что буду жить, несмотря ни на что. Приму свою судьбу, смирюсь, и посмотрю, что из этого выйдет. В конце концов, Светлогора обещала мне какую-то важную миссию, для которой меня и занесло так далеко от дома. Значит, придётся выполнять. И — кто знает — может быть, в какой-нибудь волшебный день я всё же смогу вернуться на родную землю и увидеть, как возмужал мой сынок?

Глава 3

После длинной-длинной дороги шум приморского города ошеломлял. Я уже успела возненавидеть свою кибитку, и палящее солнце, и запах и вкус конины. Стухшая вода в бурдюках вызывала отвращение, но иногда свежего источника не было по несколько дней, и приходилось экономить и эти запасы.

Алтын всё же сжалилась надо мной и от скуки начала учить меня общим словам в татарском и крымско-татарском языках. И тут на помощь пришло моё прошлое: первые десять лет своей жизни я жила в приграничном с Россией городке в Казахстане. Казахский язык, имеющий общие тюркские корни с татарским, турецким и даже чувашским языком, преподавался в моей школе с первого класса.

Поэтому общие правила и построение предложений я вспомнила легко — и дело встало только за словарным запасом. Я в который раз удивилась поворотам судьбы — будто бы всё в моей жизни, происходившее ранее, готовило меня к тому, что я должна пережить.

Чуждая культура, которую меня с детства учили уважать, ураганом ворвалась в мою жизнь, и мне предстояло в ней как-то устраиваться.

Ехать было невыносимо скучно, и коротать время оставалось только за беседами. Анфиса за время путешествия как-то съёжилась и ещё сильнее похудела — она скатывалась в депрессию на глазах. Мы с Алтын уговаривали её хоть немного поесть, но она забивалась в дальнюю от входа точку кибитки и молчала целыми днями. Мне было очень жаль давнюю подругу, но что с ней делать — я не знала.

Алтын же оказалась очень полезной служанкой. Она приносила мне поесть и последние сплетни, а также служила переговорщиком между мной и предводителем кочевников. Он неустанно напоминал, что мне надо будет «вызвать шайтана», чтобы убедить нового хозяина в своей ценности. Я кивала, хотя совершенно не представляла, как я буду это делать и как покажу, что я колдунья. Силилась вспомнить опыты из химии — лакмусовая бумажка, йод. Наверное, средневековые крымские татары бы впечатлились. Но из чего делают лакмусовую бумажку, я не знала. Или не помнила.

Солнце уже садилось за горизонт, когда мы въехали в Кефе. Погонщики скота, замотанные по брови женщины, и кругом пыль. Глинобитные домики, деревянные и каменные строения — всё было вперемешку, без всякой логики и планирования. Кривые улочки, беззубые мужчины и грязные босые дети, которые шумно кидались в русских пленников арбузными корками. Чужая речь, шум и гам и над всем этим — синяя полоска моря вдалеке. Юг. Перевалочный пункт нашего путешествия.

Я рассказывала Алтын то, что помнила про Кефе, а по-русски — Кафа. Когда-то, в ХII–XV веках, на этих берегах были греческие и европейские колонии. А заправляли торговлей генуэзские купцы. И все потоки рабов, стекающиеся к морю, были под их контролем. Эти христиане — а они были рьяными католиками — установили правила, по которым вывозить рабов было разрешено только через порт Кафы. Сегодня мы знаем этот крупный в прошлом торговый порт и перевалочный пункт как провинциальный крымский городок Феодосию.

Меня всегда удивляла двуличность генуэзцев. Будучи рьяными католиками, они поддерживали отношения с Золотой Ордой и получали немалую прибыль от торговли рабами. Но помимо этого ими была создана организация, целью которой было удержание работорговли в рамках христианской морали, как того требовал Папа Римский. На деле же это предприятие пыталось установить монополию на всем Черноморском побережье, контролируя все потоки живого товара в этой местности.

Алтын слушала, раскрыв рот. Иногда я увлекалась и пересыпала речь научными терминами, тогда татарка перебивала, спрашивала, пока ей не становилось понятно. Истории про генуэзцев и про то, как они пытались контролировать все выходящие из Кафы работорговые суда, увлекли её, а мне дали небольшую передышку перед пугающей неизвестностью. Я рассказывала, как специальные комиссии осматривали суда, взимали плату с купцов и следили, чтобы рабы-христиане не попали в руки мусульманских хозяев.

Но потом Крым был завоеван Османской империей, и монопольная власть генуэзцев пала. Работорговля стала одним из крупных источников дохода Турецкого государства.

Алтын, в отличие от меня, относилась к этой теме спокойно. Она не видела в торговле живым товаром ничего странного — в её мире это было хоть и ужасно, но естественно. А я же не могла сказать ей, что в будущем это изменится, и позорная практика торговли людьми прекратится.

Кафа сегодня была османским городом. Здесь действовали крупнейшие базары, где будущие хозяева могли купить себе гребцов на галеры, работников на поля, охранников, домашнюю прислугу и наложниц.

Но рассмотреть город как следует мы не могли — все отверстия в кибитке задраили, и мы были вынуждены сидеть в духоте и слушать звуки многотысячного населения Кафы. Как бы я ни старалась заглушить чувство радости, оно всё же прорывалось наружу. Окончание долгого путешествия и предчувствие скорых перемен будили тревогу и волнение. Последний раз такие же чувства я испытывала перед экзаменами в университет. Долгая подготовка, томительное ожидание и вот оно — окончание длинной дороги и скорый результат. Что же будет?

Судя по звукам, перед нами открыли, а потом закрыли ворота. Стало немного тише. Послышались резкие крики, понукания. Полог, служивший у кибитки дверью, приподнялся и резкий голос скомандовал:

— Мында кель!

Первой пошла Алтын, потом Анфиса и, наконец, я. Ноги, хоть и полностью зажили за два месяца пути, всё равно не держали. От волнения, от долгой дороги, от отсутствия движения они сделались мягкими, как вата.

Спустившись с деревянного помоста на колёсах, я огляделась. Мы находились в прямоугольном дворе, который со всех сторон был окружён галереей с полукруглыми арками в османском стиле. Из галереи внутрь дома вели многочисленные остроконечные двери. Сам дворик был выложен камнем, и его нещадно палило солнце. Тень была только под крышей.

Толстый турок в длинном полосатом кафтане и белом потасканном тюрбане кривым ножом разрезал верёвки, которые успели нещадно повредить нежные славянские запястья. Женщины потирали саднящие места и осторожно оглядывались. Пахло навозом, острым перцем, лимоном и готовящейся пряной едой. От смеси ярких запахов кружилась голова.

Из галереи вышла женщина в длинном платье и накидке, скрывающей лицо и плечи. Турок что-то ей гаркнул, и она махнула рукой. Подгоняемые его жестами, женщины гуськом зашагали за укутанной мусульманкой. Нас погнали за ними.

Хозяйка вела нас через галерею к угловой постройке, которая венчалась круглой крышей, как у церкви или мечети. Зайдя внутрь, я сразу поняла, где мы: спёртый воздух, наполненный мутным паром, и запах мыла и эфирных масел был мне знаком. Хаммам.

Из груди вырвался вздох облегчения и удовольствия. Плеск воды, тонкие голоса. Укутанная по глаза женщина сняла своё покрывало при входе и повесила на крючок, вделанный в каменную стену. Потом жестами показала нам на комнатку, куда мы зашли всей гурьбой и остановились. Она была пуста, и что было в ней делать — непонятно.

— Раздевайтесь, — сказала Алтын. — Тут надо будет оставить одежду, а потом нас поведут мыться. Это баня такая.

Женщины неуверенно заговорили. Зашла другая женщина, постарше, и принесла два больших деревянных таза. Поставила на пол, рядом положила два куска мыла. Что-то сказала на своём языке и жестами показала, что делать. Каждая из нас тут же поняла, что требуется.

Нам дали тазики и мыло, чтобы мы постирали свою одежду. Пленницы обрадовались: это было первое, что хотелось сделать. Где что находится в этой странной бане, усвоили быстро. Вот там — котлы с кипятком, в большой центральной зале, и большие резервуары с холодной водой. Тут стираем вещи и раскладываем на камнях.

Затем нас, голых и уже немного распаренных от влажного воздуха, повели в другую комнату, где дали грубые тряпицы и мыло, и мы с наслаждением смыли с себя пот и грязь многодневной дороги. Потом вывели в общий зал, где кроме нас были только две женщины: молодая и постарше, которые встретили нас на входе.

Велев лечь на тёплые каменные плиты, они придирчиво осматривали каждую. Проверяли подмышки, ногти, кожу. Потом поднимали разомлевших русских, осматривали голову старым как мир способом. Я догадалась, что искали вшей и паразитов. Девушки снова валились навзничь и засыпали мертвецким сном.

Мы с Алтын вымыли Анфису, которая совершенно потеряла волю к жизни. Она безостановочно плакала и не хотела, чтобы её трогали. Алтын постирала её рубаху и юбку, вычистила грязь из-под отросших и поломанных ногтей. Три раза вымыла волосы, потом заплела их во влажную косу.

Поздно ночью, когда почти все девушки уже спали, нас всех растолкали, велели надеть свои мокрые, но чистые одежды и вывели в галерею. Но долго идти не пришлось: через две двери оказалась пустая комната, на полу которой были разложены тюфяки, застеленные чистыми тряпками.

Молниеносно распределившись по спальным местам, мы улеглись и заснули мертвецким сном.

***

На следующий день пленниц разбудили рано. Ночь была жаркая, и мокрая одежда на наших телах высохла за ночь. С первыми лучами солнца двор наполнился звуками и запахами.

Ржали лошади и переговаривались люди на своём каркающем языке. Слышались женские голоса и плач. Откуда-то повеяло дымом и выпечкой. Несмотря на раннее утро, жара уже овладевала каменным прибежищем, и выходить на улицу никому не хотелось.

Судя по форме зданий и густонаселенности, нас привезли в караван-сарай. Этакая гостиница для путешественников с хамамом, где можно переночевать, освежиться перед дорогой и перекусить. И русские пленники здесь — обычное дело.

Вчерашняя женщина из хаммама выгнала нас в комнатку с водой и одним большим полотенцем на всех, где знаками велела умыться и справить нужду. Затем в ту же комнатку, где мы спали, принесли горячие лепешки и скисшее кобылье молоко — кумыс.

Алтын, которая чувствовала себя как рыба в воде, быстро объясняла сморщившимся от отвращения девушкам, что его можно пить и что скорее всего до обеда другой еды не дадут. А то и до вечера. Пришлось пить.

Я тоже чувствовала себя, как и другие пленницы. Из родного на нас осталась только одежда — рубахи, сарафаны, юбки, вышитые платки. Всё остальное — краски, камни, запахи и еда — чужое, враждебное, готовое поглотить без остатка.

После завтрака всех вывели во двор караван-сарая, пересчитали и выдали чистые покрывала — накрыться. Солнце уже палило вовсю, поэтому девушки безропотно накинули на головы ткань, но лица закрывать не спешили. Да никто и не требовал.

Нас снова связали — на этот раз и я и две мои подруги оказались повязаны в единой цепочке — и гуськом повели пешком по городу.

Я во все глаза смотрела по сторонам. Если бы я не знала, что это Крым — то подумала бы, что мы находимся в Турции. Разноголосые люди в ярких одеждах: турки, греки, казаки, татары, европейцы. Каждый спешил по своим делам. Нагруженные ослы, телеги, крытые повозки. Мешки с товарами, сундуки, бочки, узлы. Слуги и господа, рабы и хозяева. Жара и пыль. Пыль и жара.

Стены старинной генуэзской крепости гордо реяли над городом. Четырёхугольные высокие башни возвышались на холме как незримые часовые, надзирающие в веках над людской глупостью и жадностью.

Босые ноги обжигались о горячие камни, которыми была выложена дорога в центр города. Впереди виднелось бескрайнее Черное море — Кара Дениз. У берега толпились большие корабли и маленькие судёнышки. Мачты, паруса, матросы. Лодки и крупные торговые суда отчаливали и приплывали.

Очень скоро голова заболела от всего этого угрожающего многообразия. Казалось, будто здешняя жизнь забивает своим многоцветьем все воспоминания о просторной и такой родной Руси. Вытесняет впечатлениями память, и ты цепляешься за свои воспоминания, чтобы они не покинули тебя в трудный момент.

Невольничий рынок располагался в самом центре города, очень близко от порта. И выглядел снаружи как огромный восточный базар. Много-много разноцветных шатров, крикливые торговцы, натянутые между рядами ткани для защиты от безжалостного солнца. Прямо перед нами вывели толпу пленников со связанными руками — мускулистые мужчины в одних только штанах обливались потом и украдкой вытирали лбы о собственные облезлые от солнечных ожогов плечи. Громкоголосые охранники повели их прямо к трапу большого корабля, чей трюм напоминал распахнутую пасть, пожирающую людей.

Пахло от рынка отвратительно. Потом, страхом, болью и человеческими нечистотами. Я даже и представить не могла, как на самом деле выглядит и ощущается это место, про которое читала когда-то в многочисленных исторических источниках и воспоминаниях европейских путешественников.

Чтобы не поддаться панике и не закричать от ужаса, я уставилась на свои босые ноги и больше не смотрела по сторонам. Мои спутницы тоже притихли.

Когда нас привели в большой шатёр и велели сесть на землю, мы подчинились. Потом одну за другой девушек уводили наружу, и больше они не возвращались. Мы все прижались друг к другу и молились Богу, чтобы каждой из нас повезло.

Когда темнокожий торговец с голым торсом и гнилыми зубами схватил Анфису, я закричала на него, требуя оставить её со мной. Где тот кочевник, который просил «визиват шайтана?» Почему меня тоже привели на этот ужасный рынок? Он же обещал отвезти сразу хозяину?

Я вдруг осознала, что никаких опор у меня больше не существует. Цепляясь за свое привилегированное положение, я поверила, что меня минует страшная судьба быть проданной на невольничьем рынке. И вот сейчас стало ясно — поблажек не будет. Алтын говорила про падение на дно, от которого надо будет оттолкнуться.

Неужели моё дно настало?

Спрятав руки в ладонях, я не сразу поняла, что в шатре остались только мы вдвоём: я и Алтын. Мы обнимались, держась друг за друга, и тело била крупная дрожь. Я не могла остановить её усилием воли — зубы выбивали дробь, и я почувствовала, как по лицу бегут слёзы, которые никак не прекратятся.

Торговец с кнутом вернулся и жестом велел нам выходить из шатра. С трудом поднявшись под плевки и угрозы, мы вместе вышли из шатра.

Яркое солнце ударило по глазам, и я вскинула связанные руки, чтобы прикрыть их. Когда я наконец смогла разглядеть улицу, то увидела, что ни Анфисы, ни других девушек уже нет.

Рядом с торговцем стоял тот самый крымчак, который требовал от меня шайтана. Он довольно улыбался и показал на повозку, нагруженную тюками и хорошо охраняемую четырьмя вооружёнными мужчинами.

— Испугалься? — проговорил он и хохотнул. — Карашо. Послюшный будешь.

Где-то в другой жизни я бы двинула его коленом в пах, а потом бы выдавила ему глаза отросшими за долгую дорогу ногтями. Я бы разодрала его рот в клочья и с радостью смотрела, как он корчится в муках. Но, видимо, когда-нибудь в другой жизни.

Сейчас же облегчение от его появления накрыло волной, и я осела в вековую пыль невольничьего рынка. Алтын в голос разрыдалась где-то слева от меня.

Смеющийся кочевник помог встать и погрузил нас в повозку с помощью беззубого торговца. Мы повалились на мягкие тюки и даже не почувствовали, как телега тронулась.

Куда он везёт нас? Правда к «хозяину», или придумал что-то другое? Невыносимое чувство одиночества и беспомощности навалилось как-то сразу, парализовав и волю, и тело. Безжалостное солнце обжигало кожу, губы потрескались без воды, но ни пить, ни есть не хотелось. Посреди этого людского гомонящего моря я почувствовала себя безродной песчинкой, гонимой ветрами судьбы. Если нужно было достичь дна — то я это сделала. Такого отчаяния я не испытывала никогда. И только сейчас осознала, что и правда уже ничему не удивлюсь — даже если за очередным поворотом нас ждала смерть. Я приму её как избавление и радостно распахну объятия.

Глава 4

Как вы думаете, в какой момент жизнь решает, как нам дальше быть? Вознестись наверх или упасть на дно? Окончательно распрощаться с надеждой или, наконец, обрести её после долгих недель отчаяния?

Я уверена, что в сегодняшнем дне есть обе ниточки: и та, что ведет в пропасть, и та, что возвышает над всеми. Важно только правильно её распознать и дёрнуть тогда, когда спасительный момент ещё не прошёл.

Я открыла глаза, когда слепящее солнце перестало так беспощадно выжигать веки и наступила долгожданная прохлада. Блаженной тенью стала голова мужчины, с интересом склонившаяся над моим лицом. Когда я распахнула очи, он ласково улыбнулся и что-то пробормотал.

Но тут влез поганый крымчак и начал на ломаном русском командовать:

— Иди! Иди! — и указал пальцем на мужчину.

Я, прикрыв лицо рукой, осторожно огляделась по сторонам и нащупала руку Алтын. Она сжала мою и мне стало на минутку полегче. Осторожно шевеля руками и ногами, я спустилась с повозки и оправила платье. Под внимательным взглядом седовласого мужчины стало неловко, и я опустила глаза в землю. Рядом встали смуглые ноги Алтын.

Подгоняя в спину, крымчак повёл нас вслед за хозяином. Его просторный светлый халат и мягкие тапочки на кожаной подошве выглядели дорого. Двигался он плавно и размеренно, словно бы спешить ему в этом мире было уже некуда.

В доме со светло-жёлтыми гладкими стенами было на удивление прохладно. Здесь витал тонкий, еле уловимый аромат, который я не узнала. Что-то нежное и цветочное. Нас проводили в богато украшенную комнату, где на полу лежал яркий персидский ковёр. Вдоль стены были разбросаны шёлковые подушки, и я мгновенно остановилась, постеснявшись наступить пыльными ступнями на это богатство.

— Садись, — скомандовал хозяин и сам грузно опустился на ковёр. Алтын сориентировалась первой — грациозно уселась на колени, поджав под себя серые пятки, и выпрямила спину. Она очень органично смотрелась в этой обстановке.

Женщина в покрывале принесла поднос с крошечными белоснежными пиалами и серебристым кувшинчиком. И я учуяла божественный аромат кофе! Боже мой, я словно четыреста лет его не пила! Пока я, закрыв глаза, наслаждалась ароматом, хозяин дома и доставивший нас кочевник приступили к обсуждению.

