Я пришёл дать вам победу

КНИГА ПЕРВАЯ. ВЕТРА ВРЕМЁН И ПЕРЕМЕН. ГЛАВА I. «ЧУДЕСА ПРИХОДЯТ ВНЕЗАПНО».

Эпизод 1. Год 1998.

Василия хватились, когда бригаду косарей "почтил" своим «царственным» присутствием сержант Зуев. Блуждающим взглядом, неверным от влитого в себя непомерного до неприличия количества сомнительного качества самогона, он обвёл неровную шеренгу своих подчинённых. Что-то в этом небольшом строю его неприятно смутило, и он, заторможено соображая, кто же должен перед ним стоять в данный момент и где находится он сам, процарапал глазами каждого в отдельности.

— Ни-и по-я-ял!? Алё-о! А де Шилов, ы? — мотнул он головой, стремясь стряхнуть похмельную пелену с глаз.

Все недоумённо переглянулись друг с другом, огляделись туда-сюда, в начало шеренги, в конец её и тупо уставились на сержанта.

— Алё! Не слышу ответа, военные! Цыпа, ёпт, де Иваныч?

Цыплаков неопределённо пожал плечами.

— А я знаю? На деляне вроде работал. Цифра, скажи!

— Точно. Косил так, что валки чуть ли на метр отлетали в сторону. Работал он, товарищ сержант, — встрепенулся Анцифиров. – Сам видел.

— И ка-ада это было? — трезвея и более осмысленным взглядом окидывая округу покоса, протянул Зуев. — Када ты его видел? Чё замер, недовесок? Язык к аналу прилип?

— Дак вспоминаю я. — почесал затылок Анцифиров. — С обеда сразу. Часа в два. Потом я внимания не обращал. Меня Слащёв загонял. Вон – пузыри на ладонях. — пробурчал он с обидой в голосе.

— Уроды, а щас семь, — взбеленился сержант, посмотрев на часы.

— Куда он мог деться? В деревню мог уйти? Никто не знает, баба у него там случайно не завелась? Ду-умайте, бакланы. Скоро замок [1] приедет, проверять чё мы тут наработали. А тут —засада. Он нам жопы конкретно розочками распишет.

— Шилов не дебил. Он же, считай, бумажный дед [2]. Резону вставать на лыжи [3] у него нет. В самоход он тоже не дёрнет. Не такой он, – высказывая своё мнение, вступил в разговор подошедший, на вид более трезвый, чем Зуев, жёсткий по своей сути, но справедливый по отношению к подчинённым, сержант Огнёв.

— Забей, Федь! Иваныч давит на массу где-нибудь в сене, а мы о жопе своей беспокойся. Сейчас покличем, и нарисуется — хрен сотрёшь, — закуривая, сквозь зубы сплюнул Цыплаков.

— Я тебе, блять, разрешал курить? А ну, олени, мухой все копны, всё, что рядом с ними, — протрясите. Каждую соломинку — продуйте! Каждый куст по веткам разложите. Рысью! Ищите это тело, и не дай вам Бог не найти Шилова.

Увы и ах. Это – залёт, воин! Федя, Федя. Такие вот ватрушки, сержант Зуев. По ускоренной на дембель намылился? Ну-ну... Накось! Во всю морду. Крепким кулаком капитана. Или уже звёздочка однозначно слетела и теперь старлея? Разбор полётов ожидается знатный. И до каких погон он дотянется, пока что и комбриг этого не знает...

А Шилова так и не нашли. Литовка в кустах валялась, а самого Василия нигде не было...

----------------------------------------------------------------

[1] Замок - заместитель командира взвода.

[2] Бумажный дед - то есть ненастоящий. После окончания высшего учебного заведения, «вышки». Солдат призванный на год и уже после шести месяцев службы становящийся бумажным дедом.

[3] Встать на лыжи - совершить побег, самовольно оставить военную часть, дезертировать.

-------------------------------------------------------------

Эпизод 2. Год 1998.

... Голова гудела. Раскалывалась от боли. Казалось, что в затылок вбит железный стержень и по нему размеренно кто-то долбит молотом. Нечто ритмично поднимало его вверх-вниз, качало — и притом всем телом сразу. Ноздри терзал непонятный, навязчивый, но отдалённо знакомый запах.

Василий осторожно, боясь выплеснуть боль из затылка на всю голову, с трудом приоткрыл глаза. Перед носом колыхался мокрый от пота коричневый бок лошади, а внизу, казалось где-то далеко и недоступно, проплывала густая трава. Смотреть было больно, и Василий закрыл глаза. Он смутно помнил, что же произошло…

… Задание было простым, и всем без исключения оно очень понравилось. Когда капитан Мищенко перед строем объявил, что требуются добровольцы для оказания помощи сельскохозяйственному кооперативу на сенокосе, взвод дружно, не раздумывая, шагнул вперёд. Но тут, как говорится, «извини-подвинься». Офицеры отлично знали, что председатель кооператива является другом детства командира части, и, дабы не ударить в грязь лицом, отобрали из всех желающих десять человек из числа тех, кто деревенский труд знает не по книжкам и фильмам, а которые худо-бедно привычны к литовке.

От Алейска, где дислоцировалась бригада, до Еланды, где армейцам предстояло героически защищать Родину с косой наперевес, на Уазике – таблетке – шесть часов пути.

— Кормить вас будет местная кухня. Так что отожрётесь на дармовщинку, везунчики, — павлином, вдоль короткого строя, прошёлся капитан, словно это он благодетель-кормилец из своих личных закромов выделяет продукты и своей собственной персоной стоит у плиты на кухне, кашеварит во здравие своих бойцов.

Надо отдать должное капитану: в отношении столования он не обманул. Кормили и вправду как на убой. Смущало парней лишь одно обстоятельство, с которым они вынужденно свыклись. Алтайка Тана, которую выделил председатель кооператива и которая при косарях состояла кухаркой, после окончания средней школы в Чемале, выйдя во взрослую осознанную жизнь, как-то играючи напрочь забыла о правилах гигиены и необходимости поддерживать хотя бы элементарную чистоту в столовой. Она элементарно на всё это забила. Кормлю — вот и радуйтесь. И солдатики, конечно же, радовались. Радовались наваристым щам, запашистому мясу.

Блюда, поданные поварихой, выглядели неплохо и даже были вкусными (чего уж тут наговаривать: готовить Тана умела и вкладывала в процесс всю свою душу), но уже через полчаса после обеда Шилов почувствовал нехорошие позывы своего пищеварительного тракта, требовавшие срочно бросить работу. В кусты он отошёл недалеко — метров на десять. Василий, взгромоздившись орлом на поваленный ствол берёзы, видел, как Слащёв, кило под сто парняга, без устали швырял сено вверх на стог, навильник за навильником, а щупленький Анцифиров едва поспевал за ним укладывать. По движениям было понятно, что скирдовать Анцифиров обучен, но ритм, заданный противным Слащёвым, для него был непосильным. Цифра просил Кислого подавать пореже, так как у него уже лопаются мозоли на ладонях, ему больно, но Слащёв ехидно посмеивался и темп работы не снижал. Василий слышал, как храпит в тени обустроенного солдатами шалаша пьяный в уматину сержант Зуев, а его дружок, тоже «дедушка», Огнёв – под берёзой щедро извергает из себя не пошедшие впрок спиртное и закуску. А потом...

Потом — едва уловимый шорох за спиной, тупой удар, и нудная пчела вонзилась в ухо. Он попытался сковырнуть её ногтём, но гудение не прекращалось. Вдобавок ко всему перед глазами полетели искры невидимого костра. Пчела улетела, и наступила тихая непроницаемая ночь...

... Пробуждение было болезненным. Василий опять приоткрыл глаза. Крутой бок лошади размеренно колыхался в такт движению и дыханию. Трава под копытами то приближалась, то убегала прочь. Взгляд наткнулся на руки. Руки были связаны грамотно, не взатяг, таким образом, чтобы не нарушать кровообращение, но и выдернуть их из узла тоже было невозможно. Сам же Василий был перекинут через мягкое седло и приторочен к подпруге верёвкой, чтобы, не дай Бог, не свалился на ходу. Он осторожно попытался приподнять голову и оглядеться, что ему, на удивление, удалось.

Впереди, метрах в двух, маячила широкая спина в мокрой от пота рубахе. Мужик шёл неспешно, вразвалку, дышал устало, с какой-то хрипотцой, но не останавливался, а даже вымученно выталкивал из себя слова некоего подобия песни.

— Ох ты, Ва…нюшка, фух… Ваню-юша… кхм…

— Евсей, никак болезный очухался, — раздалось сзади, и Шилов, забыв про тягучую боль в голове, резко обернулся.

На него совсем не злыми, а какими-то выцветшими – то ли от солнца, то ли от возраста – глазами смотрел бородатый детина.

— Тр-р! — остановил лошадь шедший впереди Евсей и подошёл к пленнику.

— Как голова-то? Небось гудит? — сочувственно, но без ехидства, спросил Евсей у Василия. — Ну ни чё, ни чё. Отпустит. Ты уж, паря, извиняй нас, что вот так тебя в полон взяли. По макитре приложились. Сейчас мы тебя сымем, токмо ты уж гляди, не балуй. Ну-кась, Маркел, пособи-ка маненько.

Мужики вдвоём приподняли Василию плечи над седлом и бережно сняли его с лошади.

— Сам-то иттить горазд, али так кулем и поедешь дале? — без злобы поинтересовался Евсей.

По всему было видно, что он был за старшего, да и по годам он был явно постарше второго. Особо не приглядываясь, ему можно было определить лет семьдесят. Но телом Евсей был крепок не по возрасту.

Василий похрустел затёкшей шеей и, послушав своё самочувствие, утвердительно кивнул.

"Смогу".

— Ну что ж, прохлаждаться нам — сроку нет. Путь не близкай, чада. Тронемся, однако, помолясь.

Евсей высвободил Шилову от узла руки. Маркел стоял чуть в стороне, настороженно поглядывая на Василия и держа наготове карабин.

Евсей сунул сыромять в наплечную суму и, ведя в поводу лошадь, размеренно зашагал вдоль небольшой, но гремучей, бурной речушки.

— ТикАть не советую. От людей мы отмахали вёрст двадцать. Кругом горы, лес, сам видишь. Зверья полно, да и ночь вот-вот обвалится, — ведя рядом под уздцы коня, беззлобно, как бы между прочим, сказал Маркел.

Василий и без пояснений Маркела прекрасно понимал, что пытаться выбраться из этой тайги ему самому бесполезно. Нет, конечно, кое-какую подготовку по выживанию в тайге, ориентированию на местности и в лесных условиях он в училище прошёл, но... Практики как таковой - пшик да маленький пузырь... Тем более что и тайга, по которой гоняли курсантов, на поверку оказалась никакой не тайгой, а так - нечто отдалённо напоминающее, одно название. Нашли кусок лесных дебрей в заболоченных местах и громко объявили: "Будем учиться выживать!" Да и башка, будь они неладны, эти "полонщики", до сих пор разламывается так, что буквально каждый шаг отдаётся не радостным приветом. Какой нахрен из тебя бегунок, Шилов?

«При необходимости уработать этих пердунов, я, конечно, уработаю на раз-два. А дальше-то что? Повязать их и вежливо приспроситься у них, по какой такой надобности они этаким способом испытывали крепость моей черепушки? На бандюков они, конечно, ни как не тянут. Уж этой братии я повидал прилично. И "чёрных", и белёсых. Кое-чего понимаю. Что мы имеем с нашими старичками? Общаются вежливо. Если не считать, конечно, отправившего в длительный нокаут привета по башке. Шишаку знатную нарисовали, козлы. Но по поведению похоже, что зла они мне не желают. Ха, поведение... Может убаюкать хотят? Чтобы сам, как телок на заклание шёл? А если бы я взбрыкнул? Стал бы Маркел стрелять или нет? Так-то он дядька с виду решительный... Но я бы не сказал, что злодей... Выстрелить-то он может быть и выстрелил бы, но уж точно не на повал. Как-нибудь по мягким, да по касательной. А там... Скорее всего продолжал бы путешествие поперёк седла и чистил носом конский бок. Но ведь они без каких-либо сомнений сразу мне поверили, развязали... Или только сделали вид, что поверили? Да уж... Башка гудит, зараза... Думай, Вася, думай. Пока идём, возможность предпринять конкретные действия у тебя есть. Приведут на место... Кстати, что это может быть за место? В рабы меня определить хотят? Не факт. Не отмечались в республике случаи похищения людей на галеры... Ва-а-ся! Чего ты дыню мнёшь? Ты же у нас красАвец! Тут и к бабке не ходи — выкрали тебя по приказу принцессы Укока [1]. А эти пни замшелые — её кунаки. Хорошо сохранились для двух тысяч двухсот пятидесяти лет. Всё, Вася, в прынцах теперь ходить будешь... Смех смехом, но понять бы для чего всё же выкрали, хотелось бы. Увидели во мне косаря знатного? На покосы ведут? Ага, в горы. Да и везли бы тогда дальше, хлопот меньше и особого внимания уделять не надо. Срать захотел, крикнул, сняли, под винтарём посидел в позе орла, и вновь жопой к небу на седле путешествуем. И почему из них так и прёт уверенность в то, что я не стану махать ногами и руками?»

Василий остановился и, сняв сапог, поправил портянку. Евсей как шёл, так и продолжал идти. Маркел встал напротив солдата, без тени волнения наблюдая за его действиями.

«Вот, моментец, самое то! Стоит расслабленный. Подлянки не ожидает. Один. Проходом сблизиться, пальцем под ключицу и тушку опускаем на траву. Ух, кто бы только знал, каким беспощадным я могу быть... Особенно по отношению к шашлыку... Готов зубами рвать... Потом и Евсея в недолгий сон отправить... Нет! Кто там у Толстого приверженец непротивления злу насилием? Платоша Каратаев? Ну вот и я такой баран — милосердный... И потом, может быть, сотню раз пожалею о своей милосердности, но не смогу я на старика руки поднять. Да и толку? Ну добьюсь я от них объяснений, а дальше? Взять и уйти, а их что, связанными оставлять? Не урод же я конченый. Значит придётся освобождать. Что, после этого они меня оставят и пойдут своей дорогой? А если их объяснения мне придутся по душе и я добровольно копытцами двигать буду в точку доставки? И какие отношения тогда между нами сложатся? Может быть ночью слинять? Вариантец так себе, скажем прямо. Куда я пойду? А пойду я сначала вдоль этой вот речухи, все малые воды бегут к большим. Ну выйду к большой реке, скорее всего к Катуни, а там, рядом с Катунью, всегда трасса лежит. Ну возрадуюсь я этой дороге: Свобода-а! Сейчас с кем-нибудь уеду. Щаз-з! Успеешь ли ты до трассы добраться? О чём мыслить, когда похитители меня догонять и искать будут тоже вдоль речки? Путь-то один. А для них он и короче будет. Они-то все местные пути-дорожки знают как свои пять. Срежут речные повороты. А другого пути я не знаю и, если уйду чуть в сторону от этой «громатухи», так сразу же и заблужусь».

— Не убегу, — все раздумья пронеслись за несколько секунд и Шилов впервые за всю дорогу разлепил губы.

Он отвёл от Маркела пристальный взгляд.

«Что ты вцепился в мужика глазом, будто какую червоточину невидимую вырвать хочешь? У него на лице написано: Чист аки ангел небесный!»

— На что я вам? — не надеясь на ответ, спросил он.

Маркел промолчал. Евсей уже утопал прилично вперёд. Взяв свою лошадь под уздцы, Шилов пошагал за старшим. Мужики, степенно переставляя кривоватые ноги, молча шли дальше. Не получив ответа, Василий решил больше не беспокоить своим любопытством бородачей. Не удалось сегодня - может завтра будет день поудачнее, и тайна ему откроется. Идти, как понял Шилов из слов Евсея, не близко. Время есть. Присмотреться к мужикам получше, понять их натуру... А то и опасения могут быть вообще беспочвенными... В конце концов, Каратаев ты или кто? Хм...

---------------------------------------------------------

[1] Принцесса Укока — мумия молодой женщины возрастом примерно 28–30 лет, найденная в ходе археологических раскопок на могильнике Ак-Алаха урочища Укок в 1993 году в Горном Алтае. Погребение относилось к пазырыкской культуре, существовавшей на Алтае в середине VI–III веках до нашей эры.

---------------------------------------------------------

Эпизод 3. Год 1998.

…Подходил к закату четвертый день пути. Солнце неуверенно зацепилось за верхушку благодатного кедра, укололось о смолянистые иголки и, обиженное таким негостеприимством, упало в горную, тёмную лощину. Округу укутали серые сумерки.

Осторожно, даже как-то застенчиво, откуда - то из-за вершин выползла луна. Потянулась разморённая сном и наконец решила сделать находящимся внизу одолжение — залить пространство холодным, но ярким светом.

Маркел, насвистывая что-то весёленькое себе под нос, мастерил костровище. Евсей заботливо обтирал мягкой травой мокрые бока лошади. Каурый устало и лениво ворошил губами содержимое надвинутого на морду суконного мешка. Василий свои обязанности определил себе сам. Его никто не заставлял, но ему совестно было смотреть, как мужики разводят костёр, готовят пищу, моют посуду, устраивают лежанку на ночь, а он словно барин какой - жрёт да спит.

— Валежник на костёр и воду принести, котелки и посуду помыть. Давайте уж это будет моей обязанностью, — предложил Шилов, и Маркел, пожав плечами, молча протянул Василию топор.

За всё их не короткое путешествие поговорить с похитителями по душам так и не удалось. Василий задавал вопросы, рассказывал о себе, о своей жизни, а попутчики только хмыкали в ответ да пожимали плечами, мол, чего пристал, репей.

— Хоть скажите, долго нам ещё по этим камням лазить? — не надеясь получить ответ, спросил Шилов.

Евсей подвёл лошадь на водопой.

— Даст Бог — в день уложимся, — пробасил он и вошёл в бурлящий поток.

Речушка казалась несерьёзной водной преградой. Узкая дорожка от детской слезы на щеке. Каких-то метров двадцать. Вся злость рычащего потока познавалась, когда сапог человека начинал нащупывать на дне скользкие булыжники, чтобы обеспечить себе устойчивость. Как по самодвижущейся ленте эскалатора, неосторожный путник, сбитый с ног, устремлялся вниз, думая теперь только о сохранности своей головы и пятой точки. Не много найдётся добровольцев побороться с напором своенравной речухи.

Василий, тяжко вздохнув, принялся драить травой с песком жирный от пищи котелок и не сразу заметил, как Евсей неловко оступился на скользких камнях, упал в воду, и его потащило, переворачивая, ударяя о валуны, ревущее течение. Конь заржал, и Шилов, подняв голову, увидел мелькнувшую в пенном водовороте руку Евсея. Лунного света хватало, чтобы отслеживать происходящее в реке.

Ещё гремел по камням отброшенный в сторону котелок, а Василий уже припустил изо всех сил вдоль берега вдогонку за удалявшейся фигурой бородача. Действуя, как запрограммированный автомат, он схватил на ходу с земли колечко скрученной верёвки, прибавив скорости, обогнал мелькнувшего в буруне Евсея, добежал до склонившегося над водой ствола ветлы [1], захлестнул один конец верёвки за дерево, другим обвязал себя и ринулся в горный, холодный поток. Он поспел вовремя. Бородача проносило как раз мимо. Боясь упустит момент и не успеть ухватить мужика, Василий бросился на него, как будто нырнул с обрыва.

Мощное течение играючи, словно насмехаясь, довольное ещё одной своей дополнительной жертвой, потащило тела двух людей вниз, вырывало Евсея из рук Василия, хлестало мелкими камешками по пальцам спасателя, но надёжная верёвка натянулась, звенела, но не давала утащить барахтавшихся мужиков дальше своей длины. Постепенно, не обращая внимания на боль в разбитых в кровь босых ногах, Шилов подтянул Евсея к берегу. Сапоги уплыли. Они стали единственной добычей ненасытной речухи на ужин. Голова Евсея была в крови, левая рука беспомощно телепалась на воде, но сам он был в сознании. Подбежал Маркел и вытащил обоих на берег. Василий замёрз, зуб не попадал на другой, всё тело трясло мелкой дрожью.

— Дядько, дядько, — с нежностью в голосе звал Маркел.

Евсей приоткрыл глаза.

— Ничё, паря, ни чё! Поживём ишшо, — натянуто, через боль, произнёс Евсей.

Василий помог Маркелу взвалить дядю на плечи, и осторожно, мелкими шагами, они тронулись к костру.

— Надо шину наложить, — разложив у огня на бревне мокрую одежду, кивком указал на сломанную руку бородача Шилов.

Маркел и сам это понимал без сторонних подсказок и уже на место перелома начал мастерить лубок из коры. Василий, не зная, есть ли у бородачей что-то наподобие бинта или перевязочного материала, оторвал широкую полосу от своей нательной рубахи, чтобы использовать её для фиксации руки на груди Евсея.

Через час дядька слегка оправился, пришёл в себя и благодарно посмотрел на Василия.

— Да хранит тя Бог, паря! Спаси Христос!

Небо перемигивалось звёздами с летящими из костра искорками. Гудела по валунам недовольная, оставшаяся без жертвы голодной река. Пришлось довольствоваться одними сапогами.

Закончился четвёртый день пути.

-----------------------------------------------------------------

[1] Ветла — так в России чаще всего называют иву белую, или серебристую. Произрастает: на плавнях, по берегам рек, арыков, прудов и водоёмов, на плотинах, насыпях, откосах, вдоль дорог и около жилья в населённых пунктах.

-----------------------------------------------------------------

Эпизод 4. Год 1998.

…Их ждали.

Удивительно, но стоило им перевалить через невысокую и неширокую гряду [1], неожиданно перегородившую путникам тропу вдоль речухи, уводя её в сторону, как они увидели, что на противоположном берегу очередной реки, более широкой и не такой свирепой, чем та, по берегам которой эти дни пробирались Шилов с бородочами, стоят человек пять мужиков и смотрят в их сторону. Стояли не просто из праздности, а именно ждали. Словно просмотрели в каких-то своих талмудах расписание прибытия каравана из трёх коней и вышли встречать строго по времени.

Евсей приветливо помахал здоровой рукой, и ему ответили. Четверо резво подбежали к двум берёзам, стоявшим на берегу как одна большая рогатина, и дружно стали что-то тянуть. С левого берега, на котором находились Василий с попутчиками, огромной змеёй, вздрагивая между двух берёз этой стороны, поднялся подвесной деревянный мост. Несмотря на то, что холмы были относительно пологими, поросшими травой и не каменистыми, спуск с гряды занял минут двадцать. Когда подошли к переправе, Шилов заметил, что на другом берегу их дожидается только один человек. Остальные дружненько отступили в неизвестном направлении.

— Нельзя им с тобой беседовать, — увидев в глазах Василия немой вопрос, пояснил Евсей.

На слова благодарности Евсей был скуп, но отношение к спасителю после происшествия стало братским. Обратив внимание на то, что течением у Василия сорвало и унесло кирзачи, он попросил Маркела соорудить из перемётной кожаной сумы подошвы и подвязать их сыромятью к стопам. Не любитель пустых разговоров, он с охотой беседовал с Василием на отвлечённые темы и только на щепетильные вопросы: «Зачем он похищен? Куда его ведут?» — ответа Василий не получил.

— Придёт срок, всё узнаешь. Не для лихого дела мы посланы. Благое свершили.

— Вы посланы... А вы – это кто? Я имею ввиду не Евсея и Маркела, а более широко... Вот кто... вы... такие? – допытывался Шилов, но Евсей лишь прятал в густой бороде беззлобную ухмылку.

— Чада божьи. Люди…

Несмотря на кажущуюся хрупкость и ненадёжность, мост был достаточной ширины и крепости, чтобы по нему спокойно в поводу перевели с одного берега на другой лошадей.

* * *

... Белая борода старца развевалась на уровне опоясавшего худую фигуру узкого ремешка. Она была даже не седая, а бесцветная от возраста. Изрезанное глубокими морщинами лицо, с крючковатым, тонким носом, отталкивало взгляд, но бездонные, голубые глаза притягивали своей колкостью и загадочностью. Облачён старик был по старинному. Такую одежду Василий видел только в кино и на картинах. Как будто сошёл на землю грешную один из древних волхвов. Белое длинное до пят платье. В избитых красными пятнами и буграми вен руках, старец держал отполированный, с набалдажником в виде головы марала, посох. Дожидался путников на берегу он один. Подошедший к старцу Евсей что-то кратко ему обсказал, изредка мотая головой в сторону Василия. Духовник Тихон оценивающе рассматривал доставленного в общину Шилова. Выслушав Евсея, он утвердительно кивнул и что-то ему ответил. Евсей подошёл к Василию.

— Ступай к отцу Тихону. И не юли, когда разговаривать будешь. Будь честен пред ним, как пред Господом и самим собой.

Василий пожал плечами и направился к старцу. Не доходя метра, он остановился и ради вежливости отвесил символический поклон.

— Доброго Вам дня!

Тихон словно не услышал приветствия парня, пристально всматриваясь в его глаза.

— За праведника Евсея благодарствую тебя, Василий Иванович. Веруешь ли ты в Господа Исуса нашаго, чадо? — голос у старца был низкий, но подсевший с годами до скрипа.

Шилов оглянулся по сторонам в поисках Евсея, но тот куда-то отошёл, и рядом стоял лишь серьёзный Маркел.

"Это чего тут происходит? Свидетели Иеговы хреновы. Куда вы меня припёрли?"

— Крест ношу.

— И крест кладёшь щепотью Никоновой? — подслеповато прищурился старец.

Василий, недоумевая, поискал глазами поддержку у Маркела. Тот, понимая состояние парня, с поклоном шагнул к Тихону.

— Дозволь, отче честный, молвить? Кукишем крестится, отче. Сам видел един раз.

Тихон огладил бороду и улыбнулся.

— Ништо, чадо. Ништо. Мы научим тя блюсти святость старой веры!

— Аааа, — к Шилову пришло понимание, и он даже расслабился внутренне, — так вы раскольники! Старообрядцы?! Читал про вас, как же, как же. Ни хрена себе, вот это я попал в замес! Жутко интересненько становится.

Все, стоявшие рядом — и отец Тихон, и Маркел, — отринулись от Василия, как от вспыхнувшего факела, и замотали руками, осеняя себя крестным знамением.

— Свят, свят. Не можно так говорить, чадо. Никак не можно... Ну, ништо, ништо. Образуется всё, отмолю грех твой непреднамеренный, — милостиво перекрестил Василия духовник и повернулся к подошедшему в это время Евсею и продолжавшему креститься Маркелу. — Есть в ём благость, благоверные! Чую. Есть.

Старец отвернулся и гордо вскинув лысеющую голову, посеменил мелкими, но твёрдыми, шажками к стоявшей невдалеке добротной избе. Евсей, примеряясь к ритму шагов апостола, пристроился рядышком и, что-то внушая ему, ушёл тоже. Маркел облегчённо выдохнул из себя страх за Василия и придвинулся к нему.

— Принял святый отче нашу работу, паря. По душе ты ему пришёлся, знать и нам повинностей лишних не будет ни каких. Слава те, Исусе!

— Я что-то не до конца въехал, — провожая недоумённым взглядом Тихона, протянул Шилов. — Мне кто-нибудь может поподробнее всё разжевать? Какая работа? Шандарахнуть по башке, связать, как пленника, привезти на свой хуторок в ебенях несусветных, непонятно с какими целями — это ты называешь работой? И дедушка, оказывается, ещё и мог быть недоволен? Видал ты — принял он работу... Прораб хренов... Да ни пошёл бы он...

— Свят, свят, - замолотил пальцами, вновь накладывая крестные знамения Маркел. — Да чтожить из рта твоего погань так и хлешшет беспрестанно?.. Белица Анисия у батюшки Тихона подросла. Муж ей надобен. Община наша небольшая, все возрастные оженились. Кровь мешать не можно. Вот тебя в наречённые и выкрали мы.

— Ну извини за мой русский. А чего ты от меня ожидал, в конце концов? Танцев с бубнами от радости? Ни шиша себе, — присвистнул Василий, взъерошив короткие волосы. — Без меня меня женили! Отлично! И сколько ж лет той белице? Судя по батюшке, то лет пятьдесят, как минимум.

— Два десятка. — буркнул Маркел и, не оглядываясь, пошагал к избам.

— Как это? Старик у вас что, ходок ещё тот? — догнал его солдат.

— Придёт час, она сама тебе расскажет, а может и отче откроется. Наберись терпения.

Маркел отёр о камышовую половицу сапоги и, перекрестившись, шагнул в темноту дверного проёма. Василий спешно шаркнул пару раз по камышу самодельной обувкой, и намерился пройти следом, но упёрся в ладонь Маркела:

— Погодь. Тебе времянку соорудили эвон под берёзами. — указал в сторону берега подвижник. — Не нашей ты веры, нельзя нам под одним кровом. Поживи, покамест, один. Не боись, то не надолго.

Шилов стоял, как оплёванный, у крыльца Маркеловой избы и беспомощно крутил головой по сторонам, ища хоть какой-нибудь мало-мальской поддержки без разницы от кого. Но с помощью никто не спешил. Он медленно побрёл к времянке, на которую ему указал Маркел. К небольшим окнам избушек прильнули жители общины. Любопытными взглядами они провожали Василия, словно хотели понять: «Каким ты будешь товарищем? Уживёмся ли?»

В хибару Шилов заходить не стал, что там рассматривать? Он присел на бревно, лежавшее у стены, и оценивающе огляделся. Место для поселения апостолом было выбрано изумительное.

* * *

Второй час вертел башкой Василий и всё не мог налюбоваться красотами природы.

Покрывшись густой растительностью, лиственными и хвойными деревьями, могучими кедрами, лощина раздвинула горы по сторонам на добрый километр. Речку пустила не по центру, а сместила по течению к левобережным скалам, тем самым ровную местность подставив под длительный солнечный прогрев. Небольшие полянки, которые община облюбовала под огороды и пасеку, природа мудро прикрыла со всех сторон стройным кедрачом. Не ограничивая при этом доступ солнечным лучам. Жильё строили под пахучими серёжками берёз. Сторонний глаз поселение мог бы заметить, только если бы нарочито пригляделся. Десяток добротных домов подвижников, срубленных венцами из брёвен диаметром около сорока сантиметров, блестел глазницами окон.

В течение всего времени, прошедшего с момента появления Василия на земле общины, за пределы спасительных стен домов не показалась ни одна живая душа. Он ходил по тропинкам мимо жилищ, всматривался во мрак оконных проёмов, и ухмылка не покидала его лицо. Как малые дети, заметив, что он глядит в их сторону, жители отскакивали от окон в глубь комнат. Наконец, из избы старца Тихона, смущённо прикрывая платком половину лица, вышла молодая девушка.

Видя лишь одни глаза, Василий понял, что Бог наделил девицу приятной красотой. Нет, не картинной, обструганной, а именно живой, чистой.

— Добрый день, — поправляя под ремнём гимнастёрку, склонил в приветствии голову солдат.

Девушка быстро перекрестилась и юркнула назад в сени.

«Дубизм какой-то, — хлопнул ладонью с досады по бедру Василий. — Они что, издеваются, что ли? Я что, так и буду сам с собой беседы вести? Одни прячутся, другие молчат. И сколько эта херня длиться будет? На улице никого. Евсей не появляется, Маркел, как зашёл в свою хибару, так носу и не кажет. И "трухлявый" куда-то подевался. А между прочим так-то и жрать уже хочется».

Скрипнули дверные петли, и на крыльце, словно услышав мысли Василия, забелела худая фигура старца.

— Осмотрелся чуток, воин?

Шилов отрешённо махнул рукой.

— Да ты не машись, чай не мельница, — положив скрюченную ладонь на плечо иноверца, сказал Тихон. — Пойдём, пройдёмся и поговорим.

Интонации в речи духовника изменились, в них появилось что-то от человеческого языка, с каким-то отеческим теплом.

— Сложно тебе внимать наши слова?

— ЧуднО! — согласился Шилов. — Я уж думал, что вам подобных нет давным-давно. Нет, о том, что на Алтае и не только даже есть деревни, в которых живут сплошь старообрядцы, об этом я знаю. Но вот чтобы так, отшельниками, вдали от людей, от цивилизации... Добровольно уйти в горы, осознанно лишая себя человеческих благ... Ну, Агафья Лыкова — это понятно. Она испокон веку в тайге, потому как её родители, не спрашивали у дочки, где и как она желает жить, просто ушли в леса, а Агафья, после смерти всех родных, уже по привычке продолжает оставаться в затворниках. И тут вдруг, здрасьте, — вы. Здесь, в какой-то сотне–другой кэмэ от райцентра. ЧуднО.

— Хм... Нам подобных... Ты что же, нас за прокажённых каких-то считаешь? - остановился старец и, ухмыльнувшись в бороду, обхватил пальцами руку Василия возле локтя. — От грязи мирской уходят люди. Строят, кирпичик за кирпичиком, свою Святую Русь, внутри обезумевшего от бездуховности общества. Против порчи мира люд идёт. Ведь ты не будешь спорить о том, что мир в цивилизации становится всё грязнее, всё безнравственнее... Всё гаже и страшнее... Святость духовная становится как презренный плод... Капитал стал святостью для многих... И для его умножения перед нуворишами нет никаких запретов. Ни нравственных, ни правовых, ни религиозных... А вера... Что ж, поспорить можно по всякому. Давай, присядем. Тяжко мне ноги таскать.

Они опустились на вырубленное сиденьями бревно, устроенное рядом с говорливой рекой и скрытое от сторонних глаз склонившими ветки ивами. У берега течение было спокойным, а бурлящий поток, пенными бурунами плясал ближе к середине реки, словно хотел показать, что он недоволен прибрежным затишьем.

Старец мял пальцами вытянутые ноги, приклеившись взглядом к скачущим белёсо-серым барашкам, и молчал.

— Тебе привычна современная, поповская церковь. Ты её видишь ежедённо, читаешь о ней в газетах, слушаешь проповеди служителей церкви и даже не мыслишь, что другая вера — более истинна. А ить это нечестивый патриарх Никон совратил церковь с пути праведного. Попрал нашаго Аввакума — великомученика. Спасителя Исуса Иисусом зовут; кукишем, щепотью крестятся. Аллилуйю во храме Божьем поют три раза, а не два, как по старой вере.

Василий сел на бревне так, словно оседлал скакуна, расставив ноги по обе стороны, и напряжённо посмотрел на Тихона.

— Странные вы люди — попы. Да какая разница, как Христа назвать? Сколько пальцев держать? Сколько раз хвалу петь? Ну, стоит ли из-за этого волками друг на друга глядеть и по тайге прятаться?!

— Э–э, чадо, неразумен ты. Ведь щепотью соль Иуда брал. И я - не поп. Я - несущий веру нашим общинникам.

Василий в бессловесном бешенстве воздел к небу руки.

— Боже… И что с того? Что эти два пальца? Тут — три вверху, там — три внизу. Один хрен.

Недовольно дёрнулась борода старца.

— Кто хранит уста свои, тот бережёт душу свою. Не сквернословь. Ни к лицу тебе, не твоё это.

Он степенно перекрестился и осенил крестом губы Василия.

— Большой палец, безымянный и мизинец соединяются, символизируя Святую Троицу, а указательный и великосредний, своим сложением, символизируют два естества Исуса Христа — Божественное и человеческое. Символ соединения во Христе Божества и Человечества.

Старец Тихон почертил посохом на песке, подождал, когда парень успокоится.

— Скажи, по нраву тебе храмы церковные? Красивые?

Шилов пожал плечами.

— Глупо было бы отрицать. Конечно же, нравятся. Красивые. И к чему Вы это?

— Купола золотом блестят, священники в дорогих облачениях расхаживают... Прав ли я в словах своих?

— Прав, дедушка, прав. Дальше-то что?

— А видал ли ты храмы старообрядцев?

Василий задумался. Память подсказала, что наяву ему не привелось видеть ни одной старообрядческой часовни, церкви или иного какого молельного заведения. В журналах он как-то увидел мельком информацию о храмах староверов и отметил для себя некую странность. Чем-то они отличались от привычных ему, но понять, в чём же дело, так и не смог.

— Перед вратами не стоял.

— Но видеть, однако, видел, - слегка привстав и вновь опустившись на бревно, будто разгонял застоявшуюся кровь, констатировал Тихон, — Не заметил никакой странности?.. Не буду тебя мучить, скажу. В старообрядческой церкви всё по-настоящему. В ней нет места коммерции, капиталу. Купола в золоте ты там не увидишь. Для общения с Богом не нужно золото и золотые одежды священнослужителя. У нас сияет душа, а не показушное великолепие нарядов. И мне почему-то кажется, что число прихожан в старообрядческой церкви будет расти. Именно из-за чистоты её.

Шилов сочувственно покачал головой.

- Наивные Вы, дедушка! Не пойдёт народ в вашу веру. Слишком нравы у вас строгие, а современные люди привычны к свободе, раскрепощённости. Человеку проще мимоходом забежать в церковь, поставить свечку за упокой или во здравие, заказать сорокоуст или ещё чего, и вновь дальше бежать, чем держать себя в чёрном теле, как у вас.

Старец метнул огненный взгляд на Василия. Молчание длилось минуты три. Шилов не решался потревожить праведника.

— Хошь, али не хошь, а веру нашу тебе принять нужно. — наконец продолжил разговор Тихон. — Немощь меня грызёт, да и годов я уже на девятый десяток разменял, а белицу мою замуж выдать должен успеть. И хозяином у неё быть тебе Богом положено.

Успокоившийся было Василий вновь вспыхнул.

— Ну, при чём здесь вера? Без этой вашей веры что, нельзя нам слюбиться с Анисией, если придёмся друг другу по нраву? Да и не хочу я тут от скуки дохнуть, в тайге вашей. Я цивильно жить хочу, в городе. Хату, машину, деньги, работу любимую иметь хочу... Хотел... Поймите, меня и так жизнь по тыковке шибанула кувалдой.

Василий нервно вскочил с бревна, но наткнувшись на бездонный взгляд старца, вновь сел рядом.

— Я всю жизнь мечтал стать офицером. Защитником... Поступил в Новосибирское высшее военное командное училище. Учился отлично... Но... Однажды, … дебилоид, заметил, что денежное довольствие мы стали получать какое-то усечённое. И случайно из коридора услышал телефонный разговор нашего начфина с девицей...

По скулам Шилова прокатились желваки. Лицо налилось краской.

— Обсуждал он с ней поездку в Сочи. А потом он поспешил к машине и не заметил, как обронил красивый блокнотик. Я подобрал и погнался ему передать его, да начфин уже уехал. Грешно, но заглянул в тот блокнотик и увидел я там «плюсики» напротив фамилий курсантов, у которых удержаны деньги из довольствия. И мне, дураку, нет чтобы с этим открытием к начальству сходить и всё выложить, так нет же, я принёс блокнот начфину и спросил, на каком основании он удерживает молчком у нас деньги. И главное, куда они уходят? Слово за слово, хреном по столу, перешли мы с ним на повышенные тона, а тут на крик и народ сбежался. А я не выдержал и при всех обложил урода по матушке. Крыса, говорю, ты, майор, у своих пацанов воруешь... В итоге, выперли меня с четвёртого курса... Можно было попытаться пободаться, конечно, но припомнили один инцидент на втором курсе, собрали всё до кучи и... Аттестацию, естественно, я не получил и офицером не стал. Отправили в армию. Начфина потом из училища турнули, но мне от этого легче уже не стало. Не знаю уж, как так получилось, может быть начальник училища поспособствовал, но к комбригу Иванову прямо на стол попали мои документы, и он, изучив их, вызвал к себе, выслушал и сказал: «Печальный случай. Вот что, боец, раскидываться людьми с башкой — преступно, поэтому начнём-ка мы с тобой движение по служебной лестнице с отделения. А там поглядим». И сержанта мне почти сразу присвоил. И ведь у меня могло всё сложиться, но теперь, из-за вас, я — дезертир. Понятно?

Василий в запале опять вскочил с бревна и во время рассказа бил тыльной стороной ладони о другую ладонь, считая, что с этими шлепками его аргументы будут восприниматься весомее.

— Не злись, смирись, человече! — спокойным, даже каким-то бесцветным голосом, произнёс старец. — Желаешь славы земная, зато не наследишь небесная. Гордыня тебя крутит, чадо. От лукавого всё это, от бесов.

— Какие на хрен бесы?.. Бесы... Всё равно, уйду я отсюда. Не убьёшь же ты меня? Чем удержишь?

Пар быстро вышел и Василий уже тихо закончил:

— Хрыч старый!

— Что Бог дасть! — словно не услышав последних слов Шилова выдохнул отче, — Как Бог дасть! Поживём…

С лёгким стоном старец поднялся с бревна и, сгорбившись, побрёл в поселение. Шилов царапал колючим взглядом сутулую спину духовника, словно пытался выдернуть из-под рубахи согласие старца на свой уход. Спохватился, догнал Тихона.

— А народу в селении много? Что-то, не вижу я никого…

— Душ сорок, ежели малые чада брать. А нет никого в деревне потому, что повинности справляют. Скот пасут, сено готовят, ягоды — травы собирают. На огороде порядок ведут. У нас всяк трудом охвачен. Потому как семьёй единой живём. Праздность не хвалим. Дитё малое эвон, рыбу добывают. А Стрига, беглый, знать, инженер умный, тот станцию на быстрине правит. Свет у нас в домах, что в твоём городу. Лектрический, хе – хе.

На берегу реки, укрытая от чужого глаза густыми кронами берёз, стояла избёнка венцов в пять. Стрига приладил водоливное колесо, пристегнул ременной привод и бурный поток погнал по проводам электрическую энергию в жильё.

— Что-то не замечал я, чтобы в окнах свет горел, — усомнился в правдивости слов Тихона Шилов.

— Створками закрываем, чтобы со стороны община не светилась. Мало ли какой инородец в округе бродить ненароком вздумает. А свет в ночи очень приметный. ИздалЁка видать.

Старец неожиданно остановился и упёрся кривым пальцем в грудь Василия.

— Примешь ли крепость старой веры?

— Да какая у вас вера? — усмехнулся Шилов, — мешанина одна.

— Не кощунствуй. Бога ты не ведал, а под Богом ходишь. Не искушён, это — благодать. Приму я тя в общину. Возлюбил я тя.

Шилов хлопнул ладонью по ноге.

— Вот радости — полные штаны. Говорю же Вам, не желаю гробить здесь свою молодость. Я жить хочу!

Старец замахал руками, будто останавливая слова Василия перед собой, не давая им достичь тела:

— Жить по-разному можно. Можно хвально, а можно по-бесовски.

Василий попытался вставить слово о своём видении жизни, но Тихон ткнул его посохом в плечо:

— Молчай! Хочешь почтен быть — почитай другова.

— Дедушка, — взмолился Шилов, — отпустите Вы меня, Христа ради. Не по мне это затворничество, понимаете. Мне свобода нужна. Я пользу людям приносить хочу.

За кустами послышался переклик весёлой ребятни. Общинники возвращались с работ.

— Алчущего — накорми, жаждущего — напои, нагого — одень. По нашей вере так. Богатому — поклонись в пояс, а нищему — до земли. Вот то... есть… Божья любовь! А что есть твоя польза?

Василий молчал, соображая, как сформулировать ответ.

— Здесь тоже люди. Вот и неси им пользу.

Шилов обречённо вздохнул и устало отмахнулся. «Не хотят его услышать».

— Аль белица тебе не по нраву пришлась? — проскрипел старец. — Любовь — это не понятие. Любовь — это явление. Оно доводит человеческое отношение до уровня абсолютного Добра и Истины. Пойми, человече, не бес меня толкает с белицей моей тебя обвенчать. Народу у нас мало. Живём мы замкнуто, а браки у нас запрещены помеж родственников до восьмого колена. Внемлишь ли?

Ответа не было.

— Ну и быть по сему. Пять дён кладу тебе на просветление. Очищайся! Молитвам тебя Евсей сподобит. Растолкует смысл таинств и их необходимость для спасения души. Таково оглашаю я. На субботнем тайном молении с апостолами выведу я тебя из еретиков. Быть тебе в нашей вере!

* * *

…Пять дней тянулись нудно и тоскливо. Перемещаться по территории поселения Василию не запрещали и, за прошедшие пять дней, он успел ознакомиться с каждым уголком общины. Он понял, что здесь все равны. Достаток одной семьи не отличался от достатка другой. Дома были построены одинаковые, как под копирку. Выпадали из общего ряда близнецов лишь два строения.

Одни хоромы принадлежали духовнику общины старцу Тихону, а другое вместительное помещение, с крестом на маковке, служило пустынникам молельней.

Как будто с одной мануфактуры сошли и наряды общинников. Женщины ходили в одинаковых летниках. Одежда эта едва не доходила до пят. Вдоль одежды на передней стороне сделан разрез, который застёгивался до самого горла. Как понял Василий, приличие требовало, чтобы грудь женщины была застёгнута как можно плотнее. На голове все носили белые платки, подвязанные под подбородком. О том, чтобы платье сидело хорошо, никто не думал. Талии не было: это были мешки.

Мужики ходили в рубахах-косоворотках на выпуск, подпоясавшись узенькими поясками. Рубахи были короткие и широкие. Штаны были без разрезов, с узлом, так что посредством его можно было делать их шире и уже. Однако с приходом прохладного вечера всё население общины облачалось в современные кожаные куртки. Для удобства передвижения в горах обували кроссовки. Укутанные в одинаковые платки женщины и одетые в одинаковые, лохматые бороды мужики казались Василию одноклеточными братьями и сёстрами.

Ни с кем из общинников так ни разу ему и не удалось заговорить. Едва завидев чужака, поселенцы старались скрыться в ближайшем доме или быстрыми шагами уходили в сторону. Безмолвие нарушал лишь Евсей, руку которого лекарь упаковал в настоящий гипс.

— Не пойму я вас, дядька, — рассуждал, сидя за кружкой чая в своей времянке, Василий.

— Речь у всех разная, насколько удалось мне подслушать издали. Что-то говорят напыщенно на тарабарщине старинной, и тут же начинают по-человечески изъясняться.

Апостол с лукавой улыбкой чесал деревянным гребнем кудрявую бороду.

— Люди ведь разные. И по возрасту, и по характеру. Пришлые. Каждый человек — отдельная история страны. Кто от закона бежал. Кто от забот мирских уединения искал. Кто-то радушно раскладывает свою судьбу на всеобщее обозрение, а кто-то едва-едва приоткрывает створки раковины своей жизни. Никто из наших пустынников за веру не страдал, чего уж напраслину возводить. Да и не ведали многие про эту веру. Все во Христе мы братья. Кто с чем прибился. Но, как говорят, с волками жить — по-волчьи выть. Духовник Тихон нас приютил, мы и несём его веру. А прошлая жизнь, образование, нет-нет, да с языка и срывается.

— Крамолу говоришь, — испугался Василий.

Евсей захохотал.

— Бес попутал. Но ты ведь меня не выдашь на судный огонь?

— Какой ещё огонь? — не понял Шилов.

— Раньше отступников, еретиков и грешников, всех, кто с дьяволом знался, жгли судным огнём. Привязывали к дереву, обкладывали хворостом, сеном и палили. Но у нас этого нет.

— Дурдом.

День за днём, вечер за вечером из откровенных бесед с Евсеем Василий постепенно знакомился с укладом жизни и нравами общины. Мысль о побеге упорно щекотала расшатанные нервы. Он скрупулёзно изучал возможности ухода из поселения, что на самом деле оказалось самым лёгким в его плане. Сложнее было просчитать маршрут движения. С ориентированием в горной местности у Василия были проблемы. Десяток раз он сокрушался: «Учиться надо было, а не по соревнованиям раскатывать. Олимпиец!» Бежать сейчас – неразумно. Отношения с Евсеем, да и с Маркелом тоже, помогут постепенно понять, как удобнее добраться до цивилизации. Эти мужики настоящие таёжники, которые без карт и компасов не блукают меж трёх сосен, а уверенно шагают в нужном направлении, словно перед ними лежит невидимая трасса. «Со временем они и меня научат читать тайгу», – подумал Шилов, и это, внезапно пришедшее решение, сбросило с плеч пудовые гири проблем.

— Таинство Крещения тебе предстоит, Василий, — прожигая изучающим взглядом Василия, произнёс Евсей. — С этого начнётся твоя новая жизнь. Жизнь по законам Христа. Это — духовное рождение нового человека, которое происходит по вере крещаемого. Понять тебе надо, что человек, который принимает крещение формально, напрасно приходит к таинству. Он омывается только наружно... То есть, тело погрузилось в воду и вышло из воды, а душа не спогреблась со Христом и не воскресла с Ним, и вода для таковых остаётся водою. Ты уж, Василий, прими истинно веру. Отче зла не пожелает.

* * *

... Само Таинство Крещения прошло для Василия, как в тумане. Приготовили ему загодя нательный крест на гайтане [2], белую крестильную сорочку с рукавами, пояс, простыню. В крестильню допустили лишь участников крещения. Крёстным был один Евсей. Чин крещения отец Тихон вычитал в молельне, а погружение совершили в реке. Для этого принесли сколоченные деревянные мостки, поставили их на воду в устроенной небольшой заводи, которую стремнина обходила стороной и вода в которой прогревалась дневным солнышком. На мостках отец Тихон встал на колени и Василия трижды окунул с головой в водоём. По святцам Василию дали христианское имя Василий. Наказали не снимать крестильную рубашку в течение восьми дней и на том отпустили во времянку.

Его приняли... На следующий день после крестин к Василию пришёл Евсей.

— Отче благословил постройку избы тебе. Какое место пожелаешь?

—Так, а чего думать. Здесь и поставлю, — ответил Василий. — На месте времянки можно?

— Ну от чего же нельзя... Здесь так здесь.

И закрутилось...

Листвяк [3] был заготовлен впрок ещё зимой. По зиме же сплавили его по реке, забагрили лесины на берег и разложили на поляне, которая с весны нежилась больше всего под солнышком.

Старший зодчих кликнул Устинью, жену Елизара.

— Сестра во Христе, Устинья! Ну что, сговорились мы с хозяином, — ухмыльнулся он. — «Заручную» надо испить, а не то не пойдёт стройка. С четверга и почнём.

Против примет выступить никто не смел, и в качестве хмельного откушали квас. Осушив чарки, принялись тяпать с ранней утренней зари до самой поздней вечерней. По округе разносилась дробь ударов десятка топоров, звон пил. Отче не тревожил, ни на какие другие повинности плотников и подручных мальцов не снимал. Избу надо было поставить как можно быстрее.

Когда положили два нижних бревна – два первых венца так, что где лежало бревно комлем, там навалили другое вершиной, пришёл сам Тихон и принёс квас:

— Пейте, праведники, «закладочные».

Под передним, святым углом, не спрашивая согласия Василия, Евсей заложил кусочек ладана.

— Так надо. Для святости, — пояснил он.

Василий на работе выкладывался полностью, уставал. Времянку снесли, и теперь он жил у Евсея. Приходили со стройки мужики, молились на красный угол, вечеряли и падали на лежанки без задних ног. Ни разговаривать, ни бродить по поселению даже не возникало желание. Лишь однажды, когда перед сном сидели с Евсеем на завалинке и любовались кудлатыми облаками, которые вплывали в оранжево-лиловые оттенки зари, Евсей завёл не совсем понятный разговор. Вернее сказать, это был даже не разговор, а какое-то странствие в непонятные для Василия староверские предания, что ли.

— Всуе ты трудишься, Василий. Ведаю, что молишься, а истинно ли веруешь? Спасёт ли душу твою моление? Но святый отче знает, как достичь собора избранных, в коем в радости живут праведники Божии. Будь сердцем открыт и душою чист, батюшка откроет тебе тот путь в райские светлицы ангелов земных.

— Вот как есть, ей-ей, просто сгораю от нетерпения узнать тот путь и хоть на минуту войти в эти светлицы райские.

Евсей промолчал.

С Анисией нос к носу Василий столкнулся лишь однажды. Обед плотникам готовила и приносила обычно Устинья, но в стаде захворала корова Снежка, хорошая, удоистая корова, а единственным умельцем — ветеринаром была именно Устинья. Поставив Анисью к печи, Устинья устроилась на телеге, и Ерофей повёз её на выпаса.

С кормлением плотников в этот раз Анисья чуть припозднилась. Когда мастеровые, привыкшие к тому, что Устинья накрывает на стол в одиннадцать, дружно стеклись под навес, то обнаружили «столовую» пустой. Недоумённо загалдев, они закрутили головами в поисках своей кормилицы и увидели, согнувшуюся под тяжестью туесов, Анисью.

Ярыга и Тимофей побежали к ней на встречу, приняли из её рук туеса и, весело болтая с ней о чём-то, подошли к столу.

Василий подтащил от штабеля ещё одно бревно и, придерживая рукой поясницу, распрямился. Смахнув ладонью со лба капли пота, он направился к «столовой». И вот тут, выходя из-за угла сруба, Василий и столкнулся с Анисьей.

Девушка, смутившись, шагнула в сторону, уступая дорогу.

— День добрый, Анисья, — улыбнулся Василий.