Они вели неспешную беседу, прихлёбывая кофе, и улыбались друг другу. Время от времени я понимала кое-какие слова, и сделала вывод что они всё ещё обмениваются новостями о погоде и любезностями. Что ж, вот она, восточная культура — к сути встречи приступят не раньше, чем через час, а то и два.

Краем глаза я уловила неясную тень — это в небольшом поклоне склонилась закутанная в шелка девушка и протянула мне пиалу с кофе. Встретившись с ней глазами, я невольно улыбнулась и приняла напиток. Если это не знак того, что жизнь налаживается, то что же ещё?

Алтын тоже поднесли кофе, но судя по выражению её лица, она больше прислушивалась к разговору, чем радовалась напитку.

Ноги затекли, спина устала. Я осторожно сменила позу, чем привлекла внимание мужчин. Они оглянулись на меня, и заговорили быстрее.

Спустя какое-то время, которое тянулось для меня невыносимо медленно, в комнату вошёл ещё один мужчина в длинном одеянии. Он поклонился, тоже уселся на ковёр и ему принесли свежезаваренный кофе. Я поёрзала, устав столько времени сидеть без дела и ждать.

Теперь уже трое мужчин повели свою нескончаемую беседу. Девушка принесла сладости, и мы с Алтын угостились свежайшим рахат-лукумом. После кофе хотелось пить. Но я держалась из последних сил, наблюдая за мужчинами.

Вновь пришедший темноглазый турок внезапно повернулся ко мне, не переставая говорить. Протянул руку и попросил мою в ответ.

Осторожно подав ему ладонь, я удивилась, когда он прохладными пальцами развернул её наверх и начал приглаживать пальцы. Он размял мою кожу, потом склонился над ней и, почти уткнувшись носом в мою руку, начал её разглядывать. Потом тем же манером исследовал другую руку. Потом настала очередь Алтын.

Её рука не вызвала у него интереса, и он вновь развернулся ко мне. Взял обе руки в свои, повертел их. Сравнил между собой. Что это? Им нужны мои руки? Меня в массажистки готовят?

Мы переглянулись с Алтын, но она тоже пожала плечами. Мужчина к тому времени уже потерял интерес к моим руками и вновь вернулся к разговору. Только сейчас я окончательно поняла правоту своей спутницы, которая ещё в дороге уговаривала учить чужой язык. Сидеть три часа на ковре и ждать, пока люди закончат разговор, который совсем не понимаешь — та ещё пытка.

Наконец, аудиенция закончилась. Кочевник и хозяин дома ударили по рукам, а третий гость радостно потирал руки. Судя по всему, сделка состоялась.

Та же самая девушка принесла письменный прибор на толстой деревянной доске — чернила и узорную палочку — и мужчины стали составлять документ. Нас же служанка тронула за плечи и взглядом дала понять, что нам пора уходить.

В дверях я оглянулась — никто даже не смотрел на нас. Кочевник радостно улыбался, новый хозяин сосредоточенно писал. Мы теперь чья-то собственность.

На выход повели через другую дверь. Она вела во внутреннюю галерею, по деревянной ромбовидной решетке которой ползли цветущие растения. Отсюда просматривался внутренний дворик, уставленный огромными горшками с деревьями. В центре, между аккуратно выложенных плиток, высился небольшой фонтан. Его журчание добавляло этому тихому месту спокойствия и умиротворенности. Шум города надёжно был отделён от нас высокими стенами дома.

Дом был четырёхугольный, и в сад в самом центре выходили переходы верхней террасы и проёмы нижних этажей. Я словно попала в дорогую гостиницу в Турции в этническом стиле. Мне здесь нравилось.

Служанка провела нас в отдельное крыло, после чего надёжно заперла дверь в крошечную комнату, которую нам отвели. Остаток дня мы с Алтын провели здесь. Я схватила подушечку, лежавшую у стены, устроилась на толстом ковре и мгновенно уснула.

На следующее утро меня разбудила Алтын:

— Эй, хорош спать! — проговорила она. — Ты меня пугаешь! Чего, в кибитке не выспалась?

Я с трудом продрала глаза, выныривая из тягучего сна. Мне снилась родная Самара и её солнечные улицы. Я будто бы снова шла по улице Куйбышева, вдыхая ароматы из кофеен и разглядывая людей. Оказывается, я совсем отвыкла от их внешнего вида: от коротких стрижек у девушек и от шорт у мужчин. От больших и шумных машин, от вида смартфонов, прижатых к уху. От того, что горожане разговаривают сами с собой на всю улицу, и только в последний момент замечаешь у них в ухе беспроводной наушник.

Картонные стаканчики с латте в руках, сигареты и шлейф от модных духов. Я будто бы снова проносилась по родным тротуарам и вдыхала запах нормальной жизни.

Просыпаться не хотелось. Сон, как тягучая карамель, засасывал внутрь и я чувствовала себя разбитой.

— Вставай, ты еду вчера пропустила, неужели и сегодня не голодная?

Я огляделась, но никакой еды не увидела.

— Ну унесли уже всё, что ты не съела, — пояснила Алтын, а я заметила у неё в глазах искреннюю тревогу. — Вставай!

Я поднялась на ноги и помотала головой туда-обратно. Остатки сна вылетели из неё и я вновь очутилась в дне сегодняшнем. Огляделась, подошла к окну. Оно было забрано деревянной решеткой и распахнуто в сторону дворика с фонтаном. Я поразилась толщине стен — каменная кладка была не тоньше полуметра, оттого в комнату не проникала дневная жара. Или просто ещё не было по-настоящему жарко — утро же.

Дверь открылась и я увидела девушку в простом платье. Она была без платка, с гладко зачесанными черными волосами и длинной косой. Смуглое тонкое лицо, серые глаза. Очень необычная внешность. В руках у неё был серебряный поднос, накрытый белым куском ткани.

Она грациозно опустилась на пол и подняла салфетку. На большом блюде была нарезанная крупными кусками дыня, лепёшка, присыпанная белым кунжутом, кувшинчик и три крошечные пиалы. Рядом стояла миска с тремя вареными яйцами и большая пиала с водой.

Она жестом пригласила присоединиться к трапезе. Первая окунула руки в пиалу с водой, омыла их и вытерла тканью, которой накрывала еду. Мы последовали её примеру. Затем она первая приступила к еде, разделив лепёшку на три куска, и протянув нам нашу часть.

Молча ели, пока не опустошили поднос. Потом наша гостья также тихо поднялась, забрала поднос и ушла, заперев дверь. И мы с Алтын снова остались одни.

— Алтын, ты можешь мне сказать, что происходит? — спросила я у неё без особой надежды.

— Нас купил хозяин этого дома. Теперь ждёт, не заболеем ли мы какой болезнью.

— В каком смысле? — удивилась я.

— Ну, есть такие болезни, которые проявляются не сразу. Он ждёт три дня. Это всё, что мне сказала служанка, которая носит еду.

Я поняла, что нас заперли на карантин, и облегчённо вздохнула. Это я могла понять — весьма разумно.

— И что нам теперь делать? — спросила я у Алтын, которая и так разговорчивостью не отличалась, а сейчас вообще больше старалась молчать.

— Есть, спать, отдыхать. Если потом пошлют работать, то лучше сейчас набраться сил.

Как же плохо жить в изоляции! Языка не знаешь, ничего не спросишь. Осталось снова ждать. Всю дорогу до Кафы я ждала, теперь тут ждать. Мне начало казаться, что ожидание — это и есть вся моя жизнь теперь. Терпение и смирение. Вот уж, действительно, испытание.

***

Знаете, какой самый лучший момент во всём дне? Тот, когда ты можешь с восторгом поднять глаза к небу и с благодарностью прошептать: «Спасибо!»

Именно это я и сделала, когда перевернулась с живота на спину. В клубах тумана нагретого хаммама почти не было видно лица девушки, которая разминала мои уставшие мышцы. Вывалив на кожу огромную кучу мыльной пены, она растирала кожу нежными руками и умело массировала спину, шею, руки. Сильные пальцы нажимали на самые чувствительные точки, и я то и дело охала от боли.

Сквозь отверстия в куполе хаммама падали косые солнечные лучи, в которых мельчайшие капельки воды переливались и клубились, создавая атмосферу сказки. Вот уже третий раз за последние две недели я нежилась в хаммаме, порученная заботам умелой банщицы.

Вдоль стен на мраморных лавках отдыхали другие женщины. Все они были или обнажены, или завернуты в мокрые простыни. В основном здесь были жены зажиточных горожан, их сёстры и дочери, а также прислужницы. Возле каждой семьи стояла корзина с едой и фруктами. А напитки подавали служащие хаммама — те самые девушки, одна из которых сейчас приводила в порядок моё тело.

Мы сюда пришли целым отрядом. Наргиз — сероглазая черкешенка — оказалась ещё одной девушкой, которую хозяин купил на невольничьем рынке год назад. Она жила в доме в ожидании того, как он ею распорядится.

Мы втроём были рабынями для перепродажи — после того, как нас обучат, воспитают и найдут нового хозяина. Турок, который меня перекупил, был настоящим девелопером — вкладываясь в девушек, он многократно повышал их стоимость и получал баснословную прибыль.

Остальные женщины из дома Мурата были двумя его жёнами и их прислугой. Дочери уже выросли и вышли замуж, а сами супруги уже были степенными пожилыми матронами. Ну как пожилыми — им было немного за сорок, как и мне в прошлой жизни. Но выглядели они намного более умудрёнными жизненным опытом. Я-то в 2025 считалась «бабой-ягодкой», а они уже одним глазом посматривали в сторону кладбища.

Прямо сейчас же я нежилась под руками опытной массажистки, а жёны Мурата лакомились виноградом и сплетничали. Я всё равно ничего в их речах не понимала, а Алтын крутилась неподалёку. Её статус оставался непонятным — для наложницы она была слишком стара, а для моей прислужницы — слишком дорога. Поэтому она старалась всячески показать свои умения, чтобы не быть проданной в какой-нибудь дом для тяжёлой работы.

В доме Мурат-бея был свой хаммам, но он не шёл ни в какое сравнение с этим. Здесь была настоящая девичья тусовка: где, как не в бане, можно обсудить кривые ноги одной из жён богатого торговца или заприметить юную красивую девушку, которую можно сосватать за своего сына?

Негромкие шепотки летали под восьмиугольным куполом хаммама, разбавляемые звоном капель и стонами таких же, как я, счастливиц, отдыхающих под руками массажисток.

Я уже знала, что сейчас после массажа и омовения меня ждёт умасливание тела и волос, а потом и удаление ненужной растительности. Комплекс услуг стоил отдельных денег, и каждая из женщин дома Мурата покупала его при посещении хаммама. Такого количества СПА-процедур я не получала даже тогда, когда была юна, свободна и сама зарабатывала деньги.

Сейчас же, чувствуя на своих мышцах ловкие руки массажистки, я шептала в туманный потолок хаммама «Спасибо!» Это была достойная награда за всю далёкую дорогу от Москвы до Кафы.

Точно так же я благодарила судьбу, когда в обед мне приносили вкусную похлёбку из курицы и овощей, кислый свежий йогурт и горячую лепёшку только что из печи. Сладкая дыня, спелые абрикосы и последняя в этом году черешня из садов Бахчисарая сделали мои щёки румяными, а кожу — розовой. Волосы снова приобрели свой матовый льняной оттенок, и все женщины, кто их видел, восторгались необычным оттенком. В окружении смуглых черноволосых женщин я и правда выделялась, как экзотическая птичка.

Я говорила Богу «Благодарю!» каждый раз, когда любовалась собой в дорогом венецианском зеркале в одной из комнат дома, где я жила. Если бы не моя красота и молодость, то быть мне на положении жалкой рабыни, с утра и до ночи выполняющей тяжёлую домашнюю работу.

Сейчас же я играла роль драгоценного имущества, чья стоимость в будущем может подскочить выше, чем цена целого имения в Кафе с землей и домом. Так дорогой «Мерседес» натирают и полируют для того, чтобы он подчёркивал статус его владельца.

«Ну и что такого, — думала я в такие минуты. — Будто бы жёны олигархов не выполняют ту же роль дорогого имущества, что и я сейчас». Прошло четыреста лет, а отношения между богатыми мужчинами и красивыми женщинами изменились только формально. На бумаге она — больше не его собственность. А на деле?

Наши будни с Алтын и Наргиз были заполнены до предела. Но то были дела, которые неизменно доставляли мне удовольствие. Изучение татарского и турецкого языка, пение и игра на флейте, танцы и наука приготовления снадобий. Мурат-бей обещал, что как только мы выучим язык, к занятиям добавится поэзия, география и история. Женщина должна быть не только красива, но и образованна, чтобы уметь поддержать беседу. И я полностью была с ним согласна. Как педагог, я считала, что учиться никогда не поздно.

Более того, мне казалось, что сейчас я провожу время с гораздо большей пользой, чем дома. Мой жадный до знаний ум быстро ухватился за новую информацию, убирая до поры до времени мысль о будущем. Ну не станут же продавать новенький «Мерседес» бомжу, правильно? А зная обычаи, науку и культуру этой страны, я смогу прибрать к рукам любого мужчину, которому меня продадут.

Отчаяние, ещё так недавно захлёстывающее с головой, превратилось в мелкую тревогу, плескавшуюся где-то на дне моей души. Я благодарила за эту передышку и за возможности, которые жизнь мне предоставила. И брала их по полной.

Что ждёт меня завтра? Не все ли равно, если сегодня — день, полный неги и вкусной еды? Если завтра меня ждут новые слова и открытия, музыка и танцы, а потом мягкая постель и здоровый сон?

— Марьям, пошли, — по-татарски позвала меня Наргиз и повела в комнатку с небольшим бассейном. От воды исходил лёгкий запах лаванды, а на поверхности плавали белые лепестки жасмина. Я легко поднялась последовала за ней.

Да, я окончательно вернула себе своё имя. Здесь меня назвали Марьям.

Глава 5

— Что за розы, эмдже, ты взрастил в своём саду! — услышала я глубокий мужской баритон. Наргиз заверещала и закрыла лицо рукавом, мы же с Алтын просто остановились, не решаясь идти дальше.

«Эмдже» — так крымские татары называют дядюшек. Стало быть, мужчина, который проник во внутренний дворик Мурат-бея — его родственник. А значит, при нём необязательно прикрывать волосы и лицо.

Мы же только-только освободились с уроков турецкого и мне хотелось выйти на улицу, поймать хоть глоточек пропитанного солью и солнцем воздуха Кафы. Я, помедлив, вышла к фонтану в центре дворика и присела на мраморный краешек, погрузив ладонь в воду.

— Это не мои розы, сынок, — благодушно ответил Мурат-бей, поглаживая унизанными перстнями пальцами свою бороду с седыми нитями. — Я всего лишь садовод, что выращиваю цветы на продажу. Радовать они будут другого хозяина.

Пробыв здесь уже больше месяца, я привыкла к тому, что о торговле людьми говорят так, будто это в порядке вещей. Поэтому не реагировала на такие слова и просто пропускала мимо ушей. После путешествия через всю страну, избитые ступни, погружения в неизвестность и ужасного времени на невольничьем рынке я была рада тому, что живу, как принцесса. Хоть и в неволе.

Наконец, из-за огромного фикуса в горшке появились хозяин дома и его гость. Вскинув на мгновенье глаза, я окинула взглядом его племянника и вновь опустила лицо. На Востоке женщинам не принято смотреть мужчине в лицо, а предписано скромно опускать ресницы и разглядывать собственные туфли. Так я и сделала.

Но успела заметить, что это был красивый высокий мужчина. Он был строен и тонок — и при этом казался очень сильным, как виноградная лоза. Тёмные волосы, карие глаза, смуглая кожа и лёгкая щетина на щеках. Усы и коротко стриженая бородка как раз такие, какие носят юнцы в двадцать первом веке, пытаясь создать закос под мужественность. Этот же экземпляр и правда был мужественным. И он приветливо улыбался.

Мурат-бей мягко подхватил племянника за локоть и увёл в дом, о чём-то разговаривая с ним на татарском.

За обеденным столом, когда мы уже порядком подкрепились, вошла ещё одна обитательница дома — Эмине-хатун. Это была высокая и статная дама. Она всегда выглядела безупречно — несмотря на жару, её жилетка была всегда аккуратно застёгнута, а на тонкой ткани платья не было ни одной неаккуратной складочки. Её обязанностью были присмотр за домом и его обитателями. А ещё она рассказывала нам об обычаях Крымского ханства и манерах этикета. Во всех смыслах достойная дама, она всё время была слова застёгнута на все пуговицы. Её мысли и чувства оставались недоступными за огромной стеной отчуждения. Она напоминала мне меня в дни работы в школе.

Строго говоря, Мурат-бей не был крымским татарином. Он приехал из Турции, долгое время владел кораблями, которые перевозили живой товар из Кафы в Турцию и Египет. А на старости лет осел тут — у самых ворот работорговли. От промысла ловли людей сетями набегов он перешёл к рыбалке в своё удовольствие. Перекупая у кочевников по дешёвке перспективных рабынь, он год или два держал их в своём доме, обучая и придавая лоск ценному товару. И потом уже втридорога продавал девушек в крупнейшие гаремы восточного мира. Так он убивал сразу двух зайцев: его опасное ремесло стало приятным на старости лет, он почти ничем не рисковал. А девушки, помня доброту Мурат-бея, всячески помогали ему, если им удавалось занять достойное место в новой жизни.

Был только единственный изъян в его сытой жизни — он так и не женился. Слишком много повидал он женщин на своём веку, успел оценить их коварство и умение подчиняться и подстраиваться под обстоятельства. Не верил и не любил. Оттого ему и было легко относиться к нам, как к товару — никто не затрагивал загрубевшего сердца.

Так я размышляла, поедая спелый персик на десерт. Сладкий сок тёк по запястью, и я украдкой, пока никто не видит, слизывала его языком. Эмине-хатун ворвалась в мои мысли и объявила:

— Девушки, сегодня в доме будет праздник. В честь приезда дорогого гостя Мурат-бей устраивает пир и зовёт музыкантов. Наргиз, ты будешь танцевать, а Алтын и Марьям — развлекать гостя беседой.

Она грациозно присела за наш низенький столик и поджала под себя ноги. Длинными пальцами взяла маленькую пиалу и отпила из неё холодный чай. Она никогда не пила горячий в такую жару, что, кстати, совершенно точно противоречило местным обычаям.

Мы с Алтын быстро закончили трапезу, встали из-за стола и исчезли в коридоре. Это был первый праздник с тех пор, как мы тут появились. На уроках этикета нас научили правильно разливать чай и вести неспешную беседу. Алтын училась лучше меня — я же только-только начала понимать татарскую речь. И пока что не совсем представляла, чем мы сможем развлечь важного гостя.

Наргиз сказала, что первым делом нам нужно поспать перед важным вечером. Послеобеденный сон — это обычная практика в зажиточных семьях. Гораздо мудрее проспать самый пик жары, чтобы к вечеру, когда настанет долгожданная прохлада, быть полным сил и сделать больше дел.

И, если честно, я всеми фибрами души поддерживала такой порядок. Кто вообще придумал вставать и идти на работу к восьми утра? Видимо, я в прошлой жизни жила на юге — где-нибудь в Испании, где привыкла к сиесте. Потому что в обед стабильно хотела спать, но, пересиливая себя днем, потом бродила по вечерам и засыпала всегда глубоко за полночь. И вместо традиционной зимней спячки должна была плясать где-то среди созревающих мандаринов в красном платье, мелькая загорелыми ногами.

Мне снилось, будто я смотрю в тёмное звёздное небо, а красавец-мужчина целует мои оголённые плечи. Вдалеке слышен шёпот волн, а тело плавится и заряжается чувственным танцем, от которого горит кожа и становится жарко внизу живота.

— Марьям, поднимайся! Ещё нужно в хаммам и наряжаться! — Наргиз тронула меня за плечо и тут же упорхнула по своим делам. Я же сладко потянулась, воскрешая в памяти чувственные видения. Записать бы где-то этот сон, чтобы не забыть…

Но помечтать мне не дали. В домашнем хаммаме мы втроём быстро ополоснулись, вымыли волосы и для блеска ополоснули водой с лимоном. Потом полежали немного на нагретых камнях, после чего нанесли на кожу несколько капель эфирного масла. У Алтын — яркого и тягучего, с ароматом красной розы. У Наргиз — пряного, с двуликим жасмином. Мне же подобрали особое масло — лёгкое, как дуновение ветерка, и невесомое. Ирисы и немного полевых цветов. Моя кожа пахла бескрайними просторами моей родины, луговыми травами, берёзками и тоской по свободе.

Потом долго расчёсывали друг другу волосы у огня и помогали краситься. Сурьма с примесью древесной золы и тонкая кисточка — мы умело подводили глаза, делая их выразительными. Кожу лица припорошивали невесомой рисовой пудрой, а на губы наносили сок раздавленной клубники кончиками пальцев.

Эмине-хатун говорила, что мою красоту нельзя перебивать яркими красками. Смуглая кожа Алтын и Наргиз требовала броских выразительных стрелок и красных губ, а моё лицо не требовало ничего, кроме лёгких штрихов у глаз и нежного румянца.

Праздничная одежда, которую принесли в нашу общую комнату, была новой. В доме мы носили простые хлопковые платья с плетёными шнурками вместо пояса. Она была удобной, дышащей и легко стиралась. Сейчас же наряды выглядели как груда шёлка, расшитого бусинами и цветной нитью.

В самый низ надевались шальвары — лёгкие просторные штаны из невесомой газовой ткани. На щиколотках они заканчивались расшитыми манжетами и красиво обрамляли самую тонкую часть женской лодыжки. Сверху шло просторное платье из серовато-голубого шёлка. Его горловина была витиевато вырезана от шеи до линии груди, и расшита голубоватым жемчугом, бисером и мелкими бусинами. Сверху полагалось надеть корсаж: жилетку из плотной ткани, которая придавала форму фигуре, облегая её по линии талии и груди. Рукава у платья были расшиты в тон шальварам. Весь наряд служил двум целям: сделать намёк на истинные линии фигуры и одновременно создать загадку, разгадать которую можно, только сняв все одежды.

Когда я была готова, Эмине-хатун внесла головной убор. Я ахнула, потому что никогда даже не думала, что такую красоту когда-нибудь наденут и на меня. Золотой обруч, который надвигался на лоб и украшал его и виски подвесами, состоящими из трёх крошечных монеток, соединённых оправами с прозрачными топазами. Между глаз свисал каплевидный медальон с большим голубым камнем в центре, и над висками колыхались копии медальонов поменьше. На запястья Эмине-ханум надела по три тонких браслета, которые звенели при каждом шаге, а на шею — кулон из каплевидного топаза на тонкой золотой цепочке, который уместился ровно в ложбинку между грудями.

Золото затейливо выделялось на фоне светлых льняных волос, и сверху на макушку прикрепили лёгкое голубое покрывало до пояса. Гладкий шёлк приятно струился по телу, пробуждая негу и лаская кожу. Никогда раньше я не носила одежду из этой ткани и не понимала женщин, которые балуют себя дорогими комбинациями или даже шёлковым постельным бельём. А сейчас сразу как поняла!

Окружённая благоуханием, исходящим от умащенной эфирным маслом кожи и волос, я чувствовала себя невесомой и прекрасной. Мне казалось, что я не ступаю, а лечу над землёй — настолько одежда и украшения преобразили моё состояние.

Праздник проходил в саду, и я попала туда впервые. Оказалось, что если выйти из задней калитки чёрного хода, расположенной в одной из галерей первого этажа, то можно попасть в большой благоухающий сад, окружённый двухметровой каменной стеной. У дальней части сада возвышалась деревянная беседка. У неё была только одна стена — задняя, и та представляла собой деревянную решётку с ромбовидными крупными ячейками. По ней вверх плелись неизвестные мне растения с розовыми крупными бутонами.

На полу беседки был расстелен большой персидский ковер с зелеными узорами, и издали создавалось ощущение, что это мягкая зелёная трава уложена на полу. Посредине стоял низенький круглый деревянный столик, а вокруг него разбросаны подушки. В центре стола высился кальян — его я узнала сразу, хотя никогда и не пробовала. Сам стол был густо уставлен пиалами и блюдами с разными лакомствами.

Мурат-бей, радостно улыбаясь и поглаживая бороду, проводил нас в беседку. Здесь уже восседала Эмине-хатун, которая рассадила нас по бокам от мужчин. Разглядывая стол, я радостно отметила, что он уставлен блюдами, которыми нас не кормили в будни. Эмине-ханым считала, что мучное и сладкое вредно для фигуры, поэтому мы сидели на овощной диете с добавлением мяса и яиц. Сейчас же здесь лежали треугольные пирожки с мясом — эчпочмаки, тонко нарезанная брынза, холодная долма. Тут же лежали сочные огурцы и маринованная капуста, бочковые грибы и истекающие влагой ломти арбуза.

Справа от беседки я увидела трёх музыкантов: один из них выбивал ритм на большом давуле — круглом барабане, по которому били палочками, второй подносил к губам небольшую флейту, а третий задумчиво перебирал струны на небольшой татарской лютне. Я забыла, как они называются, но на своих занятиях мы изучали и принцип их работы, и танцевали под них же. Музыканты тоже были с нами знакомы, поэтому прикрывать лица не было необходимости.

В саду горели факелы — их пламя плясало на глянцевых зеленых листьях, создавая праздничную атмосферу. Стрекотали цикады, а на город стремительно опускались сумерки.

В сад вышел дорогой гость Мурат-бея — тот самый племянник, с которым мы встретились в саду. Эмине-хатун уже успела сделать нам внушение на его счёт. Так как он был свой, то нам следовало в его присутствии отточить свои навыки и показать всё то, чему мы научились за этот месяц. Наргиз следовало станцевать и окружить гостя вниманием и заботой, а нам — отвлечь от тяжких дум беседой и хорошими манерами. Позже гость поделится с хозяином своим мнением о каждой из рабынь.

Как только темноволосый племянник Мурат-бея уселся на подушки, хозяин сделал знак и служанка с кухни начала приносить горячие блюда. Аромат шашлыка раздразнил ноздри. После него внесли дымящийся плов, а затем — только что вытащенные из кипящего масла чебуреки. Мой рот мгновенно наполнился слюной.

Хозяин разломил пухлую лепёшку и угостил ею гостя. Это и послужило началом трапезы. Эмине-хатун ухаживала за гостем, подкладывая в его тарелку лучшие куски. Служанка принесла кувшины с айраном и лимонной водой, и пир начался. За столом полилась неспешная беседа.

— Как тебе Кафа, дорогой Мехмед? — тонко улыбаясь, спросил Мурат-бей.

— В прошлый мой приезд город был полюбезней, — ухмыльнулся в короткие усы гость и продолжил лакомиться яствами.

Я же боролась с собой, чтобы не накинуться на всё сразу. Осторожно, чтобы не вызвать неодобрительного взгляда своей наставницы, положила себе шашлык и чебурек. Съела, и, чтобы не вызвать подозрений, наполнила тарелку спелыми помидорами и зеленью. Потом в ход пошёл эчпочмак.

Гость говорил по-татарски, поэтому я сочла своей обязанностью просто вести себя тихо, мило улыбаться и осторожно лакомиться редкими блюдами. Кислый айран отлично оттенял вкус жирных яств, и я была вне себя от счастья.

Наконец, остатки горячего были унесены, и их место заняли тарелки с фруктами и сладости. Принесли арбузы, дыни и персики, крупную красную черешню и абрикосы. На десерт подали традиционные пахлаву и чак-чак. Запахло свежесваренным кофе.

Мурат-бей самолично раскурил кальян и подал трубку гостю. Мехмед-бей, всё это время отдававший должное сытным блюдам, вытянул ноги под столом и расслабился, облокотившись на подушки. Запахло сладким дымом.

По знаку Эмине-хатун музыканты заиграли ритмичную мелодию и Наргиз поднялась, оправляя свой наряд. Она было чудо как хороша: гладкие, как шёлк, волосы чёрным одеянием рассыпались по плечам. Смуглая кожа мерцала в оправе из серебристого шёлка, который был специально придуман под откровенный танец и подчёркивал её спокойные серые глаза.

На ней был короткий топ, открывавший пупок и соблазнительно подчёркивающий линию груди. Юбка до пяток была разрезана по бокам и то и дело открывала стройные ноги. Длинные куски ткани были пришиты к топу и плечам и развевались, стоило только поднять руки вверх или взмахнуть ими в танце. Наргиз была боса.

Покачивая бёдрами, она вышла на траву и принялась неспешно танцевать. Взлетали руки, призывно колыхалась грудь. Крутые бёдра делали резкие толчки в такт с барабаном, а глаза скромно опускались, повинуясь грустной мелодии флейты. Мехмед-бей завороженно следил за её танцем, попыхивая трубкой кальяна.

Мы с Алтын тоже следили за движениями, отмечая про себя их продуманность и грацию. Всему этому нам только предстоит научиться, но то, насколько колдовским оказалось зрелище красивой девушки, танцующей в воздушном наряде, я поняла впервые.

Наргиз танцевала, потом отдыхала. Беседа неспешно лилась рекой. Мехмед свободно владел русским, и узнав, что мы с Алтын ещё не успели выучить татарский, спокойно перешёл на мой родной язык.

Его медово-карие глаза смеялись, губы маслянисто блестели в свете факелов. Музыканты играли мелодию ночи, так гармонично вплетающуюся в разговор. Эмине-хатун ушла отдыхать, и мы остались развлекать разговором двоих мужчин. Уже смелее наливали кофе, предлагали сладости. Слышались лёгкие смешки.

Когда Мурат-бей поднялся, чтобы нас покинуть, не было ещё и полуночи. Он вежливо поинтересовался, какая из девушек гостю больше по душе.

Мехмед лениво поднял руку и указал на меня:

— Эта.

Наргиз вспыхнула, отвернулась. Хозяин удивлённо переспросил:

— Но, Мехмед, дорогой, мы приготовили для тебя другую девушку — Наргиз.

Но гость покачал головой и повторил:

— Эта.

Мурат-бей кивнул, соглашаясь, и жестом позвал с собой Алтын и Наргиз. Мы остались в нарядном саду одни.

Глава 6

Музыканты покинули сад, забрав с собой и пронзительное звучание флейты, и берущие за душу аккорды лютни. Только факелы чуть слышно потрескивали вдалеке, да ночная птица шумно выкрикивала что-то на своём жалобном языке.

Я сидела, не двигаясь, и пыталась переварить произошедшее. Мурат-бей не говорил, что кто-то из нас будет подарен его племяннику. Означало ли это, что мне придётся угождать ему во всех смыслах? И вообще — нас не должны были так скоро бросать на практику. Это противоречит всем нормам педагогики!

Усмехнувшись, я заставила себя расправить плечи и поднять глаза на Мехмеда. Всё это время он не сводил с меня пристального взгляда. По приподнятым уголкам губ я догадалась, что моя реакция его позабавила. Ну что ж, я к вашим услугам… бей.

— Будешь? — Мехмед протянул мне трубку кальяна и улыбнулся. Я кивнула.

Выпустив ноздрями ароматный дым, почувствовала, как и правда расслабляюсь. Никто не собирался на меня нападать, и принуждать силой, я уверена, тоже. Поэтому просто буду действовать по ситуации.

Да и сама атмосфера — ночной сад, ароматы ярких цветов и красивый мужчина рядом — действовала умиротворяюще. Интересно, почему судьба по-прежнему подсовывает мне темноволосых мужчин? Это какой-то намёк или форменное издевательство?

— Ты так испугалась, когда я выбрал тебя. Почему? — лениво спросил он, отпивая из тонкой чашки остывший кофе.

— От неожиданности, — честно сказала я. — Мурат-бей не предупреждал, что кто-то из девушек будет вас сегодня развлекать.

— Но он же дал понять, что я буду первым, кто увидит вас в непринуждённой обстановке? — парировал он. Его русский был смягчён незнакомым акцентом. И это придавало речи сладкую экзотичность.

— Да. Но я всё равно не ожидала. Наргиз явно хотелось остаться с вами, она так готовилась, — не удержалась и уколола его.

— Разве имеет значение, чего хочет Наргиз? — он приподнял густую тёмную бровь и уставился на мои губы. Я поёрзала.

— А разве вам всё равно, что испытывает выбранная девушка? — вопросом на вопрос ответила я.

— Но я же её не выбрал. А вот что испытываешь ты — мне очень интересно, — Мехмед придвинулся ближе и забрал у меня кальян. Затянулся и, поглядывая сквозь дым, ожидал ответа.

— Я испытываю то, что должна, — уклончиво пробормотала я. Нельзя быть откровенной с этим хитрым лисом. Моя привычная прямота только мешала здесь, на Востоке, где все в совершенстве владели искусством витиеватой уклончивой речи.

— Тогда отчего сжалась вся? — он наклонился и дотронулся губами до моего плеча. Я вздрогнула. — Неужели никто раньше так не делал?

Я закрыла глаза и помолчала, успокаивая сердцебиение.

— Так — никто, — соврала я. Скорее всего, получилось неубедительно.

— Я знаю, что ты давно не невинна, — холодно заметил он, отодвигаясь. — И как всякий мужчина, думаю, что просто я тебе неприятен.

Я повернулась и уставилась в его лицо. Нахал! Но его длинные ресницы насмешливо подрагивали, хотя губы старались удержаться от весёлой усмешки. Он определённо играл со мной!

Взяв в свою руку мою ладонь, он поднёс к лицу запястье и осторожно лизнул его. От неожиданности я дёрнула рукой, но хватка была крепкой. Мокрый след он стёр губами, потом осторожно подул. Рука вся покрылась мурашками.

— Вы, русские, совсем не приучены к любви. Как дикие ослицы, упрямитесь до последнего. Но если разжечь в вас огонь — то полыхать будет намного ярче, чем у любой нашей девушки.

— И много наших девушек вы перевидали? — дерзко спросила я и вырвала руку. Потом стёрла след от его поцелуев и спрятала запястье между колен.

— Тебе ни к чему это знать, — парировал он. — Кто много знает — тот наживает много морщин.

Я отвернулась от него, гадая, что же он предпримет дальше. Меня удивляло, что Мехмеда ни капельки не смущает ситуация. Ему, как мартовскому коту, привели кошечку на вязку, а он ни капли не смущён. Как у них это происходит? Почему мужчины настолько легкомысленно к этому относятся?

— Твои мысли слышны прямо у меня в голове, — внезапно сказал он. — Так и чувствую, как ты думаешь: этот негодяй только и ждёт, чтобы отвести меня на ложе.

Мехмед смешно передразнил меня тоненьким голоском, и я прыснула.

— А этот негодяй просто любопытен. И каждая новая девушка — как новый мир, неизведанный и волнующий. Что у неё в голове? — и он мягко дотронулся кончиками пальцев до моего затылка. Ведя ими по шее, он вызвал прилив мурашек по всему позвоночнику. — А что у нее на сердце?

И он прикоснулся кончиками пальцев к ключицам, проведя от них вниз к груди. Потом повернул меня к себе и легко дотронулся до живота:

— А что у нее там, где положено хранится страсти? Кусок льда… или?

И он приник к губам, властно обхватив мою голову. Растерявшись, я застыла в его руках и ждала, что же он сделает дальше. А он просто целовал мои губы, исследуя рот, и не позволял себе ничего лишнего.

Когда Мехмед отстранился, моё сердце билось как сумасшедшее, а в голове не было ни единой мысли.

— Вот видишь, в интересе мужчины к красивой женщине нет ничего противоестественного. Мы, восточные мужчины, понимаем это. И учим этому своих женщин. Вас же учат сопротивляться и хранить никому не нужную добродетель ваши христианские учителя. А для чего хранить?

Его слова казались такими логичными, такими разумными. Мои глаза против воли следили за его красными губами, и я уже представляла, что будет дальше, если он вновь поцелует меня?

Он легонько взял меня за подбородок и притянул к себе. Его рот вновь накрыл мои губы, а вторая рука опустилась на грудь, вызвав бурю в теле. Еле уловимым движением я подалась вперёд, и он плотнее прижал меня к себе. Теперь его рука бродила по моей спине, проводя пальцам по нежному шёлку и распространяя огонь по всем телу.

Острое любопытство овладело мной — что он будет делать дальше?

Продолжая целовать, Мехмед запрокинул мою голову и стал покрывать легкими поцелуями щёки, нос, подбородок, глаза. Пальцы запустил в волосы и осторожно снял золотой обруч с подвесами. Поглаживая голову и легко массируя её, он исторг первый стон из моего горла.

Кожа уже горела, руки и ноги стали ватными, а разум пульсировал в голове всепоглощающим любопытством. Мне хотелось прошептать, чтобы продолжал, но ведь он и так слышит мои мысли в своей голове, разве нет?

Осторожно освободив меня от корсажа и положив рядом, Мехмед приспустил мою шёлковую рубашку с одного плеча и провёл языком по белой коже вдоль ткани. Его борода и усы щекотали кожу, вызывая мурашки повсюду, где он касался. Его руки, казалось, были везде — и я не успевала следить за ними.