— Здравствуй, — еле слышно прошептала Анисья.

— Почитай месяц здесь живу, а поговорить с тобой всё недосуг, — сокрушённо произнёс парень. — Ведь я тебя совершенно не знаю, а жить, выходит, нам вместе предстоит.

Анисье парень понравился ещё при первой встрече. Открытое славянское лицо, глубокие, чистые, как горное озеро голубые глаза, и мощная, крупная фигура. В армии не даром Василию прицепили позывной — Плечо. Плечи у него и впрямь были широкие. Веяло от него покоряющей естественностью, добротой, уверенностью и покоем.

— Батюшка Тихон позволит — наговоримся.

Анисья смущённо прикрыла рот ладошкой и потихоньку побежала домой.

— Анисья, посуда?! — крикнул вслед Елисей.

— Потом, — не оборачиваясь и не останавливаясь, отозвалась девушка.

----------------------------------------------------

[1] Гряда — вытянутая в длину возвышенность, ряд, цепь небольших гор, холмов.

[2] Гайтан — Шнурок, используемый христианами для ношения нательного крестика

[3] Листвяк — лиственничные брёвна.

----------------------------------------------

Снежка.

… Вот и пришёл Снежкин день.

Ночью снился ей странный, красивый сон. Гуляла она на таких лугах, каких не видела ни разу. Трава на них высокая-высокая, сочная-сочная и зелёная-зелёная. А в траве той нестройным оркестром настраивались к концерту кузнечики. Где-то там, вверху, куда было тяжело задрать голову даже при призывном мычании, плескались в манящей синеве кучерявые барашки облаков. Нежные лучики солнца бережно гладили наполненную вкуснотищей травку.

Давно, ещё тогда, когда Снежка была малой несмышлёной тёлочкой, помнится, мчалась она вприпрыжку по заливному лугу, очень похожему на эти – нынешние. Как же ей было весело и беззаботно. Мать лениво отмахивалась хвостом от надоедливых слепней и задумчиво жевала сочную траву. А Снежка носилась вокруг, бодала слабеньким лобиком объёмный бок матери и радостно пела. Какое счастье – эта жизнь! Как здорово, как замечательно, что мама взяла её жить здесь, в этих травяных просторах, а Буянчика не взяла. Он так и остался маленький и мокрый лежать в яслях. А когда Снежка проснулась, Буянчика не было. Наверное, мама не захотела, чтобы он жил с ними и прогнала его. Какое-то неизвестное двуногое существо руками, приятно пахнущими маминым молоком, погладило тогда Снежку и сказало:

— Хушь ты, милушка, одыбайся. Скоро уж травка поспеет. Нарезвишьси вдосталь. Ладной коровушкой станешь.

Не понимала Снежка, что за непривычные звуки выталкивало из себя существо, но чувствовала, что не злое исходило от этого существа и ласково ткнула мокрым носом в ладонь.

Давно это было.

А сейчас она, размеренно покачивая крутым выменем, шла по заливному лугу к манящему свету.

Свет был тёплым, не слепящим и не обжигающим. Был он добрым. А там, в этой атмосфере любви и покоя, аппетитную траву жевали коровы. Мелодично перекликались колокольчики на шеях.

Вдруг из белизны навстречу Снежке выбежал Буянчик. Он остался таким же маленьким, но крепко стоял на ножках и был весел. Он не обиделся на Снежку за то, что мама взяла её жить с собой, а его – нет. Он радостный подскочил к Снежке, заулыбался:

— Здравствуй, сестрёнка! Долго ты не шла к нам.

— Здравствуй, Буянчик! — оглядываясь вокруг, произнесла Снежка.

Со всех сторон, приветливо мыча, сходились коровы и телята. Они светились от счастья. Снежка не понимала, радовались ли они тому, что она пришла к ним, или им просто было так хорошо, что грусть им была неведома. И мама тоже была здесь и нежно улыбалась своей доченьке. Где-то в дали, на краю этих изумительных лугов, ходили, лежали в травах знакомые Снежке двуногие существа. Они тоже светились и были полны счастья и покоя.

Назойливые слепни и мошка летали вокруг, но не досаждали укусами, а казалось, тоже приветствовали Снежку.

Буянчик и коровы окружили Снежку и нежно стали лизать ей глаза, нос. Тёплые струи слюней потекли по горлу. Дыхание спёрло. Что-то железное полоснуло по гортани, и слюни стали ещё горячее.

«Не бойся», — сказал Буянчик. — Мы рядом, мы с тобой. Здесь тебе будет хорошо.

Сознание замутилось. Снежка услышала ещё, как знакомый голос хозяйки произнёс:

— Благодарю тебя, голубушка, за всё, — и полетела Снежка, полетела.

Не смогла излечить Устинья Снежку.

Эпизод 5. Год 1998.

… Дремота вроде бы и ласкала рассудок, пеленой укутывала глаза, но надёжно, так, чтобы думы не дёргали струны извилин, Полянов уснуть не мог.

Он настойчиво гнал прочь нудящую, где-то в подкорке, мысль о том, что нынешний его срок на посту мэра, увы, – последний. Можно, конечно, поднатужиться и придумать какой-нибудь ход, объехать препоны закона, чтобы вновь выставить свою кандидатуру, но, положа руку на сердце, хлопоты о благополучной жизни этого его огромного мегаполиса ему порядком поднадоели. Устал Гурий Митрофанович, чего уж и говорить. Появилось необузданное желание отдыха. Вот обняла расслабленность и всё тут. И умственная, и физическая. Хотя порулить, быть обласканным почётом и вниманием, неискренним, плебейским уважением ходоков и просителей, использовать имеющиеся неограниченные возможности для личного обогащения, всё же Полянову хотелось. Он прекрасно понимал, что те, кто сейчас подлизывает ему, выстроившись в нескончаемую очередь, после оставления им поста, моментально исчезнут, и он останется один на один с тем, что успеет сейчас заготовить себе на дальнейшую жизнь. Ну ещё жена будет верной опорой. Тут тоже вопросы... Надо бы и на неё какое-нибудь направление открыть, производства запустить. Пока он в силах это сделать.

Информация из Горного Алтая была достойна его терзаний. Он резко встал с кровати и прошёл в кабинет. Номер телефона Зубова призывно чернел на листе перекидного настольного календаря.

— Извини за столь ранний звонок, Иван Семёнович! — радостно воскликнул Полянов, когда после десятого гудка на том конце провода заспанный голос прохрипел: «Зубов. Слушаю».

Ещё бы не ранний. В столице двенадцать ночи, а на Алтае четыре утра.

— Гурий Митрофанович, это Вы? — с нескрываемым подобострастием мгновенно прогнал сон Зубов.

— Я это, я. Мне нужно с тобой переговорить по очень важному делу. Когда сможешь прилететь?

Зубов на секунду замешкался с ответом, вспоминая свой рабочий график. К чёрту график. Зовёт на беседу такой человек, какие уж тут могут быть графики.

— Гурий Митрофанович, на первый рейс в Барнаул не успеваю при всём моём желании. Прилечу следующим. В обед буду.

— Встречу в аэропорту.

Зубов держал пикавшую отбой телефонную трубку и напряжённо думал: «Какая причина заставила Полянова звонить ни свет ни заря, звать к себе, да ещё обещать встретить в аэропорту? Что же надобно столичному заправиле от главы маленькой республики?

* * *

… Толпа пассажиров единым, дружным потоком вынесла Зубова в зал для встречающих. Полянова, в чём Иван Семёнович и не сомневался, не было.

«Да оно и понятно. Не царское это дело каблуки об асфальт стирать ради какого-то там руководителя маленького... малюсенького ... региона. Вероятно, в машине ждёт», — подумал Зубов и направился к выходу.

— Иван Семёнович, — раздалось рядом.

Зубов остановился. Средних лет представительный мужчина приветливо улыбнулся и, приглашая жестом пройти в VIP-зал, произнёс:

— Гурий Митрофанович ждёт Вас в кафе.

Действительно, повесив пиджак на спинку стула, в одной белоснежной рубахе, Полянов растёкся тушкой по мягким подушкам дивана и потягивал холодный сок. Стоявший рядом стол был сервирован без каких-либо изысков, но всё необходимое, и даже, может быть, чуть больше того, имелось. Заметив входившего Зубова, Гурий неожиданно легко вскочил на ноги и встретил гостя перед столом.

— Иван Семёнович, присаживайся. Откушай с дороги, а я потихоньку введу тебя в курс вопроса.

«Во, попёр галопом. Ни тебе как здоровье, как семья, работа. Сразу за горло. Эх, столица!», — поморщился в душе Зубов, но внешне виду не подал.

Есть, правда, хотелось. В самолёте поднесли так, что бы зубы помарать, только кишку растравили.

— Слыхал я, что у вас не только природа знатная, но и земли богатые, — завёл разговор Полянов. — И золотишко моют, и гора, будто очень ценного камня стоит, а, Иван Семёнович? Нам бы с тобой общими потугами жизнь свою безбедную обеспечить. Как мыслишь? Найду я здесь ребят с кошельком, а ты карту рудоносных мест добудешь. Разрешения на добычу протолкнёшь. Ну, если нужда поперёк дороги встанет, тогда и я подключусь здесь, на федеральном уровне. Ну а что? Пусть ребятишки там копошатся, роются, а нам с тобой процентики неплохие положат на печенюшки, и голова не боли. Есть возражения?

Гурий цепким взглядом впился в переносицу алтайца. А тот, решив выиграть минуту-другую, маскируясь под простачка, наполнил рюмки водкой и потянулся своей к рюмке Полянова.

«Печенюшки, как же... «Котлеты» вы трескать мастера. И ртом, и жопой» — подумал Зубов.

— Вопрос, как бы деньги сулящий, но для меня неожиданный, откровенно говоря. Давайте, Гурий Митрофанович, с прибытием пригубим.

Москвич был уверен в быстром утвердительном ответе и удивился выдержке гостя.

— Выпить оно, конечно, можно. Только за результат пить как-то приятнее, Иван Семёнович.

Зубов поскоблил ногтем за ухом.

— Карты получить я, вероятно, смогу. Есть у меня безопасный выход на нужный комитет, да и на министра тоже. Сами понимаете, светиться не охота самому. Товар щепетильный. И с подписанием разрешений, щекотливый моментик. Как-то бы обойти звучание моей персоны. Спать спокойно хочу, знаете ли.

— Никто не говорит, чтобы ты сам шёл и решал этот вопрос. Упаси Бог! Если есть варианты — подключай кого сочтёшь нужным. — замахал пухленькими ручками Гурий. — Нам важен конечный результат. А результат для нас — карта или информация.

Он на секунду задумался.

— Закину я крючок в одно государственно-бюрократическое болотце. Думаю, что черти, там рулящие, вопрос о разрешениях протолкнут.

«А нахрена тогда мне вообще этот слизняк сдался? По бумагам решать должен я, разработчики месторождений тоже мои. Карта?.. Так и с картой, при необходимости, я и сам решу.» — промелькнула мысль.

«Ладно, не такой уж я и скупердяй. Я ведь хороший. Пусть ценит. Может ещё в чём пригодится» — заглушила первую подоспевшая новая мысль.

Зубов мозговые терзания Полянова не заметил.

— Дела, как я мыслю, с большими нулями? — вопросительно посмотрел на москвича гость. — На берегу бы определиться, чтобы потом не портить отношения.

— Я считаю, что по пятаку процентов мы с тобой вправе иметь.

— Да, этого вполне будет достаточно. Наглость и жадность многих сгубили. Ну, за успех!

Домой Иван Семёнович улетел тем же вечером.

Эпизод 6. Год 1998.

Владимир Николаевич Сысоев официально числился заместителем генерального директора филиала Газпрома, но в среде местных братков ходил в авторитетах под прозвищем Сысой. Было Сысою от роду сорок лет и, несмотря на небольшой рост и некий излишек в весе, силушку борцовскую с годами он не подрастерял. Собеседники, видя его вывернутые из орбит огромные глаза, с отвращением отводили взгляд в сторону. «Пучеглазика» боялись.

Зубов решил пригласить Сысоева к себе сразу по прилёту из столицы.

Владимир Николаевич млел под ловкими руками массажистки в «подшефной» сауне, когда Колобок протянул ему телефонную трубку.

— Тебя! Ваня — три процента.

Сысой взмахом руки отправил массажистку прочь и, вытирая лицо простынёй, поднёс трубку к уху.

— Слушаю внимательно, Иван Семёнович. Трудности или радости Вас ко мне привели?

— Вопрос не местного масштаба. Жду тебя через час в «Прибрежном».

Давно таким хозяйским тоном Зубов не разговаривал. Ни тебе заискивающих нот, после которых следуют обычно просьбы помочь республике в том или ином деле, ни какого подобострастия. Даже интересно стало. Знать, действительно, чувствует масть козырную. Подъехать в кафе Сысою не западло.

Встреча прошла под хороший шашлык и настоящее «Киндзмараули». Владимир Николаевич сразу понял, чего хочет от него Ваня — «три процента». И свою выгоду он просчитал тоже сразу. Он не знал ещё, в какие цифры могут вылиться его хлопоты, но прекрасно понимал, что нулей там поболее будет, чем олимпийских колец на флаге. Москвичи на пустяки рот не разевают. Кошельки обещаются быть набитыми туго.

* * *

…Воробей целенаправленно, упрямо и с каким-то непонятным остервенением теребил своим маленьким клювиком бусинку на брошенной или утерянной кем-то сандалии. Но блестящий шарик упорно не желал отрываться от материи. Подлетела чёрная, как уголь, ворона. Воробей обиженно или возмущённо чирикнул и, вспомнив об увиденной ранее у автостанции горбушке хлеба, стремительно упорхнул прочь. Ворона опасливо обошла сандалию вокруг, попробовала осторожно толкнуть лапой и, только убедившись, что ловить её этот предмет не имеет ни малейшего желания, вцепилась клювом в бусинку.

Сысоев отбросил догоравший окурок «Парламента» в урну, стоявшую у крыльца, и вошёл в здание правительства.

Кабинет министра природных богатств и полезных ископаемых Багучакова располагался в конце коридора на третьем этаже. Приятельски кивнув охраннику, который с нескрываемым подобострастием кинулся открывать вертушку, Сысоев не спеша преодолел надраенные до блеска ступеньки. После случая, когда авторитет помог разобраться с залётными, пытавшимися отжать у мужика машину по беспределу, охранник был ему благодарен и считал теперь себя обязанным.

Владимир Николаевич, не обращая внимания на возмущённого секретаря в приёмной, вскинувшейся из-за стола и выпрыгнувшей закрыть своей внушительной грудью доступ к телу своего босса, притормозил её порыв выставленной, как тормоз, ладонью и без стука распа́хнул дверь в кабинет министра. Багучаков, изучая очередное прошение на разработку месторождения, думал, какую сумму объявить просителю за положительную резолюцию, и наказал секретарю, чтобы его не беспокоили, и поэтому очень удивился, увидев перед собой вытаращенные глаза Сысоева.

— Вы, вы кто? Как… Вы?... Нина-а!..

— Спокойно, Семён Геннадьевич, спокойно. Для возмущений повода нет. Я — Сысоев. Слыхали, я думаю?

Багучаков вышел на верхи власти из комсомольского актива, и о Сысоеве слышал лишь краем уха, а потому уставился на него с немым вопросом.

— Предложение у меня существенное и порядком денежное, — спокойно продолжил Владимир Николаевич, — но такие обсуждения положено проводить совершенно в другой обстановке. Вы же понимаете?

Сысоев многозначительно, подтрясывая тремя подбородками в сторону углов кабинета, показал пухленьким пальцем на уши.

— Если Вы не против, то мы можем прокатиться в «Киви-Лодж»? Там неплохая кухня и никто не помешает нашей беседе.

Был Багучаков по комсомольски молод душой и по-юношески же дерзок. Благополучная жизнь к тридцати восьми годам обмотала его, некогда спортивную, талию в несколько слоёв жира, и пивное брюшко наползло поверх брючного ремня. Семён в бешенном ритме прокручивал варианты «подставы». Соглашаться или нет?! Обед с человеком ещё не преступление, почему бы и не съездить на базу отдыха, тем более, что «Киви-Лодж» действительно хорошая база. Выслушать этого пучеглазика никто ему не запретит.

— Ну, извольте, и когда же? — нарочито растянуто, усердно ровняя листы служебных бумаг на столе, спросил министр.

— А моя машина у крыльца. Стол на базе накрыт. Вы не очень заняты на сей момент?

— Поедемте, — Семён Геннадьевич убрал документы в ящик стола и встал.

По дороге он напряжённо молчал, ждал, что неожиданный посетитель заведёт разговор о сути вопроса, но тот упорно болтал о пустяках. Высказался о погоде нынешним летом, помянул некоторые любимые места отдыха на Катуни, в Чемале, о своём катере на Телецком и, если уважаемый Семён Геннадьевич изъявит желание, то Владимир Николаевич может устроить незабываемую экскурсию по озеру. В скором времени показался корпус базы. Но и пройдя в зал ресторана, разместившись за богато накрытым изысканными блюдами столом, Сысоев к теме беседы так и не подступился. И только тогда, когда уже выпили на «ты», когда графин наполнили водкой «Алтай» по второму разу, мусоля потухший «Парламент», авторитет выложил:

— Есть изумительный вариант, который, как мне кажется, тебя заинтересует. Люди путёвые… Не простые… Предлагают тебе поиметь не хилый куш, Семён. Пять минут трудов, и гуляй — не чешись.

Багучаков пьяненько тряхнул головой, но совершенно трезво осознавал, что от него требуется что-то недешёвое и явно идущее в разрез с законом. Куши за пятиминутки не раздают так просто.

— О чём речь?

— А-а! — небрежно отмахнул рукой Сысой, как-будто речь идёт о чём-то несерьёзном, пустячном. — Карта нужна. О золоте. Так вроде.

Семён облапил пятернёй взмокшее вдруг лицо. Мысль истерично теребила струну совести. Поставлен на должность, чтобы охранять эти самые сведения, а тут приходят и «здрасьте, пожалуйста. Карту им!».

Крохотные остатки совести потянули из глубин порядочности невод упрёков, но «мотня» зацепилась за разлапистую корягу безудержной наживы, порвалась, и на ячее остались, застряли лишь мерзкие сопли угрызений. Но они смывались без труда, и поэтому совесть обречена была на молчание. Однако значимость своей персоны и особенно занимаемой должности терять нельзя. Цену набить — это же святое.

— Не могу я. Это служебное преступление.

— Да и то, — неожиданно легко, для Багучакова, согласился с единственным высказанным возражением министра Сысоев, — закон преступать мы не будем. Нельзя, значит — нельзя. Выпьем, Семён. Хороший ты мужик, но... взрывоопасный какой-то.

Багучаков обрадовался, что не придётся ругаться с Владимиром и застолье можно продолжить. Секунду поковырялась в голове заноза: «какой я взрывоопасный» и затухла где-то в глубине сознания.

Выползла она из кладовых памяти через три дня, когда взлетела на воздух «Тойота» министра, стоявшая у крыльца Дома правительства. Семён бегал рядом с гудящим факелом, подталкивал приехавших пожарников: «Тушите, ради Бога», и неожиданно понял, что звонит его сотовый.

— Семён Геннадьевич, что там у тебя стряслось? Машина взорвалась, что ли? Какая беда, Семё-он Геннадьевич!

— Кто это? — заорал Багучаков и осёкся.

Он понял, кто звонил. Он понял, что это было предупреждение. Он понял, что озадачились вопросом люди и впрямь не простые…

Эпизод 7. Год 1998.

… А потом, через пару дней...

Багучаков сразу сообразил, что бритоголовые мальчики на «Крузере» к кафе прибыли по его душу.

Перевернув стол со всей богатой закусью на сидевшую напротив Катерину, перекрыв им неширокий проход и отсекая тем самым «братков», Семён ринулся в другую сторону зала через центр кафе на кухню. Он судорожно перебирал в голове все варианты возможного отхода.

Служебный выход из кухни практически упирался в скалу, оставляя между стеной кафе и горой пространства метра два. Через него выносили пищевые отходы в мусорный бак, да персонал изредка выбегал в свободную минуту подымить. От выхода влево, к стоянке автомобилей, вела узенькая тропинка, которая чуть дальше начинала крутой подъём в гору. Там, за этой возвышенность, тропинка выныривала через кустарники на дорогу в аэропорт. Больно ударившись плечом о неподатливую дверь с тугой пружиной, Багучаков выскочил на улицу. Не соображая, что он делает, даже не поняв, что в лоб ему пахнуло холодное дыхание ствола «Макарова», Семён пнул бычка ниже пояса, оттолкнул моментально скорчившуюся от боли фигуру в сторону, пронёсся сайгаком через автостоянку и припустил в подъём. Пуля вырвала небольшой фонтанчик пыли прямо около ноги, но Семён не остановился. Выстрела слышно не было из-за гула проезжавших по трассе машин, однако второй фонтан взвился чуть впереди Бугачакова. «Не уйти», — стукнуло в мозгу, и Семён, загнанно дыша, опустился на камень.

— Не порядочно ведёшь себя, Семён Геннадьевич! — вылезая из джипа, встретил Сысой упрёком беглеца, которого подвели братки. — Дерёшься, бегаешь. Не дети ведь мы с тобой. Солидные люди. Ты же у нас целый министр республики. Давай и дела по - солидному решать.

— Не могу я тебе отдать эту карту. Ни карту, ни какие-то сведения, понимаешь? — утирая носовым платком потную шею, произнёс Семён, затравленно глядя на лупоглазика. — Да и на кой ляд тебе это надо? Ты бухгалтерию-то просчитай. Добыча принесёт мизерный доход. У нас разведанных запасов по рудному золоту тонн пятьдесят всего и тонны три рассыпного. - он попытался использовать последний козырь, чтобы выскользнуть из дела с криминальным авторитетом.

— Не твоя забота. И кто тебе сказал, что я прошу отдать? Я предлагаю тебе её продать мне. Про-о-дать! И не дёшево, заметь! – дружелюбно хлопнул Сысой по плечу Семёна. — Ну, что ты язык в гландах спрятал? Не дрейфь! Ты сфотографируй её, и вся нервотрёпка. И бумага твоя на месте, никто её никуда не выносил, и у меня всё ровно, что мне нужно, — на руках. И овцы целы и бабок — полные штаны! Ха-ха-ха!

Багучаков упирался. Ещё бы. Портфель министра республики по полезным ископаемым достался ему не дёшево. Почти вся деревня, все родственники собирали в одну отару овец. Двадцать отличных маралов [1], которые ежегодно приносили изумительного качества панты под два кило каждый, пришлось отдать немалым довеском к мелкой баранине. Естественно, что Семён рассчитывал покормиться у доходного корыта вдоволь. Причём кормиться как можно дольше и как можно слаще. Не ограничиваться одним хапком. И тут приходит какой-то Сысой и предлагает по-панибратски предоставить материалы о месторождениях золота и других драгметаллов.

Как бы не так.

— Ты пойми, Владимир Николаевич, я ведь не торгаш какой, не знаю я цен на такой товар, — рассматривая на солнце очки, скривил в улыбке рот Багучаков.

— Доверься мне, не обману и цену дам порядочную. Честную.

— Знаешь, ты уж лучше бы дал мне процент в своём деле, на том бы и порешили, — простовато, поглядывая на Сысоя, сказал министр.

Сысой поперхнулся дымом.

— Ты то ли больной, Семён? Пуля на тебя мне дешевле обойдётся, а твоего сменщика я уж как-нибудь да и за денежку уболтаю.

Багучаков въехал, что планку терпения Сысоя он, кажется, перевалил, и последнее предложение было чересчур наглым.

— Да шучу я, Сысой, шучу. Ясен вопрос, что разойдёмся разовой суммой. Надо бы взбрызнуть наш проект, а?

— Ну, бумаги нам с тобой не подписывать, так что можно и полакомиться, — довольно потирая свисавшую над ремнём требуху, пропел авторитет...

-----------------------------------------------------------------------

[1] Марал (благородный олень) — крупный олень из отряда парнокопытных.

-------------------------------------------------------------------------

Интерлюдия.

Вершитель лениво пошевелил пальцем, и изображение на экране замерло. Присутствующие расслабленно задвигались на своих пуфиках.

— Седьмой, Вы можете ускорить процесс демонстрации? К чему нам все второстепенные картины? История с животным, посещение Москвы руководителем региона, эпизоды с криминальным авторитетом... Дайте нам выход на итоговое событие, которое привело к инциденту с устройством. Насколько я понимаю, участником происшествия является молодой человек, которого похители?

Седьмой обвёл взглядом членов Совета.

— Уважаемый Вершитель, прошу Вас и всех участников заседания набраться терпения. Понимаю, что приводимые здесь "прыжки" нарушают плавность хода истории, но уверяю вас, что они необходимы и все взаимосвязаны. Одно вытекает из другого. И как бы нам ни хотелось быстрее достичь кульминации, вынужден вас поставить в известность, что разрывы будут и в дальнейшем. Как вы уже правильно догадались, устройство было задействовано в отношении человека, о котором мы просматриваем ленту. Поймите: чтобы узнать, по какой причине он оказался в точке события, нужно было прокрутить факт его похищения. Чтобы понять, с какой целью его выкрали, мы посмотрели другие моменты. Дабы стало ясно, каким же образом у пожилого старообрядца оказалась молодая дочь, нам предстоит вновь отступить немного от линии. Кто такой этот старец, что это за община, в которой и произошёл инцидент, из-за каких людей он произошёл — для этого и смотрим мы с вами эту историю в таком несколько рваном стиле.

Вершитель помолчал, встал с пуфика, прошёлся до экрана, вернулся и посмотрел на Седьмого.

— Хорошо. Я принимаю Ваши доводы, что разъясняющие моменты необходимы. Пусть будет так. Хотя, откровенно говоря, хочется уж поскорее добраться до момента инцидента. У меня грешным делом уже закрались сомнения, а был ли инцидент или нам всё подсовывают, как неудавшееся кино... Да, и поясните, при чём здесь корова? Она-то каким боком?

Седьмой загадочно улыбнулся.

— Мне подумалось, что судьба животного и человека, дальнейшее их размещение в одних и тех же кущах, имеет право быть показанными. Добро к добру.

Вершитель едва заметно усмехнулся

— Добро к добру... Добро к добру... Романтик Вы, Седьмой... Продолжим просмотр.

Эпизод 8. Тихон и Демид.

… Кто не знал Тихона, тот ни за что бы не угадал в нём сына Демида. Это были два совершенно не похожих друг на друга человека.

Вероятно, Тихон взял больше от внешности матушки Агапии. Женщина она была дородная, пухленькая, росточка невеликого, и голос имела нежный, обволакивающий. Добрая была родительница. Воспитание сыну Агапия дать не успела, преставилась при вторых родах, когда мальцу шёл пятый год. Брат Тихона народился мёртвым, и, отнеся матушку Агапию с братцем на погост, зажили Тихон с Демидом одни.

Поселения, как такового ещё не было. Стоял один небольшой дом, в котором жили Демид с Тишей, да малая сараюха, где кудахтали десятка три несушек. Хорошие стояли времена. Хоть и приходилось Тихону с раннего утра копаться по хозяйству, ходить на охоту с отцом, удить рыбу, заготавливать дрова — жизнь отшельников мальца не угнетала.

В те годы отцу по голове солнечный удар ещё не примерился, и бредни насчёт попранной веры великомученика Аввакума его не посещали. Это потом, когда суровой зимней ночью тридцать первого года постучался в избу беглый душегуб Фёдор, и, отогревшись, попросил предоставить ему возможность остаться жить на этих землях, вот тогда и объявил Демид, которому в тот год стукнуло сорок лет, что веры они с сыном старинной, и ежели нехристь Фёдор готов принять их устои, то пусть остаётся.

Четырнадцатилетний Тихон от удивления разинул рот и, идиотски лупая глазами, слушал отца. За длинную, бессонную ночь Тихон открыл для себя много странного.

Человеческая речь у отца неожиданно куда-то пропала, а заговорил он на какой-то тарабарщине. Оказалось, что семья Демида, гонимая поповской властью, бежала в тайгу, чтобы сохранить ростки истинной веры. Сам Демид величается — честный отче, святый отче. Он духовник, лекарь заблудших душ.

Тихон вдруг вспомнил, что видел как-то в сундуке потрёпанную старую книгу. Книга была большая, толстенная, в потемневшем деревянном переплёте, который был обтянут протёршейся местами тканью, а закрывалась книга медными застёжками на ремешках. Страницы, к которым казалось, стоит только прикоснуться, и они рассыпятся от старости, были обтрёпаны по краям.

Тихон пытался было почитать её, но слова текста кувыркались во рту на языке, а стройной мысли выдать не могли. Промучился Тиша минут десять с незнакомой писаниной, да и забросил книгу назад в сундук. Сейчас он понял, что речь отца льётся прямо со страниц той самой книги. Были там такие слова, и мысли похожие тоже были.

Сказку врёт Демид или правду говорит — Тихона волновало слабо. Вот когда пришлось и самому начать жить по батюшкиному уставу, тут Тихон взроптал. Но противиться родителю не мог и справно нёс повинности. И никто уже теперь и не помянет лихим словом Демида — душегуба, порешившего собственноручно отца его милой Агапии, не желавшего давать благословения дочери и «пришлому самоходу из Расеи», потому и пустившегося после убийства в бега со своей суженой, которая безропотно последовала за любимым. Бежали от карающего меча власти и от возмездия родных Агапии.

А вот от совести куда бежать?

А Фёдор веру принял. Окрестился с именем Фрол. Неизвестно, искренне ли он клал крест двумя пальцами или для видимости, только чтобы не прогнали, но года через полтора, когда привёл из тайги и разместил временно, с позволения духовника, в нарушение устоев веры, в своём доме измождённых мужика и женщину с двумя ребятишками годов по четырёх, он уже сам занялся наставничеством и склонял молодую пару к принятию истинной веры. А в сорок первом, отвесив поклоны всему честному люду, Фрол ушёл на войну.

«Прости, отче! Чрез веру преступлю, но ворога бить пойду. Благослови! Не стерплю, штоб чужак землю нашу топтал».

Там и сгинул...

— Бог вам судья, чада. Пред ним за жизнь свою мирскую ответ держать будете, — произнёс Демид, накормив в тот день скитальцев, спустя час после их появления в поселении. — Но здесь мы открыты друг другу, потому секретов у нас нет. Знать мы должны, какая причина погнала вас прочь от глаз людских. Бумагу про вас Фрол мне показывал, но хочется услышать из первых уст подробности...

... И стал Михаил Дружбин Мефодием, а жена его Алёна — Милицей. Одного мальца — Степана крестили именем Евсей, а другого — Ваньшу — Елизаром. Община пополнилась новыми людьми, надо было строить дополнительное жильё.

Лес заготавливали километрах в тридцати от поселения. Лиственницы стояли ровненькие, звонкие. Двумя лошадёнками брёвна стащили к месту застройки за месяц. Месяц ставили дом и к октябрю супружескую пару с детьми заселили. Оказалось, что Дружбины имели от роду годов чуть более двадцати, и жили окольцованными второй год.

Эпизод 9. Год 1933.

— Хучь ты мне и сродственник! Хучь и кровь от крови мы с тобой, но обчественное замать не дам!

Слюни летели во все стороны. Бунин абсолютно оправдывал свою фамилию своим вырвавшимся наружу нравом. Он метался по тесной избёнке, сотрясая над головой сухонькими кулачками.

— Ишь, чё удумал. Дурней себя ищешь, Минька?

Он резко подскочил к Михаилу и сунув ему под нос кулачок, проверещал:

— Ты, змей, у меня ишшо попомнишь!

Дружбин с досады хрястнул сапогом об пол. Корил он теперь себя за то, что не дождался ухода дядьки, да умная мысля приходит опосля.

* * *

Когда радостный Михаил втиснулся в свою хибарку, Бунин, отвалившись спиной на стену, по-хозяйски облокотившись левой рукой на припечье, восседал за столом. Алёна, накинув чистую тряпицу на выскобленные доски стола, выставила всё, что было в доме. Как иначе то, дядька родной, мужнин, как-никак, пришёл в гости. Отдавая пряным рассолом, стояла квашеная капуста, парила только что вынутая из чугунка картошка. Блестели твердыми боками огурцы. Заначенная для великого события бутылка самогона так же потела холодным стеклом на столе.

— Дядько, здоров были, — приветливо воскликнул Михаил.

— Здоров, здоров, Минька! — вальяжно протянул Бунин. — Вот, заглянул на огонёк. Дай, думаю, проведаю племяша. Погляжу, как живёт. Чем дышит.

— Дак, чего уж. Живём помаленьку, — неуверенно обведя взглядом стенки дома, произнёс Дружбин. — Жировать – не жируем. Братовья малые вот только всё на подножном корме. Голодно немного.

Дядька глянул на Стёпку с Ванькой, бритые головёшки которых торчали на печном лежаке.

— Ни чё, живодристики, выдюжим. Все голодуют, не тока вы одни. Все на подножном корме. Иде ж другое чё взять? Вот уборошную загуторим, там, глядишь, чё и отломится. Небось, государство не забудет.

Михаил задумчиво сидел у двери на лавке и, почему-то, не проходил к столу.

— Чё не садисси? Проходи, давай.Сидай. По стопарику дерябнем, нутро порадуем, — махнул призывно рукой Бунин.

— Да мне ещё на ток сегодня. Зерно пошло.

— И чё? Ты не за баранкой, поди ж. Па-а - думаешь, запах! — наливая в стаканы самогон, протянул Семён.

— Подсаживайся, паря. Эй, стригунки, а ну-у, …чё вам дядька дасть, — задрал голову к пацанам Бунин и щедрой рукой подал две ещё горячие картофелины. — Шамайте! Ни чё-о, выдюжим. Не дадим с голоду сгинуть. Не чужие чай. Подмогнём роднёй. Нешто мы не понимаем, как оно тянуть обузу родительску. Да-а, досталось тебе, Минька. Сеструха моя, царствие ей небесное, настругала голопузых, а тебе — маета.

— Да нет, я ни чё. Братовья же, — стараясь, как можно спокойнее, ответил Михаил, хотя слова Бунина ему не понравились.

— А чё, хлеба-то нет? — не слушая его, обернулся к Алёне, стоявшей справа от него у окна, Семён.

Женщина нервно теребила передник.

— Мука кончилась. Вот, думала к тётке Дарье сбегать, попросить в займы.

— Тю-ю! Да у нас то откуль мушица? Сами толокно промышляем, — отмахнулся дядька, опрокидывая стакан.

Задержал дыхание, провожая горячительную влагу по нутру, дождался, когда упадёт, зычно выдохнул, сунул в рот щепотку квашеной капусты.

— Зернишка бы чуток в колхозе получить. Хушь на пару лепёшек. Обещают, ныне отоварить. Чё на току то бают? Дадут?

Михаил хмыкнул. Взял с лавки чистую рогожку, расправил её и бросил к себе под ноги. В минутной задумчивости поскоблил пятернёй слипшиеся от мякины волосы и, махнув рукой, стал стягивать сапоги.

— Как же, дадут они. Пока сам не возьмёшь, шишь чего дождёшься.

Из сапог посыпалось на ткань зерно.

— Вот, зашёл в гурт. Зерно в сапоги насыпалось, – довольный своей выдумкой хвастался Михаил.

— На пару лепёшек наберётся. Столчём, пацанов накормим, – стягивая второй сапог, рассуждал Дружбин.

Дядька молча задвигал кадыком. Гнев спёр его дыхание. Нет, не зерна ему было жалко и не за колхозное добро он радел. Задело его то, что менее минуты назад он помянул о мечте получить зерна на пару лепёшек и вот, пожалуйста, племяш вываливает пшеницу как раз на эти две - три лепёхи. А у самого Семёна такой возможности поиметь зерна нет.

— Во – о – руе - ешь?.. У колхозу?.. У государства?.. Да ты как?.. Да ты…

— Дядь Семён, ты чего? — растерянно посмотрел на Бунина племянник. — Жрать то малым надо чего-то. Я ж не для себя. На себя и на Алёнку уж давно рукой махнул. У них вон брюхо к хребту прилипло. Они-то за что одну крапиву да пузики [1] трескают?

Михаил распалился. Крупные желваки загуляли по скуле.

— Ворую, говоришь? – Он резко рубанул рукой, рассекая воздух. – Да, ворую! Что, обеднел твой колхоз от горстки зерна? Нартов вон харю нажрал такую, что лошадь его жопу еле тянет. Суставы у неё трещат. Этот член партии брюхом ноздри чешет, а Неплюевы, эвон, уже шестые в деревне, кто дитёв своих от голодухи хоронют. Ты хошь, чтоб и наших на луговину снесли? Это ж племяши твои. Кровь от крови…

— Хучь ты мне и сродственник ! Хучь и кровь от крови мы с тобой …

Бунин спешно плеснул в стакан самогон, закинул спиртное в глотку и, сграбастав куцый картуз с лавки, выскочил из избы. Михаил обречённо опустил опухшие от косовицы руки…

Алёна мелко вздрагивала плечами, глотая слёзы. Пацаны, проглотив картофелины, сладко посапывали на печи. Михаил нервно курил у двери, едва приоткрыв её, чтобы дым вытягивало в сени.

…В сенях жалобно заскрипели половицы. Запах свежего гуталина ворвался в жильё, опережая хозяев надраенных сапог. Дружбин слышал, что Васюнин был вообще - то не зверствующим сотрудником доблестных органов. Мужики, опасливо озираясь, судачили на перекурах, что в день, когда постучат в твою дверь, лучше было бы, если стучащим оказался бы Васюнин. Сергея Ерофеевича выдвинули в кресло начальника окружного ОГПУ по прибытии на родные земли, после того, как он упросил Блюхера отпустить его из армии по состоянию здоровья на покой. Стали сказываться старые раны Гражданской. Временами конвульсивно дёргало порванное осколками плечо...

* * *

... — Обидно, Сергей Ерофеевич! Такого начальника погранотряда мне на твоё место подобрать будет сложно. Может, потянешь ещё годик — другой. В погранучилище приметил я не так давно мужика смышлёного. Видно, что не из-за формы лямку армейскую тянет. Не пустоголовый. Чернышёв [2] приглашал меня на учения погранцов своего округа и там я наблюдал за этим мужиком. За дело радеет, и о бойцах думает. Он готовый начальник отряда. Его учить — только портить. Как выпустится, к себе планирую забрать. С ГПУ, думаю, вопрос утрясу. Вот ему и твоих ребят доверить не боязно. Дождись его, а?

— Василий Константинович, ты меня знаешь. Не припёрло бы, не просил. Сам за себя боюсь. И голова клинит. Контузия, наверное, проснулась. И плечо так рвёт, что готов зубами руку оторвать. В глушь уйду. Старики у нас на Алтае — знатные травники. Авось подлечат.

Блюхер задумчиво посмотрел на дернувшееся в непроизвольной конвульсии плечо Васюнина и твёрдой ладонью обхватил израненную руку комэска.

— Ну что ж! Давай, обустраивайся в лесах сибирских. Не ровён час и мне приткнуться надо будет, — криво усмехнулся и добавил. — На лечение.

* * *

... Васюнин прибыл в Барнаул аккурат к Октябрьским праздникам. Город готовился к демонстрации.

На центральном проспекте крепили транспаранты, прославлявшие величие народной революции.

Радостные, разгорячённые предпраздничной суматохой люди воодушевлённо развешивали на дома красные флаги. Казалось, что всё население города высыпало на улицы и занималось украшением фасадов. Работать на производстве было некому.

— Да-ра-го-ой! — раскинул в объятиях руки секретарь горкома, встречая Васюнина у двери своего кабинета. — Доложили, доложили! Такого человека в наши края… Это… Это — большая удача… Пограничник с боевым опытом. Чекист с чистыми руками и горячим сердцем. Это мы, можно сказать, как будто тайменя захлестнули… Ха-ха!

Складки на переносице секретаря собрались в узкую линию.

— Ты даже сам не знаешь, каков подарок ты мне сделал. Ты же… Эх, Сергей Ерофеевич! У меня ж ГПУ без головы. Данилова в Запсибкрайком отозвали, а вместо него Филина оставили.

Кубасов обречённо махнул рукой.

— Филин этот… Ни сова, ни ястреб… Ни город не тянет, ни районам помощи от него.

Борис Васильевич резво подскочил к Васюнину, схватил его за изувеченную руку и потащил к карте. Сергей поморщился от боли, но секретарь не обратил внимания.

— Ты посмотри, какие просторы… А знаешь, сколько врагов на этих просторах ошивается?.. Вон, недавно на овчинзаводе беляки производство развалили. Взяли субчиков. Камягин, Твердохлебов, Пестерев. А как маскировались? Не мужики — золото! Хрен подумаешь на них чего худого. Чуешь?

Васюнин неопределённо пожал плечами.

— Вот то-то и оно… Жуть!.. Короче, что я тебя убалтываю, как девку красную на греховные действия. Назначение твоё я согласую без проволочек. Сейчас Хабаров придёт. Это Пред. Горсовета. Он тоже будет за тебя. С твоим - то опытом, ты кого надо быстро прищучишь. Можешь хоть сегодня кабинет занимать. Всё здание ОГПУ в твоём распоряжении.

Васюнин изумлённо посмотрел на секретаря.

— Вообще-то, я зашёл на учёт встать. Из рядов Рабоче-Крестьянской Красной Армии списан по состоянию здоровья. И на ближайший год планов по трудоустройству никаких не строил. Направляюсь в Белоглазовский район. Лечиться буду у местных знахарей.

— Ты — лечиться. Данилов — на повышение. Остальные — из рабочего набора. Ни образования. Ни… А – а! — бросил обессилено руку Кубасов. — Ну не Филина же мне на ГПУ оставлять, право дело.

Секретарь внимательно посмотрел на Сергея, тяжело вздохнул и, как-то устало, прошептал:

— У меня же от округа людей не останется… Он же всех без разбора пересажает ради ромбика в петлице... Войди в положение… Прошу…

Васюнин молча достал папиросу, помял её пальцами, постучал гильзой об ноготь и, решительно засунув её обратно в пачку, сказал:

— Что, всё настолько плохо с этим вашим Филиным?

Борис Васильевич с какой-то безнадёгой махнул рукой:

— Это ласково сказано - плохо!

— Хорошо! Но оговорюсь сразу, не занося ногу через порог. Чтобы потом между нами не возникли недопонимание и ненужные споры. Произвола сотрудников, фабрикацию расстрельных дел на всевозможных «вредителей» и повальных «белогвардейских заговоров» ради выполнения спускаемого сверху плана, ради очередной «галочки» в отчётах, извращение законов, фальсификацию и повальные аресты я у себя не допущу. Буду служить честно. По совести, а не по заказу. По-другому не умею. Нравится вам это или нет, но по другому не будет. Это моё условие. Если Вас устраивает такой подход, тогда давайте попробуем. Я, конечно, до конца ещё не совсем уверен, что у меня получится служба в ГПУ, но попробовать готов.

— Мне нравится Ваша позиция, товарищ Васюнин, — раздалось от двери, которую широкой спиной подпирал тихо вошедший мужчина в сером пиджаке.

На вид ему было лет тридцать пять-сорок. Открытое лицо, прямой взгляд широко раскрытых глаз, формирующаяся, но ещё не отросшая борода и аккуратные усы.

— Хабаров, — подойдя к Васюнину, представился он и протянул руку.

Васюнин ощутил крепость рукопожатия.

— Так вот, повторюсь, Сергей Ерофеевич. Мне нравится Ваша позиция. Но если по совести, то давайте по совести. Вы не боитесь, что в таком случае и сами попадёте в жернова?

Васюнин посмотрел на Кубасова, затем на Хабарова. Они напряжённо ждали его ответа.

— Отчего же не боюсь? Я ведь не дурак. Всё прекрасно осознаю. И даже уверен, что доносы на меня полетят в ваши кабинеты и в верха по линии ГПУ сразу после первого же моего разбирательства с особо ретивыми сотрудниками, которые признания из арестованных выбивают ногами. Боюсь, конечно... Но вы знаете, товарищи, я думаю, что если мне удастся оградить хотя бы десяток простых колхозников, граждан, от произвола, я буду готов пойти под эти жернова.

— А ты не допускаешь, что твои труды будут напрасны? Вот ты выпустишь человека, а после твоего ареста его опять закроют, — прищурился Кубасов.

— И такое вполне возможно, – спокойно ответил Сергей Ерофеевич. — Но я буду знать одно точно. Я хотя бы попытался, а не закрыл на беспредел глаза.

— Ну что же, — потёр подбородок Кубасов, кинул взгляд на Хабарова и продолжил: — Могу сказать однозначно, Сергей Ерофеевич, что ты можешь быть уверен в том, что с нашей стороны… – он опять посмотрел на Хабарова и, увидев его кивок в знак согласия, закончил: – получишь полную нашу поддержку. Пока это будет в наших возможностях. Мы ведь тоже ходим по лезвию. И в завершение — возьми особо под себя лично на контроль Барнаульский округ и Рубцовский.

* * *

… Дружбин протёр впалые от усталости и недоедания глаза и откинул дверной засов.

Васюнин приехал с Филиным. Сергей Ерофеевич пытался отвертеться от сопровождающего, искал причину отправить помощника куда-нибудь в район, но не смог ничего придумать и вынужден был взять Филина с собой.

Филин сразу же по-хозяйски, не удостоив взглядом Михаила, на удивление прытко, для своих телесных размеров, прошмыгнул в избу, решительным рывком откинул занавеску на печи, перешевелил ручищей головёнки спавших ребятишек и, нагнувшись, дёрнул кольцо подполья. Васюнин грустно вздохнул и устало опустился на скамью у входа.

— Вот, гражданин Дружбин, поступило на Вас донесение!

Из погреба высунулась фуражка Филина. Он нервно срывал с лица прилипшую паутину.

— Нету тут ни шута. Ветер празднует победу.

Васюнин обвёл взглядом скудную обстановку жилища.

— Зерно куда спрятали?

Михаил обречённо посмотрел на Алёну и достал из печурки [3] миску с пшеницей.

— Вот. Сушить поставил.

Филин тупо уставился на жёлтые зернышки.

— Ты чё, издеваешься? Это всё?

Михаил дёрнул плечом.

— Всё. Я и принёс-то только то, что в сапог через голенище насыпалось. Не вру. Ей богу! – и осёкся.

Уловили… Филин вскинулся, как наскипидареный.

— Ей бо-огу? Комсомолец? Богом кроешься?

Васюнин поморщился. Опёрся руками в колени и рывком встал.

— Собирайтесь. Поедем! Будем разбираться.

Алёна заломила в молчаливой истерике руки. Кинулась к Михаилу. Он растерянно смотрел по сторонам, не соображая, что нужно сделать. Он понимал, что его забирают, но не мог сосредоточиться и построить очередность своих действий.

«Собирайтесь. А что брать-то?»

Что могла собрать Алёна, когда в доме и так нет ничего? Положила пяток картофелин, одно яйцо варёное, исподнее чистое, портянки сухие.

— Зерно-то, в тряпку ссыпать? - глядя на начальника поинтересовался Филин.

Сергей Ерофеевич метнул на подчинённого обжигающий взгляд:

— Оставь! Количество мы зафиксировали.

Васюнин толкнул дверь и вышел в сенки, и не задерживаясь, на улицу. Противна была ему процедура увода людей из их насиженных мест.

Он стоял у крыльца и нервно курил, мелко затягиваясь и с силой, со свистом выталкивая сизый дым из ноздрей. Со стороны колхозной конторы по улице, спотыкаясь, спешил секретарь парткома. Шаг его мог бы быть расторопнее, но мешала подбитая колчаковцами нога.

Рядом с ним, пытаясь на ходу пожаловаться на кого-то, семенила Марчиха. Женщина она была дородная, невысокая, и юбка у неё была объёмная. Пылил подол Марчихи прилично, издалека можно было принять за шлейф от двуколки председателя. Васюнин понял, что спешат по его душу и, дабы облегчить страдания инвалида, шагнул на встречу Юдину.

— Товарищ Васюнин! Товарищ Васюнин! — ещё на подходе заголосил секретарь запыхавшимся голосом. — Звонят… Вам… Звонят… Из городУ… Быстрее…

Сергей Ерофеевич оглянулся на избу Дружбина. Филин ещё не вывел Михаила.

— Садись в машину. Сейчас поедем.

В дверном проёме показался Дружбин с небольшим дорожным узелком в руках. За ним, зычно сморкаясь, вынырнул на ступеньки Филин. Следом, прижав к глазам платок, появилась Алёна.

— Так! Быстро все в машину. Город на проводе, — объяснил Васюнин Филину.

Звонил Горлов, старый знакомый Васюнина. Они не были друзьями, но Горлов, как и Васюнин, прошёл армейскую школу и в органы попал так же по приглашению секретаря горкома партии.

— Слушай внимательно и не перебивай.

Голос звучал взволнованно и зажато. Телефон трещал. Напряжённость терялась частично по пути, но испуг чувствовался в каждом слове.

— Дома тебе появляться не стоит. Твоя лояльность слишком кое-кому не по нраву пришлась. Дополнительно поклонись Филину. Ты меня понял?

Сергей не стал благодарить Горлова. Он понимал, что Горлову это ни к чему. И ещё он понимал: то, что сейчас сделал для него Горлов, нельзя измерить никакими словами благодарности. Горлов дарил Васюнину жизнь.

— Тэк…тэк! — задумчиво протянул Сергей, протирая ладонью мокрую от пота трубку телефона.

Решение сформировалось в голове и он кивнул сам себе, словно соглашаясь с вариантом.

— Т-э-эк! Филин! Придётся тебе, брат, баранку сегодня покрутить, — выглядывая в окно конторы обратился Сергей Ерофеевич к своему заму, курившему на крыльце. — Савчук! — крикнул он водителю.

Савчук с трудом вынул своё тело из машины и притрусил к окну конторы.

— Я! — вскинул он руку к козырьку.

— Остаёшься в деревне. Скоро должен прибыть отряд. В Войково кулачьё вздыбилось. Приведёшь отряд туда.

— Сергей Ерофеевич, — подошёл Филин,— да какое там кулачьё в Чупино? Их там и не осталось вовсе. Мирошниченко рази чё, Никола. Дак и то, он свою хату под контору колхозную добром отписал. Сам пришёл и предложил. И лошадь с коровой, и инвентарь — всё в колхоз сдал. Без утайки. Я лично проверял. А остальных чупинских я ещё по зиме определил в Колыванскую комендатуру на спецпоселение.

Васюнин прожёг подчинённого ненавистным взглядом.

— Не знаю. Может залётные какие нагрянули. Нам информацию донесли — значит должным образом надо отреагировать.

— Ну, эт конечно. Это само собой. А мы то с Вами куда? И с этим чё теперь делать? — мотнул головой в сторону Дружбина Филин.

— Отряд идёт из Ильинки. Пока дойдут до Чупино, мы с тобой арестанта успеем доставить на станцию. Поезд как раз подойдёт. Отправим его с кем-нибудь из Шипуновских в округ. Вернёмся в Барнаул, допросим. В Шипуново возьмём пулемёты в машину и сюда вернёмся. — на ходу изворачивался Васюнин.

— Понято! — вытянулся Филин, поддёрнул локтями галифе и втиснулся на место водителя.

Озёра Чаячьего блестели зеркальными блюдцами. Вдоль дороги тянулась поросль мелкого кустарника.

— Тормозни! — тронул Филина за рукав Сергей Ерофеевич. — Припёрло, — пояснил он, увидев в глазах водителя немой вопрос.

— А-а! — понимающе осклабился Филин и свернул на край дороги.

Он не успел ещё заглушить машину, как раздался выстрел. Особенно громкий в малом замкнутом пространстве. Жгучая молния вонзилась Филину куда-то под вздох, он хватанул ртом воздух, но воздух не пошёл в лёгкие. Филин испуганно хлопнул глазами и ещё раз разинул рот. Нет. Это всё!

— Дружбин! — позвал притихшего на заднем сидении Михаила Васюнин.

— Вот что, брат, Дружбин! Жизнь так повернулась… Сейчас мы с тобой вернёмся в деревню. Машину бросим под горой. Ты… очень… — размеренно, с паузами, чтобы пассажир успевал воспринимать смысл слов, произнёс Сергей Ерофеевич.

— Ты меня слышишь? — неожиданно рявкнул он, и Дружбин, вздрогнув, подскочил на сиденье.

— Д-да! Я слышу!

— Прекрасно, — выталкивая Филина из машины под откос, продолжал Васюнин. — Ты очень осторожно проберёшься домой. Соберёшь своих, необходимую мелочь и выйдешь так же осторожно к Чёрной забоке [4]. Так, чтобы вас никто не видел. Я ждать буду.