Огонь, разгоревшийся в груди, ярко полыхал где-то внутри и быстро пополз вниз, испепеляя на своём пути и гордость, и воспоминания о прошлом, стирая лицо мужчины, который был так дорог. Тут, в чужих смуглых руках, рождалась новая жизнь и новая дорога.

Мехмед оторвался от меня и уставился в полузакрытые глаза. Он тяжело дышал. Ощутив холод без касаний его рук, я открыла глаза и посмотрела на него. Он через силу улыбнулся:

— Теперь ты видишь, как прекрасна жизнь без глупых предрассудков? — и он вновь провёл пальцами по вырезу рубашки. — Так стоит ли себя ограничивать и лишать этого удовольствия?

Я кивнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Но ни одной из них в голове не было.

— Посмотри на себя, Марьям. Ты полураздета, и твои волосы взъерошены. Твоя одежда раскидана по ковру. Твои губы молят о поцелуях, а глаза блестят от страсти. Разве ради этого не стоит жить?

Я оглянулась вокруг, и увидела себя его глазами. Доведенная до капитуляции, я бы не раздумывая отдалась ему прямо здесь, под ярким огнём факелов и звуки цикад. Да я ли это?

— Только уважение к моему дяде останавливает меня от того, чтобы насладиться тобой прямо здесь и сейчас. Ты прекрасна, Марьям, и у тебя великолепное будущее. Если бы я сам мечтал остепениться, я бы выкупил тебя у него. Но я — вечный бродяга, и моя жизнь не принадлежит мне одному. Поэтому я оставляю тебя, мой несорванный цветок. И не ходи за мной, иначе я передумаю и нарушу законы гостеприимства, а этого не хочу.

Он напоследок провёл пальцами по моим пылающим губам, а потом легко встал и быстрым шагом покинул сад, оставив моё тело нетронутым, а душу вывернутой наизнанку. Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного!

***

Всю следующую неделю я прожила, будто в трансе. Разбуженное тело болело, и особенно сильно — по ночам. Днём я ещё как-то держала лицо, занятая танцами, игрой на лютне, изучением языков и беседами на татарском о правилах поведения девушек в гареме.

Ночами же страдала, ощущая знакомый жар по телу и не зная, как его погасить. Нет, безусловно, как любая прогрессивная женщина в двадцать первом веке, я знала о способах удовлетворить зов тела самостоятельно. Но впервые в жизни этого оказалось недостаточно. Оно, как разбуженный, но не прокричавший петух, досаждало томлением и ожиданием чего-то такого, что было мне незнакомо.

Проклятый Мехмед уехал на следующее же утро, и больше я его не видела. Эмине-хатун то и дело раздавала мне замечания и ругалась на невнимательность. Но поделать с собой я ничего не могла. Я чувствовала себя цыплёнком, вылупившимся из яйца, и некому было мне помочь.

И когда через семь дней я, наконец, смогла взять себя в руки, то почувствовала себя повзрослевшей. Будто что-то, что раньше казалось недоступным моему пониманию, начало принимать знакомые черты.

— Девушки, сегодняшний урок проведёт с вами Чичек-хатун. Она приехала к вам из дворца самого хана, чтобы побеседовать об очень важных вещах. Отнеситесь к её науке внимательно и без легкомыслия.

Эмине-хатун, слегка покраснев, вышла и оставила нас одних с приятной пожилой женщиной невысокого роста. У неё была сильная прямая спина и сухие руки с коротко обрезанными ногтями. Одетая в лёгкий шелковый наряд, Чичек-хатун выглядела как обеспеченная женщина. Мы приветливо улыбнулись и Наргиз предложила ей сесть.

Та легко подогнула колени и устроилась на ковре между подушек. Ясные голубоватые глаза обвели нас троих по очереди и вернулись в центр.

— Девушки, я много лет служу личной массажисткой в дворцовом гареме хана Джанибека, в Бахчисарае. И я здесь для того, чтобы обучить вас некоторым тонкостям искусства, которое вам понадобится на ложе с вашим будущим господином.

Я покраснела до корней волос. Живо вспомнился Мехмед, его бесстыдные руки и твёрдые губы. Ощутила себя школьницей, на которую нажаловался учитель и ей прописали факультативный урок. Только вот эротическое искусство никто и никогда мне не преподавал. И, возможно, очень зря.

Наргиз радостно улыбнулась, а Алтын, как и я, пребывала в смущении.

— Первое — отбросьте ненужную стыдливость. Она бывает уместна тогда, когда вам пятнадцать лет и вы — невинные розы, которые ещё никто не срывал. Но когда бутон уже созрел и раскрылся, то в ход идут знания. Как, вы думаете, женщине бороться за внимание мужчины, когда вокруг полно таких же прекрасных гурий, как вы? Или даже ещё прекраснее? Побеждает та, которая пользуется всеми секретами, которые узнаёт специально, за большие деньги. А вам добрый Мурат-бей дарит эти знания просто так.

И она начала самый необычный урок в моей жизни. Эта хрупкая женщина ничуть не смущалась, рассказывая нам о разновидностях мужских гениталий. Рассказала всё о форме, размерах и даже кривизне. На что это влияет и как применять эти знания на практике.

— У страсти в мужском теле есть «семь ворот»: губы, уши, задняя поверхность шеи, соски, пупок и двое ворот в зоне мужского органа. Я вам всё про них расскажу.

Мы сидели, раскрыв рты. Чичек-хатун потребовала записывать всё, что она говорила. Какие действия в зоне семи ворот распаляют страсть, а какие — гасят.

— Женщина должна быть хитра, как пери. Если её господин уже немолод и огонь страсти горит в нём не так ярко, как нужно, то именно её задача сделать так, чтобы он был доволен собой. Например, одна из моих госпожей надевает на ложе браслеты с острыми камнями — и в момент страсти проводит ими по секретным точкам на его спине, обхватывая возлюбленного ногами.

Иногда живое воображение — это настоящая пытка. Я и краснела, и бледнела, но упрямо записывала ценные знания на бумагу. Иногда Наргиз хихикала, но Чичек-хатун строго на неё смотрела, и в комнате опять воцарялась полная тишина.

Наконец, урок подошёл к концу. Чичек-хатун была приглашена на обед, а нам было позволено перекусить в комнате.

— Интересно, как много мужских стручков она видела? — хихикнула Наргиз, когда за гостьей закрылась дверь. — Надо же — заяц, бык, жеребец!

Мы с Алтын тоже захихикали, но покраснела я одна. Ну что это такое! Я старше их всех, мне бы уже сорок три исполнилось, если бы не тело Арины. А чувствую себя неопытным подростком. Вот, значит, что скрывала от меня жизнь всё это время?

Отныне я решила, что стану самой прилежной ученицей. Если моя жизнь в этом мире зависит от способности вовремя закинуть ноги на спину и уколоть мужской бок браслетом — то я узнаю, как это правильно делать. Как бы дико это не звучало.

Хотя в глубине души я признавала, что гораздо лучше было бы, если такие уроки преподавались бы мне Мехмедом. Лично.

***

Прошёл год. За учёбой и изучением языка он пролетел незаметно. Зимой не стало Наргиз — её в сопровождении важного надутого евнуха посадили на турецкий корабль и отправили в гарем важного султанского визиря. Она сияла и всем рассказывала, что жизнь наконец-то к ней смилостивилась. После горного черкесского села на Кавказе, где она с утра до поздней ночи работала, ухаживая за скотиной и пропалывая огород, ей выпал шанс жить в неге и достатке, не утруждаясь и поедая сладости.

Эмине-хатун заклинала её не налегать на вкусности, а то превратится из юной тростиночки в рыхлую наложницу, которая никому не нужна. Подобные слова уже давно меня не удивляли. Здесь человеческая жизнь не обладала ценностью сама по себе, как в наше время. Ты становился нужен, только если твои знания и навыки были уникальными. Красивые девушки ценились только до той поры, пока они прекрасны. Стоило утратить красоту — и твоя цена сразу же падала. Женщины, в изобилии обитавшие в гаремах богатых беев, стремились научиться чему-то ещё.

Кто-то осваивал готовку, кто-то — искусство массажа, а кто-то применял на деле крепкую хватку и организаторский талант. Девушка, которая ни разу так и не попала на ложе господина, могла стать старшей над всеми слугами и заправлять обширным хозяйством, став уважаемой хатун. Здесь, хоть и сильно искажённо, действовал эффективный социальный лифт, недоступный в это время на других континентах.

Алтын быстро прославилась в доме Мурат-бея как целительница. Она умела заговаривать и останавливать кровь, знала, какие травки и для чего нужны больному человеку. Она составляла смеси эфирных масел, которые помогали при простуде и запорах. Алтын, несмотря на свой возраст, приближающийся к тридцати, и не самую привлекательную внешность, обрела свою квалификацию и особую ценность, которую скрывала на Руси. Здесь знахарки ценились и не вызывали того страха, что на моей Родине и в целом в Европе того времени.

А вот какую ценность имела я? Что, кроме красивого личика, я смогу предложить на этом рынке живого товара?

Сомнения, доселе мне неизвестные, поселились в душе и рождали смутный страх. Какую судьбу уготовил мне Мурат-бей? Кто и для чего может меня купить? Неужели мне суждено стать девушкой для утех на шёлковых простынях? В этом моя важная миссия, предсказанная Светлогорой?

Но, на самом деле, причиной моих сомнений глубоко в душе оставался страх, что я достанусь кому-то кроме Мехмета.

«Пожалуйста, пусть моим хозяином будет он», — молила я в тишине ночи. — «Прошу…»

Глава 7

— Марьям, быстро вставай, — мой рот закрыла чья-то горячая ладонь, а губы щекотно шептали в моё ухо. — Только тихо!

Я открыла глаза и в слабом свете из окна заметила фигуру Мурат-бея. Сон мгновенно слетел — обычно хозяин не позволял себе входить в нашу девичью комнату. Я осмотрелась — на стены падали всполохи пламени и в их лучах Алтын уже спешно собирала вещи.

— Забирай самое ценное и пакуй в узелок. Надевай покрывало на голову и прикрывай лицо. Быстро!

Алтын уже накинула халат и покрывало, и спешно запихивала свои небогатые ценности в плотный платок: склянку с эфирным маслом, подобранным специально для неё, гребень, несколько шёлковых платков, два комплекта сменной одежды, серьги и браслеты, ещё какие-то мелочи. Мой скарб выглядел примерно также, только были ещё притирания для тела и кусочек мыла, которым меня одарила Чичек-хатун.

Выйдя во двор, мы увидели потрясающую картину. За стенами что-то грохотало и горело. Не говоря лишних слов, Мурат-бей подвёл к нам Чичек-хатун, которая целый месяц гостила и давала нам уроки, и сказал:

— Девушки, в городе беда. Нужно срочно уезжать. Вместе с Чичек-хатун вы едете в Бахчисарай, во дворец хана Джанибека. Вы — мой подарок ему. Дай вам Аллах выбраться из города целыми и невредимыми!

За калиткой стояла крытая карета — в ней и приехала Чичек-хатун. Запряженная четвёркой лошадей, она выглядела странно маленькой на фоне горящего города. С пригорка, на котором стоял дом Мурат-бея, была видна гавань: три корабля полыхали, между ними носились огненные тени. Криков отсюда слышно не было, но я понимала, что прямо сейчас творилось что-то невообразимое.

Страх сковал жилы, и эта неведомая сила, сжигающая дома и готовая снести всё на своём пути, внушала неконтролируемый ужас. Пять всадников нашего сопровождения еле удерживали коней, которые нетерпеливо перебирали копытами, волновались и хрипели под уздечками. Белки их яблок закатывались, с губ срывалась пена.

Втроём мы быстро скрылись в карете и лошади рванули с места. Не удалось ни толком попрощаться с Мурат-беем, ни оглянуться последний раз на дом, так вовремя приютивший нас с подругой.

Алтын и Чичек-хатун сидели молча, вжавшись в стенку кареты. Она подпрыгивала на кочках, а временами заваливалась набок, грозя перевернуться. В воздухе запахло дымом и стало трудно дышать. Я больше не могла сидеть, как лягушонка в своей коробчонке, и осторожно выглянула в окошко, занавешенное куском лёгкой ткани.

Неясные тени носились с факелами по улицам где-то внизу, а мы спешно удалялись от города. Здесь уже стали слышны крики и возгласы ликования.

Внезапно карета встала, будто вкопанная. Послышалась странная речь, звон металла, разговоры. Дверца рванулась, и стали видны несколько разгорячённых мужчин на конях, в красных кафтанах, шароварах, с гладко выбритыми головами и развевающимися чубами на макушке.

Мужчины оглядели карету и один крикнул:

— Хей, хлопцы, тута ихние дивчины! Чи ни дивчины, а старухи, ни черта не разберёшь под тряпками! Проверим?! — и он заливисто захохотал, обнажая щербатые зубы.

Казаки! Это казаки, родненькие!

Но он уже захлопнул дверь, переговариваясь с другим, что «нехай едуть, ихний главный золота отсыпал, баб своих спасают».

Я дёрнулась, запоздало сообразив, что это — спасение! Из неволи, из позорного плена! Но цыплячья рука Чичек-хатун неожиданно сильно зажала мне рот рукой и опустила голову себе в колени. Я пыталась кричать, даже укусить её за палец, из глаз полились сопли и слёзы, но эта тонкая старушка обладала недюжинной силой и цепко держала меня внизу, чтобы я не смела даже пикнуть.

Тем временем карета тронулась и даже набрала прежнюю скорость. Мы мчались прочь из города, всё дальше и дальше от казачьего набега. Я высвободилась из рук Чичек-хатун, а та сурово сказала:

— Сиди смирно, не то прирежу, у меня с собой нож с ядом! Хочешь умереть в муках — вперёд! — и продемонстрировала тускло блеснувший в глубине кареты нож с изогнутым лезвием. — Живыми мы им не достанемся!

Я забилась в угол кареты и сдавленно плакала в ладони, чтобы заглушить всхлипы. Старая карга! Сильные руки — это всё, что у неё есть! Вот бы как-то воткнуть нож в её горло да сбежать!

Уже перестали залетать в окно всполохи от горевшей Кафы, запах дыма улетучился и любой шум, напоминавший, что казаки напали на город, испарился.

Я запоздало прокручивала в голове случившееся, пока не нашла объяснение случившемуся. Запорожские казаки частенько нападали на Кафу, и главная цель их налётов была — невольники. Караваны с живым товаром часто просачивались между засечными крепостями и казацкими патрулями незамеченными. Иногда пленников отбивали ещё в донских степях, а иногда упускали, потому что кочевники умели тщательно прятаться и выбирать дорогу.

Но из множества ручейков рабы стекалась в одну большую реку, которая вливалась в Чёрное море через древний порт. И разгромить столицу работорговли — Кафу — было тоже каким-никаким, а выходом. Казакам это удавалось не единожды.

Пылали корабли, в чреве которых перевозились невольники, освобождались и забирались с собой сотни будущих рабов. И если бы не моя оплошность и не сильная рука Чичек-хатун, я бы могла быть свободной уже час назад!

Отчаяние порой похоже на серую лавину, которая придавливает, и нет сил ни вздохнуть, ни пошевелить рукой. Почему я не закричала раньше? Почему не вывалилась из кареты прямо в руки этому казаку? Почему они не досмотрели карету внимательнее? Почему взяли мзду из рук своих врагов и пропустили беглецов дальше?

Бесконечные «почему» крутились в голове, пока не истощили меня окончательно. Что такого ждало меня в этой земле, раз все силы судьбы обратились против меня? И что толку сейчас мучить себя, если случившегося уже не исправить?

Я смотрела на Алтын и думала — а что у неё в голове? Моя родина для неё могла быть чужой. Как она, татарка, попала в терем Салтыковых? Была ли также угнала из Казанского ханства или родилась уже в Москве? Чего хочет она? Почему она не издала ни звука, пока Чичек-хатун занималась мной? Радовалась ли она своей судьбе? Для неё это, наверное, было шагом наверх: из кухонной прислуги, запертой с утра до вечера у жаркой печи, она могла стать ценной рабыней, у которой есть свои собственные прислужники.

Так думала я, подпрыгивая на кочках и и глотая пыль, залетавшую в карету сквозь многочисленные щели. Когда к утру мы добрались до первого на дороге постоялого двора, Чичек-хатун запретила нам выходить. Мы дождались, когда командир отряда принесёт нам в карету корзину со съестным и снова тронулись в путь.

Через минут тридцать карета свернула с дороги в чей-то черешневый сад. Надёжно спрятавшись в его глубине — так, чтобы нас не было видно с дороги — мы наконец-то вышли. Хваткая старуха разрешила отойти оправиться, и после расстелила прямо на траве кошму, сложенную у нас в карете под сиденьем.

Из корзинки на свет появился кувшин с простой водой, огромные чебуреки с мясом и десяток яблок. У всадников был отдельный перекус, и что они там ели — непонятно.

После завтрака настроение чуть улучшилось. Уже было понятно, что погони за нами нет, и мы ехали в той части Крыма, куда казаки не совались — слишком много было войск противника, и слишком велик риск быть отрезанными от путей отступления. Тут хозяева полуострова чувствовали себя в безопасности.

Дорога в Бахчисарай шла вдоль моря, через горы. Если бы мы ехали на автомобиле или экскурсионном автобусе, то сейчас бы дух захватывало от видов, открывающихся с высоты. Дорога же в закрытой карете с одним малюсеньким оконцем была пыткой. Иногда над нами слышались крики крупных хищных птиц, иногда — чаек. То задувал ветер, то всё стихало.

Но потом, очевидно, мы свернули вглубь полуострова. Моря не редких остановках не стало видно совсем, а вокруг расстилалась степь, перемежающаяся редкими островками леса и предгорьями. Воздух стал суше, из него исчез запах соли и йода. Стало жарко.

Ночью мы не остановились на ночёвку. Очевидно, до столицы Крымского ханства было уже недалеко, поэтому лошади гнали во весь опор, а мы успели устало задремать в проклятой карете.

Ночи в Крыму тёмные-тёмные. Яркие звёзды и низко висящая Луна не могут развеять этот всепоглощающий мрак. Без цепочек электрического света и машинных фар темень здесь выглядит непроглядной. Остановившись на очередную остановку, чтобы путешественники могли оправиться и напиться воды, я смотрела в это чужое мне небо и молила его о помощи. Я всегда хотела жить в тепле на юге — и вот, случилось. Но какой ценой?

Еще до рассвета впереди показались очертания города. Многочисленные минареты стали проявляться на фоне светлеющего неба, и пронзительный голос муэдзина уже созывал верующих для намаза. Город просыпался, и наша карета замедлила своё движение, то и дело объезжая различные препятствия. Вот и всё: ханские подарки уже почти доставлены во дворец. Перед глазами возникло смеющееся лицо темноглазого Мехмеда, и тут же исчезло. Новая жизнь начиналась мучительно, оставляя во рту сухость дорожной жажды и металлический привкус крови из лопнувшей от обезвоживания губы.

В наглухо запертые ворота пришлось стучать довольно долго. Мы застали время намаза, и поэтому встречать нас никто не торопился. Усталось взяла верх, и я думала только о том, как бы поскорее помыться, снять пропыленные и пропотевшие одежды и поспать в горизонтальном положении. Сутки пути никому не дались легко. Только Чичек-хатун держала спину, и сидела гордо, как нахохлившийся воробей. Вот это выдержка у старой перечницы!

Потом я одёрнула себя — старой перечнице было между сорока и пятьюдесятью, и не такая уж она дряхлая… Просто я уже почти перестала отождествлять себя со строгой Марьей Ивановной, учителем истории из средней школы городского округа Самара. Такое ощущение, что прошлая жизнь мне приснилась, и сейчас молодое тело брало верх. А в нём бурлили молодые соки, властвовали нетерпение и презрение к возрасту. Как мало надо, чтобы перестать ощущать себя той, кто ты есть на самом деле.

Наконец, низенький мужчина в длинном платье и затейливом тюрбане на голове, украшенном павлиньим пером, открыл нам дверь. Что-то ворча себе под нос, придерживал пальцами, толстыми, как сосиски, створку низенькой калитки. Три замотанные фигуры вошли в гаремную часть дворца великого хана Крыма Джанибека, чтобы никогда уже не выйти наружу.

Внутри квадратного дворика, как ни странно, тоже светило солнце. Оно не перестало палить, а мир не рухнул от того, что в гарем привезли двух новых рабынь. Высокий деревянный забор с острыми концами ограничивал панораму, и поверх него были видны только горы, посреди которых и был построен Бахчисарай.

Во время дороги мне не довелось его рассмотреть, но в своей прошлой жизни я была на экскурсии и в столице Крымского ханства, и в крепости Чуфут-Кале. Причудливые дома, карабкающиеся по скалам, окружающие их фруктовые сады и виноградники произвели сильное впечатление тогда. И сейчас эти скалы безмолвно взирали на меня, а я — на них.

В гаремном дворе одуряюще пахло розами. Так странно — в Поволжье розы благоухали больше всего на закате, а тут — на рассвете. Всё перевернуто с ног на голову. Цветущий сад, только-только просыпающийся и тянущий свои бутоны новому дню, внушал надежду. Он был полон цветов, а высокие деревья, посаженные в его углах, должны давать хорошую тень. Где-то журчал невидимый фонтан. Какая-то птица одиноко и бессмысленно голосила, призывая кого-то, кто не хотел к ней лететь.

Из этого сада нас по деревянному ажурному крыльцу повели в здание. Оно выглядело нарядно — два этажа на каменной подклети, отделанные деревянными балками. Высокие арочные окна забраны деревянными решётками с крупными ячейками и занавешены белой тканью — наверное, от дневной жары.

Дверь вела в полутёмный коридор, где было тихо и пахло какими-то благовониями. Маленький пухлый евнух повернулся и приложил толстый палец с рубиновым перстнем к губам, веля вести себя потише. Открыв высокие двустворчатые двери, он проводил нас в просторную комнату, всю сплошь устланную ковром. Знаком велел снять нашу обувь и пройти к диванам, которые тут тянулись вдоль всех стен.

С длинным вздохом я опустилась на не самый комфортный диван, когда как пояснице хотелось растянуться на полу. Чичек-хатун строго взглянула на меня и свой новый недовольный вздох пришлось подавить уже на подходе.

Таким же красноречивым жестом, как и раньше, евнух велел снять покрывала и тоже собрал их у нас, как завзятый гардеробщик. Поморщился и, не удержавшись, чихнул. Ещё бы, эти покрывала — настоящие пылесборники!

Он вышел из комнаты и тихо притворил за собой дверь. Мы принялись ждать. То и дело слышались осторожные шаги по коридору, которые были прекрасно слышны сквозь тонкие деревянные стены. Пару раз кто-то кашлянул, потом что-то торопливо прошептал.

Чичек-хатун, как истинная придворная, сидела ровно и неподвижно, будто изваяние. С ума сойти, сколько часов тренировки ей пришлось пройти, прежде чем она научилась вот так стойко ожидать неведомо чего!

По дворцу поплыли вкусные запахи. Одуряюще благоухали свежевыпеченные лепешки, потом повеяло чем-то медовым, затем — распаренной кашей. Шума стало побольше. Я то и дело сглатывала голодную слюну и злилась, что приходится тут сидеть вместо того, чтобы уже сходить в хаммам и лечь спать. Начинала болеть голова и поясница натурально отваливалась.

Наконец, дверь тихо приоткрылась и вошла осанистая женщина. На ней было длинное бордовое платье с массивным золотым поясом, заканчивающимся украшенной драгоценными камнями пряжкой.

Само платье было расшито золотой нитью с затейливым орнаментом, а на голове — тонкое покрывало из газовой ткани, закрывающее волосы. Был виден высокий лоб и гладко зачёсанная прядь волос, из чего я сделала вывод, что она — жгучая брюнетка. Её лицо с чётко очерченными бровями и маленьким красным ротиком притягивало взгляд, потому что такая идеальная красота мне ещё не встречалась. Она будто сошла с полотен античных художников. Ясный взгляд карих глаз придавал ей какую-то одухотворённость, хотя было заметно, что она прекрасно знала цену своей красоте.

Красавица бегло осмотрела нас и переключилась на семенящего рядом евнуха:

— Касым-ага, благодарю. Подожди за дверью, — сказала женщина, а евнух, пятясь и кланяясь, повиновался. Половину слов я понимала, остальное додумала сама.

Чичек-ага степенно встала и поклонилась этой госпоже. Та слегка кивнула головой в знак приветствия. Старушка быстро заговорила, один раз обернувшись и указав на каждую из нас и назвав наши с Алтын имена.

Красавица недовольно поморщилась. Я, разглядывая, никак не могла понять, сколько ей лет. Лицо было гладким и без морщин, но уверенность и стать от неё исходила такая, что не приобретешь за первые двадцать лет жизни. Интересно, ей есть тридцать? Хотя, может быть, и все сорок, если она хорошо следит за собой.

Перебросившись короткими фразами с Чичек-хатун, она махнула рукой и старушка скомандовала нам:

— На выход! Диляра-ханум определила вас на временный постой, — и поторопила коротким взмахом своей птичьей лапки.

Мы с Алтын заторопились, потому что красавице явно не нравилось наше присутствие. Интересно, кто она? Мать хана? Его жена? Я ничего не знала про хана Джанибека Герая. Герай — это царствующая династия в Крыму, тут ошибиться было невозможно. Но вот сколько ему лет, чем он славен или, наоборот, плох — я не помнила, потому что никогда не интересовалась. Вот тебе и учитель истории…

Евнух по имени Касым-ага ждал в коридоре и повёл нас дальше, мимо комнат, в которых слышался звон посуды и откуда доносился соблазнительный запах еды. Чичек-хатун тем временем нас инструктировала:

— Сейчас вас накормят и поведут в хаммам, после чего надо будет ждать, чтобы о вас доложили хану. Он примет решение, что с вами делать дальше. Пока же можно отдохнуть, но быть готовыми.

Вот так, оказывается, нас могут передарить дальше, как надоевших болонок. Но сейчас я с наслаждением предвкушала сытный завтрак и благоухающую прелесть хаммама, где на горячих камнях разомнут моё тело и даже дадут немного подремать. Благодарю тебя, жизнь! Это всё, что мне сейчас требуется…

Глава 8

И вновь я блаженно отдыхала на покрытых капельками воды мраморных горячих камнях. Усталое тело блаженно растеклось по сиденью в хаммаме, а будто присыпанные песком глаза слипались. Мы с Алтын и Чичек-хатун были тут одни — по такому раннему времени здесь не было ещё ни одной обитательницы, кроме служанок.

Две девушки, одетые в налипшие на голое тело тонкие рубашки, выдали нам мыло, показали, где налить воду из чана и откуда разбавить её кипятком, затем указали на кувшинчик с эфирным маслом для завершающего ухода за кожей и принялись со всем тщанием ухаживать за Чичек-хатун.

Одна с усердием намывала ей ноги и натирала солью с травами, другая массировала усталую спину. Старушка, у которой оказалось удивительно поджарое тело и ни капли целлюлита, только покряхтывала от удовольствия и переворачивалась то на один бок, то на другой.

Я же засыпала на ходу. Вымыв первым делом волосы, два раза намылилась и смыла нежно пахнущую розой пену, а потом улеглась на мраморную скамью и задремала.

Ровные плески воды, приглушённые голоса, пар хаммама успокаивали. Живительное тепло не жалило, а мягко проникало в тело и согревало застывшее сердце. Даже голод утих, повинуясь всеобщему расслаблению.

Я совсем потеряла счёт времени, когда одна из девушек тихонько тронула меня за плечо и сказала по-татарски:

— Иди, тебе пора! — и указала на Алтын, которую уже уводили из бани.

Я сонно поднялась, потирая глаза. Мокрые волосы неприятно облепили спину и я подумала, что без привычного ополаскивания лимонной водой они станут тусклые и будут путаться. Но делать было нечего — судя по всему, мы тут пока что гостьи без статуса — и неизвестно, примет ли щедрый дар Мурат-бея пресыщенный хан.

На выходе нам выдали чистые хлопковые платья. Нижние рубахи были тёмно-синие, а верхние распашные одеяния на манер халата — белые. Наряд завершал пояс с маленькой металлической пряжкой, украшенной каким-то арабским знаком. Покрывало, выданное с одеждой, разрешили на надевать — видимо, в гареме можно было спокойно разгуливать с непокрытой головой, потому что мужчинам вход сюда был строго-настрого запрещён.

Снова длинным коридором нас провели до крыльца, потом по благоухающему саду, в котором уже трудились садовницы, в другой корпус гарема. Там Касым-ага проводил в маленькую комнатку с одним окном и двумя кроватями и закрыл.

Я блаженно растянулась на лежанке, мечтая поспать. Но практически тут же принесли еду и я снова ощутила, насколько голодна.

На подносе было настоящее пиршество: взгляд привлекала сочная дыня, нарезанная ароматными пирамидками, и пиалы с густым йогуртом. Рядом лежали куски лепёшки, обильно посыпанные чёрным и белым кунжутом. Тут же исходили жаром и маслом четыре чебурека, а рядом лежала тарелка со свежайшим чак-чаком, на котором ещё не застыли капельки прозрачного мёда. Довершил пиршество чайничек с ароматным крепким чаем.

Мы с Алтын, не сговариваясь, жадно потянулись за едой. Где-то на середине трапезы я почувствовала, что желудок полон, но глаза хотели ещё, поэтому я потянулась за ещё одним чебуреком и быстро его съела. Только тогда почувствовала, что скоро лопну. С сожалением отставив чашку с пахлавой и остатками дыни, я откинулась на подушки и облизнулась.

— Алтын, чем тут принято заниматься? В гаремах?

Та фыркнула, облизывая масляные пальцы, а потом вытирая и о льняную салфетку.

— Да тем же, чем ты занималась дома — ничем. В этом и есть радость жизни в гареме — сладко ешь, крепко спишь и наслаждаешься жизнью. Можешь гулять по саду, можешь болтать с другими обитательницами. Ну, наверное, тут есть учителя, которые могут чему-то нас обучить. Но это — по желанию.

— Как скучно… — протянула я, потягиваясь. Но в окно радостно светило солнце, а на улице громко щебетали довольные птицы. И чувствовала я себя намного лучше, чем вчера.

— Ну уж не скучнее, чем работать на кухне, — парировала Алтын. — Как-нибудь справишься.

Я уловила в её голосе новые нотки — смесь недовольства и ревности. Она явно нацелилась на новые горизонты, и моё присутствие её смущало. Изначально ведь она присосалась ко мне, как пиявка, представляясь служанкой. А теперь захотелось возвыситься! Но я её понимала — на месте Алтын я бы хотела того же самого.

Поэтому занялась своими волосами, отвернувшись от неё. Отыскала в своём узелке, который доставили сюда во время нашего отсутствия, эфирное масло и нанесла пару капель на ладони. Потом растёрла между ними и нанесла на волосы, пропуская льняные пряди между пальцев. Потом достала костяной гребень, который подарил Мурат-бей, и принялась расчёсывать.

Обычно этот процесс раздражал меня — потому что надо было не менее ста раз провести расчёской по волосам, чтобы они заблестели и стали гладкими, словно шёлк. Сейчас ж это медитативное действие успокаивало, а в жаре, медленно наполнявшей комнату, волосы сохли очень быстро.

Алтын тоже занялась своими иссиня-чёрными волосами, отвернувшись к стене. Говорить обеим не хотелось.

Комната была очень простой, явно предназначенной для простых рабынь. Белёные стены и потолок, из украшений — простые деревянные рамы из тёмного дерева да резные створки дверей, на которых были нанесены какие-то слова арабской вязью. Я вздохнула. Любой, кто интересовался темой Востока и гарема, знал, что здесь разрешают исповедовать свою религию и никого не принуждают менять её на ислам. Но если ты хочешь стать приближённой к хану, то ислам принять придётся. И учить арабский, и читать Коран… Может быть, здесь всё же не так? Ничего такого мне изучать не хотелось.

Я отбросила грустные мысли и заплела волосы в косы. Чтобы было себя чем занять, наплела их целых двенадцать штук, как у узбечки. А потом усталость взяла своё и я завалилась спать, отвернувшись к белёной стене. И слаще, кажется, в жизни не спала.

Когда нас разбудила служанка в точно такой же одежде, в какую были одеты мы, время уже перевалило за полдень. Тени стали резкими, а в комнате было нестерпимо душно. Дверь открылась с лёгким стуком и нам внесли поднос с обедом.

Я почувствовала, что чебуреки с завтрака ещё не переварились, а тут уже обед. Но под глиняной крышкой в широком горшочке обнаружился ароматнейший лагман. Густой наваристый бульон со специями так и дразнил моё обоняние, а самодельная тонкая лапша, впитавшая в себя пряный соус, выглядела просто-таки вызывающе аппетитно! Традиционная лепёшка, горячий чай, сладкая колотая халва, сочные персики, ломтики арбуза… Ммм! Я просто попала в турецкий отель!

Снова наевшись до отвала, закрыла глаза и пообещала себе, что на ужин буду скромнее. Невозможно же так наедаться каждый день! Нас будто бы на фуагра откармливают!

Весь день ничего не происходило. И следующий день — тоже. Я изнывала от безделья, тоннами поглощая восточную еду: и ароматный жёлтый плов (рисинка к рисинке), и восхитительную долму, и пузатые шкворчащие чебуреки, и треугольную самсу, и мясной пирог кубете, и большие куски разваристой баранины с пряной шурпой и луковицей. Следом шли сладости: и пахлава, и чак-чак, и орехи в меду, и засахаренные вишни, и вяленая дыня. Всё это запивалось горячим чаем или прохладным кисленьким айраном. А следом, на закуску, шли восхитительные фрукты прямо из дворцового сада: красные яблоки, сочные груши, остатки спелой вишни, дыни и арбузы, персики и абрикосы, урюк и только-только начавшие поспевать гроздья винограда.

На четвёртый день я была готова бунтовать. Дайте мне хоть какое-то занятие! Прекратите таскать полные подносы еды в комнату! Выпустите в сад, в конце концов!

— Да успокойся ты, шайтан в юбке! Разве не помнишь, у Мурат-бея тоже три дня взаперти сидели? Вдруг ты заразная? Потерпи, вот совсем нет в тебе женского благоразумия и спокойствия!

Я вздыхала и прилипала к окну. Вон там мелькают нарядные женщины в ярких шелках, играют маленькие девочки. Яркая зелень просвечивает на солнце, быстро-быстро плывут облака. И только я, как заключённая, вынужденная торчать тут без дела!

Наконец, ближе к закату четвёртого дня, в дверях показался Касым-ага и безмолвная девушка, которая таскала нам еду. Она тут же бросилась к моим волосам и начала расплетать косички, которые я так и не потрудилась привести в порядок. В итоге мои плечи покрыла целая копна пышных кудрявых волос, и Касым-ага одобрительно поцокал языком, пропустив волнистую прядь между пальцев.

Он велел накрыть голову покрывалом и одним его концом прикрывать лицо. Вывели из женской половины и повели через лабиринт садовых переходов на мужскую половину. Только тогда я поняла, почему дворец зовётся Бахчисараем. Тут в каждом закутке стоял фонтан, и все они были разные. Было видно, что у некоторых покоев был свой маленький садик, и там можно было полноценно отдыхать, не выходя в общие пространства. Очень удобно и очень скучно!

Наконец, дорожки вывели к беседке у журчащего фонтана. На мраморных скамьях были постелены тонкие ковры, рядом стоял столик, полный фруктов, кувшинчиков и пиал. Вокруг беседки благоухали красные, персиковые и белые розы. Вокруг ажурных стен стояли человек десять вооружённой охраны, а внутри сидел, по всей видимости, хан. У него в ногах на мягких подушках восседала с прямой спиной давешняя красавица, а возле неё сидели две девушки и ели пахлаву.

Быстрым взглядом оглядев царственное семейство, я пришла к выводу, что хан скорее стар, чем молод. На нём был золотой шёлковый халат, под ним угадывались просторные шаровары. Борода его была, что называется, «перец с солью», но густые чёрные брови седина ещё не тронула. Он мне в отцы годился!

Опустив глаза, я шла за евнухом, и встала там, где велели. Неведомо откуда появилась Чичек-хатун и приветствовала хана витиеватой фразой. Да, перед нами был сам Джанибек Гирей собственной персоной. Правда, на татарский манер имя его рода звучал как «Герай».

Все разговоры велись на крымско-татарском, и я не всё понимала. Но всё же суть мне уловить удалось. Чичек-хатун проводила презентацию подарка Мурат-бея и защищала нас, как дипломный проект. Главной её задачей было объяснить хану, зачем в гареме ещё две девушки. И мне самой было дико интересно, что она скажет.

— Первая девушка — Алтын. Она умелая лекарка. Умеет заговаривать и останавливать кровь, знает травы и целебные отвары. У неё сильные руки. Пусть она и стара для наложницы, но из неё выйдет достойная банщица и замена мне, когда я уже не смогу ухаживать за госпожами так, как полагается, — вещала Чичек-хатун.