Машина дребезжала на кочках, слова Васюнина прерывались, но Михаил понял, что ему дали свободу. Не такую, о какой он мечтал, обнимая Алёну на свадьбе, но эта нынешняя свобода была много дороже. Это была свобода жизни. Он понял, что будет его семья теперь, скорее всего всю оставшуюся жизнь, беглой. Беглой, но живой. И рядом с ними будет этот человек. Спаситель… Васюнин…

... Ночь подмигивала звёздами, когда путники подошли к реке. Чарыш тихо шумел тёмными волнами. Где-то, на другом берегу, незлобливо тявкнула собачонка, ей лениво откликнулась другая, и это всё, что нарушило беспокойную тишину. Здесь, именно у этого обрыва, в тихом закутке на мелководье, местные жители причаливали свои лодки после дневной рыбалки. Неожиданно с воды раздался едва слышный всплеск и звякнули уключины. Не торопясь, проблёскивая металлом вёсел, лунную дорожку на реке преодолевала небольшая лодка.

— Ждите здесь, — прошептал Васюнин и осторожно стал спускаться с крутояра к воде.

Он ступил на скользкую, омытую и утрамбованную волной, прибрежную глину как раз, когда днище плоскодонки зашуршало о мелководье.

— Доброй ночи, хозяин! — окликнул Васюнин гребца.

— Кого тут черти носят? — недовольно вскинулся мужик. — А ну, отыди дале, не искушай, человече! Не ровён час, зашибу!

— Да ты остынь, уважаемый, — как можно спокойнее сказал Сергей. — Я из органов. Помощь твоя требуется.

— Эт чего-жь надать? — раздалось из лодки и сверкнул огонёк спички, распаляя нечто большое, вероятно крутую "козью ножку".

Ветерок мазнул запахом ядрёной махорки.

Луна, полужирным месяцем, не успевшим ещё нагулять бока, вырвалась из небольшой тучки и, обрадовавшись временному простору, заиграла лучами на волнах. Васюнин увидел, что в лодке стоял мужик годами за шестьдесят. Нечёсаная борода клинышком торчала из-под капюшона дождевика.

— На ту сторону нам срочно надо переправиться, отец! Время не терпит.

— Хм! — взлохматил бородёнку мужик и осветил самокруточкой крупный нос.

— Эт можно, конечно, коль надать! Дык чёжь свету не дождатси? По ночи блукать, чай не с руки?

— Дело важное, сам понимать должен! Нельзя до утра тянуть, отец! Выручай!

Мужик тяжело засопел. Бросил окурок в воду, сел на доску.

— Добро! Полезай! Надать, так надать. По темени мотыляться туды-сюды, радости намурлыкали, — забурчал он себе под нос.

— Не один я. Сейчас остальных кликну.

— Ишшо не лучче! — хлопнул ладонью себя по коленке мужик. — И сколь там вас?

— Дак – пятеро.

— Ишь как. Пя-я-ятеро. И куды я вас сажать должон? Потопнем. Не паром у мне, чай.

— А если в два захода? Грести и мы сможем, чтоб тебя не утруждать. А, отец? Выручай.

— Та не хай! Волна вроде не велика. Авось пронесёт. Кличь своих.

— Тю, так вы с малятами, — пропуская Михаила с ребятишками, протянул мужик. — И носят вас черти. Видать и впрямь дело важное, коль с детьми прётесь в ночь. Ну, расселись, чё ли? С Богом, тронемся, — и осекся было, но поняв, что сотрудник из органов не зацепился за фразу, спокойно выдохнул.

Вёсла глубоко ушли в волну и лодка, дрогнув, отчалила от берега. Борта практически сравнялись с водой и мужик грёб аккуратно, без рывков. Плыли молча. Пацанята прижухли на корме на коленях Михаила, уткнувшись головёнками ему в плечи. Ноги немели, но Дружбин боялся пошевелиться, чтобы не опрокинуть лодку.

— Тут пристать то трудно, — нарушил тишину мужик. — Берег пологий. Отмель большая. Брести вам придётся. Хотя, погодь-ка. Тут рядышком коса серпом изогнутым идёт.

— Ничего. Чай не сахарные, не растаем, — откликнулся Васюнин.

— Ну, ну, — буркнул мужик и осторожно затабанил веслом, выруливая в заводь, образованную вклинившимся в русло реки песчаным клином.

— Тут ловчее будет. Тихонько прыгай. Вишь, до берега чуток осталось. Глядишь и не намокнете.

Стараниями гребца, действительно, как он только увидел в темноте, удалось подплыть к небольшому песчаному языку. До сухого песка лодку отделяла полоска воды не более метра шириной.

Васюнин допрыгнул без труда. Лодка отчалила по инерции назад, и мужик подгрёб вновь.

— Давай ребятишек, — сказал Сергей и протянул руки, принимая пацанят.

Даже Алёне удалось выбраться на берег, не замочив ноги.

— Спасибо, отец! Нет у нас ничего, чем отблагодарить тебя, — сокрушённо произнёс Васюнин и похлопал себя по карманам.

— Вот, возьми, — протянул он начатую пачку папирос. — Не обессудь. Ей-ей, больше ничего нет.

— А я чё, за награды твои вас вёз, чё ли? — обиженно вскинулся мужик, но папиросы принял.

— Прощевайте.

Звякнули вёсла в уключинах, и лодка, оставляя небольшие буруны за кормой, заплескала в темноту.

Ныло плечо, затылок долбил нудный дятел, но Васюнин, усадив на загривок одного из братьев, уверенно пошёл в сторону гор. Мужик, что переправил их через Чарыш, человек, может быть, и хороший, но искушать судьбу не следует. Лучше убраться от этих мест подальше. Отдыхать некогда.

Доверчивость, проявленная в прошлый раз, когда они попросили у бабки в Красноярке картошки, едва не обернулась их арестом. Бабулька была услужливо-сердобольной. Сочувственно всплеснула руками, увидев мальцов, подскочила к ребятишкам, прижала их к подолу. Подол пах парным молоком, и голод усердно потянул струнки желудка.

— Да чёй-то вам картошечку голую исти? К присидателю нашему давайте вас сведу. Он в колхозной столовой накормит, как подобат. И борсчу, и гречишки с контлеткой дадуть.

— Да нет у нас часу — расхаживать, мать. В Пристань торопиться надо.

— А чегой-то пёхом - то, поспешаете?

Васюнин выматерился про себя: "Следак, блядь, местного разлива, карга старая!"

— Лошадь копыто сбила. У Чарышского кинуть пришлось. Вы, бабушка, не волнуйтесь. Мы картошки немного возьмём и тронемся дале.

Хозяйка согласно закивала головой.

— Да–да–да! Картоху, это можно. Картохи-то чё ж не дать? Вот, в сенках, ведёрко стоит набратое. Оттуль и нагребите сколь.

Алёна стянула с головы платок и протянула Михаилу. Он сноровисто стал выкладывать картофелины из ведра. Бабулька нежно гладила головёнки братишек.

Уходили озираясь. Хозяйка стояла у плетня и провожала подслеповатым взглядом из-под ладони.

Удалившись метров на двести от деревни и укрывшись за невысоким курганом, беглецы торопливо развели костерок и бросили в угли клубни. Дожидаться, когда картошка пропечётся, не хватило терпения. Михаил палкой выкатил картофелины из костра и, подув на них, поперекидывав с ладони на ладонь, немного остудив, протянул ребятне. Молодые зубы вонзились в грязную, хрустящую кожуру клубней. Васюнин улыбнулся.

— Что, вкусно?

Мальчишки утвердительно мотнули головёшками.

— Сергей, посмотрите туда, — протянула руку в сторону деревни Алёна.

Васюнин резво вскочил на ноги. Вдоль ветхих плетней цепочкой растекались тёмные фигурки.

— Уходим. Это за нами.

Все вытянулись в струнку и уставились в сторону деревни.

— Быстро, быстро, — подгонял Васюнин, запихивая в платок оставшуюся картошку,— Вот, старая! Сдала всё-таки, стерва!

Они успели уйти.

Сейчас Сергей решил подстраховаться и, не возводя напраслину на мужика переправившего их через реку, поспешил поскорее покинуть прибрежную зону. Путники медленно углублялись в предгорье.

— Нам надо двигаться в сторону Чемала, - поделился своими мыслями Васюнин.

— Чемал? — переспросил Михаил.

— Да. Это в Ойротии. Мне один арестант рассказывал про это место. Благодатное, говорил. Климат там мягкий. Эх, карту бы нам. Но по моим расчётам Ойрот-Туру мы уже стороной обходим, это у них столица автономии, а дальше по-над рекой и до Чемала дойдём. Горами, конечно, ближе будет вёрст на тридцать, чем вдоль трассы, но там по ходу посмотрим, как парнишки себя чувствовать будут.

Васюнин устало опустился на поваленное дерево. Бережно снял с плеч уснувшего Стёпку и, бросив на траву мягкий узел с одеждой, уложил мальца.

— Название чуднОе какое-то, — хмыкнул Михаил. — Как будто вопрос задаёшь: «Чё мал?» Ну, вроде, чё не вырос?

Сергей, осторожно помяв пальцами плечи, в блаженстве вытянул гудевшие ноги.

— Чемал, если перевести с алтайского, это — муравейник. Понимаешь, на месте села паслись огромные стада овец и коз. Сверху они казались муравьями. Вот отсюда и пошло название. Там есть миссионерский стан. И храм на острове Патмоса. Надеюсь, что нас приютят на время и не сдадут.

Алёна устало клевала носом. Сон разморил всех, но Васюнин безжалостно толкнул женщину сапогом в ботинок.

— Пора. Встаём. Ещё с часок пройти надо, потом отдохнём подольше.

Михаил разбудил братьев. Ребятишки закуксились, но, посмотрев на усталые лица старших, умолкли и медленно пошли вслед за Сергеем.

Горы упорно не хотели приближаться. Казалось, протяни руку — и вот они. Но тонули в вечности минуты, оставались позади цветочные ковры, а первые взгорки с неумолимым постоянством почему-то убегали прочь.

Всадников заметили поздно, когда они вынырнули из ложбины и намётом припустили в сторону путников. До спасительной рощи беглецов отделяла широкая луговина плачущего седого ковыля. Спотыкаясь о кочки, нарытые кротами, путаясь в белёсых метёлках травы, люди бежали под защиту густых зарослей дикой облепихи.

— Михаил! Дуйте в горы, не останавливаясь. Я их задержу, — бросив узелок с вещами на землю, крикнул Васюнин.

— Да как же? — остановился Дружбин.

— Твою… Не время цацу из себя строить. Сказал — спасай шибздиков, — и, увидев, насколько испуганные и печальные глаза у Алёны, добавил:

— Я догоню вас… Ну, правда!..

Дружбины стояли. Было уже слышно, как хрякали под седлом взмыленные лошади.

— Я постараюсь. Бегите! - и, отбежав в сторону метров двадцать, упал в травы, выцеливая преследователей.

Выстрел хлестко шибанул по перепонкам Михаила. Заорали, спешиваясь, всадники. Ответно забухали их карабины.

Васюнин стрелял прицельно, не торопливо, размеренно. Прятаться было бессмысленно и негде. Он перекатывался в шёлковых нитях ковыля, стараясь как можно чаще менять месторасположение. Главное — не предоставить удовольствия стрелкам поймать себя в прицел. Экономно тратить патроны, но при этом не дать подойти слишком близко.

С каждым шагом дышать становилось всё труднее и труднее. Наконец-то пошёл затяжной пологий предгорный подъём. Рот хватал разреженный воздух. Кислорода не хватало. Сердца бешено колотились.

Дружбины бежали через боль. Звук выстрелов резко оборвался и наступила гнетущая тишина. Михаил остановился. Где-то внизу и уже далеко тревожно ржали лошади. Людей слышно не было.

Ребятишки загнанно повалились на траву. Михаил рухнул рядом. Он понимал, что надо встать и идти дальше. И он мысленно поднимал себя на ноги, подгонял в горы, но побороть усталость не мог.

«Надо дождаться Сергея Ерофеича», — убеждал он себя, оправдывая свою задержку. И между тем он прекрасно осознавал, что Сергей не придёт. Он понимал, что это свинство по отношению к Васюнину со стороны Дружбиных, если они не поднимутся сейчас и не двинутся дальше. Гибель их спасителя станет бессмысленной жертвой.

Пересилив томную сонливость, которая незаметно подкралась и повесила пудовые гири на веки, Михаил поднялся. Присел два раза, разминая ноги, подпрыгнул, размахивая руками и тихонько потрепал за плечи братишек.

— Степан! Иван!

Дружбин – старший старался показать братьям, что считает их взрослыми и значит вести себя они должны тоже по-взрослому. И требования к ним такие же как ко взрослым.

— Вставайте. Идти надо. Отдохнём попозже.

Пацанята нехотя, но молча, поднялись и ухватились вдвоём за узелок с вещами.

Горы медленно вплывали в сумеречный туман. Казалось, будто солнце зацепилось игривым лучиком ненадолго за краешек горы, потрепало им на прощание замшелые камни, и усталое, обессиленное рухнуло на ночлег в невидимые отсюда покои.

Ночь упала сразу. В недалёкой вышине заморгали, просыпаясь, звезды. Ещё намедни луна была крутобокая, а вот теперь, погляди ж ты, продрал глаза остророгий месяц и лениво озарил, отдававшую небесам тепло, землю. Где-то в горных трущобах глухо протрубил рогач — марал. Может, зазывал на бой соперника, а может — искал убежавшую маралиху.

Испуганно вспорхнула из кустов пичуга, и к костру, раздвинув ветки неизвестного Михаилу кустарника, стоявшего плотной стеной, вывалился бородатый мужик.

Искорки костра, словно стремясь познакомиться, потянулись к слипшейся бороде незнакомца.

— Вот ишшо. — недовольно буркнул тот, отмахнувшись, ловко скинул заплечный мешок, взбил его слегка и сел на него.

— Судьба погнала, али люди спровадили? — обратился мужик к Михаилу.

— Да вы не тушуйтесь. Не тушуйтесь, — успокаивающе произнёс он, и достал из-за пазухи листок бумаги.

Разгладил его на колене и, водя грязным пальцем по строчкам, зашевелил губами.

— Вот грамотку по деревням расклеили. За убийство сотрудника госорганов разыскиваются Дружбины.

Алёна испуганно зажала рот ладонью.

— Сказал же — не тушуйтесь, — успокоил мужик, увидев реакцию женщины. — Зовут меня Фрол. И, думаю, вам я буду полезен, чада.

----------------------------------------------------------------------------

[1] Пузики — растение называется ластовень сибирский, полевые огурчики.

[2] Чернышев Василий Васильевич — 1930—1937 г.г. — Командующий войсками Дальневосточного пограничного округа.

[3] Печурка — (также встречаются названия горнушки или гарнушки) — неглубокие ниши в корпусе русской печи. Такие ниши служат для сушки посуды, грибов, трав и др.

[4] Забока — Лесок, роща по берегам рек или озера.

--------------------------------------------------------------------------

Эпизод 10. Год 1998.

…Соловьёв откупорил вторую бутылку водки, наполнил стаканы и посмотрел на Стёпу.

Степан отрешённым взглядом уставился в банку с маринованными домашними огурцами и не видел ничего вокруг.

— Главное, что сам живой, — вставляя стакан в руку Глумову, произнёс Соловьёв.

Кинолента событий последней недели прокручивалась в сознании Степана.

Начиналось всё, как нельзя лучше. Искусственные цветы в Новосибе он купил с таким изумительным дисконтом, что не мог представить себе даже в самых дерзких мечтах. Прибыль вырисовывалась солидная, даже при условии, что часть товара ему придётся скинуть по оптовой цене, чтобы по быстрому запустить вырученные деньги в организацию выезда поискового отряда, пока позволяли погодные условия на местах раскопок. Приближалась Троица. Не будут справляться с распродажей продавцы на рынке, можно будет выставить дополнительную точку на кладбище. Спрос на цветы будет — товар проверенный.

Утром Глумова разбудил телефонный звонок. Ещё без истерики, но трясущимся голосом, продавец Галина спросила:

— Степан Сергеевич, Вы что, товар вчера не привезли?

Степан сел на диване.

— Почему не привёз?! Гараж забит под завязку. Перечень и ценники у входной двери на полочке, как обычно. Разбирайте с Ниной, сортируйте по палаткам.

— Степан Сергеевич, гараж пусто-ой, — завыла Галина. — Пришла сейчас — замок закрыт. Открыла дверь, а тут пусто.

Шутить Галина была не обучена. Тем более, когда дело касалось денег.

— Вызывай милицию. Я — скоро!

Местный «Пинкертон» лет двадцати двух, выбрасывая, как цапля, свои длинные худые ноги-ходули, важно прохаживался у дверей гаража.

— Куды прёшь? — заорал он на Степана, когда тот попытался подойти к своему складу.

— Это — хозяин, — встала с полосатого баула зарёванная Галина.

— Что ж Вы, гражданин, этак то? Ни сигнализации, ни охраны. Тут можно было от соседей запитать энергию и поставить тревожную кнопку, — приступил к нравоучениям следователь.

— Всё упёрли, Степан Сергеевич. Вот, только перчатки в бауле остались, — хлюпала носом Галина.

— Я уж и не знаю даже, как теперь воришек искать. Подходи — бери, кто хочешь. Дурак не воспользуется, а мне теперь, что прикажете делать?

Минут двадцать Глумов слушал лекцию, потом отвернулся к Галине:

— Галина Викторовна, закончите с... милицией, пожалуйста. Я — к местным авторитетам побегу. От них пользы явно больше будет, чем от лектора.

— Вы… Вы… Да я, — забрызгал слюной сыскарь, но Степан, не обращая на него внимания, молча сел в машину и уехал.

Он не успел доехать до «Масла», местного авторитета, как зазвонил мобильный.

— Привет, Стёпа, — раздался в трубке приветливый, наполненный жизненной энергией, голос.

Это был голос довольного жизнью человека. Человека, которому удалось что-то совершить, и от этого совершённого он находится в ожидании получить ещё большее удовлетворение.

— Узнал? Это я — Паша. Синица на хвосте принесла — у тебя проблемы. Или врут?

— Разберёмся, — как можно спокойнее, придавая голосу тональность безразличия, ответил Глумов.

— Ну-ну! Ты уж разберись, будь ласка. А то мне денюфка завтрема нужна будет.

— Почему завтра? Мы с тобой договаривались, что деньги ты даёшь на месяц. Прошло только десять дней.

— Планы изменились, Стёпа. Денюфка моя? Моя-а! Я хозяин своему слову? Хозя-яин! Кады хочу — даю его, а кады хочу — забираю. Бумажки у нас промеж собой есть? Не-ету, Стёпа-а! Так что — завтра жду! — твёрдым и злым голосом закончил Павел.

«Вот урод», — Степан со злостью отбросил «сотик» на сиденье.

«Ладно, об этом с Маслом тоже перетру», — подумал он, успокаиваясь, но некстати авторитет уехал с друзьями отдыхать в Горный Алтай.

В семь утра дома затрезвонил телефон.

— Стё-о-па, ау-у, это я!

Звонил Паша. Глумову хотелось послать его куда подальше, но, скрипя зубами, он решил поговорить.

— Слушаю тебя, Паша.

— Что там с нашей денюфкой? Можно заехать забрать?

— Паш, я не врублюсь, ты прикалываешься или на полном серьёзе? — попытался перевести всё на смех Степан, но на том конце провода почувствовали жертвенного барана и не готовы были к шуткам.

На том конце связи решили бить до конца.

— Какие шутки, Глумов? Мне бабки нужны сегодня! Сейчас!

— Нет у меня сейчас денег. Ты же знаешь, что я в поисковый отряд вложил и товар закупил.

— У тебя нет ни товара, ни денег. А своим поисковым отрядом можешь подтереться. Мне насрать на него. Он мне в хрен не брякал. Ну, короче, это — твои головняки. Мне... нужны... мои... деньги. Жду до вечера. И не чуди, Стёпа. Светке своей накажи, чтобы тоже не терзала телефон звонками куда не следует.

Глумов совершенно забыл о жене. Светлана уже неделю гостила у матери в деревне.

«Господи, она же завтра собиралась вернуться в город, — спохватился Степан. — Надо остановить её».

Ситуация подгоняла всё делать незамедлительно. Ему хватило хладнокровия и разума не позвонить в горячке с домашнего телефона. Конечно, Паша с дружками мог и не успеть поставить прослушку, но люди они тёмные и с обширными связями. А за хорошие «бабки» можно сделать всё быстро и минуя закон. Он позвонил с переговорного пункта.

Светлана поняла сразу, что муж не шутит.

— Я у нотариуса переписал на тебя весь бизнес. Все мои активы, доли. На всякий случай. Если что, тебе поможет Соловей.Он будет в курсе.

— Я сделаю всё, как ты велишь! Ты не волнуйся за меня. Сам не рискуй напрасно и знай, что бы ты ни сделал, — я всегда на твоей стороне. Я тебя люблю!

Степан немного успокоился. Главное, что его Светик в безопасности, и она в него верит. Теперь надо решать проблему с деньгами. Где найти в течение дня триста тысяч он не знал... Почему не знал? Решение было, и для получения денег надо только поднапрячься, приложить некоторые усилия.

— Витёк, Глумов беспокоит. Узнал? Помнится, ты хотел приобрести мой «Виндом». Не передумал?

Витёк действительно не давал Степану проходу, клянчил продать ему машину. «Тойоту» Глумов пригнал из Японии всего два месяца назад. По городу таких двухлетних "свежаков" бегало не более пяти штук.

— Что это вдруг? — поинтересовался Витёк. — Дефект нашёл?

— Да нет! С тачкой полный ажур. Можешь не сомневаться. Ты же меня знаешь. Врать не в моих правилах. Мне деньги срочно нужны.

— Окей! Давай, часа в два состыкуемся.

Степан расслабился. Суммы за машину для расчёта с Пашей хватало.

... Горело уже, вероятно, минут двадцать. Пожарные машины заполонили двор. Пожарные команды суетились у подъезда, тянули брандспойты, карабкались по лестнице к окну. Дым валил с четвёртого этажа. Степан вначале и не понял из-за этого дыма, что пылает его квартира. Транспорт весь тормозили у соседнего дома. Он выскочил из машины и ринулся к подъезду.

— Куда? — остановил его милиционер из ограждения.

— Пусти! Это моя квартира! — попытался вырваться Глумов, но милиционеру пришли на помощь двое пожарных.

— Не дёргайся, парень! Квартире своей ты уже ничем не поможешь, а в дыму пропадёшь. Подожди, скоро закончим.

Степан словно плетями опустил руки.

— Ладно, отпусти, — попросил он милиционера. — Дай закурить.

Глумов присел на корточки, прикурил сигарету, и с блуждающей улыбкой уставился в небо.

Шумела в брандспойтах вода, кричали пожарные, гудела пересудами сочувственно толпа зевак, и Степан с трудом услышал трель мобильного телефона.

— Степчела, какая-то непруха у тебя по жизни пошла. Говорят, хата у тебя пыхнула?!

— Паша… — Степан замолчал, и вдруг понял. — Паша, если это ты — я тебя урою! Понял?

— Да ты не быкуй, братан. Так громко пугаешь, вдруг люди услышат. У меня есть к тебе предложение: заправка на Змеиногорском тракте, и ты ничего не должен. Живи спокойно.

Только теперь достучался до Стёпиного сознания смысл всего происходящего. И почему деньги с такой лёгкостью Паша занял ему. И почему за три года торговли впервые, и так не вовремя, взломали склад. И почему заполыхала квартира. Всё встало на свои места. К заправке Паша принюхивался давно. Получил её Глумов в качестве свадебного подарка от больного раком отца. И стоила она раз в десять больше той суммы, которую одолжил этот уродец.

— Молчишь? Говно кипит, наверное?! — издевался Паша.

— Я… тебе… — медленно, подбирая слова, стараясь не сорваться на мат, процедил сквозь зубы Степан, — ничего не должен. А твои фортеля обсудим у Масла.

— Ой, ой! Всё пучком! Будь уверен — всё разведём, как надо. И запомни: после этого предупреждения за твою жизнь и жизнь твоих близких никто и рваной сотки не даст… Дурак ты, Глумов!

Паша не договорил. Степан неожиданно услышал пронзительный крик возле соседнего дома.

— Машина горит. Воды! Сюда! Пожарные-е!

— Дурак ты, Глумов, — повторил Паша и отключился от связи.

Стёпа понял, что горит именно его трёхлитровый «Ви́ндом».

* * *

…«…сам живой», — пробились слова сквозь пелену раздумий.

— Что? — переспросил Степан.

— Главное, что сам живой, говорю, — повторил Соловьев.

— Ну да, ну да, — вытолкнул из себя Глумов. — Главное — живой. Извини, расклеился. И ещё… Беда — бедой, а торжественное мероприятие срывать нельзя. Ты ведь знаешь — я не парадный поисковик. Я этому делу отдаю всю душу. Представляешь, — Степан как-то внезапно встрепенулся, ожил. — в последнее время запал я на Гражданскую войну. Ты себе и представить не можешь, сколько я материалов перелопатил. Действия на фронтах отдельных командиров, подковёрные интриги. Это оказывается настолько увлекательно и… страшно. Ты начинаешь реально понимать, какой ценой рождалась социалистическая страна. И завтра для меня, реально, особый день.

— Точно… Давай-ка мы с тобой бутыль закупорим до лучших времён и на боковую. Завтра надо быть свежими.

…Народу в поселковом Доме культуры набилось под завязку. Вдоль стен и в конце зала разместили сколоченные наспех из неструганых досок лавки, и на них теперь стояли люди. Сиденья из зала вынесли в фойе, и всё опустевшее пространство заполнили жители посёлка. Разговаривали тихо, но эти тихие разговоры сливались в единый гул.

Степан вышел на ярко освещённую сцену. В центре стоял накрытый алым кумачом стол, на котором возвышался, оббитый красной же материей, небольшой гроб.

— Товарищи! Земляки! — подойдя почти к краю сцены, обратился к людям в зале Глумов. — Многие из присутствующих меня знают. И я знаю, что люди по-разному ко мне относятся. Кто-то считает меня коммерсантом, хапугой... Скажу прямо: я — не коммерсант... Нет у меня этой жилки, коммерческой. К другому у меня душа лежит. И другому обучен. Режиссёр я по профессии. А мой бизнес...

Не для кого не секрет, наверное, что основную часть доходов я направляю на деятельность созданного у нас поискового отряда «Это надо живым». Мы в вечном неоплатном долгу перед теми, кто совершил невозможное – добыл, отстоял честь и независимость нашей Родины. - Голос предательски дрогнул.

Степан кхэкнул в кулак и продолжил:

— Не мною это сказано, но я согласен на сто процентов с этими великими словами, что войны закончатся тогда, когда будет погребён последний солдат... Наш поисковый отряд ежегодно дважды за сезон выезжает на места сражений. Безымянных бойцов мы поднимаем много. Редко, до обидного очень редко, но нам удаётся установить данные погибшего воина. В нашей очередной экспедиции произошло настоящее чудо. Нами были подняты останки нашего земляка, красногвардейца из Алтайской губернии, сложившего свою голову в восемнадцатом году. Мы не знаем, как он оказался в тех местах центральной России, но имя его нам удалось установить точно. Свои данные он нацарапал на алюминиевой ложке. Вернее сказать, он указал и родню.

«Вострецов. Бийск. Даша. Усп.11». Неимоверных усилий и времени нам стоило выяснить, что начиная с девятьсот десятого года в Бийске по адресу на Успенской проживала лишь одна Даша. Дарья Лукичёва. И в последующие годы никого с этим именем не было. Мы стали искать, каким образом связан Востецов с Дашей и с помощью товарищей из краевого архива мы узнали, что по этому же адресу в это время отбывал наказание за вооруженное нападение на офицера Степан Вострецов. Видите, как много нам открыла надпись на простой ложке.

Глумов повернулся к столу, на котором лежала ложка, и не успел сделать и шаг, как вверху что-то затрещало, вырвался сноп искр и металлическая конструкция софитов сорвалась вниз. А народу в зале показалось, что в этот миг через крышу в место, где стоял Степан вонзилась световая стрела.

Эпизод 11. Год 1998.

Слухи о том, что в городе кто-то небольшими партиями сбывает левое приисковое золото, до Сысоя доходили с постоянной периодичностью. В основном сбыт шёл через геолого-разведочную партию, которая имела государственную лицензию и официально занималась в республике разработкой месторождений и добычей благородного металла.

«Е-е-сть, есть в наших местах золотишко. А то всё кричат — Чукотка, Чукотка. Магадан. А мы что, не пришей к манде рукав? И у нас эта жёлтая презренная пакость водится. Водится, твою мать!»

Проблема доступа к информации о залежах золотоносного песка была успешно решена, и Сысой теперь ждал подвижек от Зубова. Зубов в свою очередь ждал телодвижений со стороны Полянова. Он не понимал, да собственно и не хотел в это вникать, каким образом желает добывать «презренный» металл Гурий. Официально или контрабандно. Это не забота Ивана Семёновича. Его больше заботило решение вопроса наполнения личных закромов.

Столица встретила смогом и децибельным гулом. Толстые, огромные змеи машин, пробивающие клубы выхлопных газов, довольно урча, медленно тянулись на встречных курсах. Казалось, что живому человеку здесь не осталось места для существования. Всё пространство мегаполиса сожрало новое и ржавеющее железо.

Зубов, впрочем, был не очень озабочен проблемой существования всеми нелюбимых москвичей.

«Нас…рать и рать… и рать», — пробубнил он себе под нос, рассматривая через окно авто небольшой, но очень разрекламированный ювелирный салончик, и блаженно потянулся, представляя, как в скором времени он обязательно посетит это заведение.

«Их – тьмы, и тьмы, и тьмы… Хоть чем-то пусть жертвуют, господа «присоски». Не задарма же из бедолаги матушки соки тянуть. Жируют, суки, а мы, холопы расейские, сиську московскую отсасываем. Бля…»

Настроение на секунду захмарилось, но тут же солнце приятных воспоминаний поглотило тучку раздражения…

* * *

... Полянов поднял Ивана Семёновича с постели, как обычно, не церемонясь, посреди ночи. Ему было наплевать на четырёхчасовую разницу во времени.

— Это я! Вопрос подошёл к стадии завершения. Тебе спасибо, что не стал тянуть вола за все причиндалы и всё решил оперативно. Чем быстрее, тем богаче. Ха-ха!

Зубов явственно представил, как Гурий с фальшивой радостью встряхнул требухой.

«Шутник. Твою…», — вытирая тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину, подумал Иван Семёнович. — «Дебильный юмор. И похохмить не умеют. Только и могут, что нагибать тех, кто им нужен, да «котлеты» с большими нулями в семейный бюджет хавать.»

Нет, страх перед фигурантом на другом конце провода у Зубова исчез уже давно. Он стал разговаривать с ним более нагло, развязнее, переходя на панибратство. Но предательская влага непроизвольно выступала на поверхности жирной кожи, стоило приступить к разговору.

— Ты подбеги на денёк. Надо «процентовочку» твою подмахнуть. Люди в курсе. Ждут.

Зубову нравилась эта черта Полянова. Если он что-то обещал, то непременно выполнял. Вот и теперь, обещание о безбедной старости воплощается в реальный договорчик с получением хорошего куша...

... Великолепие офиса оглушило видавшего различные и чиновничьи кабинеты и хоромы коммерсантов Зубова. Не-ет, это был не офис. Это был зал дворца турецкого хана.

«Да-а! Это тебе не морковкина жопка! Сразу видно — поляновские выкормыши. Небось не один пирожок с россыпью бриллиантов с бюджетного стола дюбнули, попилили», — подумал Зубов, плавно передвигая утопавшие в мягком ворсе ковров ноги.

— А-а! Семён Иванович! — ласково улыбаясь, раскинул в приветствии руки хозяин, правую выставив чуть вперёд для рукопожатия.

Было ему на вид слегка за сорок. Богатый костюм цвета слоновой кости ладно сидел на спортивной фигуре. Галстука не было и ворот белой рубашки был распахнут. Всем своим естеством хозяин кабинета отлично гармонировал с обстановкой офиса.

— Иван Семёнович! — небрежно сунув мягкую ладонь в чугунное рукопожатие Абрамовича, поправил Зубов.

— Да-да-да! Склероз, прошу прощения! — звонко хлопнул себя по лбу двумя пальцами хозяин кабинета. — Иван Семёнович, конечно же. Правильно, Иван… Семёнович. Прошу, — он призывно указал рукой в направлении стола.

Убранство стола настраивало на расслабленное, непринуждённое общение, и никак не предвещало деловое подписание каких-либо бумаг.

— Может быть, вначале официальную часть закончим, а там уж и коньячку пригубим? — повернулся к Абрамовичу Зубов. — Разговор не копеешный у нас с Вами. Разум трезвый нужен, Вы уж не обижайтесь. Я мужик сибирский, деревенский, юлить не привык. Поставим свои закорючки, ударим по рукам, тогда и присядем ладком. Основательно… По мужицки.

Абрамович в молчаливом согласии развел руки. Мол, «ну что с тобой поделаешь?». Замысловатые фразы договора плясали перед глазами Зубова. Он усердно шевелил губами, проговаривая каждое слово, вникая в смысл его. Отрывался от листка, вдумчиво рассматривал портрет президента на стене и вновь впивался взглядом в чёрные строчки. Текст был длинный, юрист постарался на совесть. Зубов отдавал себе отчёт, что грамотно составленный документ оградит его от подозрений неприятных органов в получении взятки, поэтому искренне в душе поблагодарил юриста за труды. Обставлено всё было как подобает. К середине договора Иван Семёнович уже устал от переваривания всех этих изысков юридической казуистики и стал выискивать то основное, что его больше всего привлекало в этой писанине и что он ожидал увидеть.

«Ага, вот оно», — заметив цифры, обрадовался Зубов.

Понимание количества нолей в цифре договора радостно разогнало кровь по немолодым сосудам. Три процента от суммы предвещали хорошее количество нолей и в личный бюджет Ивана Семёновича.

— Добре! — довольно крякнул Зубов и вопросительно посмотрел на Абрамовича. — Где ручка?

— Всё правильно, Иван Семёнович? Замечаний, дополнений с Вашей стороны не будет? — и, не дожидаясь ответа, хозяин протянул солидный «Паркер».

Зубов быстро чиркнул по бумаге свою закорючку и подвинул листы Абрамовичу.

— Хотелось бы поинтересоваться, когда озвученные цифры можно будет пощупать?

— Да хоть завтра, — не естественно любезно улыбнулся Абрамович. — Ну что, теперь можно и по пятьдесят? Теперь ничто не мешает? — пригласил хозяин.

Зубов, довольный сделкой, утвердительно кивнул и потянулся к винограду.

Эпизод 12. Год 1998.

Горотьба вокруг омшаника была добротной. Василий вытянул руку вверх, и его пальцы едва коснулись заострённых концов брёвен. Заплот замысловато петлял меж деревьев, не высовываясь на прибрежные просторы, упорно стремясь спрятаться от людского глаза.

«И Потапыч не залезет», — удовлетворённо отметил Василий.

Звенело пчелиное лето. Много лет назад, когда апостол Демид набрёл на небольшую долину в верховьях реки Аккая, сын его Тихон, осматривая труднодоступное, дикое место, покрытые лиственницей и кедрачом крутые горы и струящуюся между ними серебристую ленту воды, он и не предполагал, что здесь, на высокогорье, можно будет держать пчёл. Получать целебный мёд.

Действительно, природа этих мест величава и богата разнотравьем, но она равнодушна к жизни людей, к их страстям, пристрастиям и заботам.

Тихон с отцом понемногу бортничали, добывали дикий мёд в дуплах деревьев. Своего мёда удалось попробовать только тогда, когда в общину пришёл Киприян. Отец у Киприяна был заядлым пасечником и обучил многим премудростям своего сына. Сам Киприян до предела пресытился цивильной жизнью и ушёл от шума и духовной грязи городов в поисках жизни тихой, размеренной и чистой. Ко времени появления в поселении Василия пасека насчитывала три десятка ульев и в помощниках у Киприяна было два человека.

— Ну, что, Геракл засушенный, рыбу добывать пойдём? — потрепал по белесой голове Устимку Василий.

Мальцу стукнуло от роду семь годков, по устоям он нынче должен перебираться с женской половины избы на мужскую. Был Устимка парнишкой работящим, родители не нарадовались. Добытчик.

— Погодь трошки, дядько. Чичас ловейку [1] возьму и можа итить, — крикнул мальчишка и вьюном ввертелся в дверь сарайки.

— Василий, — услышал Шилов голос старца. — Заходь до менЕ.

Василий посмотрел на сарай, откуда должен выбежать Устимка, крякнул с досадой, прислонил карабин и ловейку к скамейке у дома духовника и вошёл внутрь, вслед за старцем.

— Есть нужда поведать тебе одну историю, — пробубнил Тихон куда-то во внутренности большого сундука, в который занырнул практически целиком, оставив торчать наружу лишь тощий зад в безразмерной рубахе, пошуршал там в глубине немного и распрямил спину.

— Мой батюшка, святый отче Демид, баил, что году энтак в семь тышшь четыреста двадцать шестом от сотворения мира, али же в тышша девятьсот восемнадцатом по мирскому, набрёл к нам странный человек. Хвороба его одолела. Дожжи тада лили дён пять. Лывы [2] стояли сплошь, — отче замолчал.

Пауза затянулась минуты на три.

— Не важно…, — как бы самому себе произнёс Тихон и продолжил:

— Оставил он одну вещь на сохранение и сгинул опосля. Сказывал, што ежлив и не возвернётси, прендмет энтот будет нам дюже нужным помощником, при умном подходе. Сколь ни смотрел я энту вещицу, но так и не понял, чё это. Даю тебе на осмотрение. Можа ты чего поймёшь.

Духовник держал на открытой ладони нечто блестящее овальной формы, напоминающее большую брошь.

Василий бережно взял вещь в руки. В глаза бросалось, что была она из непонятного материала, выглядела богато и имела три круга, в которых явно просматривались цифры. Василий аккуратно потёр поверхность. Цифры располагались в небольших округлых углублениях. В первом, внешнем круге, их было больше всего. Каждая цифра дублировалась по четыре раза. В среднем круге их было меньше, и лишь единичка повторялась. Внутренний круг составляли цифры из продублированных единицы и двойки, а также цепочка остальных цифр от трёх до девяти и заканчивалась она нулём. В середине предмета находился довольно крупный огранённый камень рубинового цвета.

— Отче, я даже и не могу сразу сказать, что это, — переворачивая «брошь» тыльной стороной произнёс Василий.

— А ты не спеши. Я не тороплю же. Рассмотри ладОм, подумай.

Шилов молча кивнул, аккуратно завернул вещь в поданную Тихоном тряпицу, положил в притороченный к поясу мешочек для мелочей и, поклонившись, намеревался выйти из дома.

— Обожди, — остановил его Тихон. — Присядь, Василий.

Старец прошёлся по половицам к дверям и вернулся к столу.

— Про дочь мою настал час тебе поведать.

— Отче, Устимка там меня дожидается, — махнул рукой в сторону двери Василий.

— Не ча, пождёт, — ответил Тихон, но окно отворил и крикнул мальчонке. — Устимка, погуляй малость, покудова я с дядькой Василием говорить буду.

--------------------------------------------------------------------------------

[1] Староверы не использовали слово "удочка" и всё с нею связанное. Рыбу они не удили, а ловили, добывали ловейкой. В древнерусском языке словом «уд» называли мужской половой орган (Толковый словарь В.И. Даля). Этот корень со своим значением сохранился в слове «удовольствие». Да, действительно, прежде в народном говоре это слово употреблялось именно в таком значении. В словаре оно было в компании с другими словами, которые не принято произносить в приличном обществе, но все с одним и тем же значением. И похоже, что оно сохранилось не только в слове «удовольствие», но и в слове «блуд».

[2] У староверов слово «лыва» означает«лужа».

------------------------------------------------------------------------------

Эпизод 13. Год 1949.

Море, наверное, даже с большой волной красивое, когда оно тёплое. А если холодное? Шторм злобно вгрызался в причал, неистово хлестал серыми солёными брызгами по серой копошащейся людской массе.

Нет, не солёные брызги морской воды летали над причалом. Это горькие слёзы рыдающей толпы хлестали по скорбным лицам людей. Народ колыхался серым клубком, прилипнув друг к другу от промозглости и страха перед неизвестностью.

Солдатики, подняв набухшие от влаги воротники, мрачно и со злобой следили за толпой.

«Сука, вот, из-за этих приходится и им мокнуть и мёрзнуть на ветру».

Худенький лейтенант лет двадцати пяти, страдальчески лаская распухшую щеку, по-детски поскуливал от невыносимой зубной боли. Сквозь грохот прибоя и рёв бури офицер услышал бухающие по дощатому причалу шаги и из серой пелены брызг взгляд вырвал длинную скрюченную фигуру. Силуэт был знаком. Далеко выкидывая сухие трости ног, приближался уполномоченный ЦэКа.

— Лейтенант! — неожиданно густым, глубоким голосом, никак не совместимым с комплекцией, подозвал офицера Арнольд Мери.

— Послушай, лейтенант, я вызвал на перевозку катер.

— Товарищ… — не размыкая зубов замычал лейтенант, но уполномоченный отмахнулся от него.

— Да знаю я, что у тебя приказ вывозить на шлюпках. Ты разуй глаза, лейтенант. Ну давай хоть немного, хоть крохотную капелюху, останемся людьми. Или может, сразу сказать народу: «Сигайте в море?» Шлюпки эти и десятка метров не протянут. Погубим же всех, — и, едва слышно, будто сам с собой, закончил:

— А может быть, для них это было бы и к лучшему?

— Не понял, товарищ уполномоченный.

— Что тут не понятного, лейтенант?! Катер подойдёт — переправляй рейсами на судно. В Палдиски вас ждут.

На рейде порта Лехтма, хватая спасительный воздух то носом, то кормой, страдало в водяных провалах судно «Сымери», которое из-за низкого уровня воды зайти в сам порт не смогло. Именно ему предстояло доставить к длинному составу на Сибирь стоявших на причале…

* * *

... Арнольд Масаари строгал из деревянной болванки очередного игрушечного медвежонка, когда на веранде, сбивая снег, застучали по полу хромовые сапоги.

— Арно! Собирайся на собрание! — внося с собой клубы морозного пара, с порога забубнил Путна.

— Далеко ли? На часы-то смотрел? В полночь и собрание. В уме ли ты?

— Да я-то что? Сверху спустили собрать народ, вроде как на митинг. Человек с центра должен быть. Чего там им взбрело — кто бы знал.

— Всем что ли собираться? Что, своих тоже поднимать? Спят уже все.

— Мужиков только зовут...

... В здании клуба дым стоял коромыслом. Закурили, казалось, даже те, кто никогда и не брал ни разу в зубы папиросу или самокрутку. В воздухе, вперемешку с никотиновым угаром, витало какое-то беспокойство.

— Ну и где твой обещанный человек из центра? — шумели мужики, обращаясь к Путна.

— Не выходной завтра, Путна! Спать пора, на работу ведь с утра, — кричали они секретарю.

— Ждите! Ждите, товарищи, — неуверенно, сам не понимая, где же обещанный товарищ из горкома, пыхтел раскрасневшийся Путна.

Дверь с грохотом отворилась, и в проём потянулась цепочка автоматчиков. Они шустро промчались по рядам, взяв присутствующих в кольцо. В зал вошёл лощёный полковник.

— Всем слушать! — зычным голосом крикнул он, осадив назревавший людской ропот.

— Вы будете депортированы в Сибирь. На сборы отводится пятнадцать минут… Хотя…, — полковник посмотрел на часы. — Пока вы тут прохлаждались и потолок дымом засерали, ваши женщины уже всё собрали, так что — на выход и на причал.

* * *

…Лейтенант надеялся, что доставив депортируемых до Палдиски, передаст их с рук на руки конвою товарняка и, со спокойной душой, отправится к зубному. Страшно. Боязно. Но зуб не давал жизни. Идти надо.

Народ, обречённо изучая потухшими глазами кашу серого снега под ногами, вереницей тянулся в теплушки. Шли организованно, безропотно. Конвой лениво покуривал папиросы, изредка пробегаясь взглядом по скорбно бредущей толпе.

— Лейтенант!

Дудин резко обернулся на зов и скорчился от пронзившей скулу боли. Вдоль состава, стряхивая налипший снег с воротника шикарного тулупа, вышагивал побитый жизнью и спиртным майор.

— Лейтенант! Вы откомандированы сопровождать состав до пункта назначения. Срочно пройдите в здание вокзала. Там получите предписание, сопроводительные документы, паёк… Хе… Хотя пайка хватит тебе едва до Москвы. Ну, там, следовательно, отоваришься по новой.

Дудин растерянно икнул.

— Товарищ майор! Я не цирик [1]. Меня отрядили из строевой части лишь по причине отсутствия из-за болезни ответственного лица в порту Лехтма. Мне был дан приказ доставить… — он поперхнулся словами, подумал и продолжил, — доставить людей до станции. До состава. Передать их конвою и вернуться в часть.

Майор устало вздохнул, поскоблил покрытую недельной щетиной скулу, наверное, не успевает побриться, работы много, и достал папиросу.

— Не тяни му-му, лейтенант. Сегодня ты — ангелочек, а завтра — у котла с чертями и с вилами стоять будешь. И не пикнешь. До тебя доведён Приказ, а не просьба тёти Глаши. Прикинь лучше, что выцыганить сможешь в дорогу. А она далёкая. Их, скорее всего, в Сибирь, на Алтай погонят. В тьму – таракань.

— Товарищ майор! Скажите, ни как нельзя мне в свою часть?

— Ты дурак? Или слишком молод? Оставь свои вопросы для своих снов. Я — не слышал, ты — не говорил. И впредь, мой тебе отеческий совет — держи язык за зубами. Не дай… ну, в общем, понимать должен, сразу без судов длинных в одной теплушке с ними отправишься. Всё внюхал, лейтенант?

Дудин понял, что от сопровождения состава ему не отвертеться. Он посмотрел на несчастных людей. Они молча, успокаивая хнычущих от холода ребятишек, лезли в вагоны.

— По сколько же их туда трамбуют? — потеряв счёт пропадавших в глубине теплушки, спросил лейтенант у майора.

— Предписано по сто двадцать. У нас их двести пятьдесят одна душа. Вот в две теплушки и упакуем.

— Но как они там… — лейтенант не завершил свой вопрос, поняв его бессмысленность.

Это никого не волновало. Селёдками народ будет уложен в дорогу, или в отдельных купе отправят несчастных. Второе выглядело бы как издевательство.

— Да-а! — протянул майор и нервно растоптал пустой окурок. — Пошли, лейтенант!

— Товарищ майор! Можно решить хотя бы печку им в вагон поставить? Ведь морозы ещё стоят, а в Сибири так и подавно. Да и покушать ничего не приготовишь.

Майор заворочал головой во все стороны. Не слышал ли кто?

— Ты вот что, лейтенант… Я понимаю, тебе жалко людей, и всё в диковину, непривычно. Но... Это я — дебил незастукаченный. Скажи спасибо. Рот свой сердобольный зашей и сопи до самой Сибири, как тупица, который не соображает ничего, кроме значения нескольких слов: «Есть! Так точно!» Понял?

Дудин молча кивнул. Майор вновь огляделся вокруг и, взяв лейтенанта за отворот шинели, притянул его ухо поближе к своим, разящим чесноком, губам.

— Как стемняет, ты смотайся в депо. Я с мужиками договаривался. Они должны буржуйки изготовить. Дам тебе пару бойцов нетрепливых. Они в полу теплушек втихаря дырки наделают. Для отхожего места, — пояснил майор.

Дудин, в знак благодарности, молча схватил двумя руками пухлую ладонь майора и трижды потряс её.

— Спасибо!

— Рад, что остались ещё люди, — хлопнул ладонью по плечу лейтенанта майор и они зашагали в сторону вокзала.

— Товарищ майор, мне бы с зубом что-нибудь порешать. Болит, спасу нет.

— Решим, — не останавливаясь кинул через плечо майор...

…Документы были уже оформлены, и Дудину оставалось только расписаться в приёмке спецконтингента. Измученный подагрой подполковник, чей возраст был далеко за пятьдесят, махнул рукой на папку, лежавшую на столе, и прокашлял:

— Забирайте, милок, и в путь! Желаю, чтобы в дороге Вам как можно меньше пришлось составлять акты списания. Пусть доедут, сердешные…

Дудину стало как-то не по себе от этих слов. Смертей он повидал на фронте немало, но представить, что он будет списывать как естественные потери в пути мирных граждан, своих соотечественников, совсем не укладывалось в его неочерствевшем уме.

Посадка ещё продолжалась, когда офицер подошёл к составу. В толпе серой, однородной массы взгляд выхватил немолодую женщину, пытавшуюся укутать в пазухе своего куцего пальтишка свёрток с маленьким ребенком. Ветер порывисто кусал незащищённые части тела. Женщина отворачивалась от ветра, прижимаясь к стоявшему впереди мужчине, но непогода не жалела новорождённую жизнь.

— Не доедет до места, — услышал Дудин сзади грубый, густой голос.

Рядом стоял немолодой старшина.

— Не понял Вас, товарищ старшина? — обратился к незнакомцу лейтенант.

— Старшина Махонин, — козырнул мужчина и вновь посмотрел в сторону вагона. — Не доедет, малец, говорю. Повидал я их, сердешных, товарищ командир. Не первый это мой состав. Наверняка говорю, дитё не довезут. Где-нибудь без холмика в пути останется.

Дудин внимательно посмотрел на старшину и задумался.

«Кто он, этот старшина? Подослали, или есть в нём что-то от человека, искреннее?»

— И что, неужели нельзя помочь женщине?

— Эх! Това-арищ лейтенант! Им всем помогать надо. Из каждой теплушки до расселения дотянут, хорошо если процентов семьдесят, а то и того меньше. Смотря какие граждане достались нам. Ежели трухлявые, то будем хоронить на каждом перегоне. Ей бы, бабёнке, дитя кому скинуть.

Дудин ещё раз проверил глаза старшины. Они были чистыми, открытыми.

— Вы, Махонин, вот что, сходите в депо. Там, не особо распространяясь, получите у рабочих «буржуйки». Найдите возможность доставить их неприметно в теплушки.

— Товарищ майор нам с Заварзиным уже объяснил, товарищ лейтенант. Не сомневайтесь, всё сделаем. И «нужник» справим с крышкой, чтоб закрывали и не задувало им на ходу. И печки доставим, установим, дров занесём.

Старшина махнул рукой стоявшему в стороне крепкому, рябому солдату и зашагал с ним в сторону депо. Дудин, оглядевшись вокруг, подошёл к женщине. Она испуганно накрыла полой пальто плачущий кулёк.

— Не бойтесь, мамаша. Не со злом я к Вам. Я хочу, чтобы Ваш ребёнок остался жив. Подумайте, а потом дадите ответ. Как поймёте, что больше уже не можете поддерживать ребёнка, сообщите солдатам. На одном из перегонов я подойду к Вам. Вы укутаете малыша во что сможете, как можно теплее, и отдадите его мне. Я положу его на железнодорожную насыпь. Обходчик узелок обязательно увидит и подберёт. Пусть Вы дальше поедете без Вашего ребенка, но зато он останется жить, а не будем его хоронить где-нибудь у дороги в Сибири. А там, как Бог положит. Глядишь и найдётесь со временем. Подумайте. Это для него хоть какой, но шанс. Я Вас не тороплю.

Дудин, не дожидаясь возражений потерявшей самообладание женщины, пошёл вдоль состава дальше.

Дощатые пол и стены теплушек впитывали запах пота и горя. Народ дышал этой болью и выдыхал своё несчастье...

* * *

…Звук убегавшего в даль поезда всё глуше и всё менее отчётливо звенел в остывавших рельсах.

Кузьмич потёр шерстяной вязаной варежкой примороженную щёку, выцепил острым глазом едва заметную в снежной круговерти тусклую точку удалявшегося на последнем вагоне фонаря, проводил его ещё с минуту взглядом и пошёл в домик обходчика. Тонкий, едва различимый, словно мяуканье котёнка, писк ткнулся в ухо Кузьмича и пропал.

«До следующего поезда три часа. Надо дремануть, а то с устатку чёрти чё мерещится», — пробурчал себе под нос мужик, но звук вновь долетел со стороны дорожного полотна.

«От веть ё-тить! Мёрзко лазить по снегу!» — гудел недовольно себе под нос обходчик, между тем, основательно уминая валенками сыпучую армаду снежинок, двинулся туда, откуда доносилось что-то непонятное.

Апрель категорически не желал радовать весенним теплом. Зима боролась. Температуры крутились около двенадцати-шестнадцати градусов мороза, и колючие бураны нет-нет да накрывали округу Барабинска.

Позёмка тонкими струйками обтекала пищавший свёрток, старалась отдельными колючками снега заглянуть под тряпьё, потеребить розоватое тельце, порезвиться вдоволь.

— Свят, свят, свят! Эт чё ж такое? — оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть того, кто положил орущий кулёк, Кузьмич на минуту отступил в сторону.

— Никак дитё?! Твою, ё-тить! Чё ж делать-то? От ить, суки, ё-тить! С поезду кинули.

Свёрток пищал и требовал защиты от наглых снежных струй, которые дружно атаковали все дырки ветхой фуфайчонки, в которую он был укутан.

Кузьмич поднял ребёнка, сунул его под распахнутый тулуп, нежно прижал к груди.

«Ух, холодный», — и, бормоча что-то несвязное, зашагал к домику.