Я хмыкнула, потому что, судя по старушке, замена ей понадобится ещё нескоро.

Касым-ага невежливо пихнул меня в бок локтём, отчего я тут же замолчала и бросила на него укоряющий взгляд.

Охранники, стоявшие за беседкой, по взмаху руки хана отвернулись, и Чичек-хатун жестом фокусника сняла с головы Алтын покрывало, демонстрируя её внешность. Диляра-ханым — я определила её в ханские жёны — согласно кивнула на безмолвный вопрос хана. Алтын была тут же принята.

Перед тем, как представить меня хану, Чичек-хатун сорвала покрывало с моей головы и я услышала лёгкий вздох. Судя по реакции темноволосых обитателей гарема, больше всего на них произвели впечатление мои льняные волосы. Да, Чичек-хатун не нужно учиться маркетингу, она и так всё умеет и понимает!

Из её уст полилась странная история — будто бы Мурат-бей выкупил меня у кочевников, потому что его личный мунаджим увидел по линиям у меня на руке, что я непростая девушка. Линии жизни на ладони раздваивались, а он такого ещё не встречал. И судя по рассказам кочевников, у меня есть власть над стихиями, отчего они боялись меня и пытались всеми силами избавиться.

Султан поёрзал на своём сиденье, а Диляра-хатун откровенно бросала на меня злые взгляды. Тут уж я усомнилась в умственных способностях Чичек-хатун. Разве можно вслух говорить, что ты приволокла в ханский гарем ведьму, да ещё молодую и красивую?!

Но лёгкий ветерок обвевал мои волосы, бросая их на лицо, а сама я скромно потупилась и ждала вердикта. Очевидно, что старая перечница знала, за какие ниточки дёргать хана, потому что тот довольно хмыкнул и о чём-то распорядился на ухо Касым-аге, который услужливо подбежал к нему смешным семенящим шагом.

Диляра-хатун ничем не выказала своего возмущения, с достоинством демонстрируя царственную осанку. Но чёрные глаза её, невидимые хану, метали молнии. Нас с Алтын увели, вновь покрыв ненавистными платками. А я морщилась от дурного предчувствия, охватившего моё тело. Что меня здесь ждёт?!

При входе в гарем нас с Алтын развели по разным корпусам. Отныне она пополнила ряды служанок, а я, пока не накосячила, очевидно, определялась в разряд наложниц. И не знала, радоваться этому или злиться.

Меня отвели в комнату на втором этаже. Здесь были два высоких окна с белоснежными занавесками. В углу царствовала печка, выложенная керамической глянцевой плиткой. Тут же стояла жаровня для углей и все принадлежности для неё. Длинный диван змеился вдоль стены с окнами и буквой «Г» переходил на соседнюю. Два маленьких столика стояли у концов дивана, и обеденная зона была отменчена ковром, подушками и низеньким, в полметра от пола, столиком. Тут же было серебряное зеркало, возле которого высилась небольшая этажерка с пустыми банками и склянками. Резная деревянная шкатулка с замочком, серебряный кувшин и пиалы рядом. Вода?

Комната выглядела уютно и не так безлико, как прежняя. Альков был отделён от остального пространства лёгким газовым балдахином, и рядом стояла скамеечка для ног. Я довольно улыбнулась, хотя красивая комната в зелёно-белых тонах не могла удалить из груди чувство надвигающейся опасности.

Касым-ага чуть поклонился и проговорил что-то, но я не разобрала, попросив говорить медленнее.

— Чем бы вы желали заняться, Марьям-хатун? — услужливо улыбнулся он. Но глаз радушие не коснулось.

— А чем можно? — вопросом на вопрос ответила я.

— Хан распорядился позвать к вам его личного мунаджима, чтобы он лично убедился в рассказах Чичек-хатун, — так же придурковато-елейно произнёс евнух. — Желаете?

Я вздрогнула. Так быстро? Хотя… мне и самой было любопытно, что там такого есть у меня на руке, что это служит основанием для принятия в гарем.

— Пригласи, уважаемый Касым-ага, — вежливо ответила я, как учили у Мурат-бея. И даже сделала небольшой поклон в знак уважения. Мало ли — с евнухом точно стоит дружить, раз он вхож к хану.

Пока я осматривалась в комнате, прикасаясь к богатому шёлку, трогая ладонями персидский ковёр с длинным ворсом и оценивая вид из окна, Касым-ага успел вернуться с новой девушкой-служанкой и мужчиной в длинном шёлковом халате и чалме.

Девушка поставила на столик у дивана поднос с глиняным расписным кувшинчиком и пиалами, а мужчина слегка поклонился и подошёл ко мне.

— Касым-ага, мне стоит закрыть лицо? — спросила я, с запозданием осознав, что чужих мужчин в гареме быть не может.

— Джафер-ага евнух, Марьям-хатун. Он может находиться в гареме так же, как и я, — снисходительно пояснил коротышка и присел на кончик дивана, явно намереваясь погреть уши.

— Прошу нас покинуть, уважаемый Касым-ага, — пресёк его поползновения Джафер-ага. — Всё, что нужно, я сам расскажу хану.

Главный евнух досадливо поморщился, потом кивнул застывшей, как изваяние, девушке, и они покинули комнату.

Джафер-ага испытующе посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на кувшинчик:

— Не угостишь ли меня шербетом, уважаемая Марьям-хатун?

Я запоздало вспомнила о правилах гостеприимства и налила нам обоим лимонный, судя по запаху, напиток. Мы пригубили его, и вновь замолчали.

— Ну что ж, Марьям-хатун. Можешь ли ты назвать мне свою точную дату рождения?

Я поперхнулась и в ужасе подняла на него свои глаза. Такого я точно не ожидала.

Глава 9

Синий халат моего гостя загадочно отливал шёлковым блеском. Гладко выбритое лицо воспринималось лучше, чем бороды и усы его соотечественников. Умные чёрные глаза смотрели на меня без всякой хитрости и двойного дна. По крайней мере, мне хотелось так думать.

— Уважаемый Джафер-ага, я не знаю свою дату рождения, — честно сказала я. А что ещё я могла сказать? Что я — 1985 года выпуска? Тем более, у мусульман совершенно другое летоисчисление…

— Ну что ж, это, конечно, плохо, но такое часто бывает. А день и месяц вы знаете?

— Знаю, — сказала я и назвала ему дату своего настоящего рождения в будущем. Подумалось, что бессмысленно говорить об Арине, тем более, что я не знаю её данные.

— Хорошо, — уклончиво пробормотал Джафер-ага. — Тогда позвольте взглянуть на вашу руку, Марьям.

Его обходительность и мягкость внушала доверие. Я протянула левую ладонь и развернула её вверх, раскрыв пальцы. Пальцы евнуха с ухоженными и отполированными ногтями мягко касались линий на моей ладони, а он сам задумчиво мурлыкал что-то себе под нос.

— Вы не та шкатулка, которая открывается просто, — наконец, произнёс он, подняв на меня глаза. — Мунаджим не ошибся. Ваши линии жизни параллельны, и их даже больше, чем две. Я не могу точно сосчитать, потому что они местами стёрты. Ваша ладонь — это просто учебник по хиромантии. Тут есть и знак тюрьмы, и знак смерти. Но самое удивительное — это линия судьбы. Я её не вижу!

Джафер-ага выпрямился и отхлебнул от пиалы со сладким шербетом.

— Ваша энергия очень сильная, но она нездешняя. Такое часто бывает у русинок — их воля крепка, как скала. Наши женщины мягче и чувственнее — ими часто владеют сильные эмоции. Вы же можете всю жизнь подчинить логике и здравому смыслу, но рискуете так никогда и не познать науку любви.

Он выпрямился и отошёл на некоторое расстояние, разглядывая меня.

— Самая главная загадка для меня — это зачем вы к нам приехали? Чтобы поменять здесь всё или измениться самой? В любом случае, где-то там, — и он поднял унизанный перстнями палец вверх, — выбор уже сделан. Каждый сам решил свою судьбу, и наш хан тоже, приняв вас во дворец.

Я молчала, глядя на него. Этот евнух был очень непростым, и рядом с ним было спокойно и легко. Он не говорил всего, что думал, но если уж решит, что я что-то должна знать, непременно скажет.

— Я готова вам помочь, Джафер-ага, потому что вы возбудили моё любопытство. Но я искренне не знаю, чем помочь. Моя жизнь не так уж и длинна, и хоть я и попала сюда не самым лёгким способом, но много интересного вам не расскажу.

Лукавила намеренно, проверяя, как далеко он сможет зайти. Не шарлатан ли? Сможет почувствовать, насколько моя энергия нездешняя?

— Решено! Дайте мне что-либо из ваших вещей — например, гребень для волос, и я в тишине спокойно займусь разгадкой вашей судьбы. А вы пока осваивайтесь здесь и не вздумайте заводить врагов — в стенах гарема они смертельно опасны.

Я усмехнулась. Вот уж точно, мне не нужно прикладывать никаких усилий, чтобы обрасти врагами. Они появляются сами. Вспомнив пылающий взгляд Диляры-хатун, я поёжилась.

Джафер-ага поклонился и вышел из покоев, оставив меня в одиночестве. Он задал важный вопрос, который очень меня зацепил. Я здесь для того, чтобы всё сломать, или чтобы измениться самой? В чём смысл?

Но долго размышлять мне не дали. Впереди ждало нечто удивительное, чего я никак не ожидала встретить в гареме.

Почти сразу же после ухода астролога Касым-ага распахнул двери и привёл ко мне женщину средних лет. Было в ней что-то такое яркое, но не раздражающее, она вся была радостная, как пляжный зонтик у моря. Она лучилась благожелательностью и чуть ли не потирала руки от восторга.

— Марьям, познакомься с Ляйсан-уста. Это драгоценность нашего гарема, создательница красоты и изящества! Несравненная роза, самая незаменимая жемчужина этого дворца! Тебе выпала великая честь, Марьям!

Цветистость речи Касыма-аги веселила, и я еле сдержала усмешку. Уста — это такая должность в гареме, особый статус, который указывает на то, что женщина — старшая над кем-то. Как и должность калфы, это положение зарабатывалось годами и усердной службой на пользу всего гарема.

Не желая обидеть свою гостью, я выдержала вежливое выражение лица и смогла расслабиться только тогда, когда двери закрылись и мы остались с новой знакомой наедине.

— Приветствую тебя, Марьям-хатун, — очень по простому произнесла Ляйсан-уста и продолжила: — Я здесь для того, чтобы выбрать для тебя причёску и наряд. Обычно я опираюсь на рекомендации, которые мне даёт Джафер-ага, высчитав твои персональные цвета, ароматы, камни и растения по своим небесным светилам. Но сегодня он мне сказал, чтобы с тобой я опиралась только на свой опыт и вкус. И от этого даже интереснее!

Я заинтересованно выпрямилась и не удержалась:

— Уважаемая Ляйсан-уста, я буду рада вашему вниманию и прислушаюсь ко всем вашим советам! Такого для меня ещё никто не делал.

Ляйсан уже деловито осматривала меня, жестом попросив встать и выйти на середину комнаты. Она легонько прикасалась кончиками пальцев к моим волосам и коже. Подвела к свету у окна и, поворачивая моё лицо то так, то эдак, разглядывала глаза и губы.

Она была не из болтливых. Что-то думала, прикидывала. Потом неожиданно откланялась и сообщила, что вернётся позже с образцами на выбор.

Эти визиты очень меня заинтриговали. Такого внимания к своей персоне я не ощущала никогда, ни в одной из жизней. Когда я была Марьей Хлоповой, то мне достался уже готовый сундук с приданым и нарядами, которые кто-то как-то для меня шил. И я не задумываясь, носила их, благодарная просто за их наличие.

У Арины тоже уже было всё схвачено, и сгоревшие в тереме Бориса наряды были типичными для знатной девицы в этом времени. Цвета были не те, которые идут, а те, которые традиционно носили все, независимо от оттенка кожи или волос.

Тут же я за каких-то пару часов успела почувствовать утончённое очарование Востока. И внимание к моей персоне безумно льстило, особенно после четырёх дней в заточении.

— Марьям-хатун, не желаете присоединиться ко всем на время трапезы? — в мою дверь постучалась и вошла молодая девушка, которую я до этого не видела. — Я вас провожу!

Я кивнула и поднялась с места, одёргивая своё простое одеяние, точно такое же, как и у этой девушки. Мы вместе пошли по узкому коридору в центр корпуса, в большую комнату, откуда уже слышались смех и весёлые голоса.

В этой комнате, выполненной в ярких жёлтых и солнечных тонах, вдоль стен были устроены мягкие диваны со спинкой. Вдоль них стояли пять круглых столиков, на которые девушки-прислужницы носили яства. Ими руководил ещё один евнух, которого я не знала. Покрикивая на них, он создавал суету, которая скорее утомляла, чем оживляла сборище.

Наконец, блюда были расставлены и девушки начали присаживаться за столы, скрестив ноги и подкладывая под спины подушки. Они стайками занимали свои места, украдкой разглядывая меня. Здесь же я увидела Алтын, которая держалась рядом с Чичек-хатун, как утёнок рядом с мамой-уткой. Центральный столик оставался незанятый, и я стояла, ожидая, когда все успокоятся и я пойму, куда можно сесть.

С удивлением ощутила, что мои руки немного подрагивают, а живот подводит не только от голода, но и от волнения. Я вдруг вспомнила, как чувствует себя новичок в классе. Десятки незнакомых глаз, и все делают вид, что не замечают тебя. Между тем их любопытство совершенно точно сосредоточено на твоей персоне, и они ловят каждое движение и слово, особенно неудачное, чтобы потом посмаковать между собой. Жадные глаза следили за каждым моим вдохом, и я чувствовала их кожей, как противных ползучих насекомых.

Этикет, который мы с Алтын изучали в доме Мурат-бея, предписывал не начинать трапезу вперёд старшего человека в доме. И у каждого члена семьи было свое место за столом. Судя по пустующему столику, главные члены семьи ещё не присоединились, и место моё никто не указал. Оставалось ждать.

На столах томились холодные закуски: ломтики огурцов и маринованного лука, жареные грибы и остывшая долма в виноградных листьях. Свежие лепёшки и холодный айран в кувшинчиках. Тут же стояло сладкое — неизменный чак-чак и пахлава, а также медовые орешки, обсыпанные кунжутом. Я проголодалась и переминалась с ноги на ногу, подпирая стену. Пусть лучше я буду выглядеть неловкой, чем нарушу неписаные законы и выставлю себя на посмешище.

Наконец, разговоры стихли, когда в комнату вплыла Диляра-хатун в окружении двух молодых девушек. Нежный аромат духов с корицей и сандалом смешался с запахом горячего плова, который вносили на пяти больших блюдах пять незнакомых мне евнухов.

Хозяйка гарема вместе с дочерьми сели, и стоять остались только мы с Алтын и Чичек-хатун.

— Госпожа, — с поклоном обратилась она к величавой красавице. — Позвольте представить вам новых девушек: Марьям и Алтын, и дозвольте им разделить трапезу со всеми.

Диляра-хатун мазнула по нам взглядом и распорядилась:

— Выбери им место сама, уважаемая Чичек-хатун, и давайте уже есть. А то плов остывает!

Чичек-хатун указала Алтын место рядом с собой, а мне — у самого выхода из зала, и сидящие за крайним столом девушки недовольно потеснились.

Во время еды они щебетали на татарском и делали вид, что меня не существует. Я не успевала за скоростью их речи, но понимала, что болтают они о нарядах, о чьём-то прыще на лбу и о сладостях.

Я спокойно ела, решив, что сейчас не место суете и волнению. Я просто ем. Точка.

Когда всем было дозволено покинуть общую залу, я опять почувствовала, что наелась до отвала и мне дико хочется спать. Вернулась в комнату и разрешила себе вздремнуть. В конце концов, после стольких волнений я это заслужила!

Но поспать удалось всего полчаса или около того. В мою комнату без стука ворвалась возбуждённая Ляйсан-хатун в сопровождении двух служанок. Они несли за ней ворох тканей и поднос, накрытый чистым куском шёлка.

Отослав их прочь нетерпеливым жестом, она обратилась ко мне:

— Хоть спешить не в моих правилах, но и усидеть на месте я не могла! Редко выпадает такая возможность — сделать всё так, как я хочу! Поэтому протри свои сонные глазки, Марьям, и присаживайся к окну. Начнём сейчас же!

Её возбуждение действовало мне на нервы, но я подчинилась. Ляйсан-уста жестом фокусника достала из груды тканей треугольные лоскутки шёлка и начала прикладывать их к моему лицу. Отодвигалась, цокала языком или восхищённо прищелкивала. Подносила к глазам, убирала. Вертела мной, как хотела.

— Да, я была права! Твоя кожа не терпит ярких цветов. Она тускнеет и теряется. Чем скромнее шёлк, тем ярче сияет твоя красота. У татарок и черкешенок в почёте сочные цвета — ярко-красный, глубокий синий, изумрудно-зелёный. Тебя же они будут затмевать.

И она радостно улыбнулась. Я попросила говорить медленнее, потому что не всё понимала, и она постаралась выражаться проще, наглядно демонстрируя ткани и их цвета.

— Твои глаза сияют ярче, если одеть тебя в припылённо-розовый или васильково-голубой. Серый шёлк добавляет тебе румянца, а зелёный оттенок подойдёт только цвета тусклых льняных стеблей. Зато это сыграет тебе на руку — такие ткани редко выбирает Диляра-хатун, и вы не будете драться с ней за отрезы шёлка.

Мои брови поползли наверх, но Ляйсан-уста пояснила:

— Это гарем, дорогая Марьям. Чего тут только не увидишь!

Мы похихикали с ней, а потом она важно сказала:

— Обычно иноземки стараются поскорее стать своими в гареме. Перенимают обычаи и здешнюю моду, чтобы ничем не выделяться. Тебе же я выбрала другой путь. Ты будешь подчёркивать красоту женщин твоей родины. Мы будем заплетать тебе косы у висков и соединять их на макушке, а остальные волосы оставлять свободными по плечам. Смотри, что я тебе принесла!

И она подняла шёлковую тряпочку с подноса, а я от неожиданности ахнула. Чего там только не было! В керамических плоских чашечках лежали камни, металлические шпильки и булавки с вделанными в кончики самоцветами. На деревянном подносике с высокими бортами стояли крепко закупоренные склянки, которые выглядели совсем одинаковыми. Ручное зеркальце на длинном держателе, и ещё несколько керамических коробочек с крышками, на которых словно оживали нарисованные птицы и цветы.

Она схватила с подноса тонкую серебряную цепочку с мелкими, словно капли дождя, бриллиантами, которые располагались на расстоянии двух пальцев друг от друга.

— Эта цепочка долго лежала у меня в сундуках, и я не знала, как её использовать. Но теперь знаю! Позволь мне?

И она взяла костяной гребень, лежащий тут же, и начала расчёсывать мои волосы. Осторожно расчесав локоны, Ляйсан-уста ловко заплетала косы над висками из тонких прядок и продолжала рассказывать:

— В гареме турецкого султана не просто подбирают девушкам причёски. Там на заказ изготавливают украшения для волос и заколки, которые поддерживают пряди в нужном порядке. Там нет двух одинаковых девушек — всем подбирают камни, ароматы и наряды по гороскопу, как и предписано древними правилами. Опытный мастер изготавливает духи по предписанию астролога и смешивает их, а банщица составляет специальный набор трав, чей аромат и полезные свойства подходят для каждой девушки. И потом девушки покупают только эти составы и всегда хранят их в запасе, чтобы выделяться среди большого количества наложниц. Наш хан, Джанибек Герай, во всём хочет походить на покойного султана Ахмеда, отца молодого султана Османа, восшедшего на престол два года назад. Порядки, издревле заведённые в гареме, очень мудры. И наш хан тоже хочет не отставать от своего повелителя. Так я и попала из Стамбула сюда, в Бахчисарай.

Я отдалась ловким рукам наставницы и только поражалась, как ей хватает воздуха столько болтать. Но не перебивала её, ожидая, когда смогу сама вставить хоть слово.

— Так ты попала сюда из Турции? Не обидно тебе было из такого блестящего дворца перебираться сюда, в Крым? — на ломаном татарском спросила я.

— Какой там обидно! Там я была одной из многих — не входила даже в круг приближённых к валиде-султан. А тут я одна, и у меня нет конкуренток. Девушки с ума сходят, если мне удаётся что-то редкое им достать! Да и дышится здесь легче, среди зелени и гор, не то что в шумном Стамбуле! И здесь не так жарко, лето переносится намного легче! Ну, и Диляра-хатун ко мне благосклонна, так что я не жалуюсь, — продолжала болтать Ляйсан.

А я прикусила язычок — раз мне она выбалтывает с такой лёгкостью всё, что знает, значит, и обо мне будет сплетничать, не скрываясь.

К этом моменту косы были готовы и скреплены на затылке, а большая часть волос осталась распущенной, покрывая плечи и спину льняной волной. Ляйсан-уста схватила цепочку с бриллиантами и осторожно намотала её на косички по спирали. Потом отошла, полюбовалась, поцокала языком. Дала мне ручное зеркало и позволила полюбоваться, как вспыхивает свет на гранях камней при малейшем движении головы. Это было поистине роскошно — мастерица и правда знала своё дело!

— А теперь духи! — провозгласила Ляйсан и подвинула к себе деревянный поднос с пузырьками. По очереди открывая их, она подносила аромат сначала к своему носу, а потом к моему. Отобрала те, что мне понравились, и отодвинула те, что показались невкусными.

— Какой интересный выбор ты сделала! Обычно женщины без ума от туберозы и жасмина, а вот яркие цитрусовые ароматы выбирает не каждая. И можжевельник с ладаном и мхом — странный выбор. Это говорит о том, что ты запрещаешь себе чувствовать. Ты будто в тисках, и твоя женственность не проявляется в мир, а закрыта масками. Очень интересный выбор!

Она подумала немного и объявила:

— Мне нужно время, чтобы составить для тебя ароматы и букеты трав. И ещё я хочу посоветоваться с Джафером-агой, что он мне скажет насчёт тебя. А платья я тебе закажу немного другие, не те, что носят в гареме. Важно подчеркнуть твою северную родину, и тогда хан точно тебя оценит. Если Диляра-ханум, конечно, позволит ему это сделать.

Хитро сверкая глазами, Ляйсан-уста сгребла всё своё имущество и самолично, не дожидаясь служанку, покинула мои покои. Она и так уже выболтала слишком много.

Глава 10

Спустя два месяца наряды всё ещё не были готовы. Я слонялась по дворцу, разглядывая каждый его уголок, и уже изучила все доступные для прогулок дорожки в саду. Это начинало надоедать, и я думала, чем же занять себя, чтобы не сойти с ума.

Ляйсан-уста на глаза не попадалась. Я не знала, сколько понадобится времени, чтобы приготовить для меня наряды и прочие прелести гаремной жизни, но поймала себя на мысли, что я и не хочу, чтобы она торопилась. Зачем? Чтобы упаковать меня по последней средневековой моде и доставить в опочивальню султану? О таком я даже думать не хотела…

Все эти месяцы я ела, спала и ходила в хаммам. Такого длинного отпуска у меня не было за всю мою прошлую жизнь. И я просто отдалась течению времени и благословенной крымской осени. В садах висели грозди спелого винограда, вокруг которых жужжали пчёлы. На столе постоянными спутниками были арбузы и дыни, спелые персики и инжир.

В хаммаме я с удовольствием отдавалась умелым рукам банщиц. Иногда до меня снисходила сама Чичек-хатун, и тогда я понимала, почему она так ценится хозяйкой гарема. Она пересчитала мне все косточки и размяла мышцы, о существовании которых я и не подозревала.

Жирный плов и манты с бараниной, сочащиеся мясными ароматами чебуреки и медовая пахлава сделали своё дело. Мои бока округлились и я даже наела небольшой животик. Когда в очередной раз в хаммаме кто-то насмешливо крикнул мне вслед: «Смотрите, недолго русская была стройной, как веточка. К концу года разжиреет, и тогда уже точно не попадёт к султану на ложе!», я напряглась.

Внимательно изучив своё тело, поняла, что так и есть. Отсутствие движения и жирная пища вовсю портили мою фигуру. Но как отказаться от такой вкусноты?

И я взяла за привычку гулять по саду в часы, когда дневная жара ещё не началась, либо когда уже наступила вечерняя прохлада. Много думала, вспоминала то, что когда-то изучала или читала. Пыталась выудить в памяти хоть что-то про крымских ханов и их политику. Подумывала о том, чтобы попросить Диляру-ханым выделить мне учителей, если они есть, чтобы занять свои дни хоть чем-то. Иначе я просто сойду с ума.

В один из дней, набравшись храбрости, аргументов и заранее отрепетировав речь на татарском, я пошла по саду в сторону личных покоев Диляры-ханым. У неё возле личного фонтана были высажены особо ценные сорта роз, за которыми она любила ухаживать лично.

Но когда я уже была близко, то за очередной стеной вьющихся виноградных лоз услышала чьи-то голоса, пробивающиеся через шум воды в фонтане.

— Ты уверена? — спросила Диляра-ханым низким бархатным голосом невидимого мне собеседника.

— Да, моя госпожа. Братья обхаживают султана в Стамбуле и находятся под особым покровительством его главного визиря. Мой собеседник опасается, что они смогут заполучить особое влияние, и вы понимаете, что будет дальше.

Я замерла, не смея двинуться дальше. Второй скрипучий голос принадлежал Чичек-хатун, и если меня здесь застанут…

— Хан опирается на своих беев, которые верны ему. И пока султан далеко, они будут есть с его руки, которая их кормит, — надменно проговорила любимая жена хана. — Держи меня в курсе и отошли это твоему собеседнику в Стамбуле.

Раздался звон монет, и, немного повозившись, голоса стихли. Я подумала, что выждала достаточно, чтобы обнаружить своё присутствие и, отойдя на пару шагов назад, решительно вошла в личный садик Диляры-ханым.

Четыре глаза удивлённо воззрились на меня. Я поклонилась и выпалила:

— Диляра-ханым, я хотела бы учиться. Целые дни проводить в лени и праздности — не для меня. Прошу вас дать мне учителей, если они есть во дворце!

Тёмные брови удивлённо поползли наверх:

— И чему же ты хочешь учиться?

— Чему угодно. Я совсем не знаю эту страну, и плохо знаю язык. Готова изучать что угодно — историю, географию, философию, другие языки…

Диляра-ханым расхохоталась, обнажив белые ровные зубы:

— Ты слышала, Чичек-хатун? Историю ей подавай да философию! Таких учителей нет даже у моих дочерей, потому что зачем женщине эти знания? Их учат шить, составлять букеты, рисовать и танцевать для будущих мужей. Но я не уверена, что тебе подойдёт такая наука.

— Госпожа, мою подругу Алтын определили в помощницы к банщице, и она изучает что-то новое. Может быть, для меня тоже есть такое место?

— Ты хочешь изучать ремесло? Вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и дожидаться, пока хан призовёт тебя на ложе? Ты дурочка?

Ханша откровенно насмехалась, но глаза Чичек-хатун смотрели серьёзно и изучающе:

— Госпожа Диляра, если вы позволите, то я выскажу своё мнение. Я успела немного узнать Марьям в Кафе и готова заверить, что её разум жаден до новых знаний, а лениться она и правда не привыкла. Отправьте её к Джаферу-аге. Тем более он давно искал встречи с ней, — и она многозначительно посмотрела на ханшу.

Я мгновенно поняла, чем вызвана моя изоляция. Наверняка и Ляйсан-уста не идёт ко мне с нарядами, потому что этого не хочет Диляра-ханым. Что ж, я бы на её месте тоже бы не торопилась наряжать соперницу.

— Ты думаешь, она сможет изучить то, что этот уважаемый ага собирал по крупицам всю жизнь? — насмешливо обронила она.

— Ай, если ей это откажется не под силу, то обвинять вас никто не станет. Вы оказали милость, а дальше уже она сама, — резонно заметила Чичек-хатун.

Ай да перечница, ловко она мечется между «и вашим, и нашим»! Такие дольше всех остаются на плаву, при любой власти! Вдруг в будущем я очарую хана, и она тогда окажется причастной к этому событию. А если нет — то она останется верной соратницей Диляры-ханым.

— Если Джафер-ага согласится, то так тому и быть. А то и правда — даром ест ханские яства, а пользы не приносит.

Я поблагодарила ханшу поклоном и с достоинством удалилась.

***

Джафер-ага обитал в трёх больших комнатах на втором этаже самого дальнего корпуса гарема. Из его рабочих покоев было два выхода, и один из них — на террасу. Видимо, для того, чтобы без помех наблюдать за звёздным небом в любое время ночи.

В первой комнате было прохладно. Окна завешены синими лёгкими тканями, и из-за этого свет становился тусклым. На стенах висели плотные листы с нарисованными звёздами и линиями, соединяющими их в фигуры.

В центре стоял большой круглый прибор из жёлтого металла. На нём было много подвижных деталей — круги, полоски, мелкие отметки. Рядом находился другой предмет: несколько тонких металлических обручей, вставленных один в другой так, что они могли вращаться. Чуть дальше лежал небольшой металлический предмет с дугой и движущейся планкой; он напоминал часть какого-то измерительного устройства.

На низком столике лежали свитки и листы, исписанные цифрами, короткими пометками и аккуратными линиями. Некоторые листы были старые, потемневшие. На полу — узкая тёмно-фиолетовая дорожка с вышивкой по краю. В комнате пахло травяным маслом и чуть уловимым дымом от какой-то смолы.

Джафер-ага в своей шёлковом синем халате выглядел здесь как уместный предмет обстановки. Он радостно потирал руки и постоянно трогал свой гладкий подбородок, когда хотел похвастаться очередной необычной штуковиной.

— Как хорошо, что ты выздоровела, дорогая Марьям-хатун! Я уже забеспокоился — отчего такая длительная хандра?

— Но я не болела, Джафер-ага! Я изнывала от безделья и одиночества! Моя подруга Алтын вовсю учится науке быть банщицей, а я просто ходила из одного конца сада в другой в надежде, что для меня найдётся занятие! Если бы вы тоже выходили в сад хоть иногда, то мы бы с вами точно встретились!

Он покачал головой, с усмешкой указывая на следующую комнату, приглашая меня посетить и её.

— Ты права, воздухом я дышу со своей террасы преимущественно по ночам, когда видны звёзды. А в дневную жару сплю или ищу в своих трактатах объяснение тому, что вижу. Поэтому и полагаюсь только на слова слуг, — с сожалением произнёс он. — Но я так рад, что ты теперь будешь мне помогать! Я научу тебя всему, что знаю, если ты только пожелаешь!

К тому времени мы зашли во второй кабинет Джафера-аги. Здесь было теплее, и воздух был плотным. Стены закрывали ткани тёплого песочного цвета. На них висели ровные деревянные панели с вырезанными кругами и повторяющимися узорами.

Запахи были сильные: я распознала сухие специи и топлёное масло, а ещё — еле уловимый древесный аромат. Вдоль одной стены тянулись полки с множеством маленьких баночек — глиняных, стеклянных, закрытых пробками или тканью. Внутри были порошки, листья, тёмные густые жидкости.

У стола для работы стояли тяжёлая каменная ступка и небольшая металлическая чашка. На поверхности лежали развёрнутые свитки с нарисованными человеческими фигурами и пометками вокруг них. В другом конце комнаты стоял низкий стол с книгами — плотными, тёмными, местами потрёпанными. Над ним висела лампа, дающая спокойный жёлтый свет.

На полу лежали ковры мягких землистых оттенков. В нише у стены стоял небольшой каменный предмет — будто фигурка или символ, но с простыми чертами, сильно стёртыми.

— Это всё вам нужно для работы? — поражённо спросила я.

— Да, и это только небольшая часть. Особо ценные экземпляры хранятся в ханской сокровищнице и я имею туда доступ только по личному разрешению нашего правителя. Но такое бывает нечасто, — улыбнулся Джафер-ага и продолжил демонстрировать своё гостеприимство.

— Пошли присядем у столика и я угощу тебя особым напитком. Это розовая вода. Настоянная на лепестках редчайших роз, растущих в садах Бахчисарая, она хорошо охлаждает в жару и успокаивает ум. Хоть жара уже и уходит, и впереди — ветреная зима, но розовая вода всегда помогает настроиться на правильный лад.

Он ловко присел за столик, установленный прямо посреди комнаты на ковре, и налил в пиалы воду из серебряного кувшинчика. Я составила ему компанию и пригубила, пробуя напиток на вкус. В него будто добавили духи — вода была почти безвкусна, но очень ароматна. Необычно и непривычно.

— Видишь ли, Марьям, человек — это самое интересное существо на земле. И изучать его можно бесконечно. Например, что его ослабляет, а что наделяет силой? Если понять, как живёт наше тело, как реагирует на холод, на жару, на еду, на любовь — то можно помочь себе или другим. Можно правильно выбрать время отхода ко сну и подъёма, можно понять, что усиливает раздражение, а что успокаивает. Ты бы хотела овладеть этими знаниями?

Я ошарашенно смотрела на него и только и смогла, что молча кивнуть.

— Я бы хотела узнать всё, что вы пожелаете мне рассказать! Я не понимаю, почему десятки женщин заперты тут, в гареме, как комнатные собачки. Они едят, спят, сплетничают и толстеют. Если вы знаете, как помочь им, чтобы они были веселы, здоровы и счастливы, то почему не делаете этого? — излишне горячо сказала я.

— Потому что они этого не хотят. Ты вот первая, кто попросил обучить тебя чему-нибудь. Остальных всё устраивает. Более того, они считают, что им очень повезло. А когда в их однообразной жизни что-то случается, они говорят: «Вай, скушай чак-чак, дорогая, и всё пройдёт!»

И мы вместе засмеялись.

— В каждом человеке есть три силы, Марьям. Одна отвечает за тепло в теле, за работу пищеварения и за то, как переносится жар. Вторая отвечает за движение, за дыхание и за скорость реакций. Третья — за устойчивость, за крепость тела и спокойствие. У разных людей эти силы проявляются по-разному.

Он сделал короткую паузу, чтобы сделать глоток розовой воды, и продолжил:

— По тому, как ты ходишь и говоришь, как реагируешь на жар и холод, я могу понять, какая сила у тебя выражена ярче других. Твоя кожа быстро нагревается в жарких помещениях, но прохладу ты переносишь легче. Ты замечаешь изменения в теле сразу, реагируешь на них. Это не плохо. Если понимать эти особенности, можно выбирать еду, режим дня, отдых, чтобы тело не уставало, а разум оставался ясным.

Я зачарованно следила за его рассказом. И думала о том, что всё, что происходит со мной здесь, было бы мне интересно и в двадцать первом веке. Прошло четыреста лет, а наши потребности не изменились!

— А если прибавить к этому знания о том, как на нас влияют небесные светила, какие энергии в нас будят или, наоборот, успокаивают, то можно легко управлять собственной жизнью и здоровьем.

Он многозначительно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Я настолько любопытен, Марьям, что боюсь, что мне не хватит жизни, чтобы узнать обо всём, о чём хочу знать. Именно поэтому я намерен сохранить здоровье и рассудок до глубокой старости!

Мы проговорили с Джафаром-агой до вечера. Служанка принесла ему еду, и он разделил её со мной. Мы обсуждали науку и её влияние на людей. Завтра с утра я должна была прийти к нему, чтобы обсудить мои линии на руках и то, что ему удалось обо мне выяснить.

А по возвращении в свою опочивальню я обнаружила на кровати шёлковое платье припылённо-голубого цвета с искусной вышивкой, которая обрамляла ворот и подол. Серыми нитками были вышиты васильки и тоненькие листочки. Пояс, лежавший рядом, был искусно выполненной серебристой цепью с крупными звеньями, а в пряжку был вделан эмалевый рисунок с яркой синей птичкой.

По этому подношению я поняла, что мой домашний арест снят. Стоило проявить благоразумие и скромность, чтобы наконец-то почувствовать себя в своей тарелке.

Остаток вечера я провела в саду, где внезапно стала заметной. Видимо, в одежде служанки я становилась невидимкой, а сейчас меня в новом наряде подозвали к себе сёстры хана — две пожилые тётушки. Они страдали одышкой и на жаре сильно потели, но их шелка и украшения были выше всяких похвал.

— Ай, хатун, где тебя так долго прятали от нас? — щебетала одна, трогая пальцем вышивку на моём платье. Её звали Назгюль-ханым.

— Хан уже дважды о тебе спрашивал, неужели тебе не сказали? — притворно вздыхала другая, которую все величали Айгюль-ханым.

Обе тётушки так и не вышли замуж и всю свою жизнь коротали с дворцовом гареме. С упоением поедая сладости, они уже перестали замечать меня, начав обсуждать своего родственника Шагин Герая:

— Его видели с братом в Стамбуле, точно тебе говорю! И, конечно, хану уже сообщили. Ох, что-то недоброе замышляют!