Мария уже забеспокоилась из-за долгого отсутствия мужа, влезла в шубейку и нехотя вышла навстречу кусачей непогоде.

— Нико-ола-а!

— Чё горло дёрешь? От он я! — вынырнув из снежной пелены, буркнул Кузьмич.

— Да уж поезд-то когда прошёл, а тебя всё нет и нет. Уж не случилось ли чего, думаю? — оправдываясь затрещала Мария, распахивая перед мужем дверь.

— Случилось, мать, случилось. Чё и делать, и как быть ума не приложу, — отозвался обходчик, окунувшись в долгожданное тепло.

— Ай?

— Ай, ай! Разайкалась. Вот, гляди! — Кузьмич распахнул пазуху у тулупа и достал маленький, мокрый свёрток.

— Чегой-то? — приблизилась к столу Мария.

— Дык, ребятёнок, знать! На скате сыскал. Иду, а он пишшит на всю округу. Думал, умом тронулся, старый, — Кузьмич хохотнул, расстегнул фуфайку, в которую был упакован ребёнок, и стал разбирать самодельные пелёнки.

— О, деваха! Ишь, схудала как. Исть, поди ты, хочет, а, мать? — старик запустил пятерню в поредевшие с годами кудри. — Чем кормить-то её будем?

Муж с женой замерли над малышкой и молча её разглядывали. Девочка была ухоженной, светленькой, но сильно исхудавшей.

— Ну, помереть уж точно не дадим. Что-нибудь да придумаем! Отец, тут бумага какая-то, — ткнула пальцем в небольшой листок, лежавший в пелёнках, Мария.

Кузьмич осторожно расправил мокрую бумажку.

— Ма... Маса...ари Ленна, — обходчик опустил руку с запиской и уставился на свою находку. — Масаари, значит, ё-тить.

— Всё, что ли? Больше ничего? — заглядывала в писульку жена. — О, цифири какие-то. Рожденье прописали.

— Та-ак! — не обращая внимания на Марию, скрёб бороду Егор. — Знать, эстоны прогнались в поезде. О как, мать. Масаари. Видала?

— Скинули, что ли? — кусая концы платка, перекрестилась женщина.

— Решили, что так дитё спасут. На людей понадеялись, ё-тить! Делать-то чего будем, мать?

— Ой, я прям и не знаю, — хлопнула ладонями об подол Мария. — Не кинешь ить, дитё всё же. Пусть у нас живёт. Поднимем, отец.

Кузьмич, в который раз за последние полчаса, поскоблил пятернёй затылок, отошёл к печке, свернул цигарку, прикурил. Затянулся пару раз, разгоняя ладонью дым, сплюнул на бычок и подошёл опять к столу.

— Так-так! Вот как, мать. Слушай и запоминай. Будет она Масарина по фамилии. А по имени — Лена. Елена, стал быть. Людям говорить станем, что сестры твоей, Фени, ребёнок. Мол, мать преставилась, а мы и взяли дитя. Так тому и быть.

— Да как же-то, отец, метрики ить у девахи нет. А не то власти прознают?

— Цыц! Чё значит прознают? Мы её чё, прятать чё ли собираемся? В город поеду. До начальника милиции Попова дойду. Василич мужик правильный. Поймёт. Войдёт в ситуацию. Выправит метрику.

* * *

…Василий видел, что Тихон сильно волнуется. Старец подошёл к печке и пошурудил кочергой потухшие угли.

— Чтобы ты понял правильно, я тебе объясню всё мирским языком. В семьдесят восьмом году Евсей с Елизаром на Чуйском тракте едва не попали под камнепад. Они видели, как обвал смёл с дороги горбатый «Запорожец». Машина перевернулась пару раз и застряла в каменных нагромождениях, докатившихся до реки. Задняя часть была в воде, а передок камни держали на берегу. Стёкла разбились и через салон бежала вода. Водитель и женщина-пассажир на переднем сиденье были уже мертвы, когда Евсей с Елизаром спустились. Больше в машине никого не было. А вот метрах в двух, на берегу, лежал небольшой кулёк и в нём кто-то пищал. Евсей в нём обнаружил дитя...

Тихон опять принялся шурудить кочергой золу.

— В сумочке у женщины нашли документы. По свидетельству о рождении Евсей понял, что погибшая была Масариной Еленой Николаевной. По мужу — Свиридова. Свидетельство малого чада Евсей забрал с собой. Ну и девочку, понятно, тоже забрали.

Старец вновь замолчал. Пауза длилась минут пять.

— Жены у меня не случилось по жизни. Нет, я не затворник какой в этом вопросе. Когда ещё молод был, появлялись в селении женщины. Но ни одна не осмелилась связать свою жизнь со мной. Они нашли своё счастье с другими мужчинами нашей общины. Так и остался я один. А тут... Эта девочка... Я сразу же решил, что она будет моей дочкой. Я не осуждал Евсея с Елизаром за то, что они не отдали властям ребёнка... Что бы её ждало? Детский дом?

Василий шевельнулся и тихонько кашлянул в кулак.

— Что? — уткнулся взглядом в Шилова Тихон.

— Возможно, у девочки были родственники, которые могли бы её удочерить.

— Может быть... Но здесь Анисья не обделена любовью, лаской и заботой... Этот грех я отмолил сполна... Хочу я, Василий, чтобы и впредь дочь моя не страдала.

Василий встал и оправил рубаху.

— Отче, я могу заверить Вас, что сделаю всё зависящее от меня, чтобы в жизни Анисьи были только светлые дни и ничто не печалило её сердце и лицо...

…Устимка ждал у избы старца и, изнемогая от нетерпения, приплясывал рядом с ловейкой Василия.

— Ну айда, Устим Савватеич, —приобняв мальчишку, Василий закинул на плечо ремень карабина и они пошагали в сторону горы, за которой пряталось не глубокое, но чистое и зарыбленное озеро с удобными подходами к берегам.

-------------------------------------------------------------------------

[1] Цирик —охpанник, надзиpатель.

Эпизод 14. Год 1998.

Владимир Николаевич блаженствовал. Дело набирало обороты, и хруст кучи презренных дензнаков, которые должны были вот-вот шуршащим дождём осыпать авторитета, настойчиво ласкал его воображение.

В кабинет заглянул взволнованный Колобок.

— Сысой, проблемка нарисовалась.

Хозяин с недовольной миной скинул с подголовника дивана ноги.

— Ну?

Колобок прошёл к боссу и присел в кресло напротив.

— Пацаны вернулись с разведки. В урочище, что на карте отмечено, какой-то народец живёт. Дома стоят. Скотина ревёт. Мелюзга всякая носится. Почитай — деревушка там нарисовалась. Хозяйств в десяток.

— Хозяйств, хозяйств. Какие, нахрен, хозяйства? — Сысой вскочил с дивана. — Какая, твою маму, деревушка? Там ни-че-го, — размеренно, с паузами, произнёс он, — не должно быть. От слова — совсем.

— Дак и я не знаю. Как тогда эти геологи хреновы разведывали месторождение? Что они, не видели что ли, что там живёт кто-то?.. И отметку не нарисовали... А домишки там есть довольно древние уже. Может, наврали с картой?

— Погодь, не кипишуй. Дай собраться с мозгой, — отмахнулся Владимир Николаевич.

«Хреновастенький моментец», — торкнулось в голове.

«Не мог Сеня с картой дурку свалять. Знает же прекрасно, чем это ему обернётся».

— Парни ничего не попутали?

— Талибан ходил со своими. А он далеко не дурак.

— Зови.

Колобок выскочил из кабинета и минут через десять вернулся с Талибаном. Талибану было за тридцатник. Был он не высок, но плотного, не рыхлого телосложения. Сколотил свою бригаду из местных отморозков и пришёл под крыло Сысоя.

— Рассказывай, Толя. Подробно рассказывай. Как шли, как обнаружили. Видел ли кто вас или по тихому прошлись... Всё рассказывай.

Талибан кивнул и, подумав с полминуты, начал:

— Само место, что отмечено на карте, пустое. На нём никого нет. Хорошее место. Есть где времянки разместить и оборудование развернуть. До него мы прошли за неделю. Места дикие. Глушь. Как с техникой быть и с вывозом — я вот не могу представить. А потом я решил с парнями дальше пройти. Думаю, может оттуда подход какой найдётся поудобней. И вот часов через десять-двенадцать мы вышли на местечко. Услышали голоса и по тихому подобрались. Дома там. Живут там. Дома под деревьями скрыты, сразу и не заметишь с горы. Мы с другой стороны реки обошли и увидели. Мужики все с бородами, бабы в платках. Прямо родичи Агафьи Лыковой.

— Постой, — перебил Сысой. — То есть, на самом месте, что указано на карте, никого нет? Так?

Талибан кивнул.

— Сколько, говоришь, от места до этих бородачей?

Талибан задумался. Прикидывал в уме.

— Наверное, с двадцатник. Может двадцать пять. Но тропинок там нет. Места не хоженые. Заломы такие, что копыта сломаешь. За час если пару кэмэ пролезешь, то уже хорошо.

Владимир Николаевич прохаживался по кабинету. Колобок и Талибан благовейно наблюдали за боссом.

— Ну да и хрен с ними, — вынес своё заключение Сысой. — Пусть себе живут. У нас всё по закону. Добыча официально оформлена. Бумаги есть. Природе урон наносится? Ну так и они не братья из «зелёных». Но наблюдать за ними будем. Мирно. Если они сами наперёд в бутылку не полезут. Вот так. На том и порешим.

Талибан робея переминался с ноги на ногу, нервно подёргивая щекой. Владимир Николаевич заметил телодвижения Толика.

— Что ещё?

— Тут такое дело, Сысой, — неуверенно начал Талибан. — Хренатень там какая-то произошла...

— Да говори ты, не мямли, — вскипел Сысоев.

— Ну, значит так... Когда мы уже возвращались на тропу от этого поселения, то столкнулись нос к носу на горе с молодым парнягой и пацанёнком. Мужик отличался от тех, что в деревушке ходили. У этого бороды не было. В руках у них были удочки. Всё бы ничего, но вот только потом началось непонятное. Вдруг рядом со старшим образовалось какое-то призрачное марево. Какая-то пелена заколыхалась. Зеленоватый такой туман, с переливами в изумрудный, в сиреневый и мужик исчез. Вот так вот просто — бздынь... и нет его. Сразу вся эта колыхающаяся масса растаяла... Будто и не было этого тумана... А, нет! Там ещё перед этим какой-то световой сгусток народился. Небольшой такой. А потом он внезапно метнулся, как из ракетницы, вверх и щербатой молнией умчался над макушками деревьев куда-то в сторону. И мелкий, тот, что с мужиком был, пропал. Признаюсь, мы вначале даже как-то все перетрухали. Но потом осторожно подошли к тому месту, где они были, и нашли только вот это.

Талибан протянул блестящий слиточек, похожий на грузило, отлитое из свинца в столовой ложке. Владимир Николаевич протянутый предмет в руки брать не стал. Изучил его осмотром в ладони Толика. Отошёл к камину и, в глубокой задумчивости, постучал кончиком фигурной кочерги по горящим головешкам. Огонь завораживал хаотичным танцем языков пламени.

— Тэ-экс! — повесив кочергу на крючок сбоку камина, Сысой повернулся к замершему Толику. — Два дебила — это сила. Вы, сизари мои, ничего там не употребляли?

— Как можно? — искренне возмутился Талибан. — Даже губ не намочили. Понимаем ответственность. Да и не полазишь по тем горам после водки. Сдохнешь.

— Колобок, зови Гриню, — распорядился Владимир Николаевич.

Гриня ожидал за дверью и уже через минуту замер перед Сысоем. Интеллект Гриню обошёл стороной, что сразу же бросалось в глаза, даже при мимолётном взгляде на лицо парня. Типичный костолом. Впрочем, Талибан подобных и подбирал в свою бригаду, чтобы в умственном плане быть на голову выше каждого из них.

— Гриня, расскажи-ка и ты, что же такого невероятного вы увидели на подходе к отшельникам, — обратился к парню Сысой.

Гриня почесал пятернёй на затылке коротко стриженые волосы и надрывно вздохнул.

— Туман у нас на глазах человека сожрал, Владимир Николаевич. Вот так вот появился вдруг из ниоткуда, обнял мужика и с мужиком испарился. Ни тумана, ни мужика. Вот... И ещё молния кэ-эк блистанёт... И — всё! Только галька блистючая осталась. Будто человека расплавили. Жуть.

— Там ещё винтарь валялся, но мы его брать не стали, — вспомнив, добавил Талибан.

Сысой оценивающе пробежался взглядом по Талибану и Грине.

— Молния, говоришь? Туман, молния... Значит так... Колобок, готовь десяток парней. Спутниковый радиотелефон организуй. Разрешение от Госсвязьнадзора на эксплуатацию мы два дня назад получили [1]. Завтра выдвигаемся. Поглядим на этих странных бородачей с их туманами и молниями. Я с вами.

-----------------------------------------------------------------------------------

[1] В 1990-е годы в России использование спутниковых радиотелефонов было возможно только с разрешения Госсвязьнадзора. Кроме того, было обязательным оформление страхового депозита от компании «Морсвязьспутник», который стоил 5 тысяч долларов.

---------------------------------------------------------------------------------

Эпизод 15. Год 1998.

Ветер был восточный и, несмотря на хороший солнечный день, клёв был паршивый. За три часа, проведённых на берегу озера, Василий с Устимкой вытянули лишь с десяток неплохих золотистых карасей. Впрочем, рыбаки не особо расстраивались. Шилов предвидел подобное ещё с утра, когда определил, что суховей идёт с востока.

Первый поход Василия на рыбалку слегка озадачил его. Он не мог сообразить, каким образом в этом блюдце воды, зажатом среди гор, появилась рыба. Евсей, улыбаясь, поведал, что ещё перед войной Фрол зарыбил озеро золотистым карасём, чебаком, щукой-травянкой и окунем. Озеро, вероятно, подпитывалось из родников, и вода в нём не застаивалась и не цвела. Рыба тиной не пахла, и её с удовольствием употребляли местные общинники.

Над мелкой рябью поверхности озера хаотично, то взмывая вверх, то падая к воде, курсировали стрекозы. Нашёптывал кому-то свои сказки прибрежный камыш. В заводёнках, вдоль густых зарослей рогоза [1], устраивали скоростные забеги водомерки. Лучи солнца, отталкиваясь от зеркала воды, плясали отблесками по лицам рыбаков. Василий расслабленно щурился, покусывая корешок рогоза.

— Как разумеешь, Устим Савватеич, есть смысл нам с тобой ещё тут бока отлёживать? Или уж собираться будем?

Мальчишка махнул кулачком по лбу, сбивая народившуюся каплю пота. Дёрнул свою ловейку, крючок которой был пуст. Прозевал малец поклёвку.

— Да и то, дядько, чё тута абаждать? Шибко жарко. Ухи жжёть, спасу нет. Тятя посулил мене сёдни Гнедова в реку скупать отвесть. Я по первасти трухал чуток, водица холоднюча, а тапереча привыкши. Айда отсель.

Рыбаки сложили улов в холщовый мешок, обложили карасей рогозом, щедро пролили всё озёрной водой и отправились в сторону поселения.

Тропинка от озера была натоптана прилично. Естественно, что основными ходоками по ней были дикие животные, которые стремились к озеру на водопой. Она вилась, огибая сложные места подъёмов, камни. Проложена была так, словно у неё стояла задача облегчить дорогу людям. Временами даже казалось, что самые крутые подъёмы будто стёсаны лопатами.

Устимка временами отбегал в сторону, сорвать ежевику или какую другую ягоду, и без умолку трещал, повествуя, как он с дядей встретил в этих местах медведя. Что правда, то правда, Потапыч был не таким уж и редким гостем в окрестностях поселения. Потому и носили с собой карабины мужики, стоило отправиться куда за пределы общины.

Сдвоенный треск переломанной под чьей-то ногой ветки дёрнул слух Василия, и он моментально поймал ладонью плечо идущего впереди мальчишки. Устимка обернулся с немым вопросом. Шилов приложил к губам палец и показал ладонью, что надо присесть.

— Ты погоди-ка тут чуток, Устим Савватеич. Я гляну вокруг, — прошептал он.

Троица мужиков, одетых в камуфляж и вооружённых автоматами Калашникова в укороченном варианте, шли по лесу, не таясь. Расцветка камуфляжа создавала оптическую иллюзию растворения силуэта.

«Арбузники» — отметил Василий.

«Не простые ребятишки. «Флору» [2] только в этом году приняли. Она в армии не во все части поступила. До нашей бригады точно ещё не дошла, а у этих уже есть».

Непрошеные гости передвигались изредка перебрасываясь словами. Раздавались негромкие смешки. Направление их движения показывало, что они уверенно держали путь в обход общины, словно хотели миновать её стороной. Возможно, они уже выполнили наблюдение за поселением и теперь старались незаметно уйти.

Василий быстро, но осторожно, вернулся к Устимке.

— Вот что, паря. Бери ноги в руки и бегом в деревню. Возьми левее, по малой тропе. Беги к отцу Тихону. Скажи, что нехристи в окрестностях лазят. Трое. При автоматах. Запомнил?

Устимка мотнул головой.

— А ты, дядько, как жеж?

— Я их, еслив чего, задержу.

Сомнений в том, сможет ли он при необходимости выстрелить в человека, у Шилова не возникало.

Когда из колонии строгого режима в Горняке под Тогучином совершили вооружённый побег пятеро отпетых головорезов, курсантов привлекли для операции по поимке беглецов. Во время прочёсывания очередного отведённого десантуре участка леса Василий и Степан Макаров нос к носу столкнулись с зэками. Стёпка долго не раздумывая запулил очередь поверх голов убийц. Беглецы сноровисто распластались на земле и дружно из двух стволов огрызнулись в сторону курсантов. Пули противно зацвякали в стоявшие рядом деревья, просвистели над головой, не встретив препятствий на своём пути. Шилов и Макаров нырнули в мягкий ковёр травы. Василий перекатился за объёмную берёзу, привстал на левое колено и одной короткой очередью срезал двоих зэков, вскочивших на ноги и со звериным оскалом лупивших от живота из автоматов. Шилова не мутило от осознания того, что он только что кого-то убил. Что застрелил он ни дикую утку, ни дикого кабана, а человека. Даже двух. Нет, он чётко понимал, что поставил жирную, кровавую точку на мразях, которые не далее как три дня назад оборвали жизни трёх солдат.

Вот и сейчас Василий ни на секунду не сомневался, что при необходимости без каких-либо угрызений совести выпустит смертоносные пули во врага.

— Дуй, Устимка! — подтолкнул он мальчишку в направлении малой, едва заметной тропинки, прохоженой лишь слегка, так как была она не очень удобной – с более крутыми тягунами.

— Постой, — тут же остановил Устимку Шилов и достал из поясного мешочка «брошь» Тихона.

— Вот, возьми, передашь отче. Мало ли...

Василий протянул вещь, слегка придавив тряпицу.

Палец упёрся в камень по середине «броши». Камень довольно легко утопился во внутрь предмета. Взгляд Шилова отметил, что брошь начала падение в ладошку Устимки, но вот упала ли она в неё он уже не увидел.

Между Василием и Устимкой колыхнулась стеной плотная туманная пелена. Устимка виделся, как сквозь несколько слоёв дымовой завесы. Движения его были замедленными, растянутыми. Было понятно, что он что-то кричал Шилову, но пелена держала звук. Лишь единожды пробилось – бу-у-у-бу. Лёгкий всплеск молнии в сознании Василия и... упала непроницаемая тьма.

-----------------------------

[1] Камышом чаще всего ошибочно называют именно рогоз. Но камыш — это совсем другое растение.

[2] ВСР-98 «Флора» в вооружённых силах Российской Федерации принят в 1998 году. Из-за характерных полосок «Флору» прозвали «арбузным» камуфляжем.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА II. «РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДЕРЖИТЕ ШАГ».

Эпизод 2. Год 1916.

Повлияло ли вселение разума Василия в тело Чепаева, или что иное способствовало, но процесс заживления ран происходил невероятными темпами.

Буквально через неделю после отъезда профессора в Петроград Василий уже самостоятельно передвигался по прилегающей к госпиталю территории. На имеющиеся ранения указывало лишь лёгкое прихрамывание, да и то только в том случае, если Василий перегружал ногу лёгкими пробежками, всевозможными приседаниями, растяжками.

Погода стояла прелестная. Осень шептала. До двадцати градусов не доходило, но на солнце погреться-понежиться возможность была. Шилов присаживался на скамейку во внутреннем дворике госпиталя и размышлял о своей дальнейшей жизни.

«И снова здравствуйте, Василий Иванович. Это Вас беспокоит Василий Иванович. Ну что, Георгиевский кавалер, давай думу думать, как нам дальше существовать. Со вселением мы смирились. Это факт. Надеюсь, что смирение истинное и обоюдное. И если что-то, где-то там, в глубине, ты сейчас прячешь от меня, Чапай, то ты уж не молчи, выскажись на берегу, будь ласка. Не молчи, скотиняка!.. Молчишь?.. Ну, ну! Значит, будешь кушать моё решение. И твоё упорное молчание означает, что ты не будешь против моего видения продолжения жизни. А видение моё такое: погибать в девятнадцатом я категорически не согласен, а хочу прожить долго и эффективно, с пользой, чтобы не было стыдно за прожитые годы. Зна-а-чи-ит... значит будем, исходя из своих знаний о грядущих событиях, корректировать историю и, конечно же, помогать любимой Советской Родине. Ускоримся, братия! Грёбаная брошка отца Тихона.»

Внезапно мысль зацепилась за последнюю фразу.

«Брошь... Точно!!! Твою тётю! Что там Тихон про неё мне говорил? Эта штукоёвина появится в поселении в восемнадцатом году. Остаётся всего ничего... Мне надо попасть на Алтай, добраться до общины и воспользоваться вещицей. Как я понял, сложного в ней ничего нет. В углублениях цифрами вводишь нужный год, месяц, день, давишь на камень и аля-улю, я у себя во времени... Стоять – бояться... Какой ты-ы? Чапаев? Тело то твоё где, товарищ Шилов? Как ты в него вернёшься? А если тебя ещё в кого закинет?.. Почему ты сразу не перенёсся в своём теле? И почему ты уверен, что точкой твоего возврата будет именно та местность девяносто восьмого года? А если куда-нибудь в Африку отправит тебя провидение?.. Географические координаты выставлять там негде... Кстати, понять бы, а можно ли, действительно, как-то выбирать место перелёта. В конце концов, должен же этот самолёт как-то доставлять тебя в назначенный аэропорт. Ладно, неприятности будем решать по мере их обвала на темечко, так сказать... Что у нас есть по артефакту? Тихон упоминал, что тогда шли сильные дожди и человек заболел... Скорее всего он прибился осенью. Хотя под дождём и на ветру можно и летом, в том же августе, простуду схватить. И был он очень странный... Один из несуществующих инопланетян со своей ебучей игрушкой? Или чудесник из другого времени? Отсюда? А может это был я? Какой к шутам я? Чапаев что ли? И год был выставлен в брошке. Для чего? Я в девяносто восьмом нажал на камень, брошь осталась, а я... Куда? А если брошь не выпускать из рук? По логике тогда человек должен в своём теле и перенестись... Нет, реально свихнуться можно. Как это можно представить нормальному человеку? На какой-то побрякушке — безделушке проводишь манипуляции с цифрами и тебя, твои сознание и твоё плотное физическое тело, носит по дорогам времён. Ка-а-к? Вопросы, етить-колотить... Ладно... Стоп-кадр. Сейчас вырисовывается задача на среднюю перспективу - дожить по крайней мере до тревожного, жаркого лета восемнадцатого.»

Через доктора Горбенко Василию удалось добыть обновленный в июле «Строевой пехотный устав», к внимательному изучению которого Шилов и приступил. Мимоходом дополнительно впитывал варианты общения в среде раненых, читал запоем имевшиеся в госпитале газеты. Вникал в речевые обороты, слова настоящего времени.

Тянулись чередом ничем не отличающиеся своей обыденностью друг от друга дни, и как-то незаметно подошёл тот день, когда Василия, в составе команды выздоравливающих, отправили в Аткарск.

Информации о пребывании прежнего Василия Ивановича в этом городе у Шилова не было, и единственным, что Василий помнил из истории, было то, что Чепаев там находился в запасном полку, командиром которого значился полковник Смирнов.

«Ну-с, что будем делать с твоими знаниями из будущего, товарищ Шилов? Смешной вопрос, конечно же, заниматься прогрессорством... Угу... И с чего начнём прогрессорство, товарищ Чапай? Как историю менять будем? Впереди у нас февральская революция... И? Заявлюсь... А кстати, к кому заявлюсь? Ленин в Швейцарии, Сталин в ссылке, Дзержинский в тюрьме... Ну, допустим, найду выход на Калинина или Молотова, а может быть, на Шляпникова, и что? С порога: Товарищи, я из будущего! Я всё знаю! Сейчас вам поведаю. В гуляку по временным весям вряд ли они сразу поверят, нужны будут стопудовые доказательства. А если они, не доверяя, надсмехаясь как над идиотом, ненароком проболтаются обо мне тому, кому бы не следовало знать о человеке из будущего? И всё дойдёт до охранки. Повяжут меня и с пристрастием побеседуют, чтобы узнать, насколько я псих или реальный путешественник. Где моё место, в психушке или ...? Ни каких «или»... Осторожность, осмотрительность... А если я в параллельной реальности? Да и по фиг! Я сейчас здесь и свою жизнь мне строить здесь... Бля-я... А если это реально параллель? Придёт ли человек с «брошью» в восемнадцатом в поселение? Как узнать? Как узна́-ать? Как проверить? Что я помню из истории о событиях октября? Октябрь шестнадцатого года... Ну, в декабре Гришку завалят, а в октябре?».

Память Василий разрабатывал с детства.

Нравилось ему удивлять своих друзей во дворе, а потом и одноклассников, мгновенным запоминанием показанных ему текстов или расположение разложенных на какой-нибудь плоскости кучи разных предметов. Эта фотографическая память помогала Василию в жизни многократно. Стоило поставить перед ним какой-либо вопрос, касающийся любой темы, память тут же услужливо выдавала «на гора» нужную информацию, прокручивая как киноленту все материалы на озвученную тему, которые ранее Василию удавалось где-нибудь прочитать, увидеть, услышать. Память впитывала всё до малейших нюансов, как новенькая, не потрёпанная губка. Вот и сейчас он включил в голове процесс воспроизводства информационного потока своей памяти.

«Семнадцатого или восемнадцатого в Питере будет шумная стачка, и работяг неожиданно для властей поддержат солдаты. Напишут ли про это в газетах, вот в чём вопрос... Почему у меня об этом информация отсутствует? Да потому что не читал ни шиша об этом. Что ещё? Крути ленту, Вася, крути... Ага! Есть! В Севастополе седьмого октября взорвут линкор «Императрица Мария». Будет ли об этом в газетах? Скорее всего – да! Если не у нас, то уж за бугром точно в ладоши похлопают от радости. Что тогда остаётся? Будем ждать седьмого. Исходить надо из худшего. Заранее подготовить себя морально. Взрыва нет и линкор продолжает бороздить просторы Вселенной, ну и выясняется, что я – не в моей реальности. Тогда в восемнадцатом мне до «броши» добраться не светит. Хотя, если подумать, а что, эта херовина может и по параллелям швырять? Если это так, то такая же побрякуха должна быть и в этой реальности. Только вот где? Всё. Хватит нудеть. Ждём и смотрим. Подтверждается, что в своей — танцуем танец папуасов вокруг костра. Получаем печальный результат... Что в итоге? Будем, опять таки, строить свою жизнь, исходя из нынешних реалий».

А реалии были таковыми, что после седьмого октября по городу потянулись слухи о затоплении в Севастополе российского флагмана. Сведения просачивались как от телеграфистов на станции, так и от пассажиров проходящих поездов. Послезнание Василия получило своё подтверждение.

«Что мы имеем, господа – товарищи? До «брошки», Вася, ты, скорее всего, добраться сможешь. Во всяком случае, человек к Демиду обязательно выйдет, а уж удастся ли тебе туда попасть, это уже второй вопрос... Но сознайся, своей реальности ты рад? Конечно, рад, и причём безумно. Дальше-то что? Что-что?... В Питер мне надо, вот что. В колыбель революции».

Эпизод 3. Год 1916.

Адъютант командира полка, подпоручик Новосордян, в идеально отглаженном кителе вышел из-за стола навстречу Василию. Просматривался в нём некий особый штабной лоск, который, впрочем, у Шилова почему-то не вызывал отторжения, чувства неприязни. Адъютант с первого же взгляда, без каких-либо усилий с его стороны, располагал к себе. Василий с предельной осторожностью прикрыл за собой дверь и вскинул руку к папахе.

— Фельдфебель Чепаев к господину подполковнику по личной надобности.

Подпоручик быстро что-то черкнул на листе, лежавшем на столе и, повернувшись, пробежался уважительным взглядом по георгиевским крестам на груди Василия. Шилов видел его доброжелательное отношение к себе, однако напущенную строгость с лица адъютант не снял.

— Почему поверх головы своего командира, господин фельдфебель?

— Ваше благородие, данный вопрос требует рассмотрения лично командиром полка, — подобострастно вытянулся Чепаев, прекрасно понимая, что от этого щёголя сейчас зависит решение, быть ему допущенным до тела Его Высокоблагородия или же быть выставленным за дверь не солоно хлебавши.

Адъютант молчал. Думу думал. Нерв нагонял.

— Узнаю, — наконец выдавил он и зашёл в кабинет командира полка.

Буквально через минуту Новосордян вышел в приёмную и с видом благодетеля кивнул головой на дверь.

— Проходи, господин фельдфебель. Его Высокоблагородие тебя примет.

Василий сразу отметил, что Смирнов выглядел как раз на прожитые им полвека. Он и не старался молодиться, что Василию понравилось.

— Вашсокбродь, разрешите обратиться? Фельдфебель Чепаев...

— Присаживайтесь, господин фельдфебель, — перебивая, махнул рукой подполковник в направлении кресла у приставного столика и, дождавшись, когда Василий сядет, сам присел напротив.

Шилов отметил, что командир полка тактично обратился к нему на "Вы". Для себя он поставил ещё один "плюсик" в копилку подполковника.

— Слушаю Вас, — устало вытянул ноги вдоль столика Смирнов.

— Мне доложили, что у Вас ко мне неотложное личное дело, которое в силах решить именно командир полка.

Василий подскочил с кресла.

— Да не скачите Вы, как блоха на сковороде. Говорите по сути и кратко. Много времени я уделить не могу.

Василий глубоким, и где-то даже умоляющим, взглядом посмотрел в глаза Александра Константиновича.

— Вашсокбродь, осмелюсь просить Вашей милости и дозволения отбыть в Петроград по личной надобности к профессору Николаю Николаевичу Петрову в Военно-медицинскую академию. Они в лазарете настоятельно рекомендовали мне, при малейших неприятных ощущениях в ранах, непременно прибыть к нему. В противном случае я рискую остаться калекой.

— И что же, господин фельдфебель, профессор лично приглашал Вас? — удивлённо приподнял бровь командир полка.

— Так точно, Ваше Высокоблагородие! Без лишней скромности, если разрешите, скажу, что Николай Николаевич считает меня своим крестником. Он меня, извините, вытащил с того света.

Подполковник постукивал пальцами по столешнице и с нескрываемым интересом рассматривал Василия. Не спеша он легко поднялся из кресла. Шилов порывисто вскочил со своего места вслед за ним. Смирнов, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету, напряжённо что-то обдумывая.

— Ну что же, не вижу причин для отказа в удовлетворении Вашего прошения. Ступайте, я распоряжусь о выдаче Вам предписания и проездных. Зайдите к подпоручику завтра, часам к двум пополудни. Не смею задерживать, господин фельдфебель.

Адъютант, на удивление, оказался не только исполнительным франтом, но и по-человечески инициативным. Дополнительно к оформленным документам на получение как летнего, так и зимнего комплектов нового обмундирования, он расщедрился и выписал Шилову дефицитнейшие хромовые сапоги.

После майского приказа по военному ведомству широкое распространение получили ботинки с кожаными крагами на шнуровке, и возможность пощеголять в сапогах имели немногие. К тому же подпоручик внёс в список ещё и фетровые валенки с обшитыми коричневой кожей носками и задниками. Поистине царский подгон. Трезво рассудив, что все полученные вещи фельдфебеля в вещевой мешок наверняка не войдут, Новосордян проводил Шилова к каптенармусу и оформил выдачу, с закреплением, офицерского походного чемодана.

К трём часам Василий получил на руки всё выписанное обмундирование, а также полное жалование. С учётом положенной ежемесячной выплаты, начислений суточных по ранению - по семьдесят пять копеек за день нахождения в госпитале, единовременного пособия по ранению в размере двадцати пяти рублей, семейных пятнадцати рублей и не полученных ранее денег за ордена в размере ста пятидесяти шести рублей, карман грела приличная сумма наличности.

Оперативно были оформлены и сопроводительные документы. Предписание гласило, что командир полка предлагает убыть фельдфебелю Чепаеву в Военно-медицинскую академию на медицинское обследование в связи с ранением. Срок прибытия был прописан, как «до 20-го октября». Для проезда выданы воинские перевозочные требования.

В придачу к Предписанию адъютант подготовил выписку из Приказа командира полка:

«Фельдфебель Чепаев Василий Иванович направлен в Военно-медицинскую академию города Петрограда на медицинское обследование и реабилитацию после ранения и временно исключён из списков личного состава сто пятьдесят девятого запасного полка»

Багажом Шилов загрузился порядочно и нести всё было довольно проблематично. Он даже, в порыве назревающего гнева, задумался, не стоит ли отказаться от части обмундирования и оставить его в роте. С остановками и коротким отдыхом Василий добрался до железнодорожного вокзала.

«Стоит детина на распутье двух дорог», — усмехнулся он, рассматривая два здания.

Деревянное отводилось пассажирам третьего класса.

«Не будем себе отказывать в комфорте. Вы согласны со мной, Василий Иванович? Можем же мы себе позволить проезд в вагоне второго класса? Я думаю, что вполне», — поправив на голове фуражку, кивнул сам себе Василий и направился к двухэтажному кирпичному зданию, где разместились залы ожидания для пассажиров первого и второго классов.

Перед вокзалом был разбит небольшой, уютный сквер.

Наблюдая за беспорядочным движением массы народа, можно было сделать однозначный вывод, что вокзал является самым любимым местом горожан. В ожидании проходящих поездов местные модницы сбивались в кучки и энергично обсуждали новые фасоны у столичных пассажирок. Эту публику не останавливала даже необходимость каждый раз приобретать перронный билет для прохода на перрон. Стоимость в десять копеек была для женского пола сущим пустяком. ПапА выделят любимой доченьке.

Пол внутри здания, выложенный светлой керамической плиткой товарищества «Бергейнгем» [1], блестел. Шальная мысль разогнаться и залихватски, оставляя за собой чёрные полосы, проскользить сапогами, как по льду, посетила Василия, но довольно легко он удержался от подобного ребячества.

У кассы желающих приобрести билеты не наблюдалось, и скучавшая от безделья кассирша обрадованно воспряла при виде клиента, сбросила с себя липкую сонливость и, с обвораживающей улыбкой, принялась оформлять проездной документ. Получив «картонку» в вагон второго класса, оглядевшись вокруг и уткнувшись взглядом в вывески с надписями «Буфетъ» и «Ресторанъ» Шилов вспомнил, что с утра даже хлебной крошки в рот не закинул. Решив, что достаточно будет лёгкого перекуса, он направился в буфет.

Подпрапорщик Сенцов рассказывал, что вокзальный буфет знаменит своим дульным квасом, при варке которого буфетчик Фокеич использовал местные мелкие груши. Когда на станции останавливался поезд, за квасом выстраивалась внушительная очередь из пассажиров.

Сейчас буфет был пуст, и в нём ублажали нутро пищей лишь двое мужчин откровенно криминального вида да ещё одиноко сидевшая за отдельным столиком дама, явно сомнительной морали, сияющая пестротой одежд, как сигнальный маяк. Вслед за Шиловым в буфет прошмыгнул вёрткий типчик и, бросая исподтишка косые взгляды на фельдфебеля, присоединился к парочке дружков.

Станционному буфетчику однозначно не хотелось терять репутацию по всей железнодорожной ветке и гарантированных клиентов в лице пассажиров, поэтому продукты были качественными, свежими, и все блюда были приготовлены вкусно. Неспешно перекусив горячими щами за пятьдесят копеек и внушительной порцией пельменей за семьдесят пять, блаженно потянувшись, Василий поймал на себе укоризненный взгляд Фокеича. Подняв извинительно на уровень плеч ладони, Шилов отвесил лёгкий поклон головой и направился из буфета в сторону выхода из здания. Боковым зрением он отметил, как троица мужиков подалась вслед за ним. Практически машинально Василий достал из кобуры наган и сунул его в карман шинели.

В сквере продолжали щебетать стайки модниц. Фельдфебель обогнул заросли акации и резко развернулся. Первый из преследователей налетел пузом на ствол револьвера.

------------------------------------------------------------------------------------

[1] На всём вокзале за сто с лишним лет была расколота лишь одна плитка – возле входной двери со стороны города. По легенде, в годы революции матросы уронили на неё пулемёт.

-------------------------------------------------------------------------------------

Эпизод 4. Год 1916.

— Чем обязан, господа? — с ухмылкой спросил Шилов.

Один из мужиков настроился было шмыгнуть за куст акации, но Василий угрожающе помахал наганом из стороны в сторону.

— Не стоит, бродяга! Пуля быстрее.

— Служивый, всё путём. Наша дорога с твоей краями, — натужно пряча страх подальше в глубину, оскалился в тяжёлой улыбке предводитель троицы.

— Слишком часто улыбаться нельзя, господа. Зубы окислиться могут, — выдал Василий и повёл стволом, показывая в ту сторону, куда следует пройти троице.

Они послушно зашли за заросли кустарника и, на удивление спокойно, даже с каким-то безразличием поглядывая на револьвер, расслабленно, но нетерпеливо, переминались с ноги на ногу.

— Ты, братишка, шпалер приныкай и впрямь не подумай чего худого, — отодвинув плечом с дороги того, что пытался стригануть в бега, взял слово самый здоровый из них, и ненавязчиво оттеснил от наведённого ствола претендента на роль вожака.

— Не буду шлифовать тебе уши. [1] Один наш общий знакомый, Их благородие, просили присмотреть за тобой, фельдфебель. Говорят, что в дорогу деньжатами тебя благословили неплохими. Так вот, чтобы с тобой чего худого не произошло невзначай, нас и отправили приглядеть. Место здесь мутное... Нам ли не знать? Мы, брат, тутошние. Народец по округе знаем на ять. Еслив чего, то могли бы и укоротить резвых. А оформлять тебя будут не юрики [2] марвихеры [3] и не банщики [4], а возьмут на гоп-стоп, потому как знают, что ты сазан [5].

— Звиняйте, братцы, за лихих вас принял, —не убирая однако наган, миролюбивым голосом объяснил Василий.

— Вы уж ступайте по своим надобностям. Как-нибудь управлюсь. До поезда осталось всего ничего. Да и вышел я из вокзала всего-то дыму пустить в пару затяжек. Людей вон вокруг полно. Кто рискнёт на глазах у всех беспределить? Так что... Благодарю вас за заботу. И передавайте мою искреннюю признательность Их благородию, как увидитесь.

Старший из представителей криминалитета вновь взял на себя роль вожака и, протянув руку, крепко стиснул ладонь Василия.

«Да уж, силушкой не обижен, бычок. Хорошо, что без боёв обошлись», — с опаской отметил для себя Шилов.

— Ну гляди… Дело хозяйское. Токмо бы от Их благородия недовольство не получить...

Мужик помолчал в нерешительности. Смачно, раскатисто чихнул и, вытерев рукавом нос, махнул пятернёй, как от безнадёги.

— Пойдём мы тогда. Бывай, служивый.

«Охранники» ушли. Фельдфебель проводил их взглядом и вернул револьвер в кобуру.

«Нет, ну ты подумай, а. Всё же подпоручик — путёвый чувак. Реально — человек... А кто ещё мог обо мне позаботиться? Определённо он. Да-а! Хоть и пижон он с виду, но-о... Но почему он, вдруг, послал охранников ко мне? Да ещё и из местных урок. Кто может подумать на солдата, что у него много денег? Пусть даже он и покупает билет в вагон второго класса и на руках у него туго набитый вещевой мешок и офицерский чемодан. Ну мало ли? Шикануть решил разок, а в чемодане портянки братовьям своим везу. Вероятно, адъютант точно знает, что в полку завелась крыса. Вот это скорее всего. Меня предупреждать, пугать на пустом месте, не стал, а подстраховал по своему».

— Господин офицер, не угостите даму папироской? — прожурчало нежно за спиной мелодией флейты.

«Где-то мы это уже проходили в своё время», — мысленно усмехнулся Василий и обернулся.

Рядом, накручивая на палец кольцо волос, стояла дамочка из буфета.

«Ну прямо — сама невинность. Клинья бьет? Реально закурить решила? А кто сказал, что у полковой крысы не может быть крысихи из крысиного гнезда?»

— Пожалуйста, — протягивая неофициальный наградной портсигар с увеличенной копией уставного знака «За отличную стрельбу», сказал Шилов.

Портсигар Василию выдали с вещами при выписке из госпиталя. Вероятно, кто-то из армейских умельцев сделал его по приказанию командира для награждения отличившегося. Для себя Шилов определил, что вредную привычку Чепаева надо бросать.

Девушка заинтересованно рассмотрела крышку, потом прочитала название папирос «Офицерския» и аккуратно вытянула одну гильзу. Шилов крутнул колёсико самодельной зажигалки и, прикрывая ладонью трепещущий огонек, поднёс к папиросе барышни.

— Благодарю, — прощебетала она. — Вы провожаете кого или сами отбываете?

— Да вот, знаете ли, ранение обострилось. На излечение еду. Вы меня извините великодушно, но мне не досуг разговаривать. Поторапливаться надо. Всего Вам доброго! — резко оборвал все потуги дамы к знакомству Василий и, щёлкнув каблуками, пошагал в здание вокзала.

— Постойте, Бога ради! — окликнула его девушка.

Он остановился.

— Постойте, — подойдя вплотную произнесла незнакомка.

Какой-либо видимой враждебности по отношению к нему девушка не проявляла.

— Мне необходимо Вам кое-что сказать.

Шилов молчал. Молчала и барышня. Собиралась с мыслями или ждала кого-то? Папироса дымилась у неё между пальцев, но она не обращала на неё внимания и ни сделала ни одной затяжки.

— Меня к Вам направили, — наконец-то, видимо, решилась девушка.

Или смогла в голове сформулировать фразу?

— Кто? С какой целью? — проявил заинтересованность Василий и вскользь окинул боковым зрением окружающее пространство.

— Давайте отойдём в сторону, — предложила дама и сошла с аллеи, пропуская шумную стайку молодых девиц, выпорхнувших на привокзальную площадь.

— Далеко ли?

— Зачем далеко? Вот, за сквер, — небрежно махнула девица рукой в сторону.

— А здесь поговорить что-то мешает? — прокручивая в голове возможные варианты похода за кустики, спросил Василий.

— Мешают. Ходят тут всякие туда-сюда, — кивнула на модниц дама.

— Ну пойдёмте, — через паузу произнёс Шилов.

Василий первым пошёл в указанном направлении.

Он сосредоточенно вслушивался в шаги незнакомки, периферийным зрением оценивал обстановку вокруг, стремясь адекватно среагировать на ситуацию, представляющую угрозу, и всё равно пропустил момент, когда девушка сблизилась с ним и огрела его чем-то тяжёлым по затылку. Удар смягчила фуражка, и пришёлся он уже на излете, потому что в этот момент Шилов сделал шаг, а девушка тянулась всей рукой, но достала его уже вскользь.

Чемодан полетел в сторону, а сам Василий картинно рухнул на траву, развернувшись в падении, стараясь приземлиться на спину, несмотря на то, что в одно мгновение сообразил: вещмешок неудобным горбом приподнимет его над землёй. Он, сгруппировавшись, приготовился к продолжению. Буквально через полминуты поблизости забухали тяжёлые шаги и раздалось запыхавшееся дыхание подбежавшего.

— Умняха ты, Танюха, — прерывисто прохрипел незнакомец.

— Давай, смори округ, ежили чего. Я его обшманаю. Иде он тут денюжку пряче? Пачка то, небось, толстюшшая.

Мужик наклонился над Василием. В нос шибануло смесью старого перегара и свежеупотреблённого лука. Шилов сквозь прищур увидел над собой широко расставленные ноги и со всей любовью врезал коленом в промежность. Мужик даже не схватился руками за свои причиндалы. Молча рухнул на Василия, а потом взвыл.

— Уй-ю-у-у! Уй-ю-ууу!

Василий столкнул вопящую тушку с себя, встал, подошёл к оторопевшей девушке и схватил её за руку.

— Итак, она звалась Татьяной. Ну что же, давай свои распрекрасные ножки, Татьяна, — он достал из вещмешка ремень ко второму комплекту обмундирования и связал девушку.

Мужик к этому времени уже немного оклемался и, поскуливая, усердно приседал. Шилов, без явного остервенения, пихнул его сапогом ниже спины, и несостоявшийся грабитель—неудачник влетел мордой в листву. Василий заломил ему руки назад и захлестнул их петлёй из ремня самого страдальца.

Завывания хозяина неудавшейся попытки отъёма чужого имущества, вероятно, были услышаны блюстителем правопорядка.

Кабинет жандармского начальника располагался на втором этаже вокзала и, по всей видимости, он мог разглядеть в окно виновника явно не концертных арий.

Протяжная, несмолкаемая свирель свистка жандарма терзала слух противным звуком. Из-за зарослей кустарника выскочил вначале один полицейский, а следом ещё один. Они подскочили к Василию и озадаченно замерли, не понимая, что им делать дальше. Через пару минут вальяжной походкой подошёл и сам начальник Аткарского отделения жандармского полицейского управления железных дорог ротмистр Лавровский.

— Что такое? Что здесь? Доложите, фельдфебель, — не обращая внимания на тихое поскуливание мужика, обратился ротмистр к Василию.

Опытным взглядом Лавровский сразу определил, что лежавший на земле связанный человек больше старается вызвать к себе сострадание, чем мучается от непроходящей боли.

— Ваше благородие! Фельдфебель Чепаев, отбываю в Петроград в Военно-медицинскую академию по причине обострения ранения, — вскинул руку к фуражке Шилов и протянул извлечённое ранее из кармана предписание.

Начальник полицейского управления быстро просмотрел документ и, не возвратив его Василию, всем своим видом дал понять, что ожидает дальнейших объяснений.

— Во время ожидания поезда подвергся нападению вот этих граждан. Нападавшие обезврежены, — не задерживаясь, продолжил рапорт Шилов.

Лавровский с отвращением скользнул глазами по девушке и мужику и вернул Василию предписание.

— Ваше благородие, есть все основания предполагать, что для разбирательства причин нападения следует пригласить адъютанта командира сто пятьдесят девятого запасного полка, господина подпоручика Новосордяна. Думаю, что он на многое сможет дать подробные, развёрнутые пояснения.

Лавровский заложил руки за спину и покачивался с пятки на носок, задумчиво разглядывая верхушку берёзы.

— Брешет он, Ваше благородие! — прогундосил мужик, привлекая к себе внимание жандарма, пытаясь встать на ноги.

— Ссильничать служивый дамочку хотел, а я увидал и вступился. А этот подло меня по писюну пнул.

Ротмистр одарил его презрительным взглядом и, хлопнув перчатками по ладони, отвернулся:

— Разберё-омся! Вахмистр, сопроводите гражданина и гражданку в отделение, — отдал распоряжение своему подчинённому Лавровский.

— Господин полицейский, — обратилась к начальнику появившаяся из-за кустов акации миловидная женщина, едва за сорок, явно дворянского происхождения.

— Господин полицейский, я могу засвидетельствовать, что девушка сама навязчиво набивалась к знакомству с господином фельдфебелем и именно она увлекла его в это место, заявив, будто ей необходимо ему что-то сообщить. Я невольно стала свидетельницей их разговора.

— Вы кто, сударыня? — с нескрываемым интересом посмотрел на неожиданного защитника фельдфебеля ротмистр.

Не так часто жители города проявляют гражданскую сознательность и оказывают добровольно содействие жандармам.

— Супруга мещанина Кондратьева, — галантно представилась дама.

— Это, Ваше благородие, который сани изобрёл. Они от обычных отличаются многими преимуществами: не валятся в стороны, полозья у них можно удлинить и расстояние между ними расширить, — встрял в разговор вахмистр, с явным уважением разглядывая женщину.

— Именно, — склонив утвердительно голову ответила она.

— Разберё-омся! — повторил начальник полицейского управления.

— Вас не затруднит пройти в отделение для записи Ваших показаний? Думаю, что на долго я Вас не задержу.

Подпоручика Новосордяна Лавровский вызвонил быстро. Адъютант был в расположении части, с нескрываемым интересом воспринял полученную информацию и прибыл на вокзал буквально через пятнадцать минут на автомобиле командира полка. С ним в кабинет протиснулся могучий, с широченной грудью и с бычьей шеей штабс-капитан. Василий узнал в нём начальника контрразведки полка. Штабс-капитан мельком глянул на задержанную парочку, и мужик сразу же как-то весь ужался, словно пытался ввинтиться в скамью, как маленький шуруп, чтобы его и видно не было.

— Ваше благородие, Николай Григорьевич, — обратился к Лавровскому подпоручик, — разрешите господину штабс-капитану внести ясность в отношении данных персон? — и он указал на задержанных.

Жандарм согласно кивнул, давая понять, что готов с особым вниманием выслушать военных.

— Прошу Вас, Алексей Петрович, — повернулся к контрразведчику подпоручик.

— Ваше благородие, граждане, которые Вами задержаны, известные в уезде уголовники.

Гражданин Суровцев в рецидивистах числится ещё с девятого года. Тогда он со старшим братом в Землячих хуторах оказал сопротивление десятнику, пришедшему к ним с обыском. Братцы ранили его, а одного из крестьян, пришедших на помощь служителю правопорядка, зарезали. Старшего Суровцева разъярённая толпа растерзала сразу же на месте, а вот младшенькому под шумок посчастливилось скрыться. В полку у нас в последнее время появились подозрения о связях нашего интенданта с уголовниками. Контрразведка наблюдала за ним уже давно. Мы были практически убеждены, что подозреваем нашего вещевика не без оснований. Были отмечены случаи, когда получившие денежное довольствие солдаты или офицеры нашего полка после покидания территории части подвергались грабительским нападениям. Причём с завидным постоянством. Владельцев мелких сумм лиходеи, странным образом, обходили стороной. Обчищали именно тех, у кого на руках были внушительные по размерам денежные средства. В данном случае господин фельдфебель выступил в роли приманки.

Приносим свои извинения, господин фельдфебель, что не поставили Вас в известность. Так получилось естественно. К сожалению, Вы отказались от помощи направленных нами... скажем так, друзей, которые должны были оберегать Вас от возможных эксцессов и повязать, в случае нападения на Вас, грабителей. Радует, что Вы справились без посторонней помощи. Теперь у контрразведки есть неопровержимые доказательства сопричастности полкового интенданта к действиям уголовников.

А это — мадам Кострова. Из мещан. Воровка на доверии, по совместительству — наводчица и помощница в тёмных делишках местных урок.

Татьяна презрительно фыркнула, вызывающе вздёрнула подбородок и отвернулась с выражением полнейшего равнодушия на лице.

«Везет же мне на финансовых крыс», — подумал Шилов.

«А Татьяна хорошо держится. До поры...»

Неумолимо приближалось время отправления поезда. Фельдфебель периодически бросал многозначительные взгляды на высокие напольные часы с боем. Штабс-капитан обратил на эти взгляды внимание и успокоил Василия:

— Не волнуйтесь, Василий Иванович, на свой поезд Вы успеете. Все формальности, я думаю, мы с господином ротмистром уладим без Вашего присутствия. Напишите свои пояснения и можете быть свободны. Благодарю за содействие в раскрытии этой шайки.

В зале вокзала зазвенел колокол, и дежурный по перрону объявил зычным голосом:

— До отправления поезда Аткарск — Саратов осталось пять минут. Господа пассажиры, просьба занять свои места в вагонах. Провожающие и наблюдающие, освободите пассажирам доступ к составу.

Толпа загудела, заворошилась. Ручей из людей пошёл волнами во встречных направлениях. Волны ударялись друг о друга, растекались в стороны и постепенно втягивались во внутренности вагонов. Василий высмотрел свой вагон жёлтого цвета, означавший второй класс, и не торопясь подошёл к кондуктору. Возле вагона пассажиров не было.

— Доброго здоровья, господин фельдфебель. Билетик, будьте добры, — выказывая фальшивое почтение, осклабился в дежурной, искусственной улыбке кондуктор. Василий протянул картонку. Проводник молча прокомпостировал билет и указал рукой, приглашая подняться в вагон.

Отделка внутри впечатлила. Вернее сказать, она даже ошарашила. Так уж сложилось, что Василию в той жизни пришлось много попутешествовать по стране в поездах, и убранство современных вагонов он знал отлично. Здесь же двери и рамы окон отделаны красным деревом. Стены оформлены под дуб. Дверные ручки — бронзовые. В купе друг против друга располагались два кресла с возможностью менять положение спинки, которые на ночь можно было разложить, образуя мягкий спальный диван. Этот мягкий диван на пружинах обит живописным мебельным тиком.

Шилов зашёл в купе, устало плюхнулся в кресло и с блаженством вытянул гудящие от усталости ноги. Над перроном пронёсся звон третьего колокола, загалдели провожающие, обер-кондуктор дал свисток, прозвучал, словно звуковой букет, несравненный и громогласный трёхтонный гудок паровоза, и локомотив натужно пыхтя, лязгнув сцепками, стронул состав с места. О, что это был за гудок… Ни один из современных Шилову тепловозов или электровозов не способен выдать такой поразительный гудок. Он завораживал, притягивал к себе внимание, как прекрасная музыка. В нём сконцентрировалось одновременно сочетание трёх сил: утверждения, тревоги и торжества. Да, это было величественно и торжественно.

Медленно за окном проплывали деревья, покосившиеся строения, лесопилка. Взлетает поднятая воздушным потоком опавшая листва и, кружась, стучит в стекло. И слышно этот стук отчётливо. Закаменелые они что ли? А, нет, это в дверь купе осторожно постучали, и в проём заглянул кондуктор.

— Позволите? Господин фельдфебель, к Вам в купе попутчик.

---------------------------------------------------------

[1] Шлифовать уши — обманывать.

[2] Юрик -вор.

[3] Марвихер - Элитой преступного мира были «марвихеры» – карманники высшего класса. Эти воры всегда хорошо одевались, имели поддельные документы и воровали кошельки в банках, театрах, выставках и прочих местах, притягивающих богатых людей. Работали карманники в группах (хервах) и после совершения кражи исчезали из города.

[4] Банщики» - воровали чемоданы у пассажиров поездов и пароходов.

[5] Сазан — богатый человек.

-------------------------------------------------------------

Эпизод 5. Год 1916.

Проводник отступил в сторону и из-за его спины появился благородного вида мужчина с опрятной, небольшой прямоугольной бородой. На носу блестели пенсне.

— Добрый вечер, — приветливо улыбнулся сосед по купе, протиснувшись мимо проводника и устраивая в багажную сетку кожаный саквояж.

— Извините великодушно за неудобства. Припозднился, так сказать. Едва успел. А уж кондуктор к Вам определил.

Мужчина расслабленно опустился в своё кресло. Василий оценивающе посмотрел на попутчика. Сознательно открытый, говорящий о самоуверенности человека, прошедшего огонь и воду, взгляд одновременно с этим цепкий и пронизывающий, основанный на недоверии. Что-то смутно знакомое проскользнуло в памяти. Или они уже где-то ранее сталкивались мимоходом в городе, или же мужчина определённо похож на кого-то из знакомых Василия.

— Позвольте представиться. Михаил Иванович Васильев-Южин. Юрист, — улыбнувшись, протянул руку сосед.

Василий вначале впал в ступор, сглотнул перекрывший дыхание комок, а потом будто шило ему в пятую точку вонзили... Вскочил, схватил руку попутчика и неистово затряс её.

«Ну вот, вот, я же не шизик. Я же вижу, что лицо мне несомненно знакомо!»

— Ну, полноте, любезный. Вы мне руку этак оторвёте, — построил от удивления домиком брови Южин и, слегка отстранившись, с некоторым подозрением посмотрел на Шилова.

«Больно уж нетипичная реакция у этого фельдфебеля на знакомство. Поведение не соответствует ситуации. Какое-то не совсем адекватное. Чрезмерно восторженное. Надо быть на чеку.»

Откуда Южину было знать, что в своё время, как-то по случаю, ознакомился Василий с книгой о большевиках Саратовских земель. И уж про этого пламенного революционера, из так называемой плеяды «старых большевиков», возглавившего вооружённое восстание в Саратове, знакомого лично с Лениным с девятьсот пятого года, когда он Владимиром Ильичом был отправлен на «Броненосец Потёмкин», ставшего после революции одним из основателей советской милиции, и назначенного впоследствии заместителем председателя Верховного Суда СССР, информации в ней было предостаточно.

— Чепаев... Фельдфебель Чепаев... Василий Иванович, — наконец отпустив руку мужчины, представился Шилов.

Василий задумчиво смотрел на Южина... Шальная мысль открыться, довериться проверенному в противостоянии с имперской властью партийцу - большевику, вспыхнула в голове и почему-то стремительно же и угасла. Но в то же время он понимал, что Васильев — это в принципе реальный шанс начать осуществлять то, ради чего Шилов собственно и едет в Петроград. И он интуитивно чувствовал жизненную необходимость убедить сидящего перед ним человека, заставить его поверить ему, Василию.

— Вы, вероятно, будете удивлены, Михаил Иванович, но поверьте мне на слово, я Вас знаю. Нет, нет, я знаю Вас исключительно с положительной стороны. Откуда? Прежде хочу попросить Вас не волноваться. Я не провокатор и не подосланный агент. И это не подстроенная спецоперация охранки. И проводник не за одно со мной... Сами понимаете, что охранка не может знать о Вашем намерении отправиться в дорогу именно сегодня, именно этим поездом. Предугадать, что Вы припозднитесь и волею судеб окажетесь заодно со мной в одном купе.. Просто так сложилось... Даже и не знаю, как и объяснить...

— А Вы попробуйте объяснить. Начните с чего-нибудь. А дальше оно потечёт само собой. По себе знаю. Ну же, смелее, Василий Иванович, — подбодрил его Южин, читая на лице Василия терзания души и понимая, что закрыться от общения будет не правильным решением. Надо попытаться прощупать, выяснить, что за человек перед ним.

— Михаил Иванович... Я понимаю, что в Ваших глазах я выгляжу мутноватым типом, вызывающим у Вас подозрение. Откровенно говоря, находись я сам в подобной ситуации, тоже был бы не доверчив. Какой-то случайный попутчик вскакивает, как ужаленный, и едва не вырывает тебе из сустава руку. Словно всю жизнь только и мечтал познакомиться с человеком, только что вошедшим в купе. Вы, конечно, можете не поверить мне на слово, что я не какой-то изобретательный агент охранки, но это действительно так. Я попытаюсь и надеюсь, что мне удастся Вас в этом убедить. Не сочтите меня за придурка, душевно и психически неполноценного, но всё, что я Вам скажу, если решусь, конечно, является абсолютной правдой.

— Я готов выслушать Вас предельно внимательно и ответственно. Думаю, что мне хватит разума понять, насколько Вы правдивы. Тем более, что должен же я получить хоть какие-то подтверждения тому, что Вы не специально подосланный человек, — спокойно, но убедительно сказал Южин.

Шилов встряхнул головой, будто сбрасывая с себя остатки неуверенности, и провёл ладонью по усам.

— Вы читали у Уэлса «Машину времени»?

Михаил Иванович, не выказав удивления, молча кивнул.

— И как Вы расцениваете это произведение?

Южин, в ответ на этот вопрос, с недоумением посмотрел на Василия.

— Вы хотите со мной поговорить на тему фантастических перемещений во времени? — и, не дожидаясь ответа Шилова, закончил:

— Занимательная книга. Мне понравилась.

— А как Вы считаете, в реальности возможно нечто подобное?

— Ну, настолько подробно, досконально я не анализировал произведение... Это ведь фантастика, — ещё не совсем понимая, к чему клонит собеседник, произнёс Михаил Иванович.

— Я тоже бы не поверил в возможность межвременных скачков, если бы не одно «но».

Шилов вновь кинул испытующий взгляд на Южина и решился:

— У меня не совсем схожая ситуация, но путешествие во времени присутствует. Я — выходец из другого времени.

И Василий вкратце пересказал Южину свою историю.

Васильев-Южин его не перебивал и слушал внимательно. Когда фельдфебель закончил, Михаил Иванович повернулся к окну и с нарочитым вниманием рассматривал навалившуюся за стеклом темноту ночи.

«Все психи убеждают окружающих в обратном, утверждая, что они — нормальные. И по их виду и не скажешь, что он страдает заболеванием. Что же мы имеем в данном случае? Предположить, что это такая безрассудная игра охранки, даже в уме не укладывается. Столкнулся с тихим психом? Если это так, то надо быть в двойне осторожным. Они опаснее буйных. От тех хотя бы знаешь, чего можно ожидать. С другой стороны, так нафантазировать, это какой творческий потенциал надо иметь безумцу. Вот так вот, на ходу. Складно, подробно, с описанием деталей будущей жизни... Ладно, посмотрим, как будут развиваться события».

— Вы знаете, — наконец произнёс Южин, — как это ни странно, но я Вам верю. Всё это, конечно, выглядит фантастически, трудно поверить в то, что к этому необычному стал причастен и я сам, но это настолько чудовищно неправдоподобно, что приходишь к заключению, что это, как раз, реально.

Они пару минут молча смотрели друг другу в глаза.

— А для чего именно мне Вы решили открыть Вашу тайну, Василий Иванович?

— Понимаете, Михаил Иванович, я ведь специально направляюсь в Петроград. Мне известны исторические события, которые произойдут в стране в недалёком будущем. Мне известны люди, которые будут причастны к этим событиям. Вот и хочется мне встретиться с ними и постараться ускорить ход истории, предостеречь от необязательных ошибок, которые они совершат. Мне доподлинно известно, что в столице у Вас есть тесные контакты именно с теми товарищами, которые меня интересуют. Встретив Вас, я подумал, что это провидение. Да, я в курсе, что Вы не имеете непосредственного отношения к Петрограду и что раскачивать революционную ситуацию Вы будете в Саратове. Возглавите вооружённое восстание в следующем году. Всё это я знаю. И знаю это я наверняка. Более того, на Ваше счастье, я знаю, как всё будет развиваться. И я могу подсказать, как и что лучше сделать. Не только в Саратове, Питере, но и по всей стране. К кому вам, большевикам, стоит пристально присмотреться, а от кого и от чего безоговорочно отказаться. Мне бы хотелось, чтобы Вы свели меня с Петроградским Комитетом.

— Ну-ка, ну-ка, любопытно, — вскинулся Южин, словно не обратил внимания на желание Шилова выхода на членов Петроградского Комитета, — и что же Вы знаете?

— Давайте я сделаю небольшой набросок? — и, не дожидаясь согласия, продолжил:

— Этот год для Саратовского комитета складывается не просто. Многих активистов арестовали и выслали. Газету пришлось закрыть.

— Ну-у, знаете ли? — иронично протянул Южин. — Это ни для кого не является большим секретом. Особенно для охранки.

«Что же ты за фрукт, Василий Иванович Чепаев? Ни много ни мало, а Петроградский Комитет тебе сразу ай. Ну-ну! Верно сам себя назвал мутным. Может быть стоит в Саратове вежливо от него отвертеться и убраться подальше восвояси. Или взять у него координаты, где он намеревается остановиться, посоветоваться с товарищами, а потом уже решать: стоит ли с ним продолжать общение или же забыть, как страшный сон и усилить бдительность. Если ты нам не товарищ, то ошибка чревата для столичных большевиков».

— Верно. Многие могут знать, что саратовские большевики получили письма от «Чёрной руки» с угрозой физической расправы. И Вы в том числе получили тоже. Наверное, ни для кого не является секретом и то, что небольшой дом Горанжиной на Царицынской улице, так называемый «Маяк», стал центром саратовских большевиков, центром всего рабочего движения в городе. Общеизвестным является и факт того, что Тихон Хвесин на полную катушку использовал своё ремесло цирюльника и, благодаря этим его способностям парикмахера, ссылку в Тургайскую область непостижимым образом удалось заменить солдатчиной.

Только представьте: ссылку на работу брадобреем в тылу, далеко от фронта. Каково? Вы бы так смогли? Тут навыки изворотливости нужны или... или нечто иное, как считаете? Может быть, лояльное отношение охранки? Хвесин остался, и остался не абы где, а в офицерском собрании девяносто второго полка в качестве парикмахера. Неплохо пристроился, правда? А в сапожной мастерской полка работает Лазарь Каганович, который в будущем, кстати, станет видным политическим деятелем. В двадцать пятом году будет избран Генеральным секретарём ЦК партии Украины, а в тридцать пятом станет народным комиссаром путей сообщения страны. Для многих все эти моменты, возможно, и не являются секретом. Кроме информации о том, что касается будущего названных лиц.

А вот о том, что лично у Вас, Михаил Иванович, с Тишей личная неприязнь, натянутые отношения, назовём это так, об этом многие ли в курсе, скажите на чистоту? А не закрадывались ли и в Вашу голову крамольные мысли насчёт этого соратника? И задумайтесь, по какой такой причине у него маниакальная одержимость — отодвинуть, затоптать Вас. Кстати, довольно скоро он открыто заявит товарищам большевикам, что у него с Вами большие разногласия, и что Вы никакого, слышите, в течение трёх лет, с четырнадцатого года, никакого активного участия в партийной работе не принимаете... Вы, собственно, так, с боку припёку. А вот он, весь такой геройский, едва на амбразуру своей цирюльской грудью не бросается...

Заметив недоумённый взгляд Южина, Василий пояснил:

— Ну, не в том смысле, что реально пулемёт грудью закрывает, а, как он считает, благородно, самоотверженно, рискуя свободой, героически проводит среди солдат повседневную массово-агитационную работу — лозунги большевиков сообщает массам. Стрижёт этак одного солдатика и в ухо нашёптывает: «Поражение своего правительства в войне, вот наше всё». Посадил в кресло второго и ему дует по ушам: «Братание солдат враждебных империалистических армий. Запо-омни!» Подвиг? А как же...

Южин прыснул в кулак, но брови, с наигранным удивлением, вскинул.

— Хвесин... Действительно, про наши взаимоотношения с Тихоном никто не знает. А если допустить, как Вы намекаете, на его связь с охранкой, то он мог и про нашу взаимную любовь друг к другу рассказать. А охранка воспользоваться этими сведениями. Как Вам такой вариант?

— Доказательств сотрудничества Тихона Серафимовича нет. Они нигде не всплывали и в будущем. Это только мои личные предположения. Уж больно странным оказалась замена каторги службой парикмахером в тылу. А карьера у него сложится довольно неплохо. И армиями покомандует, и в тридцать пятом году возглавит Саратовский крайисполком Советов.

— Край? Вы сказали — край.

— Да, с тридцать четвёртого по тридцать шестой здесь будет Саратовский край, а потом переименуют в Саратовскую область.

«Чем я рискую в данный момент? Если всё-таки это операция охранки, в чём я уже сомневаюсь, то информации обо мне у Чепаева и без того достаточно, чтобы что-то узнать у меня новое. Если же поставлена задача влиться в Петроградский Комитет через меня, то слишком уж сложная комбинация, принимая во внимание фантастические рассказы путешественника во времени. Да и то, что он рассказывает, уже нельзя просто списать на бред психа. На такое и Уэлс, наверное, не способен бы был. Ладно, продолжим беседу в узком кругу. Присмотрюсь ещё хорошенько».

— Ну довольно, Василий Иванович. Нам осталось всего ничего, с полчаса пути, давайте-ка мы поступим следующим образом. Если Вы не возражаете, то с вокзала мы проедем ко мне домой...

— На углу Приютской и Московской...

— И это Вы знаете... Ну, собственно, чему тут удивляться? Да, проедем ко мне домой, и за поздним ужином поговорим более предметно. Вас устроит такой вариант?

— Вполне.

Эпизод 6. Год 1998.

Тихон сидел на скамье рядом с домом, опершись руками на старенький посох, и своими бесцветными глазами изучал Сысоева. Владимир Николаевич ощущал себя перед старцем беспомощным юнцом. Нет, он его не боялся. Ещё чего. Но какой-то внутренний холод останавливал от привычной ему манеры общения с людьми. Старик не проронил ещё и слова, а Сысой его уже уважал.

— В дом не зову. Не можно вам, — наконец выплеснулось из уст старца.

— Что привело вас, чада, в наше поселение? Давно чужаки тут так вольготно не хаживали, — и, как-то недобро вызывающе, всхохотнул.

Сысоя передёрнуло. Он, словно ища поддержки, вскользь окинул взглядом своих братков, стоявших полукольцом метрах в пяти.

— Ты, отец, не подумай чего дурного. Не разбойные люди мы. Недалеко от вас прииск хотим развернуть. Государство задание нам дало — золото искать. Презренный металл.

Тихон размерено кивал головой.

— Я умом-то не трёкнулся ишшо. Кой-чего ведаю. Коль дали вам волю — ишшите. Не могу же я запреты чинить. Я природе сострадаю. Вреда вы много принесёте. Тайга кедровая тут уникальная, реликтовая. Места недоступные. Но вы, всё едино, вертолётами завезёте оборудование, технику. Порушите всю округу. Растения редкие изничтожите. Зверя распугаете. Реку загадите. Уйдёт и хариус, и таймень. У вас ко мне всё али есть ишшо помимо?

Владимир Николаевич достал сигареты и хотел было закурить, но, наткнувшись на осуждающий взгляд Тихона, с сожалением запихнул пачку в карман.

— Отец, доложили мне мои следопыты, что мужики тут у тебя пропадают прямо в воздухе...

Старец усмехнулся. И бесстрастным голосом, с нарочитым равнодушием, холодно провестил:

— Мне сие чудо не ведомо, чадо.

Терпение Сысоя переплеснуло через край. Скорее даже его больше взбесило спокойствие и безразличие старовера.

— Старик, ты не тупи… — зашипел сквозь зубы Владимир Николаевич.

— У тебя тут какой-то невидимка куражится над людьми. Мои пацаны сами видели, как он исчез в тумане…

Тихон вдруг резко почернел лицом, и до того глубокие морщины на лице проступили ещё отчётливее. Он горестно вздохнул.

— Что я могу тебе сказать на это?.. Есть у нас ведун, который может исчезать в нужные моменты и следить за нашими недругами. Но он почти никогда не появляется. Лишь в годину рокового выбора. На ратный подвиг приходит спаситель края отчего.

Хотите жути — получайте жуть. Старец писаное в древнем фолианте Демида изучил досконально и всевозможные страшилки знал наизусть.

— О-о! И по-человечески мы говорить, оказывается, умеем. Спаситель, говоришь?.. А скажи, старик, появится твой невидимка, если я начну твою паству резать, как баранов?

Отче ядовито и многозначительно ухмыльнулся.

— А ты спробуй… Смертушкой ты нас не запужаешь. У нас с ней особые отношение. Мы воспринимаем её как переход к лучшей жизни. А вся жизнь, она и есть подготовка к смерти. Я уж к ней с сорока годов на чердачок домовину поставил. Пужать он вздумал... Как Бог дасть… Мы люди мирные. Нас не трогают и мы никого не трогаем. Рыбу промышляем, пушнину бьём… В глаз… Чтобы шкурку не портить… Мушшины у нас все как един охотники знатные. Вот скажи, мил человек, ты хоть одного в поселении из мужеского пола видишь? Не утруждай себя ответом… Не видишь… А они здесь… — Тихон обвёл округу рукой.

— И прошли вы к общине никого не увидев. А они кажный ваш шаг блюли. И вы все до единого сейчас — в прицеле… На твою макитру три ствола смотрят. Ты не сомневайся, мы сможем отмолить свой грех в случае лишения вас жизни, если такая необходимость вдруг наступит. Но лучче ба до того не доводить…

Сысой поскоблил за ухом.

— Угу! Ты суслика видишь? А он есть... Уважаю, старый. Аргументы железобетонные приводишь… Только ведь и я не рубанком струган. Не собираюсь я с тобой пукалками в войнушку меряться. Вертушку пригоню и пожгу твои хибары со всем твоим выводком, к ебени маме.

Тихон пронзил Владимира Николаевича испепеляющим взглядом.

— Даже если ты изловчишься изничтожить всех наших праведников, жён их и чада малые, невидимка однако останется и будет забирать души ваши мерзкие по одной из невидимости и преследовать будет он до полного изничтожения всех, кто посягнул на покой поселения. И вбей в свой мозг неандертальца, что ответ настигнет не только тех, кто пришёл с оружьем сюда, но даже и того, кто причастен к появлению недругов в нашей округе. И всю родню их до седьмого колена. А воин мщения уже в пути…

— Ну ты страху нагнал, пень замшелый, уж и не знаю, обоссаться мне или как?

— Я сказал, ты услышал, — старец с трудом, но степенно поднялся и, прикладывая усилия, чтобы не горбиться, прямой, с гордо поднятой головой направился в дом.

Он не удостоил Сысоя прощального взгляда и не обернулся к нему, когда у того зазвонил спутниковый телефон.

— Чего тебе? — с нескрываемой злостью крикнул в трубку Владимир Николаевич.

Слушал он не долго.

— Я понял…

Сысой посмотрел на дверь, за которой скрылся Тихон, и повернулся к Колобку.

— Сворачиваемся. Уходим. Сеня дуба дал.

— Какой Сеня? Министр?

— Министр, министр.

— И шут с ним... Он нам кто? Кум, сват? А тут-то чего?

— Ну их в матню, Вова. Мутно тут всё. Стрёмно как-то... Чуйка у меня не хорошая.

— А золото как же? Крысы кабинетные не поймут.

— И золото их ебучее нахер бы не впёрлось. Хотят — пусть свою «пехоту» присылают и могилки им роют загодя. А мне своих пацанов терять не в жилу.

Солнышко улыбнулось робким лучиком сквозь разрывы туч. Торопясь, играючи, дёрнуло припавшую к земле траву, и тут же заморосил мелкий, нудный дождик. Чистая тайга зазвенела озоном. Дождь облизывал всё. Дыхание терзал избыток кислорода. Духмяный аромат маральника колыхался лёгким палантином над готовящейся ко сну тайгой. Природа удивляла. Тёплая погода запустила повторное цветение багульника.

Кутаясь в плащ-накидки, спотыкаясь о камни и незлобливо матерясь, небольшая вереница людей уходила... жить.

* * *

… — Ты оху… Ёб… Я… — слова спотыкались во рту у Зубова.

— Ты понимаешь, ЧТО ты сейчас сказал? Ты осознаёшь, ЧТО тебя ждёт? А с тобой и меня в придачу!

Владимир Николаевич крутанул на столе апельсин, подмигнул Колобку и с томным вздохом прошептал в трубку:

— Да наложит Господь печать на твои уста, сквернослов Зубов. Дышите носом, Иван Семёнович, — И полным презрения голосом продолжил:

— Ну поведай мне, тёмному, ЧТО же меня такое ждёт? Только прежде чем хайло своё раззявить, послушай меня, убогий. Я в своих ладонях московскими бабками не похрустел. Не единым червонцем. Более того, я потратил свои личные тугрики на организацию разведывательных проходов моих парней. А вот ежели ты уже успел побарахтаться на паркете в куче со столичными купюрами, хапнул их, то ты, придурок, поспешил. Не хапай деньги раньше времени, если, конечно, заранее не замышляешь швырнуть бабкидающего. Дождись развития процесса.

Зубов молчал. Натужно сопел, переваривая услышанное. Понимание того, что казалось бы только-только обернувшаяся реальностью мечта о безбедном существовании себя любимого и всего потомства, рушится с грохотом горного камнепада, вынуждало непроизвольно заскулить, завыть. И мыслей о том, каким образом можно исправить ситуацию, истеричный мозг не подкидывал.

— Ты можешь что-то предложить, подсказать? — ещё находясь в состоянии гневного невроза прохрипел Зубов.

Сысоев не стремился к полному разрыву отношений с Иваном Семёновичем. Он отлично помнил наставления благородного вора Мутая: «Кто плюёт против ветра, плюёт себе в лицо», и осознавал, что, правильно разрулив с москвичами щепетильную для чиновника ситуацию, при содействии Зубова в дальнейшем можно поиметь доход с иных проектов.

— Давай примем образовавшуюся проблему как благо. Ты хотя бы задумывался, в какие затраты может вылиться организация добычи золота в той точке? Понимаю, что не царское это дело. А вот я не великий барин. Гордость свою в жопу засунул и весь маршрут до предполагаемого места добычи промерил своими пятками, и могу тебя заверить, что рисунок на карте и реальность – две большие разницы. Ну и три – четыре маленькие к этим разницам в придачу. Чтобы туда забросить необходимую технику, оборудование, придётся столько вбухать, что весь твой добытый презренный металл и на десятую часть этого не потянет. Ну, разве что в лотках мыть, кирками долбить, лопатами кидать и лошадьми возить.

— Да как же так?

— А ты проверь. Прикинь и донеси московским. Мне пургу гнать резону нет. Ведь это всё на раз проверяется, — Владимир Николаевич замолчал, ожидая ответной реакции Зубова, но ответа не было.

— Тебе твои москвичи ещё спасибо скажут за то, что остановил их вовремя. Оградил от бешеных трат. Я тебе предлагаю подумать над другим проектом. Глобальным и денежным. Мы же с тобой — швейцарские Альпы. Не забыл? Сам Бог велел у нас туризм развивать. Вот где местный золотой Клондайк. Базы отдыха, курорты, отели, гостиничные комплексы, кафе, рестораны, казино, канатные дороги, трассы для катания, пункты проката... Да много чего можно развернуть для активного отдыха в горах. И со всего этого потекут к нам ручейки, реки тугриков... Сдадим клятым москвичам родную республику.

Москва с предложенным вариантом вложения денег согласилась без особых возражений.

----------------------------------------------------------------------------

Эпизод 7. Год 1916.

Состав к Саратовскому вокзалу подошёл с задержкой в четыре минуты. На перроне было довольно многолюдно от возбуждённых встречающих. Василий с неподдельным интересом окинул взглядом изящные башенки с флюгерами, задержался на часах и вслед за Южиным вошёл в вокзал. В здании из зала ресторана доносилась оркестровая музыка, которая с нерастраченным задором толкалась о стены и вырывалась на простор через двери, которые постоянно открывали пассажиры, с одной стороны входя с перрона и выходя на привокзальную площадь с другой.

На привокзальной площади Михаил Иванович махнул призывно извозчику, стоявшему под освещавшим небольшой пятак фонарём, и попутчиков довольно резво и комфортно доставили к дому Васильева.

Разговор затянулся до рассвета. Мария Андреевна накрыла на стол не хитрую закуску, посидела минут двадцать, уперев подбородок в собранные в «замок» руки, глядя с чувством затаённой нежности на увлечённого доверительным разговором мужа, скептически покачала головой, не доверяя услышанным речам, и ушла спать.

Южин остался вполне удовлетворённым ответами и подробными пояснениями Василия на возникающие без конца вопросы. Но информации было настолько много, что одномоментно освоить её, разложить по сусекам, не представлялось возможным.

— Вот что, Василий Иванович, пойдем-ка мы с тобой сейчас отдыхать. Днём я встречусь с некоторыми нашими товарищами, предупрежу их, и мы с тобой отправимся в Петроград. Вопросы очень серьёзные. Повстречаемся со Шляпниковым, Молотовым... Там поглядим, с кем ещё... Тема твоего межвременного прыжка щепетильная, и мне не хотелось бы, чтобы в эту тайну было посвящено много народу. Ты, думаю, в этом тоже заинтересован. Надо трезво обдумать, взвесить, кому можно довериться. Твои знания — это бомба. А тебе следует хорошенько вспомнить тех, кто до конца оставался преданным ленинцем, а кто свернул в сторону. Билеты до Москвы я заеду куплю.

Южин медленно поднялся со стула, смахнул со скатерти несуществующие крошки и вопрошающим взглядом посмотрел на Шилова.

— Василий Иванович...

— Я понял, что Вы хотите узнать, Михаил Иванович, — остановил Южина Василий.

— Я очень надеюсь на изменение истории. Мне бы очень этого хотелось... В моей — в тридцать седьмом… Не своей смертью.

Южин горестно вздохнул.

— Непривычно… и, откровенно говоря, не особо приятно знать, когда придёт твой час. А ежели историю изменить, то и день измениться может? Как считаешь, Василий Иванович? Хотя в новой действительности он и раньше наступить может… Но я то этого… и ты тоже, знать не будем… Довольно… Пойдём спать.

Михаил Иванович вышел из зала, но тут же неожиданно развернулся, и шедший следом Василий едва не боднул его головой.

— Постой, ты что же, и про себя знаешь?

— Знаю, — коротко выдохнул Шилов.

— Если Вы имеете в виду Чепаева, то в девятнадцатом году. В боях Гражданской войны под Лбищенском. Станет известным комдивом. Народным героем. Про него снимут знаменитый фильм. Но я категорически с таким исходом не согласен и думаю судьбу слегка подправить. Надеюсь, что сам Чепаев так же не будет против. Нам надо долго жить.

Южин задумчиво потеребил бороду.

— Скажи, Василий Иванович, не рухнет ли мир, если историю начать менять? Ведь она уже свершившаяся. И тут мы начнём её ломать. Прошлое нельзя менять.

— Ох, Михаил Иванович... — покрутил ус Шилов.

— Мы прошлое и не меняем. То, что мы сделаем сейчас, является настоящим. Вообще, в моей истории что-то подобное получило термин «эффект бабочки». Предполагается, что прошлое изменить нельзя. Когда ты переносишься назад во времени, то в этот же миг образуется новая реальность, в которой и происходят изменения. А в текущем настоящем, из которого ты перенёсся, всё остаётся неизменно. Но одновременно рассматривается вариант, что даже небольшое влияние на ту или иную систему может иметь значительные и непредсказуемые последствия в будущем. Я идею «эффекта бабочки» ставлю под сомнение и считаю, что теория «эффекта бабочки» несостоятельна. Направление движения и внутренние законы развития среды могут быть настолько сильными, что даже крупные изменения могут быть поглощены естественными процессами. [1]

— Мудрёно как-то! То есть, ты абсолютно уверен в том, что твоя история не может идти параллельно нашей?

— Я проверил. Здесь и сейчас — моя реальность. Именно из неё моё сознание сюда перенеслось.

— Проверил... А ты не допускаешь, что до определенного момента идёт одна линия истории, а в какой-то миг она начинает разветвляться и далее двигаться уже по своим рельсам? После того, как произойдут изменения.

— Каждый из нас — всего лишь крупинка огромной истории человечества. Надеюсь на то, что мы будем менять нашу реальность и она не получит никаких ветвей от основной линии времени. Набьём такую колею, из которой не выскочишь в сторону на бровку. В крайнем случае в восемнадцатом году сможем проверить.

— М-да-!... Интересный ты человек, Василий Иванович... В толк не могу взять... Невообразимо... Вот из твоего рассказа получается, что тебе от роду годков этак двадцать пять, двадцать четыре... Чепаеву, как ты пояснял, на момент твоего вселения, было двадцать девять. Внешне сейчас ты выглядишь лет этак на тридцать с копеечкой... Рассуждения у тебя, батенька, мужчины, повидавшего жизнь и окончившего академии. Может у тебя там ещё и третий подселенец?

— Ну значит, Чепаев всё-таки не дремлет окончательно, а исподтишка правит мной, — задорно засмеялся Василий.

— А если серьёзно говорить, Михаил Иванович, то я ведь не приходскую школу окончил. Багаж знаний у меня за спиной — дай Бог каждому. И десятилетка, и военное училище... Ну и жизнь маленько ситуаций наподкидывала... Так что... Душой я молод, а головой — старик.

— Ну так, может быть, старик законспирированный, ты со мной на «ты» начнёшь общаться?

— Не смогу, Михаил Иванович. Ведь даже Чепаева Вы по возрасту старше. Я уже не говорю про себя. А старшему тыкать я не смогу. Вы уж извините. Уважительное отношение вбито в подкорку у меня с детства, — отчеканил Василий.

— Я тебе скажу один раз, а ты постарайся услышать: среди членов нашей партии практикуется обращение друг к другу на «ты». Независимо от возраста и должности. И это, поверь, не проявление какого-то оголтелого панибратства. Так уж повелось изначально без лишних обоюдных договорённостей. Ты, конечно, не член партии ещё, но ты, надеюсь, наш единомышленник. Товарищ. Так что, давай-ка соответствуй! — припечатал Южин.

----------------------------------------------------------------------------

[1] Оказалось, что в квантовом мире «Эффекта бабочки» не существует. Американские физики-теоретики решили проверить теорию на практике, воспользовавшись мощностями квантового компьютера IBM-Q. С его помощью они смоделировали ситуацию, в которой время течет в обратную сторону. В то же время в созданное прошлое были запущены несколько квантовых зарядов – кубитов, которым перед началом эксперимента был нанесен некоторый ущерб.

Однако попавшие в альтернативное прошлое «путешественники во времени» практически не изменили хода истории. Что может свидетельствовать о несостоятельности теории «эффекта бабочки»).

Эпизод 8. Год 1916.

… Время в пути даже не прошло, а натурально пролетело.

Нет, положа руку на сердце надо признать, что в итоге от изнурительной беседы Шилов прилично устал и ощущал себя донельзя выпотрошенным, но был доволен как шейх, изменивший своему гарему с парочкой других гаремов. Видами за окном Василий особо не любовался. Ничего примечательного там не было. В паровозных клубах дыма уползали прочь голые рощи, грязные избушки придорожных деревушек.

Всё, что когда-то ранее им познавалось и записалось на ленту сознания, вытаскивалось теперь из глубин памяти, и всю дорогу от Саратова до Москвы Василий рассказывал о людях, одни из которых в настоящее время ещё даже и не стали большевиками и вообще не догадываются, что станут ими, другие же были партийцами с уже приличным стажем. Но определенно можно сказать, что и те и другие в будущем зарекомендуют себя как настоящие патриоты своей Родины, искренне верящие в то, что делают. Которые даже в мыслях не допускают возможность проявления каких-либо, хотя бы мизерных, злоупотреблений своим положением. Искренне считающие неприемлемым стремление к собственной выгоде и уверенные в недопустимости откровенного пренебрежения насущными нуждами, проблемами жителей страны. Истинные защитники интересов простого народа.

Прерывались сотоварищи от беседы лишь по естественным надобностям. На остановках выходили вдохнуть свежий воздух после вагонной спёртости и размять ноги после тесноты купе, да перекусили разок тем, что собрала Мария Андреевна в поездку.

Южин, старательно записывая наиболее значимую информацию, добросовестно мучил карандаш, время от времени правя его маленьким ножичком. На подъезде к Москве на столике скопилось уже с десяток листов, мелко исписанных сокращёнными, лишь самому Михаилу Ивановичу понятными знаками.

— Знатно, однако, потрудились, — потягиваясь произнёс Южин и, разровняв в стопку ударом о стол кипу заполненной бумаги, запихнул её в портфель.

— Стало быть, прибываем. Давай-ка собираться, Василий Иванович!

Отблески солнца плясали в оконных переплётах. Солнечные зайчики задорно отскакивали от стёкол и щекотали глаза Василия. Хороший октябрьский день.

Поезд втянулся на платформу Саратовского вокзала Москвы.

Вагоны различных классов на удивление дружно выплюнули из своей тесноты приехавших, и они, обгоняя друг друга, толкаясь, спеша, колыхающейся массой различного достатка, двигались к выходу, у которого блестели надраенными нагрудными бляхами кондукторы.

Не обращая внимания на их зазывные кличи с названиями гостиниц, Шилов и Южин вышли на привокзальную площадь. Выстроившиеся как на параде извозчики, приподнявшись на дрожках, жестами рук заманивали к себе. Шилов кинул вопросительный взгляд на замершего на месте, как вкопанного, Михаила Ивановича.

— Чего тормозим, Михаил Иванович? Извозчика берём?

— Ты знаешь, Василий Иванович, тут такое дело... Закрутился совсем и забыл с тобой посоветоваться... Несмотря на то, что местное областное бюро руководит партийными организациями в тринадцати губерниях, я не планировал встречаться с московскими товарищами. К сожалению, слишком много среди партийцев в городе агентов охранки. Но мне перед отъездом передали, что Милютин звонил в Москву и ему сообщили о находящемся сейчас в городе Фрунзеэ. Ты о нём много чего лестного порассказал, вот я и решил, что стоило бы нам с ним повидаться. Позвоним ему с Николаевского, он подъедет до отправления поезда и мы побеседуем. Ты не против?

— Да ты что, Михаил Иванович. Я, разумеется, всеми руками «за», — обрадованно воскликнул Василий.

Ещё бы, упустить такую возможность пообщаться с великим Фрунзе... Да ни в жисть. Тем более, что довольно странным выглядит нахождение Михаила Васильевича в Москве. Произошли изменения в развитии исторических событий или что? Всё же это иная реальность? Он же ещё в апреле уехал из Москвы и сейчас должен быть в Минске.

Васильев махнул рукой, призывая извозчика, и к ним споро подкатила ладная, чистая бричка с кожаным тентом. Опрятный внешний вид ямщика вызывал к нему доверие.

— На Николаевский, любезный, — забираясь на сиденье сказал Южин.

— Только прошу сердечно, не тряси сильно.

Василий без промедления заскочил следом.

— Не извольте сумлеваться, барин. Домчим как по перине, — откликнулся кучер и легонько щёлкнул вожжами по крупу лошади.

Ход у брички и правда оказался плавным.

На Каланчёвской площади экипаж подкатил к зданию Николаевского вокзала, воткнувшись в череду уже стоявших бричек. Получив свои честно заработанные боны, номиналом в пятьдесят копеек, [1] извозчик торопливо подъехал к опрятно одетому мужику, всем своим внешним видом указывавшему, что он здесь главный. Никола Аношкин, в просторечии – Кашинский, значившийся у жандармского управления как исправный «барабанщик» Кеша Озерок, у Николаевского вокзала «держал шишку» [2]. Миротворец многочисленных конфликтов привокзальных земель. Это была его территория. Чужаки сюда не допускались. Нет, привозить ездоков можно было на любой вокзал, но вот забирать – только со своего. Все прибывающие извозчики спешили к Николе с донесением, какого типа пассажиры были доставлены. А Кеша уже сам решал, сообщать ли охранке или же оставить без внимания информацию.

Проводив оценивающим взглядом Василия с Южиным, Никола молча кивнул извозчику и милостиво указал на место, куда мог воткнуть свой экипаж возница. До самого входа в здание вокзала Шилов чувствовал буравящий его лопатку глаз «шишкаря». И он отдавал себе отчёт, что это не психическая патология, а Никола действительно пристально смотрит на него и на Михаила Ивановича.

Купив билеты, Василий с Южиным прошли к телефону-автомату.

— Барышня, сорок пять ноль шесть, будьте добры, — прокричал в трубку Южин.

Через пару минут его соединили.

— Арсений? Южин на проводе. Я проездом на Николаевском и есть необходимость повидаться. Есть у тебя такая возможность?... Жду!

Повесив трубку, Михаил Иванович задумчиво рассматривал аппарат. Наконец повернулся к Василию.

— Голос у Миши какой-то встревоженный... Давай-ка пройдём на привокзальную площадь, подождём и понаблюдаем.

Тротуар у вокзала неожиданно оказался заполненным людской массой. Буквально минут пятнадцать назад здесь прохаживались редкие пассажиры и зеваки, а теперь же вокруг бурлила жизнь. Рядом с афишной тумбой, разместившейся вплотную к проезжей части, серой шинелью выделялся солидный городовой. Этот представитель власти соответствовал всем критериям отбора. Лет тридцати, высокий, подтянутый, с отличной выправкой. Здоровье так и пёрло из него наружу. И конечно же в руке у него присутствовал неизменный атрибут профессии — свисток. Несколько в стороне от городового кучкой толпились человек десять извозчиков. Они, размахивая руками, оживлённо что-то обсуждали, перебивая друг друга и дробно смеялись. Словно преследуя цель взять в кольцо представителя власти с другой стороны, в форменной одежде с огромными бляхами на правой стороне груди, толпились носильщики с тележками.

-----------------------------------------------------------------------

[1] Боны мелких номиналов в 1916 году выпускались в Российской империи вместо монет. Боны полностью вытеснили из обращения разменную монету. Номиналы бон были: 1, 2, 3, 5, 10, 15, 20 и 50 копеек.

[2] Выражение «держать шишку» относится к жаргону и означает: властвовать, быть главным, в авторитете.

-----------------------------------------------------------------------

Эпизод 9. Год 1916.

Со стороны Рязанского проезда на площадь выехала пролётка, в которой находились два пассажира. Один из них сидел напряжённый, поставив ногу на подножку экипажа, и нервно поглядывал назад. Коляска шустро направилась к стоявшим у тумбы Южину с Василием. С сиденья кто-то привстал и призывно помахал рукой

— А вот и Михаил... И не один... С ним, похоже, Химик, — повернулся к Шилову Михаил Иванович, с тревогой наблюдая за подъезжавшим транспортом.

Пролётка уже подкатывала к тротуару. Следом за ней, отставая буквально на пару десятков метров, явно стараясь догнать, приближался фаэтон, из которого, не дожидаясь полной его остановки, выскочил мужчина возраста далеко за сорок, одетый в английском стиле с чёрным котелком на голове. Он резво, отмахивая в такт зажатой в руке тростью, припустил к остановившейся впереди коляске. Раздался пронзительный звук свистка городового, который, заметив определённо говорящую о принадлежности бежавшего человека к известной службе, придерживая полы шинели, порысил так же к остановившемуся экипажу.

— Господин Бубнов, — ещё не добежав до пролётки, закричал человек в котелке, — вы задержаны.Он опёрся локтем на колесо экипажа, который привёз Фрунзеэ с Бубновым, и загнанно хватал ртом воздух, хоть и пробежал – то от силы не полный десяток метров. Городовой пристроился рядом с ним, всем своим видом давая понять, что он в любой момент готов исполнить свои обязанности, зорким коршуном блюдёт за подлежащим задержанию гражданином и не предоставит ему удобного случая, не даст ни малейшего шанса улизнуть.

— Господин хороший, — раздался сверху голос извозчика, — ко мне вопросов не имеется, могу отъехать?

«Котелок» отвлёкся, подняв взгляд на возницу, и отмахнулся вяло рукой, мол, свободен.

За промелькнувшие мгновения ситуация на площади резко поменялась. Внезапно раздался прерывистый, залихватский свист, и извозчики гурьбой, как будто только и ждали этого звукового сигнала, двинулись в направлении тумбы и вроде как непроизвольно затёрли блюстителей порядка в своих рядах. Носильщики как-то неожиданно дружно, одновременно покатили свои тележки мимо застывших в оцепенении Южина и Шилова, отсекая городового с «котелком» от Бубнова. Химика кто-то дёрнул за рукав, облапил его ладонь и сквозь толпу потащил в сторону от вокзала. Туда, где находилось оборотное паровозное депо. Василий краем глаза отметил, что это был местный «смотрящий» Кеша.Южин, не растерявшись, потянул за собой Фрунзеэ.

В здании вокзала Южин быстро купил билет на поезд для Михаила Васильевича.— Михаил Васильевич, тебе оставаться в Москве не безопасно. Ты едешь с нами в Петроград, — предвосхищая возможные вопросы, тоном, не терпящим возражений, пояснил Михаил Иванович.

— В пути поговорим и объясним, с какой целью я позвал тебя сюда на встречу.Южин непроизвольно поскоблил ногтем переносицу и возбужденно хохотнул:— И надо сказать, удачно мы тебя позвали, а? Химика вот от охранки отбили. Тебя спасаем.— Ну, положим, отбили не вы, — широко улыбнулся Фрунзеэ, — а биндюжники, но всё равно — спасибо!Оставшееся до отправления поезда время, чтобы не привлекать к себе внимание всполошившихся жандармов, метавшихся из стороны в сторону, решили скоротать в ресторане. Разговоры вели о пустом, ни о чём не значащем, не представляющем интереса сторонним посетителям. О том, как воевал Василий, за что получил Георгиев, как поживает Мария Андреевна и о многих других пустяках.

За час до отправления состава бригадир кондукторов громко объявил о посадке и ударил в колокол. Вообще, эти гонговые звуки колокола через каждые десять минут изрядно надоели Шилову. Кричали перронные кондукторы, кричал бригадир, кричали отъезжающие и провожающие, гремел колокол — гам стоял невообразимый.

На подходе к вагону их остановил выскочивший из ниоткуда, как чёрт из табакерки, Кеша.— Здравия вам, господа революционные борцы, — с кривой усмешкой просипел он.

— За товарища своего не бздите. Я его к надёжной паровозной бригаде пристроил. Прикроют. Не сдадут. Так что, он тоже в вашем составе. Вот, билетик ему, — Никола протянул «картонку».

— Через пару полустанков вы до паровоза сходите, заберите его к себе в вагон.Южин недоверчиво повертел пальцами билет, посмотрел внимательным, испытующим взглядом в серые глаза "шишкаря".

— Ну чего ты буравишь меня? Не из ваших я, не из ваших. Но и от тех стараюсь отдалиться. Голова своя на плечах имеется, и размышлять умею. Кой чего да вижу.

Южин подумал секунд пять, а потом протянул для пожатия руку.— Спасибо Вам! Вот, возьмите, — Михаил Иванович достал бумажник и, вынув из него деньги, отсчитал несколько ассигнаций.

— Здесь за билет и за вашу помощь. Кеша молча принял купюры и, не пересчитывая, сунул их куда-то за отворот пальто.— Надеюсь, господа заговорщики, что ваши потуги не напрасны и придёт когда-нибудь ваше время. А тут и я свой пирожок в борьбу закинул. Глядишь, и вспомните. Прощайте, — приподняв картуз, сказал Кашинский и скрылся в толпе провожающих .Отдохнувшая в оборотном депо паровозная бригада заняла свои места в будке машиниста, дождалась, когда обернут на поворотном круге паровоз в сторону родного Петрограда, и филигранно, без толчков, подвела локомотив к составу.

Эпизод 10. Год 1916.

Кондуктор был весьма удивлён, когда Южин привёл на полустанке к вагону пассажира, да ещё и с билетом. Он вертел «картонку» между пальцев одной руки, второй усердно царапал затылок, сдвинув фуражку на лоб, и придирчиво поглядывал исподлобья то на Южина, то на Бубнова.

— Уважаемый, у Вас нет абсолютно никаких оснований для волнения. Компостируйте смело. Так сложились обстоятельства, что господин по служебной необходимости вынужден был отбыть на этот полустанок и не имел возможности поспеть к отправлению поезда на Николаевский вокзал. По этой причине он там и не сел со всеми в вагон. Билет нами был куплен в надежде на то, что господин решит служебные дела быстро и будет вовремя к посадке. А за Ваши невольные неудобства примите в знак нашего уважения бутылочку «Красноголовки». «Белоголовку», уж простите, мы сами отпробуем.

Бутылка сорокаградусного «Горячего вина» с белой крышкой отличалась от второй, самого массового продукта, называемого «казёнкой», двойной очисткой и разницей в стоимости на двадцать копеек. Вполне достойный презент. А если брать во внимание ещё и действие введённого императором в стране «сухого закона» и отсутствие возможности свободного приобретения горячительного, разве что в ресторане (да и то не каждому подадут), то значимость подношения Южина возрастала кратно.

— Благодарствую, Ваше благородие. Только тут такой момент, понимаете, сложился... Сами же знаете, что билеты продаются без мест и, как на грех, мой вагон на этот час загружен полностью. Обычно полупустыми ходим, а нынче... Прорвало всех в одночас ехать. Видите, — кондуктор раскрыл сумку для билетов, карманы в которой были полностью заполнены проездными документами.

— Местов у меня более нет. Куда же мне господина рассаживать прикажете? Разве что доплатить немного и перевести Его благородие в первый класс?

Южин нежно прихватил проводника за локоток и провёл к купе. Бубнов молча проследовал за ними, украдкой осматривая себя, не остались ли на одежде следы пребывания его на паровозе.

— Не вижу повода для беспокойства, милейший, — соловьём заливался Михаил Иванович.

— Мы с господами спать ложиться не планируем и уж как-нибудь девять часов пути спокойно, не нарушая покой других пассажиров, душевно и содержательно беседуя, доедем все в одном нашем купе. Думается, что подобное не возбраняется, не так ли? Единственная просьба к Вам имеется, так сказать, не в службу: могли бы Вы из вагона-ресторана кое-чего перекусить нам принести? По дороге на вокзалах ресторации, вероятно, уже закрылись, а под «Белоголовку» на столе что-то надо бы иметь. А мы приобрести не успели, как на грех.

За оставшееся время, отведённое для пополнения воды в тендере паровоза, Ерофеич, как отрекомендовал себя кондуктор, сходил в вагон-ресторан и принёс довольно объёмный баул, в котором в кастрюльках, поставленных одна на другую, находилась еда.

— Слава Богу, господа, что у меня приятельские отношения с нашим буфетчиком. Еле-как уговорил его дозволить вынести пищу, — разбирая содержимое судков, набивал себе цену Ерофеич.

— Закрываются они уже. Извиняйте, горячего потому и нет. Здесь, пожалуйте-с, блины с икрой, пироги с мясом, бутенборты с икрой паюсной, бутенборты с ветчиной, грибочки солёные белые, колбаса, сыр, яишенки. Вкрутую. А в штофе… — кондуктор стушевался на мгновение, — этот, как его, напиток из клюквы.

— Морс?

— Во-во, он самый. Морс.

— Уважаемый Ерофеич, Вы — кудесник. Вот, получите за Ваши труды, — Южин протянул кондуктору бон в полтинник.

Поезд убаюкивал мерным перестуком колёс. Конечно же разговоры о «Белоголовке» и доставленная закуска — всё это было преподнесено кондуктору, который, собственно, и так не отличался особой назойливостью, с одной лишь целью, чтобы он не досаждал своими посещениями во время серьёзного разговора.

Южин наполнил рюмки и, окинув взглядом всех, молвил:

— Ну что же, товарищи, я предлагаю выпить за наше знакомство и чудесное спасение Андрея Сергеевича.

— Ольга Николаевна сейчас, наверное, места себе не находит. Уехали на пару часов и пропали, — вздохнул Бубнов.

— Не накручивай себя. Сейчас мы всё равно ничего не сделаем. А по прибытии в Петроград позвоним и сообщим, — положил руку на плечо Андрея Сергеевича Фрунзеэ.

— Я думаю, что новости о тебе Ольге Николаевне уже жандармы принесли. Скорее всего у тебя в доме сейчас дым коромыслом. Всё вверх дном переворачивают. — высказал своё мнение Южин.

— Так что, звонок нужен лишь для того, чтобы донести, что с тобой и с Мишей всё в порядке. Но звонить опасно. Сам понимаешь.

«Вот я дурень. Про Пелагею-то с ребятнёй совсем забыл. Всё из головы вылетело... А ведь клятвенно обещал товарищу. Надо бы решить проблему», — вдруг торкнулось где-то в глубине подсознания.

«Здрасьте — забор покрасьте», — вскинулся Шилов. — И чего это было? Васька, а Васька, ты ли чё ли, «просыпаешься»?

Тишина. Шилов прислушался к себе. Нет. Никаких проявлений присутствия Чепаева не наблюдалось.

«Ладно, подождём. Я, конечно, могу отдалённо себе представить состояние человека, когда внезапно обнаруживаешь у себя по соседству в голове неведомого реципиента. Забрался к тебе без спроса и хозяйничает тут твоим сознанием, управляет твоим телом. Только уж извини, любезный Василий Иванович, теперь уже мой разум подсознательно, на уровне инстинкта самосохранения, не желает впускать в себя чужое сознание, противится. Но ты особо не переживай, надеюсь, что мы найдём точки соприкосновения и сосуществования и будем весьма полезны друг другу».

В какое-то мгновение проскользнуло: «А что, если тот, другой Василий, возьмёт верх, победит, подомнёт — и он, Василий Шилов, растворится в его воспоминаниях, в его «я» и исчезнет навсегда?»

Между тем Южин потянулся рюмкой к поднятым ёмкостям соратников.

— Я продолжу, с вашего позволения... Мимоходом, так сказать, вы с Василием Ивановичем уже поручкались, а теперь давайте поплотнее я вас познакомлю. Оговорюсь сразу, чтобы было предельно ясно о твоём присутствии здесь, Михаил Васильевич. Инициатива и пожелание пригласить для обстоятельного разговора Арсения исходит, конечно, от меня. Но после некоторых интересных фактов, услышанных мною при общении с товарищем Чепаевым. Андрея Сергеевича мы вообще не ожидали увидеть... Всё так спонтанно произошло... Но, как я теперь понимаю, это в большой плюс запишем.

В глазах Южина заплясали озорные лукавые искорки.

— Да-да, не удивляйтесь, друзья. Хоть вы и не встречались ранее, Василий Иванович прекрасно знает вас... — Васильев посмотрел на Шилова.

— Постой, а ты Бубнова-то знаешь? Про него ты мне ничего не рассказывал.

Василий кинул мимолетный взгляд на Андрея Сергеевича.

— Не скажу, что досконально владею информацией о товарище Химике, но кое-какой материал общего плана у меня есть.

— Ага, — возбуждённо воскликнул Михаил Иванович и потёр ладони.

- И как, попадает Бубнов в список? - он хитренько хихикнул.