Охая и ахая, они удалялись по тропинке, а я всё обдумывала их слова о том, что хан обо мне спрашивал. Как будешь выкручиваться, Марьям?

На следующее утро я не смогла выбраться из кровати, потому что всё тело чесалось, а в суставах была такая боль, словно бы я была девяностолетней старухой. Лицо опухло и покраснело, язык не помещался во рту. Глаза слезились.

Я попыталась встать, но сил не было совсем. Возможно, что у меня даже поднялась температура, потому что сильно зазнобило и руки и ноги стали ледяными. Наверное, я умираю. Что происходит?

Сотни мыслей проносились в спутанном мозгу. Отчаянно хотелось пить, но встать и дойти до кувшина с водой я не могла. У меня не было служанки, которая была бы постоянно при мне. Не было никого, кто мог бы обеспокоиться и заглянуть в комнату, удивляясь, что меня нигде нет.

Я лежала и тихонько плакала, прощаясь с жизнью. Стоило проехать так много километров, чтобы сгинуть бесследно в этом красивом дворце…

Внезапно за окном раздался гром, и в окно забарабанил дождь. Ещё пять минут назад было солнце, а теперь над садом низко висели серые тучи, грозя пролиться настоящим ливнем.

Мне стало жаль себя, настолько, что я стала просто бить кулаками в стену и навзрыд выплёскивать свою обиду и горе. Ливень усилился, а потом раздался дробный стук по крыше. Я никогда и ни с чем его не спутаю: так шумит только настоящий град!

Град в Бахчисарае!

Дверь внезапно распахнулась и вбежал встревоженный Джафер-ага:

— Ай-ай, хатун, что ты творишь! Отчего не пришла на урок? Теперь вижу! Т-с-с-с, давай, успокаивайся, а то твой град нам все стёкла побьёт! А я посмотрю, чем смогу тебе помочь…

Глава 11

Я расплакалась от облегчения и отдалась в добрые руки Джафера-аги. Остальные события дня слились в один сплошной комок разочарования и боли. Позвали евнухов и они отнесли меня в хаммам, долго мыли, почти соскребая кожу. Тёрли жёсткими мочалками, наносили какие-то составы и обдавали горячим паром. Потом оставили отдыхать на тёплой мраморной лавке под присмотром Алтын.

Провалившись в сон, проспала до самого вечера. Потом меня снова перенесли в покои, накормили тёплым бульоном и снова оставили под присмотром Алтын. Она поила травами, протирала тёплой тряпочкой и всячески заботилась.

Когда я выздоровела и пришла в себя, на дворе уже стояли морозы. Пронизывающий ветер гулял между осиротевшими деревьями дворцового сада, залезал в щели окон, их занавешивали плотными шторами. Хаммам стал самым излюбенным местом собрания гаремниц - там они грелись, обсуждали друг друга и поедали бесчисленное количество сладостей.

Сама я за время болезни снова похудела, ушли бока и непривычная пухлость, я снова стала самой собой. Снилось, будто брожу по лабиринту времени и заглядываю в окошки: вон там в пустом классе сижу я, склонившись над партой и проверяя тетрадки; а вот здесь - брожу по лесу в теле Марьи Хлоповой и обучаю разбойников готовке; в этом окошке я - счастливая жена и мать, не ведающая, что скоро всё это закончится. А в самом последнем увидела Аринино безжизненное тело с закрытыми глазами и серым землистым лицом. И долго раздумывала, в какое окошко войти. Все жизни шли одновременно, здесь и сейчас. И мне казалось, что я снова могу выбрать…

Когда вынырнула из небытия, почувствовала огромное облегчение. Я больше не боялась будущего. Мне казалось, что теперь-то я пережила всё, и хуже уже быть не может.

Самое удивительное - это то, что я вновь обрела Алтын. Она почти месяц не отходила от меня, ухаживая, как за больным ребёнком. Приходили и уходили ещё какие-то люди, но важных было только два: Джафер-ага и Алтын.

— Вай, ну и напугала ты всех, Марьям, - причитала она, втирая в мою очистившуюся кожу какую-то приятно пахнущую мазь. - Такого града здесь давно не видели!

И мы смеялись вместе, я - хриплым каркающим смехом, а она - звонким, почти девичьим.

— Надо теперь вызвать ураган, чтобы смёл с лица земли этот проклятый дворец! - страстно проговорила я и закашлялась.

— Ой-ой, тише, даже у стен есть уши! Не говори того, чего не должны знать все! - испуганно замахала на меня Алтын. - Ты когда заболела, я сразу поняла, что неладное творится. Извести тебя хотят! И испугалась, что кроме тебя меня прошлую никто ведь не знает! Не с кем обсудить ни твою бабку Авдотью, ни эту гадскую Машку, ни красивого Бориса с его братом…

Я вздохнула. Она была права. Твоё прошлое живёт не только в памяти, но и в памяти близких тебе людей. И когда их рядом нет, то оно будто бы исчезает.

— Я благодарна тебе, Алтын. Думала, что умираю и мне уже никто не поможет, - вздохнула я, не решаясь прямо спросить о случившемся.

— Это всё Джафер-ага! Он давал все те травы и притирания, что спасли. Ну, а того, кто это сделал, так и не нашли. Платье твоё сожгли, и хану ничего не сказали. Вот так и исчезают бесследно девушки здесь, - задумчиво проговорила Алтын. - Только ты не захотела тихо исчезать, начала умирать шумно!

Мы снова рассмеялись, и я ощутила прилив благодарности к татарке. Ближе неё здесь у меня никого нет.

В полдень пришел Джафер-ага. С ним, осторожно ступая, зашла притихшая Ляйсан-уста.

— Марьям-хатун, я так рада, что ты здорова! - неловко поздоровалась она. - Я долго не решалась к тебе прийти…

— Марьям, в твоём отравлении Ляйсан не виновата, - перебил её Джафер-ага. - Кто-то выкрал у неё платье, пропитал ядом и подложил тебе в опочивальню в твоё отсутствие. Здесь надо быть осмотрительней! Никаких подарков, угощений и находок не бери! Из чужих рук не ешь. Прикасайся только к тому, в чём уверена! И держи возле себя верных людей.

Ляйсан-уста, как болванчик, кивала головой и со всем соглашалась:

— Ты не знаешь, но в гареме кроме тебя нет наложниц. У хана только одна любимая жена, и она не терпит соперниц. Поэтому тебе нужно быть очень осторожной. Мурат-бей, конечно, очень рисковал, посылая хану такой подарок…

Джафер-ага цыкнул на неё, и поток болтовни прекратился. Но самые ценные сведения я почерпнуть уже успела. Поулыбавшись, чуть позже сослалась на усталость и попросила всех уйти. Мне снова нужно было подумать.

Что я здесь делаю? Зачем мне пытаться тут выжить? Ответов на эти вопросы как не было, так и нет.

Из того, что мне действительно было интересно в этом месте - так это Джафер-ага и его знания. Я всегда стремилась прочитать как можно больше, узнать обо всём подробнее. Сейчас же я чувствовала, что он обладает сакральными знаниями и мне хотелось поскорее к ним добраться. И я решила, что это и будет моей целью. Перенять всё то, что я смогу, и наполнить свою жизнь именно этим смыслом.

Я всё больше убеждалась, что мне на роду было написано быть одинокой. Любимый мужчина, семья, дети - всё это постоянно ускользало от меня, манило далёким светом и угасало. Во все времена были старые девы. А уж остаться таковой в гареме, где все соперничают за одного мужчину - проще простого. Взять ту же Чичек-хатун - почему бы и мне не стать такой же? Просто ценной рабыней с кучей знаний и полезными навыками.

Усмехнувшись, я отогнала мысли прочь. За недели лежачей болезни я уже намяла себе все бока и изнывала от отсутствия движения. Поэтому я скатилась с кровати на пол и долго сидела, обхватив колени руками. Потом вспомнила, как когда-то занималась йогой, и можно было попробовать сделать пару асан из тех, что делаются сидя или лёжа.

Так начался мой путь к полному выздоровлению. Уже через неделю, в разгар здешней бесснежной зимы, я почти бегала по дворцу. Йога сотворила чудеса и подняла меня на ноги очень быстро. Я смогла вернуться в покои Джафер-аги и продолжить наши беседы.

— Я разгадал путь твоей линии жизни, - проговорил он, разглядывая в десятый раз мою ладонь. - Он не начинается и не заканчивается, он - в форме восьмёрки. Это знак бесконечности!

Торжествующе улыбаясь, он разогнулся и посмотрел на меня. Я озадаченно смотрела на него и ждала разъяснений.

— Ты идёшь по совершенно особому пути, то вперёд, то назад. Тебя разворачивает и уносит обратно каждый раз, когда ты этого не ожидаешь. Такие души, как твоя, никогда не приходят просто так. Всегда есть цель, потому что тебе нужно дойти вперёд и потом плавно повернуть назад. И есть точка, в которой все пути сходятся. Как сейчас.

— Я ничего не понимаю, Джафер-ага! - потрясённо выдохнула я.

— Конечно же, понимаешь! - улыбнулся он. - Я никогда не видел таких рук, и встреча с такой, как ты - честь для меня.

Я засмеялась.

— Ты правда в это веришь, ага?

Быть может, он просто шутит?

— Ты молода, но глаза твои стары. Меня не обманешь. И в своей жизни я видел много такого, что научило меня удивляться и верить. Если ты чего-то не понимаешь, то это не значит, что оно не существует!

Он торжествующе смотрел на меня и улыбался. А потом предложил рассказать про основы науки о человеке, которую он изучал.

— Моё знание рассматривает тело и ум через три доши: Вату, Питту и Капху. Доши - это такие наборы качеств, присущие каждому организму. Каждая управляет телом и умом по-своему. Вата отвечает за движение — дыхание, работу нервов, скорость мысли. Питта — за преобразование: огонь пищеварения, ясность разума. Капха — за плоть, крепость и удержание. У каждого своё сочетание этих начал, и по нему можно судить о состоянии человека. Сейчас, ветреной зимой, важно балансировать именно влияние Ваты. Холод и сухость усиливают её свойства, и из-за этого сон становится легче, силы скачут, а мысли расходятся.

Я поняла, что он ведёт речь об Аюрведе. Про доши я уже что-то читала, но слушала его, не перебивая.

— Тебе, чтобы поддерживать здоровье, нужно регулировать Вату: она состоит из холода, сухости и лёгкости. Зимой эти качества становятся сильнее, и если не удерживать их, человек быстро теряет ровность ума и сил. Поэтому режим должен быть устойчивым. Вставай и ешь в одно и то же время. Нерегулярность сбивает Вату и делает её беспокойной.

Он чуть наклонил голову и продолжил:

— Пища тоже важна. В холодное время тело нуждается в тёплом и питательном. Тушёные блюда, каши, бульоны. Маслянистая еда поддерживает тепло. А сырые овощи, холодная вода и сухая пища лишь усиливают Вату, так что их лучше отложить. Так же береги кожу от сухости. Используй тёплую воду, смазывай тело маслом. Избегай ветра. Ограничивай шум и суету вокруг себя — Вата быстро возбуждается от лишних впечатлений. Нужен хотя бы короткий час покоя. Дыхание должно быть ровным и мягким. Тёплый хаммам или обтирание горячей тканью вечером укрепляют силы. Когда ты так поступаешь, Вата остаётся мирной, а ум и тело работают ровно.

— Подождите, я ничего не запомню! Мне нужно записывать! - взмолилась я и попросила бумагу и пишущий прибор. Интересно, что он скажет, когда увидит письменный русский язык?

— Не торопись, мы с тобой будем разбирать всё по по очереди. Каждая доша поднимается тогда, когда её качества присутствуют сильнее всего в самой природе. Поэтому мы и подстраиваем образ жизни под сезон. Зимой держим тепло и порядок, чтобы усмирять Вату. Весной уменьшаем тяжёлую и жирную пищу, чтобы не усиливать Капху. Летом избегаем острого и излишнего жара, чтобы не разжечь Питту. Так и мы будем с тобой изучать всё в своё время!

Сердце ликовало! Это те знания, которые не доставало мне самой! Наконец-то мой ум работает, а память наполняется! Я готова была расцеловать Джафер-агу.

— Сейчас мы будем с тобой делать напиток, который успокоит Вату и настроит на здоровый лад, чтобы ты лучше восстановилась.

Он ловко вскочил и подошёл к массивному большому столу, протянувшемуся на пол-комнаты. Налил в горшочек молока и поставил на жаровню с углями. Дождавшись, когда над ним пойдёт лёгкий пар, добавил немного масла гхи и раздавленные в ступке две коробочки кардамона.

Потом, немного остудив, добавил по ложке мёда в каждую пиалу и разлил туда напиток. Мы молча смаковали ароматное молоко и наслаждались моментом. Тихонько потрескивали угли, наполняя помещение теплом и уютом. За окном завывал ветер, раскачивая верхушки деревьев и ярко-оранжевую, не собранную вовремя хурму. Внутри я пожелала, чтобы у меня было больше таких дней.

***

Касым-ага степенно вошёл в мою комнату, когда я только-только проснулась. Алтын, которая теперь жила вместе со мной на правах подруги и прислужницы, уже встала и растапливала остывшую за ночь печь.

Стучать здесь было принято только в случае, если ты заходил в покои к особе выше тебя рангом. И сейчас Касым-ага постучал.

— Великий хан Джанибек посылает тебе этот платок и просит тебя сегодня вечером посетить его покои, - церемонно вещал евнух и хитро косил одним глазом на меня, едва продравшую глаза.

Я неуверенно кивнула и он приблизился, вручив шёлковый красный платок прямо в руки. Потом важно поклонился и вышел из покоев.

Алтын прикрыла рот рукой и сказала:

— Вай, началось! - и покачала головой.

Я же тупо смотрела на платок и соображала, чем вызван этот визит? Я уже полгода провела в этом гареме, и привыкла к тому, что я почти бесполое существо. Хожу к местному мудрецу, обучаюсь у него и у Алтын науке о человеческом организме. Ни с кем не дружу, но и не враждую. Веду максимально скромный образ жизни. На содержание, выделяемое мне как обитательнице гарема, ничего не покупаю. Как выделили мне наряды да украшения от Ляйсан-уста, так и пользуюсь тем, что есть. Остальное складываю в тайное место на чёрный день.

Теперь же всё снова ставится с ног на голову! Престарелый хан собрался развлечься с русской наложницей! В голове сразу полетели сотни мыслей - меня опять будут травить? Или удавят в собственной кровати? Или придумают месть похуже? Ну за что мне это опять?!

А с другой стороны, пришлось себе признаться, что меня интриговал этот хан. Что он за человек? О чём думает, что его заботит? Чем он отличается от царя Михаила Фёдоровича? Это так невероятно - попасть в прошлое и познакомиться сразу с двумя царственными мужчинами! Я и мечтать о таком не смела!

Тем временем дворец полнился слухами. За общим завтраком все шептались, а Диляра-хатун намеренно не смотрела в мою сторону. Девушки за нашим столом молча ели, но их глаза то и дело останавливались на мне. После завтрака мне полагалось идти в хаммам, чтобы быть чистой и умастить кожу маслами, а потом - отдыхать до самого вечера, наряжаясь и готовясь к вечернему посещению великого владыки. Хм.

Верная Алтын хорошенько размяла все мои косточки в бане и намыла, подбадривая и обещая большие выгоды от того, что я, наконец, познакомлюсь с ханом. Сулила даже, что я смогу стать второй женой, если хорошо постараюсь. Добила комментарием:

— Ты же вон как Бориса близко к себе держала, он хвостом за тобой ходил! Ну неужели этого мужчину оставишь равнодушным? Ты красивая, не подлая. Ума много, учишься ещё вон целыми днями. Не бойся! Он тебя защитит!

Но я только вздыхала. Не про ли это говорила Светлогора, что мне предназначено сыграть какую-то роль? Выполнить свою задачу? Может быть, хан - моя миссия? Ну тогда это как-то очень… приземлённо. Однозначно.

Прямо в хаммам Джафар-ага принёс кувшинчик с тёплой водой с добавлением имбиря, корицы, кардамона и гвоздики. Сказал, что этот напиток возбуждает страсть и создает ощущение энергии в теле. Мне подумалось, что, по сути, это третья подготовка к свадьбе в моей жизни в этом времени. И только одна из них состоялась…

Потом, когда пришла служанка и занялась моими волосами, я почти задремала. Под мерный шум огня в печке, под ласковыми руками и расчёской, которая не меньше ста раз прошлась по моим волосам, пока они не заблестели, под болтовню Алтын и этой девушки я увидела странный сон.

Будто бы глубоко внутри моего тела зарождается огненный вихрь, который скручивается в спираль и выходит далеко за пределы моего тела. И он сметает всё на своём пути - города, страны, континенты. Люди видят его и бегут, бегут прочь.

Что-то упало на пол и я открыла глаза. Боже мой, скорее бы уже вечер, только не растягивать эти сборы! Я - это всё равно я, и лучше и красивей уже не буду! Чтобы успокоить нервы, я взяла вышивку и присела на диван так, чтобы иногда видеть окно.

Так и просидела до вечера, почти не вставая. Нервы не успокоила, но зато скоротала время. Когда пришёл Касым-ага в сопровождении Диляры-ханым, я обомлела.

— Тебе выпала честь пройти в покои хана, - услужливо начал евнух, подобострастно улыбаясь, - и его первая и любимая жена тебя сопроводит.

Диляра-ханым окинула меня бесстрастным взглядом и кивнула. Велела взять платок, который мне вручил Касым-ага этим утром, и следовать за ним. Я поднялась и выполнила просьбу, после чего мы закутались в длинные шубы и вышли на мороз, потому что крытого перехода к ханской части дворца не было.

Отчего-то здесь, на юге, зимние ветра казались совсем пронзительными. Когда вокруг снег и Волга стоит подо льдом, ты воспринимаешь зиму иначе - весело, с горками и санками, снежками и снеговиками - и холод не кажется таким уничтожающим.Здесь же всё просто уныло и пусто, будто бы навеки вмерзаешь в эту стужу и оттаиваешь только весной.

В мужской части дворца пахло совсем иначе. Я не смогла определить чем, но сладкие ароматы женских притираний здесь сменились на что-то сухое и холодное. Настоящее царство Вата-доши.

У массивных резных дверей наша процессия остановилась.

— Да благословит тебя твой Бог, - бросила в мой адрес Диляра-хатун и продолжила: - Помни, что всё, что происходит в этих покоях, тут же становится известно мне. Поэтому веди себя подобающе!

И под блеск моих обалдевших глаз удалилась. Передо мной же створки распахнулись, услужливо приглашая внутрь. И я вошла.