Шилов, подыгрывая Южину, натягивая пружину интриги, многозначительно вздохнул:

— К своему стыду, Андрея Сергеевича в список я не вносил, и это, откровенно говоря, моё упущение. Но, поверьте, произошло это просто по причине того, что всех в него не уместишь, и сразу всех я элементарно и вспомнить не в состоянии. Однако сейчас я могу сказать, что он бесспорно достоин там находиться.

Михаил Иванович, в предвкушении ожидаемого эффекта, блаженно улыбался и радостно потирал ладони.

— В таком разе, други мои, сообщу я вам сейчас сногсшибательную информацию, — и повисла мхатовская пауза.

— Только убедительно прошу отнестись к данному известию с полной серьёзностью. Это никакая не шутка, не фантазия и не бредни умалишённого, — Южин как будто издевался, смаковал момент, растягивал его.

— Да говори ты уже, чёрт саратовский! — вспылил Михаил Васильевич.

— Всё-всё, — примирительно поднял перед собой руки Михаил Иванович.

— Так вот... Василий Иванович к нам попал из другого времени. Ты-дым-с! — по мальчишечьи задорно прыснул в кулак и отбил ладонями по столу барабанную дробь.

Фрунзеэ с Бубновым заинтересованно изучали Шилова горящими, наполненными долей недоверия, взглядами.

— И как это понимать... воспринимать? — наконец-то вышел из ступора Бубнов.

— Давай, Василий Иванович, твой выход. Форо! — приглашающим жестом вдохновил Василия Южин.

Шилов не особо стушевался от проявленного к нему внимания и размеренно, спокойно изложил все перипетии последних месяцев своей жизни до нынешнего дня. Его слушали сосредоточенно, внимательно и не перебивали. Рассказ занял не более получаса и, когда Василий замолчал, выжидательная тишина висела ещё добрый десяток минут. Лишь слышно было, как убаюкивающе монотонно перестукивались вагонные колёса. Михаил Иванович молча наполнил рюмки и, приподняв свою, пригласил всех поднять свои. Выпили так же молча. Осмысление происходящего приходило к Фрунзеэ и Бубнову гораздо тяжелее, чем к ранее услышавшему историю Василия Южину.

Первым решил прервать затянувшееся молчание Бубнов. И понеслось...

Вопросы рождались кроличьими темпами, превращаясь в нагромождение неконтролируемой массы. Один наползал на другой, забивая предыдущий, и из всей череды приходилось вычленять наиболее значимый. Василий с прилежной усидчивостью, не давая волю нервам, готовым иногда закипеть, доходчиво разъяснял все очередные непонятные закавыки.

— Товарищи, я вам подробно могу расписать весь ход предреволюционных брожений и шатаний. Описать организационные моменты и указать на возникшие ошибки. Разложу по полочкам, с кем играть в песочнице, а кого гнать к едрене фене. Пофамильно и по партийно. Не взирая на чины и почитания.

Шилов откусил небольшой кусок бутерброда с икрой, запил морсом, и видя, что собеседники готовы воспринимать поступающую информацию трезво, адекватно, продолжил:

— Многие из нынешних ярых инициативных патриотов, в свершившейся истории моего родного времени, а история у нас с вами единая, поверьте, нанесут революции и советской стране в дальнейшем такой урон, какой не под силу всем армиям явных врагов вместе взятым. И вот, чтобы этого не произошло, необходимо их остановить, не допустить, отстранить и не вводить в круг приближённых. На это у нас будет время, я надеюсь. Сейчас же меня волнует вопрос, который стоит предельно остро и требует неотлагательного вмешательства.

Все трое моментально подобрались и с утроенным вниманием уставились на Василия.

— Есть ли у вас в Архангельске свои люди? Такие, чтобы были с положением. Ещё лучше — имеющие непосредственное отношение к порту Бакарица.

Во взглядах соратников проскочило недоумение.

— Двадцать шестого октября там рванёт грузовой пароход «Барон Дризен». Он доставит четыре тысячи тонн вооружения и боеприпасов из Америки и Англии. Последствия будут катастрофическими. Дополнительно сдетонируют километровые штабеля боеприпасов, выгруженные на причал. Разнесёт в клочья сразу несколько стоящих вдоль причалов пароходов, разгружающих оружие и боекомплекты. Пострадает более двух тысяч человек. Порт Бакарица, а также близлежащие к нему деревни, будут полностью уничтожены. В порт судно зайдёт семнадцатого октября.

Начальником жандармского пункта порта Бакарица сейчас значится поручик Спицын. Нужно непременно найти на него выход и упросить, заставить, принудить, промотивировать – я не знаю, что и как нужно сделать, но это необходимо сделать кровь из носу для того, чтобы он, по окончании швартовки «Дризена» у двадцатого причала, взял под стражу боцмана Павла Полько. Именно боцман, во время стоянки в Нью-Йорке, был подкуплен германским агентом и именно он приведёт в действие взрывное устройство. Кстати, он один из двоих, кто останется живым из моряков. Так как до взрыва смоется подальше. А потом спрячется в лазарете. Так же по итогам вы сможете получить доказательства моим послезнаниям, оценить огромные перспективы наличия послезнания и убедиться в правдивости моего рассказа о перемещении разума сквозь время.

… В душу Ерофеича некие сомнения в отношении пассажиров второго купе, вероятно, всё-таки закрались. Когда до Петрограда оставалось порядка двух-трёх перегонов, он, почтительно постучавшись, заглянул к ним в купе.

— Ваше благородие, — демонстрируя некую неловкость, кондуктор переминался с ноги на ногу.

— Я чего сказать-то хотел? Обер-кондуктор нас давеча собирал и предупредил, чтобы мы в Петрограде попросили всех господ в вагоне задержаться на выход. Жандармерия встречать поезд будет. Проверка какая-то планируется, — и многозначительно посмотрел на каждого.

Южин не стал строить из себя оскорблённую подозрениями невинность. Он благодарно пожал Ерофеичу руку и вложил ему в ладонь рубль.

— Благодарствуем, Ерофеич. Хранит тебя Господь.

Спешно собрав со стола разложенные листы с записями и еду, к которой практически не притронулись, они вышли на последней перед Петроградом станции Мга. Бережёного, как говорится, Бог бережёт. Кипиш в столице могли, конечно, поднять по разным причинам, совершенно не касающимся Бубнова, но в данной ситуации риск — не благодарное дело. Слишком многое стоит на кону.

Эпизод 11. Год 1916.

Довольно заурядный деревянный вокзал, освещавшийся вместе с платформой тремя керосиновыми лампами, производил удручающее впечатление. Над привокзальной площадью, обильно окружённой деревьями, тянуло сыростью из-за близости болот.

Разместившись на небольшой скамейке, товарищи тягостно молчали.

— Ну что же, — наконец, стряхнув с себя тревожное оцепенение, обратился к друзьям Южин, — давайте разберём сложившуюся ситуацию.

Получив в ответ молчаливое согласие, которое выразилось в кивок головой Бубнова с Фрунзеэ и разведёнными в сторону руками Шиловым, продолжил:

— Драматизировать сложившееся положение не будем. Попытаемся спокойно, без нагнетания страстей, проанализировать ситуацию. Какие могут быть умозаключения? По моему мнению, можно предположить, что в Москве, со слов свидетелей, после инцидента на вокзале, составили описание Химика и Арсения.

— Какое описание, ты о чём говоришь? — вскинулся Бубнов. — Меня пытались арестовать не по словесному портрету, а по конкретной карточке из моего дела. Меня знают как облупленного.

— Ты прав, тебя и Арсения не требовалось идентифицировать. Как-то не подумал, — согласился с доводами Андрея Сергеевича Южин.

— Возможно, что и моя персона вызвала у охранки интерес. От Николаевского вокзала отправлялся по времени только наш состав, на котором мы все могли уехать. Ведь не спроста же Михаил и Андрей Сергеевич направлялись на пролётки именно к этому, а ни к какому другому вокзалу. Жандармы просчитывать умеют. Потому из Москвы и сообщили в Петроградскую охранку. Фото каждого из нас в делах имеются. Задержать скопом троих революционеров-большевиков, и не рядовых членов, а не самых последних в партийной структуре, — это ли не большой успех. Ерофеич, пусть ему не икается, отвёл от нас эту неприятность. Согласны? Ну, с этим вроде бы определились. Теперь у нас вырисовывается новая проблема. Как добраться до Петрограда? Ожидать следующий поезд? А где уверенность, что и жандармы не подумают аналогично, что мы поедем следующим составом и не будут его встречать?

На площади, под разросшейся рябиной, разместил свою бричку извозчик. На козлах клевал носом помятый или побитый жизнью казак. Это, вероятно, был один из обедневших казаков, который занялся совершенно неказачьим видом деятельности. Василий поправил ремень на шинели и мотнул головой в сторону возницы:

— Схожу-ка я, поговорю с ним. Чем чёрт не шутит. Может что и выгорит.

Приближение Шилова извозчик отметил краем глаза. Когда Василий подошёл к бричке, казак сдвинул с глаз головной убор на затылок и впился цепким взглядом в глаза фельдфебеля.

— Здорово ночевал, казак! — поприветствовал Василий, приподнимая фуражку.

— Слава Богу, — не сразу, процарапав изучающим взглядом Шилова, через паузу, протянул кучер.

— Как здоровье, семья, как дела по хозяйству? — Василий облокотился на край козлов.

— Слава Богу, пан вахмистр, — всё ещё с настороженностью ответил казак.

— Как прозываешься? — как можно беззаботнее, открыто продолжал Шилов.

— Моргун.

— А я — Чепай. Подремамши трохи?

— Та ишшо ба чутка полежаши, токмо ить зрю нужа [1] табе, пан вахмистр, до мене привела, — расслабляясь ответил извозчик.

— Ты уж извини, казак. Зрю я, из дончаков ты. А я из яицких. Многое можем не понять друг у дружки. Давай уж по-рассейски погутарим?

Казак молча кивнул в знак согласия.

— До города желаем добраться. Поезд, сам понимаешь, не скоро будет.

— Эва сказанул... Дотуль вёрст полста с гаком. И местов в бричке не достаёт на всех.

Василий придвинулся поближе и заговорщически зашептал:

— А ты померкуй, [2] может, фаэтон какой в посёлке есть? И с ним сговориться на извоз можно? А я тебя отблагодарю за свод.

Моргун почесал затылок.

— Калгата [3] энто... Нехай... Доброличный [4] ты человек, пан вахмистр, а не хлюст, смекаю я. Подсоблю. В вокзалу висит иконка с канделью [5] и стоит кружка для монеток. Опустите туда малую толику деньгов. Есть окол, [6] с версту, в Погорелушке, у батюшки тутошнего фаэтон... Каменный храм строют Юсуповские. Дык ентот батюшка, бают... Дюжа на алтынники падкий. Известите яво, чито в кружку жертвовали, а ишшо и за кипаж дадите. Тю-ю! Можа и сгусторитесь [7] на антирес. Бижи, шумни сугласников [8] своих.

Надо отметить, что застраивающийся в сосновом лесу на бывших землях князей Юсуповых посёлок больше напоминал своими размерами среднюю деревушку с числом жителей душ в двести.

Погорелушка практически срослась с посёлком. Дом священнослужителя выделялся своей добротностью и практичностью. Двор был огорожен основательным забором с внушительными воротами.

На аренду фаэтона с кучером поп согласился сразу и без торга, объявив сумму. Переглянувшись с товарищами, прикинув свои финансовые запасы, Южин согласно ударил по рукам. Как один из вариантов предлагался маршрут до Лобаново, а оттуда по Неве пароходом до Петрограда. Обсудив данное предложение, решили от него отказаться. Подгадывать время в дороге под расписание пароходства сочли не приемлемым. Остановились на изначальном выборе: проезд от Погорелушки до самой столицы.

Эх ты, русская дорога, прощевай моя душа!

Просто загляденье. Вот так вот смотришь, смотришь... Ну, в смысле — всматриваешься вперёд, стремясь поймать момент, когда колесо влетит в очередную колдобину и успеть сгруппироваться, чтобы не выпорхнуть из фаэтона. Не дорога, а пробитое сквозь леса, поля и лощины направление движения. Рытвины, ухабы, выбоины... ямины. Фаэтон идёт в развалку. Слышно, как от души матерится возница. Кучер служителя церкви, а заворачивает такие коленца, что душа радуется.

Не доезжая пару-тройку километров до Лобаново возница разродился такой тирадой, что Василий даже привстал и подался вперёд, надеясь увидеть причину столь изысканного творчества матерного слова. Экипаж резко остановился.

— Что-то случилось? — спросил Шилов.

— А-а, — отмахнулся кучер.

— Ободовый ремень шлеи порвался. Взбрыкивает лошадь.

— И что же делать?

— Сейчас изладим.

Возница откинул своё сиденье, в нише которого он устроил что-то наподобие багажного отделения. Поковырявшись во внутренностях, кучер достал гармонь, а потом моток конопляной веревки. Пока возница мастерил шлею, Василий изучал гармонь.

— Вы позволите инструментом воспользоваться?

— А что, имеете способности? — оторвался от занятия кучер.

— Ну... — развёл руками Шилов.

— Давно в руки не брал.

«Какой нахрен музыкант? Я «до» от «ми» не отличу. Или это твои фокусы, Чепай? Во что ты меня пихаешь?»

Шилов осторожно потянул меха и пальцы вдруг сами уверенно побежали по кнопкам.

«Ёшки-матрёшки, да я гений. А если что-то по памяти подобрать из моих времен? Ты как, Чепай, подсобишь»?

В ответ, конечно же, хрустальная тишина, но руки смело растянули меха гармони.

Я ходил по белу свету,

Знался с умными людьми.

Счастье есть — и счастья нету,

Есть любовь — и нет любви.

Уж я к ней и так и этак,

Со словами и без слов.

Обломал немало веток,

Наломал немало дров.

— Васи-илий Иваныч, — на проигрыше по окончании песни воскликнул Южин, — да ты виртуоз. Какая песня... И голос у тебя довольно приятный. Притягивающий. Честное слово, хочется слушать и слушать. Я не лукавлю. От чистого сердца. Подтвердите, друзья?

А голос то и вправду хорош. Василию и самому он понравился. Эдакий бархатный баритон, обладающий очень глубоким, насыщенным, густым звучанием. Скажем так, не вылитый Муслим Магомаев, но-о... где-то рядом. Всего-то с полкэмэ разница. Во всяком случае, не хуже, чем Кузьмин.

Бубнов с Фрунзеэ согласно закивали, с восхищением глядя на Шилова.

— Это чей же репертуар? — спросил Бубнов.

— Необычное звучание, надо сказать. Стихи Есенина?

Шилов засмущался. И на кой ляд, спрашивается, вылез с этими переборами гармони и запевами своими? Как выкручиваться?

— Увы и ах. Это не Есенин. И не Цветаева с Ахматовой. И не моё. Это из моего времени. Фильм у нас есть замечательный. «Белые росы» называется. Вот песня оттуда. Так что, авторство себе я приписать не могу. Совесть не позволит.

— Ты особо-то не совестись, Василий Иванович, — разорвал повисшую напряжённую тишину Южин.

— Чего грызть себя? Это же не кабацкие завывания. Это... Я так полагаю, что песен подобных этой у тебя порядочно наберётся? Вот и ответь мне, потомок ты наш даровитый, почему же наши граждане не достойны слышать эти произведения, не просвещаться? Вот что, товарищи, надо обдумать этот момент по нашему скромняге основательно. Разумеется, и с другими соратниками обсудить следует. Из тех, кто входит в число допущенных до тайны Василия Ивановича, — рубанул Михаил Иванович.

— Моё личное мнение, что авторам из будущего не на что будет обижаться, так как это всё прозвучит уже здесь и сейчас. Задолго до их рождения. Написать данные произведения, которые ты исполнишь, а я категорически настаиваю, чтобы ты их исполнял и как можно больше, у них уже не сложится. На их долю останется только возможность восхищаться творениями Василия Чепаева и гордиться тем, какие выдающиеся у них предки. Ну и написать что-то иное. Не менее восхитительное, — резюмировал Южин.

— Талант у тебя, паря, — подошёл к козлам возница.

— ЭтоЯтебе говорю. А я кой-чего в этом кумекаю. Поверь уж.

Василий, потупившись, застегнул меха, с любовью провёл ладонью по гармони, и протянул её хозяину.

— Ну да, ну да. Как говорится: Мы, русские, очень талантливы... Особенно евреи.

Товарищи дружно захохотали.

— Ну, ты, паря, не еврей, да и мы не монголо-татары... Трогаем с Богом.

К чему были эти монголо-татары в устах кучера, Шилов не понял, да и, откровенно говоря, ему было как-то без разницы. Сказал и сказал.

К вечеру второго дня пути Андриян Мефодьевич, как представился возница, высадил своих пассажиров на углу Торжковской улицы и Языкова переулка. Путешественники в целях конспирации не стали подъезжать прямо к необходимому адресу. И пусть Мефодьевич, вроде как, мужик правильный, не из болтливых, но, как говорится, опять-таки, бережёного Бог бережёт. Совсем недалеко, в доме тридцать пять по улице Сердобольской, находилась «штаб-квартира» Бюро ЦэКа, в которой товарищи рассчитывали найти Шляпникова. Уже получив личную благодарность в три рубля, поручкавшись со всеми на прощание, кучер окликнул Василия:

— Погодь, служивый.

Шилов остановился. Андриян Мефодьевич решительным шагом подошёл к нему и пихнул в грудь гармонь.

— Владей. В твоих руках она чувствует хозяина. От души, паря.

И не дожидаясь возможных возражений и отнекиваний, решительно пошагал к своему экипажу

-------------------------------------------------------------------

[1] Нужа - нужда

[2] Померкуй» может означать «подумай, порассуждай».

[3] Калгата, калгатня – беспокойство, забота, хлопотливая суета

[4] Доброличный человек – человек с приятным и красивым лицом

[5] «Кандель» — термин в казачьем диалекте, который означает «лампада».

[6] «Окол» в казачьем разговорнике означает «рядом».

[7] Сгуторитесь - договоритесь

[8] Сугласники - единомышленники

------------------------------------------------------------------------

Эпизод 12. Год 1916.

Дверь в квартиру открыла Мария Георгиевна.

Вопросом, откуда Бубнову был известен явочный пароль, товарищи не задавались. Главное, что он был действующим, и гостей запустили без лишних вопросов. Хозяин, Дмитрий Александрович Павлов, отсутствовал. Именно с Шляпниковым он в настоящее время находился около Таврического дворца, наблюдая за зданием Государственной Думы. В штаб-квартире они появились примерно через час, после прибытия иногородних товарищей. Хозяйка уже успела угостить посетителей чаем. Бубнов, с позволения жены Павлова, позвонил кому-то из приближённых знакомых супруги самого Андрея Сергеевича, чтобы её навестили, успокоили и клятвенно заверили, что с ним всё хорошо и что он вынужден был без предупреждения покинуть город. В ближайшем будущем, с оказией, переправит ей подробное сообщение о своём путешествии.

— Принимай гостей московских и не только, Александр Гаврилович, — широко раскинув руки для объятий, озаряя сумрачную прихожую душевной улыбкой, двинулся к Шляпникову Бубнов.

— Какими судьбами, Андрей Сергеевич? — выказывая искреннюю радость, с вплетающимся удивлением, похлопал москвича по спине Шляпников.

— Да вот, так случилось. По воле рока, так сказать

— Ну, сейчас расскажешь за рюмочкой клюковки, а пока что — знакомь меня с теми, кому я не представлен.

Бубнов повернулся к своим единомышленникам. На мгновение задумался и взял под руку Александра Гавриловича.

— Понимаешь тут какое дело, мы собирались прогуляться немного. Может быть, ты составишь нам компанию? На улице и познакомимся.

Шляпников окинул прибывших понимающим взглядом, с одной стороны и недоумевающим с другой (у нас что, есть недоверие к кому-то из присутствующих), но возражать не стал.

Подышать свежим воздухом пошли втроём, чтобы не привлекать к себе особого внимания у нежелательных глаз.

Пройдя на набережную Чёрной речки, Бубнов не стал разводить вступительные политесы, а кратко обрисовал ситуацию с Василием.

— Надеюсь, мне ты веришь и не сочтёшь за умалишённого. Василием Ивановичем составлен список тех товарищей, которым можно доверить информацию о нём. Ты в этот список входишь. Сам понимаешь, насколько она взрывоопасна, и предупреждать тебя о том, что она не должна выйти за пределы круга доверенных, считаю не имеет смысла.

Шляпников с нескрываемым интересом рассматривал Шилова.

— Да уж... Ну и как тут, скажите, Бога не помянуть?.. Чудны дела твои, Господи... Уму не постижимо... Потомок из далёких времён... — бормотал, углубившись в раздумья, Шляпников.

— Подробно обо всём поговорим немного позже, а сейчас надо срочно решить один животрепещущий вопрос, — вырвал товарища из омута погружённости в свои мысли Бубнов. — У тебя с Архангельском связь имеется, и если «да», то как быстро можешь связаться?

— Связь есть, — возвращаясь в действительность, подтвердил Шляпников. — С Петровым. Александром Карповичем. Собственно, на данный момент он и является там наиболее серьёзной фигурой. Есть и из молодых активистов кое кто, конечно, Яков Тимме, например, но важные вопросы решать лучше с Петровым. В чём проблема?

В беседу вступил Василий и подробно обрисовал ситуацию, которая может возникнуть двадцать шестого октября в порту Бакарица.

Эпизод 13. Год 1916.

Наблюдение за портовым районом Бакарица, обнесённым забором с тремя охраняемыми воротами: для рабочих, для нижних чинов и для пропуска железнодорожных составов, было организовано большевистским комитетом в тот же день, как только поступила информация из Петрограда. Местами новый забор ещё не был окончательно закончен. Часовые размещались на таком расстоянии, что даже не имели шанса видеть друг друга. В принципе, если поставить перед собой задачу незаметно проникнуть на территорию порта в район перегрузки, такая возможность имелась. Параллельно с наблюдением прорабатывали способ выстраивания тесного контакта с начальником жандармского пункта Спицыным.

— Слушай, Аристархович, — обратился к Прокушеву Анисимов. — Я что отметил, забор забором, а ведь и трапы при разгрузке не охраняются.

— Я на это тоже обратил внимание...

— О, смотри-смотри, командировочные инженерА к посту подходят. Вчера приехали. Видел я, как они в гостиный двор заселялись.

Инженеры, облачённые в пальто чёрного сукна покроя офицеров флота, подошли к охраннику, который, даже не потребовав у них пропуска, невзирая на то, что люди незнакомые на лицо, пропустил их на территорию.

— И что это было? — изумлённо посмотрел на своего руководителя Даниил. — Что, так можно было?

— Три звезды... Старший техник... У остальных по две звезды. Младшие техники... Видимо, на клапаны со звёздами на воротниках посмотрел и махнул рукой. Связываться с ними - себе дороже. Да уж, халатное несение службы... Хотя... Нам это как раз может сыграть на руку. Вот что, сформировалась у меня идейка. Пошли к Петрову...

Ночь выдалась пасмурной, а к рассвету по всей округе сплошной пеленой стелился промозглый мутный туман. Он окутывал каждую ложбинку, каждый кустик, каждый портовый закуток. Казалось, что никакой ветер, никакое солнце не смогут его пробить и развеять. Однако часам к десяти туман заколыхался и стремительно опал, обратившись в сероватую дымку. Сразу же исчезло ощущение сырости в воздухе. Остатки клочьев разметало по прибрежным волнам и верхушкам разлапистых сосен. Дмитрий Прокушев, обряженный в пальто инженера Морской строительной части, подошёл к воротам для нижних чинов и, не утруждая себя предъявлением пропуска, небрежно обратился к часовому:

— Ну как, служивый, материал-то для забора весь доставили?

Охранник вытянулся во фрунт.

— Не могу знать, Вашбродь. Возили вчерась. А сколь его надобно, о том мне не ведомо. Может и весь доставили, а может и нет.

Прокушев отмахнулся и прошёл на территорию порта.

Сердюк, имея на руках безымянную бляху для прохода на территорию порта, попал в район швартовки пароходов через ворота для рабочих.

Ивана Сердюка нельзя было даже с натяжкой назвать активным большевиком. Собственно, он и большевиком не был. Так, привлекался изредка комитетом для подсобных дел. Действовал он у подпольщиков в качестве устрашающего аргумента, демонстрации силы, так как был он могуч. Просто огромен. Широк в плечах, крепкий телом. В сравнении с ним портовые грузчики, измождённые от непосильной работы, с хроническим недосыпанием и недоеданием, казались рано повзрослевшими детьми. Заметный шрам на лице, полученный им от удара казачьей нагайки при стычке в девятьсот пятом году, придавал ему выражение свирепости.

Побродив по дощатому настилу причала порознь, Иван с Дмитрием сошлись у забортного трапа «Дризена», который как раз сегодня ошвартовался с рейда и открыл люки для выгрузки. Рядом с русским транспортом разгружался английский «Эрль-оф-Форфар». Суетившиеся на палубе англичанина моряки, заметив богатырскую фигуру Сердюка, начали тыкать в его сторону пальцами и что-то загыркали. Иван оскалился в натянутой улыбке и приветливо махнул англичанам рукой:

— Пшёл на буй, коман грёбаный.

— Прюйвэ-эт! Старастуй! — радостно загалдели британцы.

Иван покачал головой:

— Ну тупы-ы-е! Упаси Бог с такими в одном окопе. На буй! На буй! Иди-и на буй!

— Йес! Йес!

Разгрузка «Дризена» шла полным ходом одновременно из всех четырёх трюмов. Пропустив грузчика, согнувшегося под тяжестью ящика с детонаторными трубками для артиллерийских снарядов, Прокушев с Сердюком поднялись на борт. Как они и предполагали, никто их не окликнул и не остановил. Часовых у трюмов не наблюдалось. Лишь таможенный досмотрщик кинул на них ленивый взгляд и отвернулся. Оглядевшись по сторонам, Сердюк подошёл к одному из моряков.

— Привет, братишка. Подскажи, где я боцмана могу найти?

— Да бис его знает, — уважительным взглядом к объёмам, оглядывая с ног до головы Ивана, ответил моряк.

— Где-то тут, на судне. Глянь в форпике. Он туды уже раз пять нырял. А можа в третьем люке. Слыхал я, што яму старпом наказывал показать рабочим, як стропы накладывать.

— Извини, братишка, я сухопутный. Названиев морских не знаю. Форпик — это?..

— В носу первый отсек, — с долей презрения к сухопутной крысе процедил сквозь зубы моряк.

— А третий люк, вона, трюм — там.

На удачу Дмитрия и Сердюка до форпика им добираться не пришлось. Ещё на подходе к носовому отсеку, они услышали отчётливые звуки явно сдвигаемых ящиков. Пространство трюма загромождали высокие штабеля ящиков со снарядами, ряды бочек с порохом и пикриновой кислотой. Ни рабочих, ни пожарного поста рядом не было. Боцман в помещении находился один и орудовал, находясь спиной к входу. Увлечённый своим делом, он не слышал приближения мужчин. Аккуратно, стараясь избежать шума, прикрыв грузовой люк, товарищи встали рядом с Полько.

— Пал Василич, — окликнул боцмана Прокушев.

— Ась, — вскинулся Полько и резко обернулся, при этом приседая, будто старался прикрыться от удара.

Надо отдать ему должное, самообладания он не потерял, и страх, мелькнувший было в глазах, тут же потух.

— Кто такие? Чего надо? Кто на судно допустил?

— Да ты, Павлуша, на горло-то не бери, — придавил своей ручищей плечо боцмана Сердюк, принуждая того опуститься на ящик.

— Всё одно никто тебя не услышит. А ежели чего — и он сунул под нос кулачище. — Чуешь, чем пахнет?

Полько сник.

— Ну, сам покажешь или нам тут всё ворочать?

— Чего показать-то? — невинными глазами посмотрел на Ивана боцман. — И прекратите сейчас же меня стращать!

— Ты дурака-то из себя не корчи, Полько. Адская машина где? Где подрывное устройство? Или чего тут у тебя замастрячено? Чем взрывать удумал? Кажи давай, сучий потрох!

Внезапно до боцмана дошло, что стоявшие перед ним люди знают всё о его намерениях. Страх разоблачения, предчувствие неизбежной ответственности за предательство, согнули молодого человека пополам. Он упал на колени, обхватил руками ноги Сердюка и, подскуливая, заблажил:

— Заставили... Угрожали... Жизни лишить стращались.

— Об этом опосля, — прервал стенания боцмана Иван. — Показывай быстро. И не вздумай чего учудить.

Полько молча указал рукой в сторону стоявших по левому борту бочек. Прокушев протиснулся между штабелями и присел у бочки с тротилом. В зазоре между двумя бочками размещался свёрток, поверх которого лежал моток бикфордова шнура. Дмитрий вытащил взрывчатку и подошёл к боцману.

— Одна пороховая бомба? Или ещё есть?

— Одна.

Прокушев сдёрнул с ящика мешковину и завернул в неё взрывное устройство. Кивнул Сердюку. Иван без замаха хряпнул Полько кулаком по затылку. Боцман обмяк. Дмитрий с Сердюком подхватили его под руки. Впрочем, помощи Прокушева в этом и не требовалось. Он положился на могучую силу Ивана. Богатырь закинул одну руку Полько себе на шею и, без видимых усилий, потащил на палубу.

— Браток, — крикнул он моряку, у которого узнавал, где найти боцмана, — разгони народ с трапа. Дай дорогу. Василичу поплохело. До лазарета доставлю его.

Наглость — второе счастье для тех, у кого нет первого. Наглые люди — это люди, думающие только о себе, идущие напролом, невзирая ни на что. Как правило, таких людей не любят, а значит, обычного, человеческого счастья они не знают. Но наглость Сердюка работала на благо. Поэтому никаких угрызений совести он не испытывал. Он тащил боцмана, не скрываясь. В наглую же добрался до телеги, стоявшей у склада, и положил в неё Полько. Мужичок, поправлявший сбрую, от удивления открыл рот.

— Отец, гони, родной. В лазарет.

Иван с Дмитрием не успели устроиться на телеге рядом с боцманом, как откуда-то из-за лошади вынырнул человек в форменной шинели с золотистыми галунными полосками на рукавах.

— Что происходит, господа?

Дмитрий соскочил с телеги, так как понял, что разговор вести ему, поскольку на нём был наряд инженера, и офицер с галунами на Сердюка будет давить своим служебным положением.

— А Вы собственно кто? Представьтесь!

— Главный транспортный офицер Мелленберг. Руковожу в порту разгрузочными работами, — пафосно, выказывая недовольство, что перед ним не прогнулись, не вытянулись в струнку и не доложились сразу же, как только он задал этим людишкам свой вопрос, — через губу продекламировал «шинель».

— Вот так-так, — спрыгивая с телеги произнес Иван.

— Эдуард Фердинандович, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Вот и замечательно. Дозвольте с Вами отойти в сторону для приватной беседы?

Мелленберг пожал плечами.

— Извольте.

Сердюк не церемонясь стиснул пятернёй локоть главного транспортного офицера и, не обращая внимания на возмущения оного, оттащил за угол склада.

— Что ты себе позволяешь, мужлан? — взвизгнул Эдуард Фердинандович.

— Слушай сюда... Главный транспортный офицер... При твоем попустительстве могло произойти страшное событие. И скорее всего ты в этом замешан. Я знаю, что у тебя есть великий покровитель в лице Морского министра, но он далеко, а я нахожусь поближе. Потому хочу предупредить: если в порту что-нибудь рванёт ненароком, то твоя тушка найдёт упокоение в русской земле. Ясно излагаю, немчура? — и, не дожидаясь ответа захлопавшего безмолвно губами Мелленберга, Сердюк направился к телеге.

— Трогай.

У здания лазарета Иван подхватил боцмана подмышку и потащил к входу. Навстречу выскочила медицинская сестра.

— Что с ним?

— Обморок. Нашатыря дайте, пожалуйста, ему под нос.

Дождавшись, когда Полько придёт в себя окончательно, Прокушев придвинулся к нему на стуле и, глядя испепеляющим взглядом в середину переносицы боцмана, прошипел:

— Павел Васильевич, как видишь, — мы не сдаём тебя жандармам. За то, что ты планировал совершить, тебя бы точно пустили в распыл. Мы же тебя отпускаем. Но ты намотай себе на ус, ежели что задумаешь подобное, какую-либо диверсию, захерачу собственноручно. И не скроешься нигде. Усёк?

Боцман благодарно кивнул головой. Вопрос со взрывом был закрыт.

Эпизод 14. Год 1916.

Конец октября шестнадцатого года ощутимо дышал приближающейся революционной грозой. Её громовые раскаты уже были слышны явственно и недвусмысленно. Долетали они со всех фронтов империалистической войны, где бездарные царские генералы терпели одно поражение за другим. Да и в самом Петрограде всё настойчивее и упорнее распространялись слухи о готовящемся дворцовом перевороте. Крамольные мысли витали в стенах Государственной Думы, тревожили умы господ из военной среды.

Получив подтверждение из Архангельска о предотвращённой диверсии на борту сухогруза «Барон Дризен», столичные большевики убедились в правдивости «предсказаний» Василия. Нельзя сказать, что на него смотрели теперь как на пророка с открытыми ртами, но к выдаваемой им информации относились отныне с глубоким почтением.

— Товарищи, до начала революции осталось всего ничего. Я вас не пытаюсь убедить в этом, я это знаю наверняка. Произойдёт она в феврале. Только бразды правления по её итогам получит буржуазия. Это — в моей истории. Но я считаю, что мы не имеем права допустить подобного сейчас. Здесь. Это не наша революция!

Очередной разговор Василий завёл с соратниками-большевиками после того, как случайно стал свидетелем обсуждения Павлова и Шляпникова о готовности и настрое боевых отрядов рабочих выборгской стороны.

— Я постараюсь вам детально, по полочкам, разложить сложившуюся на сегодняшний день ситуацию: расклад сил, предпочтения народа по партиям и движениям. Очертить тот круг лиц, которые сейчас на коне и которым взахлёб рукоплещет пролетарий, но в действительности они являются страшнейшими скрытыми врагами простого народа страны. Укажу тех, от популистских речей которых общее дело пострадает неимоверно.

Вся эсеро-меньшевистская группировка думает только о своём личном благополучии, о властных должностях. С ними нельзя идти ни на какие совместные соглашения и компромиссы. Продадут и предадут. Нам не нужна некая революционная коалиция, которая будет заниматься не наведением порядка, а социальной демагогией. Все эти моменты я досконально проработаю и распишу. По персоналиям. Из тех, о ком знаю и вспомню, конечно.

И ещё... Для веских аргументов в переговорном процессе с фигурантами из различных эшелонов царской власти, внешними врагами, в ближайшей перспективе нам жизненно важно образовать своё, народное, правительство или, на худой конец, Временный комитет. Иметь, так сказать, полномочия. Этим предстоит заняться в первую очередь. Процесс, надо признать, не лёгкий, хлопотный, требующий максимальной отдачи и вдохновения. Чтобы мы, большевики, могли на официальном уровне представлять интересы всего народа страны нам надо получить полномочия от нашего народа.

В горле запершило и Шилов прокашлялся. Подумал было отхлебнуть из стакана чай, но проглотил слюну и закончил:

— И такой момент, товарищи... Необходимо решить вопрос о доставке из ссылки в Петроград Иосифа Виссарионовича Джугашвили-Сталина.

Слова Василия были не из разряда известнейшего правила гуру мировой разведки Штирлица: "Запоминается последняя произнесённая фраза" и не менее знаменитого анекдота, в котором товарищ Сталин выносит два вопроса повестки дня: расстрел Бухарина и покраска Мавзолея в зелёный цвет. И на удивление соратников: "Почему в зелёный?" заявляет: "Так и знал, что по первому вопросу возражений не будет". Вопрос пребывания Иосифа Виссарионовича в Петрограде в настоящее время для Шилова был не праздным, а действительно требующим решения и воплощения.

— Это-то зачем? К чему нам этот грузин? Да ещё и срочно. Какая такая необходимость? Да и как же его доставишь? Он в Туруханском крае, — откликнулся на крайнее пожелание Василия Шляпников.

— А вот тут я как раз смогу выступить в ипостаси и тактика, и стратега, — улыбнулся Шилов.

— Есть кое-какие идеи. Ну, а что касается ЭТОГО грузина, как его сейчас наименовали...

По реакции других соратников было не понятно, как они отреагировали на призыв организовать побег Сталина. Единственным, кто высказался в порыве, так и остался Шляпников. Остальные хранили гордое молчание и непроницаемые маски на лицах.

— Вы знаете, друзья, открою я вам чуточку своих послезнаний. Думаю, что вам полезно их послушать. Поймите, что это официально установленные исторические факты. Проникнитесь.

В ссылке в Курейке сложилась такая ситуация, что поселенцы из числа интеллигентов, типа Свердлова, не могли нормально контактировать с местными крестьянами. Быдлом они были для этих интеллигентов, понимаешь ли. А вот Сталин, в отличие от них, напротив, жил с народом очень дружно. Люди, на свой страх и риск, прятали для него ружья в тайге, когда он хотел поохотиться, давали лодки. А ведь это всё могло быть чревато для них. Вплоть до тюрьмы. Но они шли на подобный риск ради Осипа. И вот именно там Иосиф Виссарионович по-настоящему узнал, что такое русский народ. Нет, не интеллигенция с рабочими из Питера или Москвы, а настоящий народ, глубинный. Узнал и полюбил на всю жизнь до такой степени, что сам себя стал чувствовать русским. Да-да. Не усмехайтесь... — заметив ухмылку на лице Бубнова, притушил её Шилов.

— Именно так... Как-то его сын Василий — ему предстоит родиться в двадцать первом году — сказал своему приёмному брату Артёму: «А ты знаешь, мой папа раньше был грузином». Проникнитесь. Это говорит ребёнок. Папа БЫЛ грузином. Да и сам Сталин говорил: «Я русский человек грузинской национальности». Кстати о приёмном сыне... Это ребёнок Фёдора Сергеева — известного вам революционера «товарища Артёма», который в моём родном времени погиб, не удержавшись от участия в испытаниях технической новинки — железнодорожного аэровагона. Сейчас мы с вами имеем возможность этой смерти не допустить. Сталин взял к себе в семью годовалого мальчика. И, поверьте, это было не показушное действо, а осознанный, искренний поступок. Конечно, воспитанию сам Иосиф Виссарионович не мог уделить много времени, и все тяготы легли на плечи жены, но всё же... Согласитесь, что этот человечный порыв о многом говорит...

Присутствующие реально были приятно удивлены услышанной информацией. Переглядывались друг с другом, но не произнесли ни слова.

— Ну, это к слову о грузине...

А мы же с вами давайте сейчас прикинем, какие губернии, области, округа могут делегировать полномочия предполагаемому правительству переходного периода. В моей истории в первых числах марта будет создано Временное правительство, к которому перейдёт вся власть в стране. Но по своему составу оно будет откровенно буржуазным. Тогда, в марте, Временное возглавит кадет князь Львов. А летом на должность заступит эсер Керенский. Между прочим, член Госдумы от Саратовской губернии, товарищ Южин. И в состав кабинета в основном войдут кадеты, эсеры и меньшевики. Мы не должны допустить повторения этих событий. Правительство должно быть нашим, народным, большевистским. Необходимо без обиняков сразу создать Советское правительство.

— Размах, однако, глобальный. Не потратим ли мы впустую только время? Сейчас бросим все силы на осуществление плана Василия, а ничего не получится? Может быть, стоит продолжать двигаться намеченным ранее путём? — задумчиво протянул Бубнов.

— Намеченным путём двигаться можно, — горестно вздохнув, допустил Шилов.

— Только в итоге мы получим тот же результат, что и был в моей родной истории. Большевики будут задвинуты на задворки революционной борьбы вплоть до октября семнадцатого года. А править бал будут господа буржуи. Они заявят, что вопросы, поставленные революцией, будут решаться Учредительным собранием. Однако, опасаясь, что выборы завершатся победой левых, это правительство будет тянуть с его созывом. Кабинет этих господ считал, что революция является буржуазно-демократической и потому будет выступать за передачу власти либеральной буржуазии. В июле большевики попытаются захватить власть. Но Временное правительство расстреляет демонстрацию... А потом запустит процесс репрессий против большевиков. И уже только после всего произошедшего большевики вознегодуют и наконец-то придут к осознанию, что засевших во Временном правительстве можно сковырнуть исключительно через вооружённое восстание. Вы подобного развития намерены дожидаться? Как говорится: на переправе коней не меняют, но стоило бы поменять кучера. [1]. Такого правительства вы хотите? Тогда я умываю руки. Нам, выходит, не по пути. Моя душа может принять сугубо советское, народное государство.

Соратники думали недолго. Бубнов наконец выбрал линию поведения и заключил:

— Вот как скажет... Прямо, лучше бы молчал... Но молчать тебе нельзя... Не радужную картину ты нарисовал, Василий Иванович. И, по сути, не оставляешь нам иного выхода, как согласиться с тобой и следовать по предложенному тобой пути. Вы согласны, друзья?

Шляпников, Южин с Бубновым и Фрунзеэ озадачились составлением списка подпольных комитетов партии в регионах страны, включая крупные города и малочисленные населённые пункты, от которых рассчитывали получить мандаты доверия.

Василий придирчиво анализировал свой подробный информационный обзор по известным ему личностям и их роли в свершении Февральской и Октябрьской революций, дальнейшей их деятельности в органах власти Советской России. Прикидывал возможных кандидатов в правительство. Так за бумагами просидели до вечера. У четвёрки в результате образовался внушительный перечень губерний, на Советы в которых товарищи могли опереться без каких-либо заморочек. У Шилова объём справки также вызывал чувства глубокого уважения за проделанную работу. Тем более учитывая факт того, что он всё же один мучился, рожал.

Мария Георгиевна уже накрыла на стол и, переплетя руки на груди, оперевшись плечом на дверной косяк, с укоризной смотрела на Александра Гавриловича.

— Ну что же, — исполненный гордости за выполненную задачу, удовлетворённо потёр ладони Шляпников и блаженно потянулся.

— Пора бы нам и перекусить, друзья.

— Вот это правильно! — воскликнула хозяйка и, энергично оттолкнувшись от косяка, легко порхнула между мужчинами и подскочила к столу.

— Садитесь. Как говорится, что имеем... Больших разносолов не запасли. Особо побаловать вас не чем. Уж не обессудьте.

— Чай не баре, — провещал Фрунзеэ и отправился мыть руки.

Ощущение блаженной сытости расслабляло. Василий осоловелыми глазами смотрел на соратников и отрешённо улыбался. Ему было хорошо, и ему нравилось находиться в обществе этих людей, у которых слова не расходились с делом, а сами дела они решали оперативно, без проволочек.

— Василий Иванович, нам тут секрет один шепнули на ушко, затребовав клятву, что выдают информацию без передачи кому-либо, — подошла к Шилову Мария Георгиевна, и Василий моментально подобрался.

— Да Вы так не напрягайтесь, Василий Иванович, — улыбнулась Павлова.

— Узнали мы, что Вы недурственно музицируете и очень достойно поёте. Что голос у Вас прямо таки обволакивающий, завораживающий. Может быть, исполните нам что-нибудь?

Шилов пронзил осуждающим взглядом Южина. Михаил Иванович, с плутовской улыбкой, поднял перед собой руки: «Виноват, не казни».

— Да что же Вам представить, Мария Георгиевна? Ума не приложу.

— Вы на гитаре можете?

Василий, пожав плечами, взял непродолжительную «рекламную паузу».

Мог ли играть на гитаре Чепаев, Шилов не знал. В училище, в казарме, в свободное перед отбоем время, Вадька Лебедь, не выказывая особого энтузиазма, из чувства приятельских отношений, пытался преподать Шилову уроки искусства музицирования на гитаре. Показывал ему аккорды, четырехпальцевые переборы на гитаре, гитарный бой, разницу звучания при использовании медиатора и без него. Но это было всё на уровне, так называемом «три аккорда», который можно считать достаточным исключительно для аккомпанемента в кругу друзей. И да, это относительно качественная игра, которая может быть приятна на слух, но это даже нельзя назвать уровнем продвинутого гитариста.

— Откровенно говоря, давненько я не брал в руки инструмент. Даже и не знаю, вспомнят ли пальцы. Рискнём? — как бы обращаясь к окружающим, на самом же деле подбадривая себя любимого, спросил Василий.

— Обязательно рискнём, — откликнулась Мария Георгиевна и, с ловкостью фокусника, извлекла из-за спины и протянула шестиструнную гитару.

Пробежав пальцами по струнам, Шилов прислушался, подёргал каждую по отдельности, подкрутил колки и ещё раз провёл сверху вниз.

— Василий Иванович, спойте, пожалуйста, что-нибудь военное. Вы ведь, наверное, в окопах что-то пели?

Глаза у Василия пыхнули праведным гневным огнем, но искры не получили пищи для возгорания и тут же угасли. Шилов вдруг отметил в голове, что гнев исходил уж точно не от него — попаданца Васи Шилова, а возродился он где-то внутри, в подсознании. Вероятно, выплеск происходил от Чепаева. И Василий безоговорочно поддержал внутренне этот взрыв раздражения. О том, от кого пошли в дальнейшем слова, Василий уже не задумывался.

— Вы простите меня, солдафона, Мария Георгиевна, но в окопах мы больше думали о жратве и женщинах. Думали, как бы выжить. О доме думали. Не о России. А именно о своём отчем доме... О мамке думали. Не пелось как-то.

«Какой солдафон? Ты чего несёшь? Все присутствующие здесь знают, что после вселения сознания потомка, Чепаев на фронте не был, и у нового обладателя тела фельдфебеля не было возможности испытать прелесть боевых баталий».

Это же заметил и Фрунзеэ.

— А ты сейчас от чьего имени высказался?

— Не суть... Знаете... — Шилов на мгновение замолчал.

— Я, пожалуй, попробую исполнить одну вещь на военную тематику. Заранее прошу, товарищи слушатели, строго не судить.

Мелодия песни в голове звучала ясно, и Василий понимал, что голосом сфальшивить он не сможет, а вот как быть с игрой? А-а, понеслась.

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут.

И только мы к плечу плечо

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым.

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Нас ждёт огонь смертельный,

И всё ж бессилен он.

Сомненья прочь:

Уходит в бой

Отдельный

Геройский наш бессмертный батальон.

Геройский наш бессмертный батальон.

Шилов поблагодарил свою феноменальную память, которая услужливо подкинула название города, где проходила битва русской армии.

От Кромска и Орла

Война нас довела

До самых вражеских ворот.

Такие брат дела...

Когда-нибудь мы вспомним это

И не поверится самим,

А нынче нам нужна одна победа,

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Нас ждёт огонь смертельный,

И всё ж бессилен он.

Сомненья прочь:

Уходит в бой

Отдельный

Геройский наш бессмертный батальон.

Геройский наш бессмертный батальон.

На первых же, ещё не уверенных, пробных аккордах, лица у товарищей подтянулись, взгляды налились проникновенностью и соучастием. Они сопереживали каждому слову, каждому удару пальцев Василия по струнам гитары. Пальцы Шилова почувствовали уверенность и уже летали, как у профессионала. Он понял, что гитару он знает не плохо. Он умеет.

Песня закончилась, но в квартире стояла почтительно-выжидательная тишина, только слышно было, как из крана на кухне ритмично долбят капли по раковине.

— Василий... Ты... Я... Вот... — выдохнул Южин и, подскочив к Шилову, крепко обнял его и стиснул в объятиях.

Мария Георгиевна не таясь смахивала полотенцем слёзы.

— А что это за сражения под Кромском и Орлом? Что-то я, вероятно, упустил. Не помню о таких, — мучительно терзая память, спросил Бубнов.

«Упс! А это уже залёт, товарищ потомок. Хоть и переделал ты на ходу слова, но вот в отношении городов ты прокололся.»

— Кхм! Эта песня вообще о другой войне. И Кромска в ней нет. Есть Курск. Под ним была грандиозная битва. И батальон в песне — десантный. А Кромск... Возможно, что в результате нашей с вами работы, и Кромска не будет в девятнадцатом. Извините. Спел и не подумал.

— Нет, вы посмотрите на него! Он ещё и извиняется! Друзья! — воскликнул Фрунзеэ.

— Песня-то мощная. Душу дерёт. Она должна звучать... А города... В России много городов, на которые враг свою пасть раззявил.

-----------------------------------------------------------------------------

[1] Вирши Леонида Шебаршина.

Эпизод 15. Год 1916.

За последние дни поток посетителей штаб-квартиры Павлова резко возрос. И это вряд ли могло остаться не заметным службам охранки. Вопрос о конспирации и вероятности провала явки встал остро. Василий, посоветовавшись с Южиным и Бубновым, предложил Шляпникову найти где-нибудь на окраине завалящий домишко, в который должны были перебраться только они и куда приходить будут лишь те, кто посвящён в тайну Шилова.

Дом помог подыскать проверенный годами бескомпромиссной борьбы с режимом, прошедший не одну ссылку, рабочий Выборгской стороны. Знал об этом доме только он, причём дом этот был не завалящий, а вполне себе пристойный.

Выбор соратники одобрили единогласно. Район, так называемой Спасской мызы, вообще считался дачной местностью. Большая Кушелёвка, одной стороной примыкавшая к Беклешевскому саду, а другой — к сосновому лесу, имела дачи разного состояния и ухоженности. Большие и маленькие. Добротные и уже обветшавшие.

Дворик у предложенного рабочим дома был ухожен. Во всём чувствовалась заботливая женская рука. Дом состоял из двух частей — жилой и парадной. В парадной находилась вместительная гостиная и просторная столовая комната. Правда, внешне дому, уже слегка просевшему в землю, устало привалившемуся плечом-стеной к иссохшей искривившейся берёзе, конечно же требовалось мужское внимание. Однако крыша покрыта крашеными оцинкованными железными листами, веранда пахнет краской. Завядшие цветы — многолетники, стоявшие ровными рядами по обе стороны посыпанной песком с ракушечником ровной дорожки, ведущей от калитки до веранды дома, явственно кричали, что летом они своими головами приветливо кланяются каждому входящему. По обеим сторонам от калитки росли мелколистные липы, которые заботливой рукой были сформированы в своеобразную арку. Вдоль всего забора, образуя живую изгородь, высились акации. Почти со всех сторон дом был скрыт от постороннего глаза.

К удивлению Василия и его товарищей, отхожее место находилось не на улице, а в дальнем углу строения и снаружи было огорожено двухслойной стенкой, чтобы дурной запах не витал по округе. «Ароматы» улетали через высокую трубу, вроде дымовой, но с навесом — зонтиком.

Хозяйка, Евдокия Николаевна, оказалась миловидной женщиной лет тридцати пяти. Дом достался её мужу, старшему унтер-офицеру полковой пулемётной команды, в виде наследства от тётушки, которая постоянно проживала, а затем и преставилась во Франции и за своим имуществом в России не следила. Супруга Евдокии Николаевны год назад забрало пламя империалистической войны, и с тех пор Евдокия Николаевна проживала одна. Детей они нажить не успели. Точнее сказать, один ребёнок у них родился, но мальчик не прожил и одного года, заболел, до доктора «достучаться» не смогли, ему было не досуг, и ребёнок умер.

Василий уже почти неделю находился в Петрограде. «Сосед» по разуму упорно молчал и не изъявлял желания выходить на контакт. Соратники трудились в поте лица над поставленными задачами.

Шилов решил, что пора бы посетить медицинскую академию, в которую по сопроводительным документам он и был направлен из Аткарска. Срок, указанный в предписании подходил. Известив об этом своих товарищей, Василий отправился на Нижегородскую.

С профессором он столкнулся буквально нос к носу сразу, как только вошёл в здание. Николай Николаевич как раз распрощался с кем-то, такого же профессорского вида, и повернулся в сторону выхода.

— Николай Николаевич, — улыбнулся Шилов, — Здравствуйте, профессор.

Петров подслеповато прищурился, присматриваясь к Василию и, достав из кармана пенсне, водрузил их на нос и ещё раз внимательно всмотрелся в Шилова.

— Постойте, постойте... — ухватив Шилова за рукав шинели, произнёс Николай Николаевич, — Херсон... Лазарет... Шрапнельное ранение бедра... Внезапно воскресший... Ч..чу-че..

— Чепаев, — помог Василий.

— Верно... Чепаев... Василий Иванович... Да-да, именно, что Чепаев. Ох ты, Господи, это же Вы и нужны... Что же Вы, голубчик, Вас уже разыскивают, а Вы не показываетесь?

Шилов непроизвольно напрягся. Не настолько уж он и подзадержался с визитом в Академию, чтобы его начали разыскивать. Мало ли как у него дорога сложилась. Да и время у него ещё оставалось. Не нарушил.

— Из Вашего полка нам телеграфировали, а из штаба начальника гарнизона Петрограда господина Хабалова звонили... Да-с, милейший. Солдатский Егорий Вас нашёл. К награждению Вас ждут. Постойте... А Вы по какой надобности к нам-то попали? Впрочем, о чём это я? Ведь неспроста о Вас у нас интересовались. Стряслось что? Рана беспокоит?

Напряжение спало моментально, и расслабленность окутала Василия. Он достал из кармана Предписание и протянул его Петрову. Николай Николаевич быстро пробежал по тексту глазами и впился взглядом в Шилова, требуя пояснений.

— Вы знаете, профессор, немного ощущаю какой-то дискомфорт. Хотел пробежками заняться, физическую форму поддерживать, а тяжеловато. Нудеть начинает. Тянет так, будто жилами стягивает в один узел.

Петров впился пальцами в запястье Шилова и потянул его по коридору в сторону сестринской. Осмотром ран профессор остался доволен.

— Вот что, голубчик... Я считаю, что процесс заживления у Вас просто феноменальный. Вас на симпозиумах показывать надо, батенька, как чудеса хирургического мастерства профессора Петрова. Да-с! Это просто не поддаётся элементарной логике... Прошло всего ничего времени, а у Вас такой прогресс регенерации кожных тканей. Так что, свои слова о невозможности Ваших марафонских забегов беру назад, и будем надеяться, что в ближайшее время Вас можно будет отправлять на соревнования по бегу. Будете выступать за честь полка. Хе-хе.

— Ниночка, — обратился он к женщине, которая находилась в комнате и была без медицинского одеяния.

— Отобразите прибытие господина Чепаева в нашу замечательную академию. Я лично буду вести его наблюдение. Да-с.

Собственно, Шилов и сам знал, что с бедром у него всё в порядке: оно не беспокоило и уже недели две о себе не напоминало абсолютно. Но... конспирация, блин. Положено прибыть к профессору, вот он и явился.

Василий, с благодарностью пожав руку Николаю Николаевичу, оценивающе мазнул глазами по лицу Петрова, встряхнул головой, будто отгонял назойливую муху. Шкодливая мысль рассмотреть светило хирургии на пост наркома здравоохранения будущего государства родилась спонтанно.

— Николай Николаевич, Вы не будете возражать, если я наведаюсь к Вам примерно через месяц с весьма необычным предложением? А может, Вы им будете беспредельно довольны.

Профессор развёл в сторону руки:

— Ну, батенька, здравую интригу я уважаю. Интрижки — ненавижу. Вы меня заинтриговали. Заинтересовали. Буду ждать с нетерпением.

Наглость города берёт. Шилов зажал пальцами подборок, на секунду задумавшись.

— Николай Николаевич, а могу я попросить Вас совершить должностной подлог?

Профессор ошарашено воззрился на фельдфебеля.

— Даже и не знаю, что и сказать на этот Ваш запрос... Поясните, что Вы подразумеваете под должностным подлогом и насколько он незаконен?

— Понимаете, мне очень нужно остаться в Петрограде примерно до конца декабря. Чтобы не было придирок у патрулей, жандармов, ненужных волнений в полку, можно как-то документально оформить моё пребывание в городе по причине обследования в академии? Ну, чтобы у меня на руках была какая-нибудь бумага.

Петров оглянулся на дверь, за которой две минуты назад, с полученным в руки предписанием Чепаева, скрылась Ниночка, чтобы внести в журнал необходимую информацию.

— Послушайте! Я, конечно, понимаю, что Вы мой, так сказать, крестник, и можете рассчитывать на какие-то преференции, но не на столько же беспардонно пользоваться моим расположением. Идёт война. Каждый солдат, тем более такой подготовленный, на вес золота на фронте. Нет, сударь! Нет и нет! Даже не заикайтесь об этом.

— Николай Николаевич, дорогой. Мой полк является запасным и расположен за сотни километров от фронта. Моё отсутствие никоим образом не скажется на боеспособности части. Я скажу Вам откровенно: даже если Вы не решитесь мне помочь, я в полк не поеду и останусь в городе. Просто перейду на нелегальное положение. Но те задачи, которые мне определены судьбой, я выполню. Вам же ничего не стоит оформить необходимый документ. Тем более, что я не планирую им трясти на каждом шагу, извещая всякого о том, что Справка выписана профессором Петровым.

Светило хирургии молчал долго. Но сам процесс размышления, а не категоричное выпроваживание за дверь, уже обнадёживал Шилова.

— Хорошо, — наконец принял решение Николай Николаевич.

— Я выдам Вам заключение медицинской комиссии об освобождении от службы до середины декабря. Присядьте и подождите.

Через двадцать минут на руках у Василия был, заверенный профессором и печатью академии, документ, к которому не придерётся ни одна собака.

«Справка медицинской комиссии.

20 октября 1916 года медицинской комиссией при Военно-медицинской академии по направлению командования сто пятьдесят девятого запасного полка освидетельствован Чепаев Василий Иванович 28.01.1987 года рождения. Фельдфебель.

Заключение медицинской комиссии:

Временные функциональные расстройства костно-мышечной системы, соединительной ткани, кожи и подкожной клетчатки после лечения ранений и других воздействий внешних факторов. Согласно ст.85, графа 1 расписания болезней - «Г» - временно не годен к военной службе. При этом необходимо учитывать склонность заболевания к рецидивам или прогрессированию. Необходимо предоставить полное освобождение от исполнения военной службы сроком до 20 -го декабря 1916 года. Контрольные обследования каждые 14 дней.»

— Я сам не знаю, что меня сподвигло на этот шаг, но надеюсь, что совершённое мною идёт во благо. Жду через две недели на осмотр.

Петров пожал Василию руку и пошёл куда-то по коридору, хотя перед приходом Шилова он собирался покинуть здание.

На подходе к дому Василий обратил внимание на мужика, который подозрительно крутился у забора и, подпрыгивая, пытался заглянуть во двор. Сразу заметить «попрыгунчика» было бы проблематично. Он подобрался со стороны росших с внешней стороны ограждения трёх лип и укрывался в них. Лишь боковым рассеянным зрением Шилов увидел какое-то мелькание в кустах, потому и остановился, чтобы присмотреться. Василий внимательно осмотрелся вокруг. Присутствия других действующих лиц он не обнаружил. Не утруждая себя необходимостью надевать режим «невидимки-ниндзя», чтобы втихаря подобраться к тайному наблюдателю, Шилов в открытую двинулся в его сторону. Увлечённый интенсивными подскоками «попрыгунчик» не слышал приближения неотвратимого наказания за подглядывания за частной жизнью людей. Василий нежно положил ладонь на плечо покорителя высот, приостановив очередную попытку оторваться от бренной земли.

— И тебе здравствуй, мил человек, — обратился Шилов.

— Заблудился ненароком? Дорогу в прыжках высматриваешь? Осторожно, ногу не подверни.

Мужик оказался не робкого десятка. Одним движением плеча скинул руку Василия, отскочил в сторону и принял подобие боксерской стойки времён царя Соломона.

— Ты что, болезный, никак имеешь враждебные намерения в отношении меня? Побить хочешь? А нас за шо? Мы сами не местные, люди мирные. Изранетые на фронтах войны империалистической.

— Вот то-то я и погляжу, што не местные. Какого ляда к Дуське причипылись? — вскинулся мужик, но прыть бойцовскую усмирил и руки опустил, видя, что противник не предпринимает никаких попыток нанести ему телесные повреждения.

— Как тебе объяснить, так чтобы попонятнее было, дружище?...

— Сергей, — представился соперник.

— Угу. Так вот, стало быть, Сергей... Сродственник один из нас Евдокии. А тебе-то что за дело... Сергей?

Мужик стушевался.

— Понимашь... Нравится Дуся мне. Давно уже. Ещё Никифор был жив. Царство ему небесное. Хороший мужик был. Стоящий. Бывалоча, мы с ним даже на кулАчках сходились из-за Евдокии.

— Ну так и чего же ты? Подойди да поговори с Евдокией Николаевной... Чай не гадюка она — не укусит и ядом тебя не заплюёт.

— Да как тебе сказать, господин фельдфебель?... — в нерешительности затоптался Сергей.

— Отороп меня какой-то берёт... Вот, вроде бы насмелюсь, иду... К калитке подхожу, и всё... Ноги словно в землю врастают. Боюсь. А вдруг откажет.

— Ну-у, батенька, таким макаром ты никогда не узнаешь, есть ли у тебя шанс или же стоит спокойно искать свою половинку в других местах. Вот что, давай с тобой так сговоримся. Я перекинусь парой слов с хозяйкой, выясню всё потихому, а завтра, часам к двум пополудни, подходи сюда. Я тебе всё обскажу.

Сергей с благодарностью пожал руку Василию и, постоянно оглядываясь, пошёл по улице прочь.

В доме Василия ждали. Кинулись с расспросами.

— Разыскивают меня! — ошарашил соратников Шилов.

Немой вопрос занял всё пространство «гостиной» от пола до потолка. Шилов выдержал паузу, поиграл на нервах и, улыбнувшись, рассказал о пришедшем ордене.

— Ну ты и змей! — толкнул в плечо Василия Фрунзеэ.

— Я уж чёрти чего напридумывал.

—Это хорошая возможность накоротке познакомиться с генералом, — сделал заключение Шляпников.

— Только что нам это даст сейчас? — пожал плечами Василий.

Товарищи углубились в раздумья. Потом окунулись в горячие дебаты. Шилов круговым движением руки показал соратникам, мол, продолжайте, а сам взял под локоток хозяйку и отвёл её в сторонку.

— Евдокия Николаевна, Вы меня извините, если мой вопрос Вам будет неприятен, но мне хотелось бы узнать у Вас о человеке по имени Сергей.

Евдокия вскинула удивлённо на Василия глаза. Красивые глаза. Но не смутилась.

— Сергей... — протянула она задумчиво.

— Хороший он человек. Верный.. Преданный... Прямой и открытый...Уже года два на меня поглядывает. С Никифором моим из-за меня драчки устраивал.

— А Вы?.. Вы к нему, как относитесь? Не просто, как к человеку, а как к мужчине, с которым можно попробовать наладить свою жизнь?

— Сложно сказать... Ещё от Никифора кровать тёплая...

Василий махнул по подбородку ладонью.

— Встретил я его сегодня у забора. Ревнует к нам. Наврал я ему, что один из нас — Ваш родственник... Любит он Вас. Обещал я ему, что поговорю с Вами. На завтра сговорились встретиться.

Хозяйка медленно отряхнула несуществующие пылинки с платья. Изучила рассеянным взглядом потолок, сапоги Василия.

— Нравится он мне... Лежит к нему сердце... Знаю, что зла он мне никогда не замыслит.

— Так может попробуем сделать шаги навстречу друг к дружке? Встретитесь, потолкуете ладом, а там решите...

Евдокия робко вздохнула.

— Давайте попробуем.

Эпизод 16. Год 1916.

Чтобы не помялись отутюженные шинель, гимнастёрка и чтобы грязь не праздновала победу над блеском надраенных сапог, Василию организовали барскую доставку до Главного Адмиралтейства в экипаже.

Вот оно — гнездо генералов. Первым, на кого наткнулся Шилов, был жандармский генерал Гордон. Он громогласно отчитывал понурого капитана, которого из-за паровых струй гейзера, исходящих от гневной фигуры генерала, и видно — то не было вообще. Генерал был жутко зол... Просто устрашающе зол.

— У тебя, трах-тиби-дох, тиби-дох, до сих пор не поставлены ни полицейские, ни воинские команды, ни пулемёты на перекрёстках... Ты... трах-тиби-дох, тиби-дох, — тирада ласкала слух своей стройностью и виртуозностью в использовании русских слов.

Вот умеет генерал по-русски излагать. Ну умеет, и всё тут. Чего у него не отнимешь, так не отнимешь. Василий в растерянности оглядывался по сторонам, не зная, у кого поинтересоваться, где кабинет начальника гарнизона.

— Могу чем-то помочь, господин фельдфебель? — раздалось за спиной.

Шилов обернулся. Перед ним стоял подтянутый, моложавый поручик, от которого так и веяло решительностью и распорядительностью.

— Адъютант Начальника гарнизона Лейб-гвардии Финляндского полка поручик Мацкевич, — представился офицер.

— Фельдфебель Чепаев. — вытянулся Василий.

— По вызову Его Превосходительства прибыл для вручения Знака отличия Военного ордена Святого Георгия.

Поручик добродушно улыбнулся.

— Да, господин фельдфебель, я знаком с Вашими документами. Некоторые из них готовил самолично. Пройдёмте со мной. Придётся немного подождать. Господин Генерал-лейтенант прибудут в штаб минут через пятнадцать.

Непринуждённо болтая о пустяках Шилов с адъютантом поднялись в приёмную командующего войсками Петроградского военного округа.

Хабалов появился в приёмной раньше. Энергичной походкой он прошёл к себе в кабинет, кинув мимолетный взгляд на вытянувшегося фельдфебеля. Минут через пять звонок призвал адъютанта в кабинет. Поручик, надо отдать ему должное, сохраняя достоинство, размеренным шагом вошёл к начальнику. Через минуту он вышел и, подмигнув, кивнул головой в сторону двери:

— Можно. Проходите.

Василий одёрнул гимнастёрку, как бы со стороны оценивающе пробежал взглядом по орденам, сапогам, посмотрел на Мицкевича: "Ну как?"

Адъютант поднял большой палец. Шилов решительно открыл дверь.

Во внешности Сергея Семёновича ничто не указывало на то, что он осетин. Залихватские усищи, напомнившие Василию Будённовские, и очки в тонкой оправе выдавали в нём аристократа в энном колене.

— Ваше превосходительство... — отбив положенные три шага, вытянулся Шилов.

Генерал отмахнулся, останавливая представление фельдфебеля, и радушно пригласил жестом Василия присесть в кресло, стоявшее у стола. Окинув Шилова изучающим взглядом, Хабалов раскрыл лежавшую перед ним на столе папочку и достал из неё лист.

— Стало быть, Вы — фельдфебель Чепаев?

— Так точно, Ваше превосходительство.

— Так вот, господин фельдфебель, мне выпала почётная и приятная миссия огласить Вам Наградную грамоту Его Императорского Величества.

Василий вскочил и опять вытянулся в струнку, выказывая внимание и уважение вышестоящему по званию. Генерал-лейтенант тоже подтянулся, вышел из-за стола и сделал два шага в направлении Шилова.

«Божиею милостию мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Государю Императору благоугодно было в семнадцатый день октября тысяча девятьсот шестнадцатого года соизволить повелеть:

Нашему доблестному воину 159-го запасного полка Василию Чепаеву. В награду проявленной геройской помощи в задержании особо опасных грабителей, Всемилостивейшие пожаловали Мы вас, Указом, в семнадцатый день октября тысяча девятьсот шестнадцатого года, Капитулу с выдачей двухсот рублей. Грамоту сию во свидетельство подписать, Орденскою печатью укрепить и денежные знаки препроводить к вам, Повеляем Мы Капитулу Российских Императорских Царских Орденов. Дана в семнадцатый день Октября тысяча девятьсот шестнадцатого года», — закончил зачитывать генерал.

Занятие было, видимо, не из лёгких для него. Канцелярия Императора наворотила текстик откровенно замысловатый. С непривычки язык сломать можно. А на слух воспринять, так вообще, в итоге, шизануться можно легко. На лбу Хабалова налилась крупная капля пота и устремилась спрятаться где-нибудь в пышных усах.

Василий ошалело слушал генерала и со страхом понимал, что гаркнуть в ответ благодарственное слово не сможет из-за бушевавшей в горле иссушающей бури в пустыне Сахара. Однако необходимое количество слюны образовалось к нужному моменту.

Шилов сглотнул и выкрикнул:

— Служу Царю и Отечеству!

Ну так правильно, а что он должен был сказать?

«Пошли вы лесом со своим Николашкой!?»

Конспирация, блин, и ещё раз конспирация. Шпиён в стане врага. Ну, скажем помягче — неприятеля возможного.

Хабалов вручил Наградную грамоту.

— Деньги получите у интенданта.

Государь Император Всемилостивейше соизволил пожаловать Вас Георгиевским крестом первой степени и мне поручено вручить Вам за Ваш подвиг самоотверженного служения царю и Родине, за проявленное мужество на полях кровавой войны, заслуженный геройскими действиями, Знак отличия Военного ордена Святого Георгия Победоносца первой степени.

Денежное поощрение за Георгия получите так же у интенданта. И ещё мне поручено огласить Высочайший Приказ:

«Его Императорское Величество, в присутствии своём в Царском Селе октября семнадцатого дня тысяча девятьсот шестнадцатого года соизволил отдать следующий Приказ:

Производится по пехоте за отличия в делах против неприятеля, числящийся по армейской пехоте, состоящий в сто пятьдесят девятом запасном полку, фельдфебель Чепаев (Василий) — в прапорщики армейской пехоты, со старшинством с пятнадцатого октября тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Подписал Военный Министр, генерал от Инфантерии Шуваев»

Бравый Вы воин, как я погляжу, прапорщик Чепаев. Сам-то из каких будешь?

— Из крестьян, Ваше Превосходительство.

— Да уж, на таких вот крестьянских сыновьях и держится Русь. Увы, не на дворянской крови, — тихо заметил Хабалов и, как будто спохватившись, генерал закхэкал, подошёл к Василию и пожал руку.

— Спасибо, сынок!

Откровенно говоря, подобного обращения и предваривших этому произнесённых генералом едва слышимых слов Василий не ожидал. Он прекрасно помнил по своей истории, какую роль исполнил начальник гарнизона в феврале семнадцатого. Хотя... А мог ли он поступить иначе? Царю-то он заранее, в глаза, без прикрас, обрисовал ситуацию и изначально применение оружия против народа запретил категорически.

Ладно, как говорится, — будем посмотреть. Поручик в приёмной искренне поздравил Шилова с наградой и протянул с улыбкой новые погоны.

— Интендант Вас ожидает. Я предупредил, что Вы после приёма у Его Превосходительства зайдёте. Удачи, прапорщик. Будь жив.

--------------------

Эпизод 17. Год 1916.

Для претворения в жизнь идей Василия необходимо было провести массу мероприятий. В первую очередь он озадачил своих товарищей налаживанием тесных связей с подпольными комитетами на периферии.

— Надо отдавать себе отчёт, что в нынешних условиях возросшего внимания охранки к действиям большевиков, провести полноценные съезды Советов на местах и здесь, в столице, не представляется возможным. Любое собрание тут же накроют и пополнят тюремные застенки активными избранными революционерами. Нельзя доставлять такую радость жандармам, задержать разом верхушку Советов. Поэтому, друзья, предлагаю донести до товарищей инструкцию о, так сказать, дистанционном голосовании делегатов.

Все присутствующие недоумённо посмотрели на Шилова, переглянулись между собой.

— Что это ещё за диста... — сбился Фрунзеэ. — Ну, в общем, что это за голосование такое?

— Сейчас поясню, — улыбнулся Василий.

Шилов устроился поудобнее на стуле, пододвинул к себе листы бумаги, карандаш, мало ли, вдруг пригодится что-то нарисовать.

— Как это может выглядеть? Скажем, в Саратовской губернии мы имеем Губернский Комитет партии, а также десять активных ячеек в других населённых пунктах. Централизованно готовим единого образца Мандат. Назовём его, например, «Мандат доверия». Именно он и должен будет делегировать полномочия. В нём будут списком указываться фамилии большевиков ячейки, которые пользуются наибольшим доверием рабочих. Сколько человек в этот Мандат внесёт местная ячейка, это уж их внутреннее дело. Могут хоть всех сразу. Заполнив его, руководитель местной подпольной структуры проводит лично обход каждого члена ячейки, при котором опять-таки каждый, под роспись, в Мандате отмечает того человека, кого он считает достойным представлять интересы губернских большевиков на Всероссийском Съезде и опускает этот Мандат в опечатанный ящичек, с которым к каждому придёт руководитель. Согласитесь, что посетить одного человека одним человеком намного безопаснее, в плане конспирации, чем собирать большое количество людей в одном месте. Но и при таком способе всё равно существует момент опасности. Что если охранке в руки, каким-то образом, попадёт полный список с фамилиями всех активных большевиков? Их элементарно могут всех по списку арестовать. Возможно такое? Конечно же возможно. Можно попробовать другой вариант. Упростить, так сказать, процедуру. Руководитель приходит к члену ячейки, и тот пишет на листочке фамилию своего кандидата, расписывается на листке и опускает в опечатанный ящик. После того, как руководитель обошёл всех членов ячейки, собирается Счётная комиссия, которая открывает ящик и проводит подсчёт бюллетеней. Таким образом проводится своеобразное голосование. У кого наберётся больше голосов, тот и становится делегатом Съезда. И это далеко не всегда может оказаться руководитель комитета или ячейки. Избранные делегаты получат на руки документы Всероссийского Съезда. О структуре этих самых документов делегаты должны будут высказать своё решение. Проголосовать «за» принятие или же «против». До конца ноября нам предстоит разработать «Декрет об учреждении Совета Народных Комиссаров», и самое масштабное — это написать Проект Конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. В моей истории Советская и Социалистическая изначально находились соответственно на других местах. Но в дальнейшем пришли к той формулировке, какую я указал. Считаю, что нет смысла наименование писать в том варианте, который в итоге претерпит изменения. Так вот... Кроме этого нам необходимо подготовить проекты Конституций для товарищей в тех губерниях и областях, которые станут в ближайшем будущем национальными Республиками. В Российской империи исторически сложились территории, отличающиеся особым бытом и национальным составом. Это — Закавказье, Украина, Белоруссия, Туркестан. И они должны будут провести по этим Конституциям голосование через свои заочные Съезды. А дальше настаёт самый важный момент. Образование самого мощного социалистического государства в мире — Союза Советских Социалистических Республик. Суть национального вопроса состоит в том, чтобы уничтожить хозяйственную, политическую, культурную отсталость наций, которую они унаследовали от прошлого, и дать возможность отсталым народам догнать более развитую Россию в государственном и других отношениях. Для этого ставится задача подготовить Договор об образовании СССР и, в продолжение, материалы Первого Всесоюзного Съезда Советов. К моей радости, я плотно занимался в военном училище изучением политических документов, и все необходимые нам сейчас тексты накрепко отложились у меня в голове, так что особых проблем по переносу материалов на бумагу не предвижу. Была бы только бумага в достаточном количестве.

Соратники сидели ошарашенные. Они просто выпали в осадок. Приведение в порядок сознания заняло минут десять.

— Планы, конечно, наполеоновские, — задумчиво почесал затылок Бубнов.

— Поймут ли нас товарищи? Поддержат ли?

— На эти вопросы, к сожалению, я однозначного ответа дать не могу. Скажу лишь, что всё озвученное мной всё равно произойдет непременно. Несколько позже по времени. Декрет принят будет в октябре семнадцатого года, а СССР образуют в двадцать втором году. Но мы то с вами имеем сейчас возможность ускорить процесс, минуя необязательные промежуточные события. Не допустить повторения совершенных ошибок, которые дорого обойдутся, а сразу выйти на итоговый результат. Конечно, надо понимать, что люди могут писать самые совершенные законы и заключать самые справедливые соглашения, однако в реальности и первые, и вторые никогда не выполняются буквально, поскольку сами люди несовершенны. Кстати, в Конституции СССР я бы предложил исправить одну ошибку, которая в будущем для СССР аукнется катастрофой. Рассмотреть, доработать и принять проект товарища Сталина о республиках. План Автономизации. Он основывался на идее жёсткой централизации власти и предусматривал вхождение республик в состав РСФСР на правах автономий с ограничением их прав на самостоятельность и без права выхода из состава РСФСР. Проект вызвал критику Владимира Ильича, который увидел в нём «великорусский шовинизм». Позиция Ленина состояла в том, что все советские республики, в том числе и РСФСР, должны были войти в состав союзного государства на федеративной основе, то есть на равных условиях, а не на условиях подчинения РСФСР, и с правом выхода из союза. К сожалению, конфедерация, к которой так тяготел Владимир Ильич, при всей её привлекательности, — это неустойчивое образование, и со временем оно либо распадается, либо становится федерацией. К сожалению многих миллионов ваших потомков и меня конкретно, примут в итоге формулу Владимира Ильича, и именно она сыграет самую зловещую роль в судьбе СССР. Заложенная в двадцать втором году, нашим дорогим руководителем, мина рванёт. Ленинский вариант приведёт в девяносто первом году к выходу республик из состава СССР и, в результате, к развалу государства. Пусть этот процесс будут признавать незаконным, проведённым с нарушениями, но как бы то ни было, а это произойдёт и все разбегутся по своим национальным норкам. В юридическом плане СССР останется субъектом международного права, а по факту... Каждый республиканский князёк захочет иметь безграничную власть для себя любимого. Грёзы о потоках злата в личный карман застят разум и подтолкнут к тому, что все республики встанут на путь капиталистического развития. Так сказать, как бы это ни было прискорбно, всё, за что боролись, за что отдавали свою жизнь наши деды, прадеды, то есть — вы, дорогие мои товарищи, как раз, будет похерено и убито. Социализм рухнет. Я ответственно заявляю, что простому народу придётся жить не сладко. Опять богачи, засилье церкви с жирующими попами, отсутствие у людей уверенности в завтрашнем дне. Человек человеку станет волком. Каждый сам за себя. Злость, невежество, презрение. Заводы, которые непосильным трудом отстроит народ, перейдут в руки ушлых новых богатеев. А людям останется довольствоваться рабским трудом за подачки, чтобы не протянуть ноги.

— Так может быть, тогда вообще не ставить вопрос об образовании единого государства, а сразу утвердить отдельное существование каждой республики? — высказал своё мнение Южин.

— И пусть каждый развивается так, как ляжет им на душу... А мы будем строить социализм у себя, в России.

— Ну так-то разумно, — вклинился в разговор Фрунзеэ.

— Увидят в этих национальных республиках, как замечательно народу живётся у нас, в РСФСР и примкнут к нам. Но примкнут уже на наших условиях. Которые мы определим.

— Насколько я понимаю, — решил высказать свою точку зрения Бубнов, — данный предполагаемый Союз образуется на добровольной основе равноправных Союзных республик? О каком суверенитете тогда может идти речь, если мы изначально ограничиваем республикам возможность выхода из состава Союза? Лишаем их возможности на самоопределение.

— Совершенно верно. Зарождающееся Союзное государство образуется на добровольной основе. Но мы в Конституцию сразу же вносим статьи о том, что национальные республики входят на добровольных началах, принимая условия и без права выхода. О чём, как раз только что сказал Михаил Васильевич. Моменты, конечно, щекотливые. Но... Тебя никто не заставляет силком входить в Союз, и если ты вошёл, значит ты самоопределился и согласен со всеми положениями Конституции, а потому будь любезен в дальнейшем её исполнять. Знаете, я постараюсь вам объяснить на одном примере. Где-то услышал, и это мне кажется достойным, чтобы озвучить. Вот только представьте себе: союзные республики триумфально провозгласились, вошли в Союз и начинают постепенно формироваться, развиваться со всеми своими атрибутами суверенных стран: своё правительство, свой Верховный Совет, министерства, свой язык, символика и так далее. А теперь представьте себе железнодорожный состав, который по историческим рельсам тянет могучий локомотив — Россия. В поезде каждый отдельный вагон, это национальные, провозглашённые республики. И вот во время движения этот каждый вагон оборудуют собственными двигателями и собственным рулём. И дураку понятно, что, как только разомкнут засовы сцепок, устранят цементирующее звено Союза, на ближайшей же стрелке вагоны разъедутся каждый в своём направлении. Что, собственно, и случилось в моей истории с СССР.

— Я предлагаю поступить следующим образом, — встал из-за стола Шляпников.

— Давайте начнём подготовку документов, о которых говорил Василий Иванович, а параллельно будем проводить обсуждения с товарищами на местах и собирать информацию о том, как они относятся к тем или иным вопросам. Дальше видно будет. Откровенно говоря, выслушав Василия, и учитывая, что ему известен ход развития дальнейших событий в истории нашей страны, я увидел здравый смысл в его рассуждениях.

На том и порешили.

Шилов засел за написание Декрета, Союзного Договора и Конституции. Точнее Конституций. И для Республик тоже. Товарищи искали и согласовывали с руководителями организаций на местах варианты безопасных маршрутов для ускоренной доставки и передачи документов в губернии, области. Связывались с ними, давая пояснения, что требуется сделать предварительно для принятия решений при получении документов. Процесс был не из простых. И по телефону, объясняя тем, у кого к нему имелся доступ, и при помощи телеграфных сообщений, приходилось ухищряться донести товарищам информацию в закодированном виде. Кому-то удавалось оперативно доставить сведения курьерами.

Эпизод 18. Год 1916.

В дверь негромко, но требовательно постучали. Евдокия Николаевна прошла на веранду и запустила Сергея. С недавнего времени он стал вхож в дом и пользовался доверием у большевиков. Сергей стремительно подбежал к Василию, мельком кинув взгляд на остальных присутствующих в доме мужчин и, лёгким кивком головы, поздоровался с ними.

— Василий, там чёрт какой-то вокруг дома ошивается. Вынюхивает чего-то, зараза — выдохнул Сергей.

Шилов подошёл к окну и, осторожно отодвинув занавеску, пристально осмотрел двор. Фрунзеэ проделал то же самое через другое окно.

— Да не во дворе же он, ты чего... Он там, за забором, — махнул рукой Сергей.

— Где и я с тобой встретился. Отседа его ты не заметишь. Натуральный шпик.

Василий накинул шинель, проверил наган и спокойно вышел из дома. Подойдя к калитке, опасливо выглянул через забор и действительно увидел чью-то фигуру, старательно прятавшуюся в кустах. Вся его притворная сущность простака явственно кричала, что под пальто скрывается агент тайной полиции. И Шилов это интуитивно почувствовал. Его интуиция даже не подсказывала ненавязчиво, а она буквально истерично верещала. Он был в курсе, что в секретные сотрудники царской охранки отбирали физически крепких, ловких, смелых людей. Они обладали хорошим слухом, поэтому промелькнувшую в голове непрошеную мысль подобраться незаметно, Василий сразу отбросил. Он неторопливо, не совершая резких движений, осторожно вернулся к товарищам.

— Ну, что я вам должен сказать, други мои? Поздравляю! Нас пасут. Кто-то, вероятно, на нас настучал. Видимо, слишком активная жизнь вокруг нашего дома бурлит. Приметная. Расслабились, господа, расслабились.

— Давайте я выйду и узнаю, чего ему тут, у моего дома, нужно. Хозяйка я как-никак, — предложила Евдокия Николаевна.

Подпольщики не стали возражать. Действие выглядело логичным. Женщина идёт по своим делам, замечает у своего забора неизвестного мужчину и возмущается, не вор ли тут, к её золотым россыпям с бриллиантами, присматривается, или же её самую, драгоценную, похитить злыдень надумал.

Отсутствовала Евдокия Николаевна не более пяти минут. Шляпников вопросительно посмотрел на неё, как только она перешагнула через порог.

— Милосердов это, — сказала хозяйка.

— Живёт тут неподалёку. Спросил, что за военный ко мне в дом заходил и чего это Сергей повадился? Про Вас, Василий, я сказала, что Вы однополчанин моего Никифора и заехали, чтобы поведать мне об обстоятельствах гибели мужа. А сами Вы в медицинской Академии были на осмотре по ранению. Сергей в любви мне признаётся и замуж зовёт. Как я поняла, по собственной инициативе Милосердов здесь вьётся. Ни от кого задания он не имеет.

— Схожу-ка я побеседую со столь любопытным и жутко инициативным гражданином, — решительно заявил Василий.

— Успокою его нервную систему.

Филёр находился на прежнем месте, но уже не наблюдал за домом, а присев на корточки у забора, покусывая сухую травинку, пребывал в глубоком раздумье, видимо решая, какие дальнейшие шаги предпринять. Бежать в ближайшее отделение и сообщить о подозрительном солдате или же махнуть на это рукой и никак не реагировать. Василий, не скрываясь, подошёл к Милосердову.

— Вечер добрый, уважаемый — с доброжелательной, располагающей улыбкой, поприветствовал шпика Шилов.

Мужчина, не проявляя ни малейшего беспокойства, не отвечая на приветствие, выпрямился и спокойно посмотрел на Василия.

— Мне Евдокия Николаевна передала, что Вы очень заинтересовались моей персоной, — продолжил Василий, так и не дождавшись ответного приветствия.

— Ну так вот я и решил удовлетворить Ваше любопытство. Разрешите представиться — Георгиевский кавалер, прапорщик Чепаев. Не далее как пять дней тому назад прошёл осмотр в медицинской академии у профессора Петрова, а четыре дня назад из рук Его Превосходительства, начальника гарнизона, получил знак отличия ордена Святого Георгия, повышение в чине и денежное награждение Его Высочества за оказанную помощь начальнику жандармского управления города Аткарск, ротмистру Лавровскому, в задержании особо опасных грабителей.

— Даже так? — усмехнулся Милосердов.

Шилов принял уже для себя решение о дальнейших своих действиях.

— Прикинь. Сам в шоке. Но всё именно так, сударь.

Милосердов словно подавился теннисным мячиком.

— Что значит «прикинь»? Какой такой шок?

— А, не парьтесь Вы так, — небрежно отмахнулся Василий.

— Так, навеяло что-то, — поняв, что ляпнул лишнее, включил на полную мощность в голове генератор мыслей Шилов.

— Вы лучше соблаговолите объясниться, милейший, по какому такому праву Вы устроили слежку за домом госпожи Евдокии Николаевны?

— По праву, предоставленному мне Его Превосходительством, начальником Петроградского охранного отделения генерал-майором Глобачёвым. — пафосно произнёс Милосердов.

— А-а! Так ты – шпик в «гороховом пальто»? [1]. Тайный топтун, — язвительно усмехнулся Василий.

Милосердова подкинуло, как катапультой. Он в бешенстве запустил руку в карман пальто и стал нервно пытаться выдернуть из него, по всей видимости, пистолет.

— Да как ты смеешь? — взвизгнул филёр и опустил глаза на карман, из которого так не хотел доставаться наган.

Василий не стал дожидаться, когда извлечёт оружие нервный агент тайной полиции, резко выхватил свой револьвер и рукояткой со всей силы врезал Милосердову в область виска. Шпик кулем свалился на землю. Шилов подхватил его под мышки и подтащил сначала к калитке, а далее заволок во двор. На ступенях веранды нетерпеливо «пританцовывал» Шляпников. Увидев Василия, тащившего полицейскую «ищейку», он взмахнул руками и кинулся к прапорщику.

— Ты чего творишь, Василий? Ты зачем его убил?

— А нехрен шараёбиться, где тебя не просят. Живой пока что, — смахнув выступившие на лбу капли пота, произнёс Василий.

— Но в живых его оставлять никак нельзя. Надо организовать подводу, вывезти эту скотину в город, кончить его и бросить в каком-нибудь неспокойном районе. Пусть потом гадают господа сыскари, кто и за что завалил их топтуна. И не надо так смотреть осуждающе на меня, Александр Гаврилович. Если бы я этого не сделал, то завтра мы бы все дружно пели: «Сижу за решёткой в темнице сырой». Эта мразота точно бы стуканула на нас своему генералу.

-----------------------------------------------------

[1] С «гороховыми пальто». Охранное отделение долгое время располагалось на Гороховой улице, отсюда такое прозвище филеров.

------------------------------------------------------

Эпизод 19. Год 1916.

Прошло ещё два дня. Работа кипела. Василий не мог обуздать своё восхищение темпами, с какими все намеченные мероприятия по подготовке к проведению голосования продвигались большевиками. Он периодически подходил то к одному, то к другому соратнику, мельком просматривал через плечо поступившую информацию, которую товарищи сортировали по только им известному принципу, и восклицал:

— Ай, молодца! Замечательно!

Буквально ежечасно кто-то из товарищей покидал дом Евдокии Николаевны, чтобы не раскрывать адрес нахождения конспиративной квартиры, встречался неподалёку с каким-нибудь курьером от штаба подпольщиков, возвращался назад, и Шилову тут же сообщали об очередном успехе в деле организации голосования на местах.

Внезапно у Василия что-то щёлкнуло в подсознании. Он отложил карандаш и обхватил голову ладонями. Что же сейчас мелькнуло? Ну вот, буквально только что. Что он упускает? Ведь точно что-то очень важное. Из-за пустяка не стал бы он затормаживаться. Как же отмотать эту ленту назад? Так, вспоминаем пошагово, что предшествовало рождению данной мысли. Так-так... Принесли свежее сообщение о полученном ответе из Эривани... Ага... Есть. Поймал.

Шилов вышел к копошившимся у стола над бумагами соратникам.

— Друзья, прервитесь, пожалуйста. Я совсем упустил, товарищи, и только сейчас меня пробило... В эти дни в казахской степи, в Акмолинской, Семипалатинской, Уральской, Тургайской областях, а там и Алтай рядом, разворачивается Среднеазиатское восстание. У руля этого восстания стоят Амангельды Иманов, сын пастуха, и большевик Алибий Джангильдин.

— Я знаю Алибия, — встрепенулся Фрунзеэ.

— Встречался я с ним в Крыму.

— С Алибием знакомы многие из здесь находящихся. — сказал Шляпников.

— Мы его год назад в партию принимали, здесь, в Петрограде.

— Ну так это же замечательно! — воскликнул Шилов.

— Это намного облегчает задачу. Сейчас припомню, что мне известно по истории из моего времени. Ага... В Тургайском и Иргизском уездах Иманов и Джангильдин собрали около пятнадцати тысяч повстанцев. И будут ещё ускоренными темпами наращивать численность. Надо немедленно найти возможность выйти на связь с этими товарищами. Они сейчас берут в осаду Тургай. И вот-вот конные отряды киргизов нарушат телеграфную связь под Тургаем и тогда связаться с ними будет довольно проблематично. Перед нами стоит задача без промедления, во чтобы ни стало, остановить этих национальных героев. Во-первых, это восстание будет жёстко, даже жестоко, подавлено государевыми войсками. А во-вторых, необыкновенная храбрость казахского и киргизского народов, которые с пиками идут в атаку на регулярные войска, против казачьих сотен, на орудия и пулемёты, нам пригодится в будущем. Только представьте себе, на что они будут способны, если мы их вооружим настоящим оружием. Это определённо будет мощный ударный кулак в сражениях Гражданской войны. Руководителей нужно сориентировать на проведение голосования на их территориях и образования Казахской АССР. Это ещё один регион, который пополнит состав Советского Союза.

— Я попробую. В Иргизе сейчас Миша Кисилёв руководит нашими товарищами. Я с ним неплохо знаком. Связь по телеграфу с Мишей имеется через железнодорожников. А от Иргиза до Тургая по прямой всего около двухсот километров. Должны быстро добраться до Иманова. Дня за три, а может и быстрее, — вскочил с табурета Михаил Васильевич.

— Всё, я убежал. Не буду тратить время, — хлопнула дверь и по ступеням с веранды дробно застучали его сапоги.

— И ещё один момент, товарищи, — привлёк вновь к себе внимание Василий, — необходимо срочно настоять на приезде без промедлений товарища Троцкого в Россию. Сейчас Лев Давидович находится в Барселоне в отеле Hotel de Paris. Скоро переедет в небольшой дешёвый пансион, где связаться с ним будет намного сложнее. Троцкий нам нужен здесь, а за границей его в ближайшем будущем ждёт арест. Каким образом убедить в необходимости его присутствия в эти решающие дни на Родине — решать вам, но убедить надо. Троцкий в моей истории — рупор революции. Создатель Красной Армии. Именно Троцкий повлиял на взгляды Чичерина, когда они вместе трудились в редакции газеты "Наше слово", и Георгий Васильевич перешёл из стана меньшевиков к большевикам. Чичерин станет лучшим Наркомом иностранных дел. Сейчас он в Лондоне. Надо бы каким-то образом пригласить и его в Россию.

Шли дни. Они просто пролетали один за другим. Из-за навалившегося объёма дел время перестало существовать. Необходимые документы Василий подготовил и приступил к осуществлению своей идеи по вызволению из ссылки Иосифа Виссарионовича.

Эпизод 20. Год 1916.

Флаг-капитан Морского штаба Верховного Главнокомандующего по Балтийскому морю Василий Михайлович Альтфатер в среде морских начальников считался человеком очень твёрдых правил, без малейших намёков на заискивания, попыток подстроиться к вышестоящему начальству. Человеком, которому никогда не приходилось мучиться выбором: стоит ли высказать всю правду, как бы она резка ни была, или же лучше промолчать.

Он был молод душой и телом, а потому радовался жизни. День тоже радовал. Солнышко веселилось на невских волнах. Несмотря на лёгкий ветерок с набережной, было не морозно. И лишь один момент печалил капитана первого ранга в этот неплохой день, да ещё вот: под ногами недовольно хлюпнула рябью лужа, и флаг-капитан опустил глаза на обувь.

«Вот же незадача! Ведь собирался же поменять ботинки, поистрепались уже. Опять упустил. А на завтра дождь обещают», — с досадой подумал Василий Михайлович.

— Ваше высокоблагородие! Разрешите обратиться? — раздалось над ухом и, прежде чем оторвать глаз от ботинка, флаг-капитан упёрся взглядом в надраенные сапоги обратившегося.

«Щёголь штабной, вероятно. Опять какой-нибудь аврал и куда-нибудь срочно вызывают. Даже на улице поймал», — мелькнула мысль.

Перед ним, придерживая левой рукой роскошные ножны шашки и вскинув к папахе правую, вытянулся в струнку бравого вида прапорщик с Георгиями на шинели. Василий Михайлович кивнул: «Валяй».

— Фельд... Простите, прапорщик Чепаев, — и, слегка стушевавшись, продолжил:

— На днях в чине повысили — не привык ещё. Могли бы Вы, Ваше высокоблагородие, уделить десять минут своего времени? Мне бы с Вами приватно поговорить.

— Вы не из штаба? — поинтересовался флаг-капитан.

— Никак нет! — бодро ответил прапорщик.

Альтфатер достал часы и посмотрел на время.

— Ну что же, прапорщик, десять минут я могу Вам уделить. Даже одиннадцать. Куда прикажете следовать?

— Да просто отойдём в сторонку, чтобы не мешать господам офицерам проходить в здание, — предложил Шилов.

Они подошли к стене, на которой не было окон, и можно было не опасаться, что кто-то может невольно подслушать их разговор. Василий пристально всматривался в лицо офицера. Перед ним стоял благородного вида мужчина примерно того же возраста, что и сам Чепаев, с лицом по форме ближе к квадратному, покрытым небольшой щетиной от висков до скул, сформированной аккуратной бородкой и подкрученными вверх усами.

— Ваше высокоблагородие, — начал задумчиво Василий.

Каким образом построить разговор с офицером Шилов представлял хорошо, и даже несколько раз прокрутил его в голове, но вот сейчас, находясь напротив флаг-капитана, почувствовал какую-то робость.

— Прошу Вас отнестись к моим словам с пониманием и полной ответственностью. Не сочтите меня за блаженного. В ближайшее время в стране произойдут масштабные изменения. Царь отречётся от трона и к власти придёт народ. Поверьте, это не бредни и не мечтания сумасшедшего. Так оно и будет. Многие офицеры флота встанут на сторону Советов. Морской Генеральный штаб перейдёт в полном составе.

Василий спешил вывалить на капитана первого ранга информацию, может быть, где-то даже сумбурно, опасаясь, что Альтфатер перебьёт его в любую секунду, не станет слушать дальше и задуманное Василием рухнет, так и не стартовав.

— Признайтесь, ведь лично Вас в нынешней сложившейся в России ситуации многое не устраивает. Но Вы продолжаете служить потому, что считаете необходимым быть полезным Родине там, где можете, и так, как можете. Вам доводилось слышать выступления агитаторов-большевиков, и речи их Вам кажутся здравыми, но вот только Вы им не верите. Точнее, я бы выразился так: Вы просто не знаете определённо большевиков. Но, поверьте, у Вас будет возможность и время убедиться в том, что мы, хотя я и не являюсь большевиком, я из народа, любим Россию больше многих из ваших.

Альтфатер стоял, как будто получил пудовой гирей по затылку. Разве что ещё живой, а не с разваленным черепом. Нет, он, конечно, слышал, что в морских экипажах бродят слухи, будто бы он, флаг-капитан, чуть ли не «красный». Но чтобы зашло настолько... Он был ошарашен. Ничего дурного усмотреть в том, что установится власть, ближе стоящая к народу и ответственная перед народом, он не мог. Но представить, что вот так близко это может коснуться его самого, даже в мыслях не допускал.

— То есть, речь идёт о перевороте или революции, если я правильно понимаю? И причастными к ней будут именно большевики? Неужели же только революция может спасти Россию?

— Да, — революция, и да, — только революция спасёт страну, — твёрдо припечатал Шилов.

— Я могу раскрыть немного Вашу личную дальнейшую судьбу в Советской России. Хотите?

— А Вы что, Божий человек? На старца Вы как-то не похожи, — усмехнулся флаг-капитан.

— Думаю, что не столь важно, кем являюсь я, более важно, какой я вижу Вашу судьбу, — ответил с открытой улыбкой Василий.

— В составе советской делегации, в качестве морского эксперта, Вы будете принимать участие в переговорах о мире в Бресте. Потом Вас назначат помощником начальника Морского Генерального штаба. Будете являться членом коллегии Народного комиссариата по военным и морским делам. Далее получите должность Командующего морскими, речными и озёрными силами Республики. Как видите, Ваша дальнейшая жизнь тесно связана с народом России.

Альтфатер молчал. Испытующим взглядом буравил Шилова.

— И я, конечно же, должен Вам верить на слово?

Шилов интригующе помолчал.

"Что же Вы, господин хороший, думаете, что мне нечем Вас удивить? Ну-ну".

— Скажите, Василий Михайлович, а Вы в момент нашей встречи так опечалены были из-за ордена?

— Что Вы имеете в виду? — вскинулся взволнованно капитан первого ранга, но тут же взял себя в руки.

— Ну как же? Вчера Вы присутствовали на официальном приёме в канцелярии посольства Швеции на Английской набережной, шестьдесят четыре, и должны были там предстать при всех своих регалиях. А два дня назад, в преддверии приёма, Вы собрались отдать отутюжить парадный мундир и обнаружили пропажу ордена Святого Владимира. Ведь так было? Теперь вспомните — перед этим, для похода в театр, Вы доставали смокинг. Верно? Ну вот, Вы, вероятно, неловко задели китель с наградами. Вы не волнуйтесь. Владимир просто отстегнулся и упал в Ваш ботинок в шкафу. Проверьте, как вернётесь домой. Откуда я всё это знаю? Вы об этом случае и о своих переживаниях по поводу того, что дубликат ордена Вам не положен, так как утрата произошла не в боевой обстановке и не при стихийном бедствии, и теперь Вы можете рассчитывать только на справку о награждении, расскажете академику Крылову. А Алексей Николаевич в беседе с одним человеком, фамилию его, извините, я не стану озвучивать, привёл это как пример того, что никогда нельзя терять надежды, опускать руки. Не самый лучший пример на мой взгляд, конечно, но факт остаётся фактом.

Вновь повисла пауза. Про Святого Владимира знать не мог никто. Действительно, пропажу ордена Василий Михайлович обнаружил накануне официального приёма в канцелярии посольства Швеции и по этой причине ему пришлось идти в цивильном. Рассказывать о досадном случае он никому не рассказывал.

— Республика значит? — прозвучал вопрос, не связанный с пропажей.

— И что же Вы хотите от меня? Чтобы я поднял в революционном порыве морские экипажи?

— Ну что Вы?.. Этого не требуется, — спокойным голосом, чувствуя, что лёд тронулся, произнёс Шилов.

— Для этих целей есть другие офицеры. Многих из них Вы отлично знаете. Сейчас же мне хотелось бы от Вас услышать лишь одно: согласны ли Вы, готовы ли с честью помогать народу?

Василий Михайлович с сарказмом усмехнулся:

— Разве этого не видно по моей дальнейшей судьбе, которую Вы мне напророчили? Она уже предопределена. Впрочем, господин прапорщик, Вы меня не удивили и ничего нового для меня не открыли. Если, конечно, не считать сведения об ордене и информацию о моём продвижении по служебной лестнице в ближайшем будущем. Где-то в подобном направлении мои думы и настроены были в последнее время. Своими словами Вы лишь укрепили мой настрой.

— Спасибо, Василий Михайлович, — с облегчением выдохнул Шилов.

Альтфатера передёрнуло от такой фамильярности прапорщика, но он сдержался. Приходится привыкать к неизбежному и быть ближе к народу.

— Ваше высокоблагородие, — заметив недовольное выражение лица капитана первого ранга после предыдущего обращения, в соответствии с Табелем о рангах, обратился Василий. — Морская авиация находится в ведении Начальника штаба флота. Скажите, есть ли у Вас доступ туда?

— Есть.

— На этом давайте завершим наше первое знакомство. В отведённые Вами десять минут я, кажется, уложился, — добродушно улыбнулся Шилов и вскинул ладонь к козырьку.

— Разрешите идти, Ваше высокоблагородие?

— Как? Это всё? — искренне удивился флаг-капитан.

— Ну идите, прапорщик.

Первый шаг, и надо признать из разряда не самых простых, к осуществлению намеченного Василием плана, был сделан. Шилов даже в розовых мечтах не мог предположить, что разговор с капитаном первого ранга сложится так удачно. Увидев довольную физиономию Василия, товарищи дружно обступили его со всех сторон.

— Делись. Чего так сияешь? — помогая стянуть с плеч шинель, обратился к Шилову Южин.

— О-о, други, — подняв вверх указательный палец, заговорщицки прошептал Василий и, чтобы достичь пика напряжения, подошёл молча к столу, налил из графина воды, медленно сделал глоток.

— Да не тяни ты уже, — забирая из рук Шилова чашку, энергично пробарабанил Михаил Иванович.

— Завербовал я сегодня в штабе морского флота агента в должности флаг-капитана и в звании капитана первого ранга, — врезал Шилов.

— Ну, в смысле, наставил на путь праведный. Большевистский.

Василий вкратце обсказал соратникам разговор с Альтфатером.

— А у нас тоже есть хорошие новости, — выложил Бубнов.

— Во-первых, Арсению удалось связаться с повстанцами Азии. Иманов и Джангильдин спешно прибыли в Иргиз на железнодорожный телеграф. К нашему счастью, они приняли доводы Михаила Васильевича, остановили активные действия, прекратили уничтожение русских, не ввязываются в боестолкновения с царскими карателями и тем самым сохраняют своих людей и готовы провести голосование. Воодушевились нашим предложением и выразили готовность образовать свою республику и влиться в единое Народное Советское государство. Конечно, изначально они высказали опасения о возможных репрессиях с нашей стороны, так как понимают, что устроенную резню дунганами, когда были перебиты все жители села Иваницкое, убиты монахи Секульского монастыря, простить сложно. Арсений проявил просто фантастические чудеса в мастерстве убеждения. Ему удалось донести до повстанцев мысль, что мы отлично понимаем всю подоплёку причин вспыхнувшего восстания. Нами, большевиками, осуждается идиотский, а по-другому его и не назовёшь, указ Николая о реквизиции пятисот тысяч мужчин-инородцев в самом трудоспособном возрасте от девятнадцати до сорока трёх лет в действующую армию для строительства оборонительных сооружений без какого-либо фиксирования на какой срок и куда призываются дехкане. Да ещё и в канун священного мусульманского месяца Рамадан и в разгар сельскохозяйственных работ, срыв которых грозит крестьянам серьёзными проблемами. Однозначно мы считаем, что указ издан не от большого ума. И мы прекрасно понимаем, что именно данный указ стал последней каплей народного терпения в череде притеснений и несправедливой колониальной политики царизма. Эта капля превратилась в море национально-освободительной борьбы. Мы это понимаем и принимаем... Мы понимаем, каковы причины и какова ситуация на данный момент... Но, именно с этого момента, дальнейший террор русскоязычного населения, истязания, насилие должны немедленно прекратиться. Арсением были получены чёткие заверения, что сразу же после общения с ним Алибия и Иманова всё будет остановлено. Кроме этого, пока Арсений общался с Алибием, Иманов озвучил и обсудил наши предложения с руководителем Букеевской Орды Сейткали Мендешевым и руководителем Семиреченского центра восстания Токашем Бокиным [1], которых попутно пригласили с собой тоже в Иргиз. Эти товарищи также изъявили желание охватить голосованием свои территории и поддерживают образование республики. Это всё, во-первых, а во-вторых, отозвался Лев Давидович. Информацию об аресте воспринял трезво, но главное, воспарил, когда ему сказали, что он нам нужен... И нужен срочно именно здесь. Это стало основным аргументом, повлиявшим на его решение. Просматривает сейчас варианты своего возвращения в Россию. Чичерин на контакт не пошёл, но наши товарищи в Лондоне заверяют, что у них есть ещё козырь в рукаве и заверяют, что вопрос о приезде Георгия Васильевича будет решён непременно положительно.

— Угу, — Василий на мгновенье задумался.

В очередной раз он поразился оперативности большевиков.

— Михаила Васильевича следует поблагодарить за проделанную работу. Остановить войну на среднеазиатских землях многого стоит. Для общения с мусульманами необходимо знать их обычаи, менталитет. Наш товарищ показал себя во всей красе. Я не вдавался в подробности этого восстания, но некоторые моменты в памяти отложились. Токаш Бокин и Алиби Джангильдин будут активными борцами за установление советской власти. Помню даже, что у Алиби усы, как у меня. Один в один. И он станет Председателем ЦИК Казахской ССР. Так что, установление контактов с казахскими товарищами, или как их сейчас именуют, киргизами, и вовлечение их в наши начинания — замечательный итог работы Михаила Васильевича и радостное известие. Вот, кстати, вопрос для рассмотрения. Казахский народ должен иметь своё название. Они не киргизы-кайсаки, а самые что ни на есть казахи. И республика у них будет — Казахская. А киргизы из кара-киргизов должны стать просто киргизами. И республику иметь своей этнической группы — Киргизию. Что же касается Троцкого... Передайте ему, чтобы с Великобританией ни в коем случае не связывался. И с её сателлитами. Пусть рассматривает возможность добраться поездом до Швеции и с пересадкой через Финляндию — домой. Посоветуйте ему, что он смело, без опаски, может даже заявить в Российском генеральном консульстве, будто готов добровольно сдаться российским властям без промедления на финской границе прямо в вагоне на станции Белоостров. Думаю, что никаких препон чиновники ему ставить не будут. А уж ареста на станции не допустим мы с вами.

------------------------------------------------------------------

[1] Токаш Бокин в 1916 году был активным участником национально-освободительного движения в Семиречье, после чего 14 августа 1916 года был арестован властями, освобождён после падения царской власти.

Сейткали Мендешев — казахстанский советский государственный и общественный деятель. В 1920 году С. Мендешев назначен первым председателем ЦИК образованной Киргизской (Казахской) АССР в составе РСФСР со столицей в Оренбурге.

--------------------------------------------------------------------

Эпизод 21. Год 1916.

… Тик-так, тик-так отстукивают монотонно часы жизни. Туки-тук, туки-тук – вторит им трудяга-сердце. Сколько их будет ещё, этих перекликающихся ударов? Один?.. Два?.. Тысяча?.. Пока они звучат — жизнь продолжается.

Утренний туман укутал тонким одеялом шептавшиеся о своей скоротечной жизни оставшиеся ещё на ветках последние пожухлые листочки. Слышно, как Нева ласково шлёпает ладошками волн по гранитной набережной. Робко всходящее солнце дёргает лучами серую пелену. Туман отчаянно борется со светом. Как жизнь — со смертью. Но свет побеждает, и небо постепенно становится ясным.

Ожерелков посмотрел на взъерошенный, нахохлившийся живой комочек возле урны с мусором и внезапно нахлынувшее непреодолимое чувство жалости сжало тисками ему горло. Неестественно вывернув свою маленькую головёнку, птица ярким пятнышком сияет на грязном, сыром тротуаре, и сквозь прикрытое веко, крошечной бусинкой — глазом изучает штабс-капитана. Вдруг пичуга встрепенулась и взмыла... Серо-голубая, почти сливающаяся с чистым небом, гордая своим неудержимым полётом, она рассекала маленьким тельцем безбрежное море Свободы. Она неслась к Солнцу, раскрыв крохотный клювик, словно стремилась оторвать от светила кусочек тепла и принести его миру людей. «Возьмите, растопите свои сердца!»

Шепелявил среди веток шалун — ветер, а Ожерелкову казалось, что наступило какое-то провальное затишье.

— Ваше благородие, — раздалось за спиной.

Штабс-капитан оторвал взгляд от неба. Перед ним стояли двое: бравого вида прапорщик в новенькой шинели с новыми погонами и представительный мужчина в цивильном.

— Прапорщик Чепаев, — представился военный, кинув руку к козырьку.

— Штабс-капитан Ожерелков, — откозырял в ответ офицер.

Василий чуть не подпрыгнул от радости. Такая удача. Какие замечательные рояли в кустах находятся непроизвольно. Подойти к казармам сто восемьдесят первого запасного полка и волей случая наткнуться на человека, близкого к солдатам и которого солдаты же изберут в будущем командиром этого самого полка.

— Ваше благородие, разрешите обратиться? — с каким-то радостным воодушевлением воскликнул прапорщик.

— Обращайтесь, — протянул Ожерелков, слегка изумившись последовавшему после его представления, столь необычному возбуждению Чепаева и не понимая причины этой реакции.

— Не подскажите, как нам увидеть командира учебной команды капитана Сафонова?

Ожерелков посмотрел на Василия печальными, задумчивыми глазами. Складывалось впечатление, что он полностью погрузился в себя, его одолевают собственные глубокие размышления, и он не замечает окружающего мира. Или это состояние было только кажущимся? Сиюминутным? Или оно для него обычное?

— Пройдёмте, я вас провожу, — отозвался штабс-капитан и пробежал глазами по гитаре в руке у Василия...

… Присутствуя на встречах подпольщиков в доме Евдокии Николаевны, на конспиративной квартире Павловых, Василий видел настрой людей и прислушивался к их мнениям по вопросам, как совершить революцию. Некоторые горячие головы полагали, что будет достаточно задействовать одни лишь пролетарские массы и, вооружив подобающим образом организованные боевые дружины и, опираясь на высокую солидарность питерских рабочих, их энтузиазм, можно довольно быстро свершить задуманное. Здравые мысли высказывал Шляпников, решительно возражая и объясняя, что победоносная всероссийская революция, а не очаговые восстания в каком-либо центре, возможна лишь при активном участии в ней солдатских масс. Не стоит питать обманчивые иллюзии, надежды, что неподготовленные боевые дружины смогут соперничать своим вооружением с воинскими частями. И аргументированно обосновывал необходимость плотной работы в полках Петроградского гарнизона, связи рабочих с казармами, массового знакомства в войсках, братания с солдатами в моменты уличных встреч. Нельзя допустить стихийности революционного процесса. Мир ещё не видел организованной революции, так он должен её узнать.

Решение о необходимости непременно посетить казармы сто восемьдесят первого полка Василий принял после беседы с соратниками. В памяти всплыло, что именно учебная команда этой части отказалась выполнить приказ полковника Волоткевича разогнать митинг рабочих силой...

... Издавая характерный свист, разрезая мощными крыльями бирюзовую синь, пролетали возвращающиеся на зимовку лебеди. Стая дружно спланировала вниз и двинулась в сторону Финского залива, почти касаясь поверхности Невы. Во время полёта лебеди ищут потоки воздуха с наименьшим сопротивлением, и лететь именно вдоль воды значительно легче. У стаи определённо был грамотный вожак. Людям не помешало бы иметь такого...

Проводив длинным, пространным взглядом лебедей, Ожерелков открыл дверь в здание казармы, приглашая пройти посетителей внутрь. На входе стоял дневальный, который сразу же принял винтовку «на караул».

— Дежурный по роте, на выход!

Старший унтер-офицер появился буквально через пять секунд из находящегося рядом помещения. Пропечатал три уставных шага и вскинул ладонь к фуражке.

— Господин штабс-капитан, дежурный по роте...

— Оставь, — вяло махнув рукой, остановил его Ожерелков. — Господин капитан где?

— У себя на квартире. В расположении не появлялись ещё, Ваше благородие.

— Вот… — офицер задержал немой вопрос.

— Старший унтер-офицер Кукушкин, Ваше благородие, — понял причину зависшей паузы Кукушкин.

— Вот, брат Кукушкин, — продолжил штабс-капитан, — к господину капитану посетители. Представишь, как пригласишь Их благородие.

— Слушаюсь, — вытянулся унтер-офицер.

Ожерелков помолчал, словно что-то обдумывал, кивнул головой и, развернувшись, намерился было покинуть казарму.

— Ваше благородие, — обратился к нему Шилов, — не сочтите за наглость, могли бы Вы остаться, если Вам позволяет время? Мы хотели бы поговорить с солдатами и исполнить пару песен. Конечно, ежели господин капитан дозволят. Возможно и Вам это будет интересно. Полезным покажется.

— Большевики? — предположил Ожерелков, заложив большие пальцы обеих рук за наплечные ремни портупеи.

— Никак нет. Вернее будет, если нас назвать — поддерживающие, — не выкладывая полной правды, произнёс Василий.

Уж Шляпников-то был самый что ни наесть закоренелый партиец.

— Агитировать собираетесь? — то оттягивая, то отпуская ремни, создавая глухие шлепки, поинтересовался штабс-капитан.

— Нет. Я бы не назвал предполагаемое общение агитацией. Просто поговорить за жизнь хочу. Откровенно. Как фронтовик.

— Не знаю даже, насколько это будет уместно. Не до разговоров сейчас в команде, господин прапорщик. Многих у них подвергли расстрелу за неподчинение приказу. Настроение не концертное у солдат, — горестно вздохнул офицер.

— Хотя-я,.. — Ожерелков призадумался, — как знать, как знать. Вполне допускаю, что момент для общения выбран действительно наилучший. Зерно может упасть в подготовленную почву. И меня Вы заинтриговали. Я останусь.

Вызванный унтер-офицером капитан Сафонов возражать о сборе солдат и выступлении перед ними посетителей не стал. Как-то отрешённо и безучастно махнул рукой:

— Кукушкин, соберите команду в столовой. И организуйте что-нибудь наподобие сцены. Господин прапорщик желает пообщаться и, как я понял, исполнить некоторые вещи на инструменте.

Казарма моментально наполнилась грохотом сапог спешивших из комнат солдат.

Буквально минут через десять столы в столовой были убраны в боковое подсобное помещение. В середину самого освободившегося пространства столовой сдвинули шесть обеденных столов, по два в ряд и два по краям, как бы запирая четыре внутренних, и образовали своеобразную платформу. Сверху поставили массивный стул, вероятно дубовый, который принесли из каких-то закутков столового зала. Место для оратора или же артиста было подготовлено. Василий прошёл к импровизированным подмосткам и пробежал глазами по столам, потом посмотрел на свои сапоги. Не раздумывая, стянул их. Поправил намотанные «куколкой» портянки и взобрался на «помост». Солдаты одобрительно загудели, оценив действия Шилова. Человек уважительно отнёсся к столовой мебели. Не полез в сапожищах.

Прислонив к «трону» гитару, Шилов окинул зал внимательным взглядом. Народ заинтересованно изучал незваного гостя. Василий медленно расстегнул шинель, аккуратно сложил её и перекинул через спинку стула. Шашку и наган он сознательно оставил дома. А вот Георгиев надраил так, что солнечные зайчики прыгали по ним даже в сумраке. Почтительное шушукание пронеслось по рядам.

— Здорово, братцы, — прочистил горло первыми словами Шилов.

— Наперво представлюсь вам. Зовут меня Василий, по фамилии Чепаев.

— Я ведаю, яго Браткі! — прорываясь сквозь толпу стоявших плечом к плечу солдат, воскликнул невысокий, лет тридцати пяти мужичок.

— Ваяваў я з ім у адным палку летам. Гэта ён, Чэпай! Не брэша! [1]

Мужичка сноровисто протолкнули к «трибуне», образовав коридор.

— Верно говоришь, Вячорка? — повернув к себе и заглядывая в глаза, спросил у белоруса унтер-офицер Кукушкин.

— Ён свайго камандзіра параненага не кінуў у ворага, а на сабе цягнуў некалькі кіламетраў пад бомбамі. Так гэты камандзір яму шаблю сваю падарыў дарагую. [2]

В столовой уважительно загудели.

— Чего же Вы, господин прапорщик, без шашки, отдаренной? — донеслось из солдатских рядов.

— Дак не к врагам ведь шёл, братцы. От кого мне ею отбиваться? Чай не забидите, сиротиношку, — улыбнулся Шилов.

— Будьте покойны, господин прапорщик. Пока Вы наш гость, ни одна курва пальцем Вас не тронет. Говорите речь свою. Народ послухает, — так же, с улыбкой, отчеканил унтер-офицер.

Василий тщательно ещё раз согнал назад складки гимнастёрки под ремнём и мазнул ладонью по лицу, будто сбрасывая печать нерешительности.

— Давайте, братцы, проверим, хорошо ли всем меня слышно? Там, у входа... — указал он рукой направление.

— Чай не глухие, да и Вы, господин прапорщик, тоже не шептун. — отозвался кто-то от дверей.

— Валяй! Слышно хорошо.

— Лады. Теперь второе. И на этом я категорически настаиваю. Отставить «выкать» и «господинами» одаривать. В прапорщиках хожу меньше недели. Пришёл я к вам, как солдат. А пришёл я к вам, о жизни поговорить.

Рассказать, какой её вижу я, и послушать, какой её представляете вы.

Заглянул я к вам после лазарета. Посмотрели в Академии профессора, что у меня с ранами, и радостно объявили: «Гуляй, Вася. Иди, воюй!». Как вы поняли, я никакой-то ряженый, а реально познавший окопы солдат. Вот, товарищ Вячорка, подтвердил. Не даст соврать. Смертушки я насмотрелся по самое не балуй. И товарищей своих боевых хоронить мне приходилось. На моих руках умер мой боевой друг. Дал я ему перед кончиной обет, что позабочусь о его семье. Пообещал, что сделаю, мол, всё от меня зависящее, чтобы жизнь его детишек и жены была...

Василий потряс перед грудью сжатым кулаком, словно пытался из воздуха выжать литры живительной влаги и, сквозь зубы, с какой-то злой болью, продолжил:

— Ух, какая жизнь, братцы! Замечательная!

Помолчал несколько секунд и, тяжко вздохнув, признался:

— Врать не приучен, потому скажу прямо: пока ещё не доехал до семьи друга моего. Но доеду. Обязательно. Вот, стоя перед вами, в том обет твёрдый даю. А сейчас перейду уже к теме нашей встречи и для начала хочу я у вас, братцы, спросить, как вы относитесь к войне?

Зал колыхнулся от извергнувшейся из глоток мужиков энергии. Казалось, ещё добавься в общую какофонию один детский чих, и потолок казармы вылетит, как пробка от шампанского.

— Тихо, тихо... Братцы! Всех перекричать я всё едино не смогу и в общем гвалте понять что-то тоже очень сложно. Слышу лишь, что мнения разные есть у вас. Не ожидал, сказать откровенно, от вас подобной реакции. Давайте накал страстей немного сбросим? Наберитесь терпения и послушайте, пожалуй, братцы, одну песню.

Казарма вняла его словам и как-то резко, разом, затихла.

Василий поудобнее умостился на стуле, подстроил гитару, достал из нагрудного кармана медиатор. Вчера соратникам наконец-то удалось выполнить просьбу Шилова — добыть небольшой кусочек корпуса фортепиано, покрытого полиэфирным лаком. Промучившись часа два, Василий изготовил два аккуратных, прочных медиатора. Гитара звонко отозвалась на прикосновение к струне.

Хотят ли русские войны?

Спросите вы у тишины

над ширью пашен и полей,

и у берёз, и тополей.

Спросите вы у тех солдат,

что под берёзами лежат,

и пусть вам скажут их сыны,

хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские

войны.

Не только за свою страну

солдаты гибли в ту войну,

а чтобы люди всей земли

спокойно видеть сны могли.

Под шелест листьев и афиш

ты Лондон спишь, ты спишь, Париж.

Пусть вам ответят ваши сны,

хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские

войны.

Да, мы умеем воевать,

но не хотим, чтобы опять

солдаты падали в бою

на землю грустную свою.

Спросите вы у матерей,

спросите у жены моей,

и вы тогда понять должны,

хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские

войны.

За всё время звучания песни не скрипнула ни одна подошва. Не звякнула ни одна пряжка ремня о другую у соседа. Все замерли. Пытавшийся было прорваться кашель у одного из солдат был тут же заглушен крепким тумаком в бок. Василий, не поднимая глаз, уткнулся взглядом в гитару.

— Послушайте ещё одну вещь, — уронил слова, как тяжёлый молот, Шилов.

Нужно настроиться и взять самый первый, вроде бы и простой, но в то же время самый сложный аккорд. Не в музыкальном плане, а решиться морально. Получится ли? Может, взять у Шляпникова гармошку и сыграть на ней? Нет, гитара даст рубящий эффект. Лучше уж на ней.

А мы с тобой, брат, из пехоты,

А летом лучше, чем зимой,

С войной покончим скоро счёты,

С войной покончим скоро счёты,

С войной покончим скоро счёты,

Возьмём шинель, пойдём домой!

Война нас гнула и косила,

Придёт конец и ей самой,

Уже два года мать без сына,

уже два года мать без сына,

уже два года мать без сына,

Возьмём шинель, пойдём домой!

А ты с закрытыми очами,Спишь под могильною звездой,Вставай, вставай, однополчанин,Вставай, вставай, однополчанин,Вставай, вставай, однополчанин,Бери шинель, пошли домой!

Василий прямо в процессе пения прокручивал варианты изменения текста под нынешние реалии и, откровенно говоря, поражался сам себе, что успевает это делать без каких-либо задержек и запинок.

Мы все - войны шальные дети,

И капитан, и рядовой,

Опять зима на белом свете,

Опять зима на белом свете,

Опять зима на белом свете,

Возьмём шинель, пойдём домой!

--------------------------------------------------------------------------

[1] Я знаю, его братцы! Воевал я с ним в одном полку летом. Это он, Чепай! Не врёт! (бел).

[2] Он своего командира раненого не бросил у врага, а на себе тянул несколько километров под бомбами. Так этот командир ему саблю свою подарил дорогую. (бел).

------------------------------------------------------------------------

Эпизод 22. Год 1916.

И вновь тишина.

Не гнетущая, а какая-то внушительная, что ли. Поглощающая. Шилов намеренно держал паузу. Не будоражил, не подгонял солдат. Пусть переварят и слова, и манеру исполнения. Шляпников с интересом рассматривал замерших столбиками-сурикатами [1], как под гипнозом, слушателей. Наконец, людской клубок зашевелился, задвигался. Негромко, бережно, боясь порвать тишину, начались обсуждения. Делились друг с другом впечатлениями.— Как вы думаете, для чего я спел эти песни? — вклинился в просыпающийся шум Василий.— Братушка, я не знаю, не могу сказать, зачем ты их спел. Но я знаю точно, что ты их не спел. Ты нам о жизни нашей рассказал, — взволнованно прохрипел Кукушкин.

«Погоди! Кукушкин... Кукушкин...», — память вдруг вытолкнула фамилию.

«Уж не тот ли это Кукушкин В.И, который в истории, известной мне, стоял во главе группы солдат, сочувствующих большевикам? Другого в полку, я так полагаю, нет. Значит, это точно он. Ну что же, вот и ещё один помощник мне. Эх, жалко, что полной расшифровки имени-отчества в статье не было. Ну да не беда».Унтер-офицер не удержался, заскочил на «сцену» и, схватив руку Шилова, крепко пожал её. Он, не выпуская руки Василия, повернулся к своим однополчанам.— Я правильно сказал, братцы? Или есть другие мнения?— Верно! Правильно! — полетели крики с разных сторон.— Долой войну!— Я понимаю, братцы, война — тётка сучья, — поставив гитару на стул и выйдя на самый край составленной из столов площадки, обратился к солдатам Шилов.— Слышал я, что у вас в полку агитируют за прекращение войны. Штык в землю, и айда домой, к мамке на блины. Или жинке под горячий бок. Вот и сейчас вы кричите: «Долой войну!» Я тоже ненавижу войну...Василий на минуту замолчал. Его не торопили, а он вспомнил в эти мгновения, какие тяготы перенесла страна во время Великой Отечественной. Вспомнил свой род по отцу, из пяти человек которого, ушедших на фронт, вернулся один дед Василия. А братовья дедовы сложили головы. И не успели они обзавестись семьями… И не довелось Василию поиграть вместе с их не родившимися внуками.

Дед по линии матери пришёл с осколком под сердцем. Умер он перед рассветом. Умер тихо, незаметно. Подошёл осколок, кольнул — и всё. А на потемневшем лице застыл покой, с которым он жил на этой земле. Покой мудрости…

Вспомнил, как ещё пацаном ходил на похороны погибшего в Афгане Сергея Галки и как рыдала на цинке мама Сергея. А потом слёзы во двор принесла Чеченская война и как всем двором собирали деньги, чтобы проводить сына Марины Фёдоровны в последний путь, так как у самой у неё денег не было. Тяжёлые девяностые.— Может, где-то даже больше, чем вы ненавижу я войну, — продолжил Шилов, и солдаты не догадывались, что же послужило причиной паузы в речи гостя.Теперь перед Василием стояла задача оправданно подвести щекотливую тему братания к прочитанному им в своё время случаю, произошедшему на фронте, и озвучить это таким образом, чтобы ни у кого не возникло сомнения, что рассказанное происходило именно с ним, Василием Шиловым, то есть Чепаевым.

— И я тоже за её скорейшее окончание. Только вот что я вам скажу, братцы. Закончить её ведь можно по-разному.

Вот вы призываете к братанию с немецкими пролетариями... Простите, братцы, как бы ни было мне горестно, но я вынужден вас разочаровать. Не будут они брататься искренне. Почему я в этом уверен? Довелось мне откровенно беседовать с германским офицером. Так сложилось, что во время встречного боя оказались мы с ним в одной воронке под перекрёстным обстрелом и не думали уже, что выживем. Ни у него в пистолете не оказалось патронов, ни у меня. Пощёлкали в пустую в друг друга и уселись на пятые точки. Он и разоткровенничался тогда... Разговор был сначала на очень повышенных тонах. Нет, мы не грызли друг другу глотки. Не кидались друг на друга с ножами... Нет... Да к тому же и ранен он был слегка. Разрывы ложились вокруг кучно. Мины противно выли. Мы слышали, как совсем рядом кричали раненые. Не знаю, кто это был. Кто из наших или из немцев. Смерть гуляла по краю воронки. Мы словно смирились со своей судьбой, что неминуемо погибнем под одной из мин — либо с русской стороны, либо с германской, и потому в дальнейшем, поорав минут пять, разговаривали уже спокойно, без лишних нервов. Я его перевязал. Он прекрасно владел русским языком, и проблем в общении у нас не было. Когда миномётчики с одной и с другой стороны прекратили минами материться друг с другом, наша пехота рванула в наступление, прошли лавой мимо воронки, в которой нашли укрытие мы, и в плен посчастливилось германца брать мне, а не ему меня... Так вот какой я сделал вывод, братцы, из откровений германца... Не будет никакого братания. Оно им не брякало... Ну, в смысле, им это ни к чему. Мы для них как были, так и остаёмся ненавистным врагом.

До смешного, братцы... Мы это те, кто, оказывается, нагло живёт на землях, которые им уже обещаны канцлером... Они уже заказали у себя на родине чертежи усадеб и средневековых замков, которые будут строить после победы на этих землях, а тут какой-то русский «Ванька» мешает воплощению их мечты. Представьте только себе, оказывается, мы — захватчики на своей земле. Нет, конечно, какие-то единичные случаи братания возможны, но в основной своей массе — нет.

Может быть, вы слышали, как на пасху прошла такая дружеская встреча? Если нет, то я вам раскрою эту историю. Более сотни наших попали в плен... Германцы просто-напросто купили русских солдат на нашей доверчивости. Мы испокон века дружелюбны, и у нас это в крови. Мы хотим со всеми пить за дружбу, а не за вражду, и рассчитываем, что и находящиеся с нами за одним столом, так же ответят нам взаимностью. Но это настрой наш. А как же настраиваются на наше присутствие те, кто стоит напротив нас с оружием в окопе? Увы, отнюдь не дружелюбно. И стрелять в нас эти «друзья» будут с превеликим удовольствием, потому как им кайзер дал добро на убийства, грабёж.

Чем меньше останется в живых воинственных русаков, тем спокойнее будет жизнь будущих бюргерoв. И русских баб можно иметь хоть по десять штук на дню. Они — военный трофей. Вот и скажите мне: хотите вы таких хозяев себе? Я — нет. Я не хочу, чтобы враг топтал тропинки, по которым я бегал в детстве. Чтобы он лапал девчонку, которой я когда-то дёргал косички.

Василий голос не повышает. Не напрягается. Видит, что его и так все прекрасно слышат. Ловят каждое слово. Не бузят, возмущённо не гудят. Лишь изредка кто-нибудь нет-нет да у соседа шёпотом приспросится: «Чего сказал?». Реакция солдат ярко не выражена и совершенно непонятно, к каким выводам каждый из них пришёл. Выражение лица Шилова, тон речи источают спокойствие и уверенность. Для солдата это немаловажно. Значит, выступающий знает, о чём говорит, и сомнений своим словам не допускает. Он свой, из окопов. Ему верить можно.— Какой же выход для окончания войны вижу я?

Ну, во-первых, мне бы очень хотелось, чтобы у нас появилась своя страна, которую лично я готов защищать честно, с полной отдачей, положить за неё свою жизнь, если потребуется. Моя страна. Народная. Страна простых крестьян и рабочих. Страна человека труда, а не захребетника, который жирует за счёт работы другого. Страна с сильной властью. Властью такой, которая способна положить конец неимоверному бардаку, который сейчас повсюду. И в первую очередь это касается, конечно же, бездарно ведущейся войны.

У меня давно пропало желание проливать свою кровь и рисковать своею жизнью за царя-батюшку. Лично мне он не батюшка. Мой родный батюшка горбатился с ночи до зари за пятак на барина, который по заграницам катался и трюфелями давился от жадности во Франции. А царь в это время рябчиков жрал и нарзаном их запивал. Заботился Его Высочество о своём здоровье. А вот моему батюшке о своём здоровье некогда было думать. Он копейку зарабатывал, чтобы семью прокормить и хоть как-то одеть. Потому я и хочу, братцы, чтобы власть в стране была моя... наша... народная.

И вот на защиту народа страны, его свободы, на защиту моей страны, я не задумываясь, без всяких сомнений — встану. Оторвёт мне ногу, ноги у меня не будет — встану. Руку оторвёт, руки у меня не будет — встану. Вообще ни одной руки, чтобы оружие держать не будет, встану и зубами рвать буду. Не будет ног и рук — обрубком безногим и безруким, извиваясь как гусеница, поползу и загрызу врага нашего.

Но ещё, братцы, я понимаю, что при нынешней разрушенной экономике не устоять мне с народом, не защитить страну. Слабые мы сейчас. Боеготовность армии на крайне низком уровне. Нам нужно время. Как воздух необходима передышка, чтобы с силой собраться. Независимость нашей народной страны сохранить. Иначе сомнут нас ни за понюх табака. Больно много желающих на нашу землю. И османы, и немчура, и австро-венгры.

Поэтому нам нужен мир. Выйти нужно из этой войны капиталистов. Пусть даже с какими-то потерями. А они, понятное дело, неизбежно будут. И земли отдать придётся. Стремиться надо, чтобы потери были как можно меньше. Торговаться. А чтобы торговаться на равных, не подстраиваться под ультиматумы врага, нам нужна дисциплинированная, крепкая армия. Чтобы неприятель видел, если не договорятся, мы сможем и по зубам дать. Торговаться придётся отчаянно. Золота у тебя запрашивают сто тонн, а ты сторговываешься на тридцать. Лучше палец потерять, чем всю руку. А без одного пальца кулак все равно сжать можно. Так и тут. Получив мир мы сможем восстановить экономику, создать настоящую регулярную народную армию, подготовиться и так по сусалам козлам вломить, что они мира сами запросят уже на наших условиях. И землю нашу вернут, да ещё в придачу и свою предложат. Со своими деревушками и бабами.Василий тяжело вздохнул.— Бывают такие ситуации, когда любой мир — даже самый несправедливый, самый гнусный, самый унизительный — дороже, нужнее самой «красивой», самой справедливой войны. Я, братцы, не государственный чиновник и рассуждаю, как простой человек. Но так мне подсказывает моё сердце и мой разум. Такой я вижу свою жизнь. Вам решать, какую хотите иметь вы.Зал в очередной раз обнял непроницаемый панцирь тишины.— Гос… Товарищ прапорщик, а какое место Вы определяете офицерам, дворянам? — раздался из колышущейся массы людей вопрос.

Солдаты зашевелились и освободили пространство вокруг своего командира — капитана Сафонова.— Я не знаю, какие мысли могут быть у правительства вновь образованного народного государства. Скажу, как бы сделал я.

Любая армия нуждается в грамотных, подготовленных кадрах, в военных специалистах. Офицеры — это те люди, которых обучали специально военному делу. Они — профессионалы. Да-да, это именно профессия. Есть такая профессия — Родину защищать. Поэтому раскидываться такими кадрами было бы преступно. Я бы предложил тем офицерам, которые сочувствуют большевикам, народу страны, но ещё не поняли всех перемен, колеблются, — не спешить с выводами и резко рубить концы, отметая народную власть. Посмотрите, разберитесь. Тем же офицерам, которые безоговорочно принимают новый строй, готовы быть в одних рядах с народом, я бы предложил поступить на службу в армию. Как она будет называться, — не знаю. Красная, народная, советская. Не суть важно. Главное, что офицеры смогут продолжить служить Отчизне.

Что же касается дворянства…

У каждого человека есть тот минимум требований, которые он предъявляет к самому себе, к жизни, к обществу, для своего нормального существования. Они у каждого индивидуальные. У кого-то определённо завышенные. Кто-то желает каждый день принимать ванну в шампанском, а кому-то за счастье то, что в доме есть теплый туалет и горячая вода из крана. Согласитесь, что можно определить усреднённый список необходимых удобств, уровень достатка, чтобы человек не чувствовал себя в чём-то ущемлённым и был доволен своей жизнью. Убрать излишки. У одного сотни гектар земли, а у другого — два квадрата на погосте. А что, тот, первый, эту землю родил? Она — общее достояние страны. И все полезные ископаемые тоже достояние всего народа. И они должны идти на благо всего народа, а не в карман одного какого-то буржуя. Земля была до него… Была она и до его предков. А досталась его роду либо по велению князя, либо купил на заработанные для него народом деньги.

Вот так я вижу. Но именно сейчас обсуждать нюансы считаю нет смысла. Не я создаю государство. Да и не образовано оно ещё. Поэтому на вопросы, которые у вас возникают, я могу лишь высказывать своё мнение, свои фантазии.

Давайте я спою ещё одну песню, и мы закончим нашу встречу. Если будет желание повидаться вновь, договоримся о возможных контактах.Василий попросил Кукушкина дать глоток воды. Пересохло. Не обучен он ораторскому искусству. Да и вообще, произносить длинные монологи он не обучен. Бережно, как по хрупкому льду, Шилов пошёл по ладам.Враги сожгли родную хату,Сгубили всю его семью.Куда ж теперь идти солдату,Кому нести печаль свою?Василий пел и отмечал, как с каждым словом суровели лица солдат. Как хмарь раздумий вплывала в их глаза.Он пил – солдат, слуга народа,И с болью в сердце говорил:«Я шёл к тебе два долгих года,Я за державу кровь пролил…»Хмелел солдат, слеза катилась,Слеза несбывшихся надежд,И на груди его светиласьМедаль за город Кременец.Медаль за город Кременец.

Уходили Шилов и Шляпников в полной уверенности, что полк теперь определённо за них. Александр Гаврилович половину пути молчал, и Василий чувствовал, как у соратника в душе кипит. Во время выступления он не встревал в общение Шилова с солдатами, но сейчас что-то неотвратимо надвигалось, и это что-то предвещало бурю.— Василий Иванович, выступление твоё, конечно, имело ошеломляющий эффект. Но почему ты произносишь такие вещи, которые идут вразрез с линией партии? Владимир Ильич неоднократно заявлял и не отходит от мысли, что на фронте просто необходимо братание наших солдат с немецкими. Это приведёт к расшатыванию и явится предтечей гражданской войны.Василий остановился. Прожёг гневным взглядом Шляпникова.— Сам-то понимаешь, что говоришь, Александр Гаврилович? Именно, что расшатывание. Именно, что ослабление армии. Именно, что это приведёт к тому, что солдаты бросят окопы и рванут по домам. Да и те, кто останется в окопах, что они будут из себя представлять? Толпа. Более опасная для своих командиров, чем для врага.

А немцу этого и надо. У них-то сохраняется настоящая армия. Когда придёт время подписывать мирный договор, если оно вообще придёт это время, у германцев встанет вопрос: а зачем подписывать что-то, когда у противника нет сил, которые могут оказать какое-либо сопротивление? Но если всё же так случится, что настанет час подписания, то этот договор будет иметь ещё более кабальные условия, увеличив размер аннексии и контрибуции, потому как германец увидит фактическое отсутствие, полный развал старой русской армии. Германия будет в состоянии захватить столько русских земель, сколько в рот их поганый влезет, чтобы не подавиться. И никто ей не помешает.

Так вот, чтобы этого не произошло, я и стараюсь ускорить процессы запуска революции, создания нового государства, создания сильной регулярной Народной армии. Ленин — блестящий прогнозист. Но он человек, а человеку свойственно ошибаться. Мои послезнания нацелены как раз на то, чтобы избежать этих совершённых вами, товарищи предки, ошибок. По Брестскому миру, в моей истории, мы отдали семьсот восемьдесят тысяч квадратных километров территории с населением пятьдесят шесть миллионов человек. А это — треть населения России. Про производства, тысячи заводов, фабрик, оставленных врагу, лучше промолчу. Отдали золото… Конечно, тем самым сорвали попытку капитала разгромить страну Советов, спасли Советскую власть и получили передышку. А если бы раньше подписали? Не довели до крайности? Потеряли бы на порядок меньше. А-а, стоит ли вообще об этом говорить? — махнул рукой Василий.

— Хотите, делайте как считаете нужным. Я своё место, где буду полезным, всегда найду. Поеду в Саратов, Аткарск. С полком на фронт поеду. Хотите, скажу хохму? Бубнов будет голосовать против предложения Ленина о заключении мира.Кипя справедливым гневом, Шилов отстранил опешившего Шляпникова и двинулся дальше.— Не кипятись, Василий Иванович, — извиняющимся тоном, догоняя Василия, сказал Александр Гаврилович.

— Всё время забываю, что ты наперёд знаешь, что будет. Или было...

------------------------------------------------------------------------------

[1] Сурика́т — вид млекопитающих из семейства мангустовых. В тёплый день любят греться на солнце, принимая самые причудливые позы. Могут подолгу стоять на задних лапах.

-------------------------------------------------------------------------------

Эпизод 23. Год 1916.

— Ну как же так, Василий? — Евдокия Николаевна помогает осторожно стянуть через голову гимнастёрку.

Рана пустяшная, можно сказать, — царапина. Но неприятная. И самое главное, так не вовремя. Правда, ускоренная регенерация рулит. Даст Бог и дня через два всё затянется так, что и следа не останется.

— Как дитё малое, вот честное слово, — продолжает причитать хозяйка.

— Ни на шаг нельзя одного отпустить. Сразу вляпается в говно.

* * *

В последнее время менять свой верхний наряд Василий стал на квартире Павловых. Щегольская шинель прапорщика больно уж бросалась в глаза простому обывателю окраин Выборгской стороны. Лишнее внимание к дому Евдокии Николаевны соратникам было совершенно ни к чему. Молотову удалось где-то приобрести полупальто типа бушлата. Двубортное, из тёмного сукна, с застёжкой на четыре пуговицы по борту. Шилов в нём выглядел не хуже иного светского франта. Служители порядка поглядывали на него с почтением, не докучали проверками, а праздная публика из разряда буржуазного сословия при встрече не имела оснований провожать его презрительными взглядами.

До Комендантского аэродрома, по соседству с которым находилась авиастанция, Василий решил добираться на конке от Михайловской площади до станции «Скачки». Проезд на втором этаже конки стоил дешевле на три копейки за станцию, но пронизывающий ветер как-то не располагал ехать на открытой площадке.

Лошадки в разнобой поцокали копытами по деревянной «торцовке» [1], потом согласовали свои действия и дружно, но с трудом, потянули вагончик...

... Шилов стоял на бровке взлётного поля авиастанции и рассматривал выстроившиеся в ряд аэропланы. Твою же тётю... Ну и как на этих хрупких, ненадежных этажерках что-то стоящее сделать? Да уж, это даже не У-2. Печальное зрелище. Выделялся своими размерами «Илья Муромец», но эта гробина для осуществления замыслов Василия однозначно не подходила. Более соответствовал требованиям «Лебедь-12». И уж оптимально ближе к параметрам выглядела «Анатра». Шилов ещё минут пять изучал аэропланы, отметил суету рядом с основной сборочной мастерской и вернулся к вокзалу, где сел на конку.

Ближе к обеду Василий добрался до Морского штаба. Ему вновь повезло. Буквально минут через пятнадцать из здания вышел флаг-капитан. Шилова он заметил сразу и направился к нему.

— Здравия желаю, Ваше высокоблагородие, — поприветствовал Василий.

Альтфатер отмахнулся:

— Оставьте, Бога ради! Давайте без церемоний, Василий Иванович. Что за нужда привела Вас? Вижу, что в цивильную одежду обрядились.

— Василий Михайлович, Вы можете по какой-либо надобности вызвать с острова Эзель лётчика, старшего лейтенанта Лишина? — без длинных заходов выложил Шилов.

— Он сейчас исправляет [2] должность начальника Первой авиационной станции.

— Нет ничего проще. Лишин в настоящее время находится в Петрограде. Сегодня в пять часов пополудни будет заслушиваться отчёт комиссии по факту разрушения у летающей лодки поплавков при посадке. Я сейчас же приглашу в качестве эксперта Лишина, как опытного лётчика. Так что вечером Вы сможете с ним побеседовать. Думаю, что часам к семи, а то и раньше, он уже освободится. Ожидайте. Я его подведу к Вам.

— Благодарю, Василий Михайлович, — набрался наглости и, схватив руку флаг-капитана, пожал её Шилов.

Альтфатер ответил на рукопожатие. Развернулся и пошёл назад в здание. Обед Василий офицеру сорвал. Не сделав и трёх шагов, каперанг остановился.

— Скажите, Василий Иванович, а есть кто-то среди офицеров, о ком Вы можете предсказать его будущее, и оно каким-то образом связано с большевиками?

Василий задумался. Стоит ли открывать капитану первого ранга свои знания?

— С большевиками или же с будущем нашей страны? Вас интересуют именно флотские? Я могу определённо сказать, что Морской генеральный штаб в полном составе перейдёт на сторону революционеров. Вице-адмирал Максимов будет избран Командующим Балтийским флотом. Капитан первого ранга Щастный... Из других родов войск... Много генералов... Однозначного ответа у меня нет... Скажу только, что из Генерального штаба добровольно на службу поступит двести пятьдесят два генерала. Фамилии перечислить, увы, не смогу. Собственно, они Вам и ни к чему... Полковников и подполковников порядка двух тысяч. Думаю, пока этой информации достаточно.

Флаг-капитан в раздумьях зашёл в здание.

Времени до вечера у Василия было вагон и маленькая тележка. И использовать его надо с пользой, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потерянные минуты. Городовой подсказал Шилову, что до Гвардейских казарм на Обводном можно дойти по Гороховой, с выходом через Звенигородскую.

«А там рядом. За час с полушкой дойдёте-с», — уточнил городовой, и Василий пошёл.

Спешить особо было некуда, и Шилов, не торопясь, прогулочным шагом действительно в течение полутора часов добрался до Атаманской.

Часть улицы, на пританцовывающих от нетерпения конях, занимала примерно полусотня казаков. Они негромко переговаривались друг с другом, вероятно ожидая появления сотника.

— Здорово дневали, браты казаки, — громко обратился Василий к всадникам, но смотрел он конкретно на ближайшего к нему.

— Слава Богу! — отозвался казак, разглядывая прохожего.

Полусотня, из тех, кто находился поближе к Шилову, вразнобой тоже ответили ему и, заметив, что он уже общается конкретно с кем-то, потеряли к нему интерес.

— Всё ли ладно в доме? Здорова ли семья? — продолжил Шилов.

— Слава Богу! – вновь вкрадчивым утробным басом молвил казак.

— Дивуюсь, братья казаки, не досуг вам со мной гутарить. Торочить не стану. Амором сведать имею охотку, столкуйте за ради, как шестую сотню Первого Донского найти? [3]

— Ну считай нашёл, — поправив балберку [4], откликнулся на вопрос всё тот же казак.

— Ак табе кличут?

— Прапорщик Василий Иванович Чепаев, кавалер Георгиевского банта.

— А шо в пальте?

— У молодки батько дюже к казакам лютует. Вот и ряжусь в цивильное.

— И пошто тебе, Василий Иванович, сотня наша?

— Подхорунжий Филатов мне нужен.

– Макар Герасимович зараз будут. Полусотню поведёт.

И действительно, на последних словах казака из ворот выехал верхами всадник. Василий подобрался.

— Кто таков? Чаво лясы точите? — строго обратился подхорунжий к Шилову и к казаку.

— Ваше благородие, до Вас казак.

Филатов удивлённо посмотрел на Василия.

— Ваше благородие, прапорщик Чепаев. Кавалер полного банта. Имеется надобность погутарить с Вами без посторонних.

— Кацупей, прими коня, — кинул через плечо подхорунжий, ловко спрыгнул с седла и передал повод казаку.

— Ну отойдём. Гутарь, чаво хошь?

— Собственно, я хотел договориться с Вами о встрече и выступлении перед Вашей сотней в казармах.

— Эт с каких таких? Взгалчить [5] казаков хошь? Агитировать? Сам-то из казаков?

— Яицкий. Агитацией встречу я бы не назвал. Поговорить о жизни, о казачестве, пару песен исполнить. А там уж, как круг решит. Что же касается лично Вас и почему я обратился именно к Вам?.. Видел... Позвольте Вашу руку, — и, рассматривая протянутую ладонь, — О-о, а империал-то, Вами упрятанный у колодца, Ваш сына Гришка надыбал. Но мамане не сказывал. Вновь укрыл, чтобы потом батяне, то есть Вам, отдасть.

Удовлетворившись первой реакцией, отразившейся на изумлённом лице казака, Василий продолжил:

— В своём родном хуторе Вы, совместно с Чернышёвым и Жарковым станете организатором Первого революционного казачьего полка. Из хутора Вас и Сонина поддержат сто двадцать восемь казаков. К сожалению, братовья Ваши — Капитон, Евгений и Василий примут другую сторону. Вот такие дела... А в ближайших столкновениях рабочих с полицейскими здесь, в Петрограде, Вы со своей сотней примите сторону народа. И весь ваш полк. И четвёртый полк.

— Тю! Да ты характерник, ведун, брат казак? Будущее зришь? Инде анчибел? Кудесы, аль волхованье! [6]

— Ну, кой я чёрт? Чудеса? Может быть. Но так будет. Слово даю!

— Про империал окромя меня и ведать никто не ведал... Аль в станице анчутку [7] мово спытал?.. Не-е, мой шиш баить будя... Любо! Николи не чаял, што мне баить будут, какая моя единая судьба. Рядитися [8] не станем. Завтира [9] в час пополудни буду ждать тут.

Филатов резко повернулся на одной пятке, подошёл к дончаку и, не вставляя ногу в стремя, ловко вскочил в седло.

— Благодарствую! — крикнул Василий.

— Не за шо! — отозвался подхорунжий, поднял коны на дыбы и махнул рукой, призывая полусотню следовать за собой.

— Покедова! — догнало казаков прощальное слово Шилова.

... Лишин терялся в догадках, с чего это его пригласили на заседание комиссии по случаям появления трещин в поплавках у летающих лодок. Во-первых, инциденты произошли не на его станции, а во-вторых, конструктивные особенности надо уточнять у конструкторского коллектива, а не у него. День вообще-то складывался удачно. Штаб отписал в состав его авиастанции не одну, а две летающие лодки М-9. Да ещё и укомплектованные экипажами. Бумаги все оформлены и лётчики уже взяли курс на остров. Оставалось забежать повидаться с однокашником по Морскому кадетскому корпусу, как обещал, и тоже вылетать в расположение. Но тут выдернули на заседание комиссии. Члены комиссии, все при больших погонах, чинно расхаживали по коридору в ожидании кого-то из начальствующих. Лишин сиротливо прислонился у окна и отрешённо наблюдал за броуновским движением штабных чинов.

— Сергей Андреевич, — раздалось откуда-то сбоку.

И как прошляпил появление флаг-капитана? Лётчик вытянулся в струнку.

— Полноте, не стоит. Это я Вас вызвал на заседание комиссии. Вижу, что Вы удивлены. Сразу успокою Вас. Собственно, к самому отчёту, разбору, анализу комиссии Вы не имеете никакого отношения. Мне необходимо Вас познакомить с одним человеком.

Старший лейтенант намерился было задать вопрос, но Альтфатер опередил его.

— Я не знаю, о чём он хочет с Вами поговорить, но встреча эта по его инициативе. Одно могу сказать определенно: ему можно доверять. Несмотря на то, что, явно, покажется Вам очень странным.

Василий Михайлович ненароком глянул в окно и обнаружил, что Шилов уже примостился на лавочке и увлечённо изучает какую-то газету.

— Как Вы смотрите на то, чтобы не явиться на заседание комиссии? Думаю, что Ваше отсутствие особо никто и не заметит. Ну, а если вдруг так случится, то Вы можете сослаться на то, что Вас отозвал по надобности флаг-капитан Альтфатер.

— Знаете, Ваше высокоблагородие, откровенно говоря, я не горю желанием заседать на подобных нудных совещаниях, — произнёс Лишин.

— Вот и чудесно. Хотя встреча планировалась после заседания, часов в семь, на удачу человек, о котором я Вам говорил, уже здесь, и мы можем прямо сейчас выйти к нему.

Василий с ленцой просматривал новости города, которые старательно описывал жителям «Петроградский листок». На Невском пьяный гражданин Свиридов попал под экипаж госпожи Лебензон, супружницы купца второй гильдии Лебензона Мовши-Шимон Шмулевича. Гражданин Свиридов получил ушибы мягких тканей. Офонареть. Одно ДТП на город. С царапинами на заднице. Вот так событие.

Приближение флаг-капитана с офицером в звании старшего лейтенанта Шилов заметил практически сразу, как только они направились в его сторону от здания.

— Познакомьтесь, господа. Думаю, что проще будет, если сразу перейти на общение по имени и отчеству, — предложил Альтфатер.

Василий кивнул и протянул руку Лишину.

— Василий Иванович... Чепаев.

— Сергей Андреевич Лишин. Вероятно, я-то Вам известен, коль Вы попросили Их Высокоблагородие устроить встречу, — ответно пожимая руку, сказал лётчик.

— Что верно, то верно. В логике Вам не откажешь, — открыто улыбнулся Шилов.

Он с интересом рассматривал будущего начальника авиации Балтийского флота. Приятное округлое лицо молодого человека располагало к себе. Оно смотрелось несколько юным для его двадцати семи лет. Немного больше положенного оттопыренные уши придавали лёгкую комичность. Но нос с горбинкой настраивал на необходимость считаться с этим соколом всерьёз.

— Не знаю, рассказывал ли Вам что-нибудь Василий Михайлович обо мне, но попрошу не удивляться ничему и, для начала, могли бы Вы показать мне Вашу ладонь?

Лишин вопрошающе посмотрел на флаг-капитана. Альтфатер молча кивнул. Сергей Андреевич протянул Василию руку.

— Ну что же... Я вижу, что действительно не ошибся в своих видениях. Сергей Андреевич, могу Вас поздравить. Буквально в недалеком будущем Вы будете временно исправлять должность начальника авиации Балтийского флота. А потом станете командующим противовоздушной обороной Петрограда и Кронштадта. В общем, ждёт Вас неплохой карьерный рост.

— И этому можно верить? — усмехнулся Лишин.

— Я тоже могу взять Вашу ладонь и наговорить, что через неделю Вы смените Родзянко в Государственной Думе.

Василий загадочно хмыкнул.

— Как знать, как знать. Возможно, и Вы мне напророчите. Пусть не через неделю, и допустим не на место Родзянко, но рассчитываю и я быть не на последних ролях.

— Ну допустим... — глубоко вздохнул лётчик.

— Что собственно Вы имеете ко мне сейчас? Для чего я Вам понадобился?

Шилов кратко объяснил, в чём может заключаться помощь Лишина. Старший лейтенант внимательно выслушал и, задумавшись на пару минут, заключил:

— Я понял суть. Но должен быть честен с Вами и считаю, что конкретно в этом вопросе Вам более полезен будет Ян Нагурский. Он у нас первый арктический лётчик. Ему, как говорится, и карты в руки. Поверьте, я искренне об этом говорю. Рассчитав свои возможности. Если хотите, то в переговорах с ним буду Вашим активным помощником. Иван хороший парень. И азартный. Не откажется. Вы слышали о нём?

Слышал ли Василий о знаменитом полярном лётчике Нагурском? Конечно же, Шилов знал о Яне Нагурском. Участник поиска экспедиции Седова. Специалист по полётам в северных широтах. Чуть более месяца назад совершил на летающей лодке «мёртвую петлю».

Василий Михайлович пообещал вызвать на завтра Нагурского в Петроград. Договорились встретиться у штаба в пять часов пополудни. Лишин обещал также присутствовать.

------------------------------------------------------------------

[1] Торцовая мостовая — тип дорожного покрытия, который использовали на центральных улицах, площадях и набережных в Петрограде. Торцы для мостовой делали из брёвен диаметром 30–35 см, которые распиливали на чурки высотой 20 см. Чуркам придавали шестиугольную форму, напоминающую ячейку пчелиных сот. Перед укладкой торцы пропитывали специальным составом, предохраняющим от гниения, а швы между ними наполняли смолой. Укладывали торцы на доски, засыпанные песком. Торцовые мостовые и пешеходные дорожки просуществовали вплоть до наводнения 1924 года, после чего их заменили сначала диабазовыми мостовыми (из каменных плиток), а потом диабаз заменили асфальтом.

[2] «Исправление должности» — термин, который использовался в Российской империи и обозначал исполнение обязанностей чиновником или военным, не утверждённым в должности, но с использованием всех прав, установленных для этой должности

[3] Смотрю, братья казаки, нет времени вам со мной разговаривать. Много говорить не стану. Быстро узнать хочу, подскажите, пожалуйста, как шестую сотню Первого Донского найти?

[4] В языке казаков «балберка» означает плечевой ремень у пики.

[5] Взголчить — возбудить, разъярить

[6] Слово «характерник» у казаков означает человека, наделённого необычными, сверхъестественными способностями. В общем смысле «инде» может означать «кое-где». «Анчибел» — слово из казачьего словаря, которое означает «нечистый дух». «Кудесы» — это устаревшее слово, которое обозначает чудеса, чары. Волхованье-волшебство.

[7] Анчутка — чертёнок

[8] Рядитися — обговаривать условия.

[9] Завтира — завтра.

Эпизод 24. Год 1916.

Уже заметно потемнело.

Шилов шёл по улицам и рассматривал затихающий от шумного рабочего дня город. Редко в каких окнах тускло мерцал свет.

Навалившуюся тишину, какую-то унылую, неподвижную, где-то в стороне истерично разорвал мерзкий звук свистка городового или дворника. Вырвался на простор и тут же упал вниз. Либо гоняли кого-то из нарушителей порядка, либо пугали задумавших какое-то преступление беспризорников. И Василий нисколько бы не удивился, если этот свисток относился именно к несовершеннолетним бродягам. Он знал, что в городе существовали места, в которые после заката не рекомендуется соваться без какой-либо серьёзной надобности и ствола в кармане. Но и даже наличие оружия не всегда могло гарантировать человеку безопасность. Малолетние отморозки не страшились нагана, не признавали никакие авторитеты. [1]Становилось прохладно. Василий, чтобы согреться, размахивал руками вперёд-назад и вприпрыжку уверенно приближался к дому Евдокии Николаевны. Из мрака неказистой сараюхи, стоявшей за пределами невысокой деревянной ограды, расхлябано шатаясь, вывалились два тела и замерли в ожидании позднего прохожего. Намерения этих молодцев не вызывали ни каких смутных сомнений. Шилов напряг слух, контролируя пространство со спины, чтобы не допустить захода с тыла ещё какого-нибудь помощника. Или нескольких. Нельзя сказать, что Василий был из разряда бойцов с чёрным поясом (а в том, что ему сейчас предстоит битва, он не сомневался), но навыки рукопашки в училище он всё же почерпнул. И почерпнул, надо сказать, неплохо. Да и дополнительные занятия ставили его навыки явно выше способностей современных специалистов французской борьбы, боксёров и бандюганов.Продолжая движение к стоявшим мужикам, Шилов замедлил шаг, приподнял плечи, закрывая ими голову. С одной стороны могло показаться, что потенциальная «жертва» выказывает свой страх, скукожилась, а с другой демонстрирует, что готовится дать отпор, так как в драке всегда надо стараться голову прикрывать. Плечами, руками. Поди ж ты угадай.

Преградившие дорогу молОдцы, вероятно, были братьями. Как из одного камня вытесали. Коренастенькие, косолапенькие, с одинаковой кривой ухмылочкой. Правда, у одного из них через всю щеку пробежал безобразный шрам.

— Гоп-стоп к тебе подобрался, дядя! — осклабился как раз тот, у которого шрам.

— Вишь, Мотыль, какого бобра [2] к нам занесло. В правильном клифте [3] гуляет.

— Гуцул, а может дядя клифт тебе подгонит? Ты как, гражданин, не против? Вежливо просим. Скидай бушлатку свою.

МолОдца со шрамом Василий сразу определил, как наиболее опасного. Видимо, боец с опытом. Любитель ножичками поиграть, меченый. И в подтверждение его догадок Гуцул вынул из кармана нож.

— И прохоря [4] скидавай, — добавил «шрам».

— По размерчику не подойдут, толкнём кому. — пояснил он Мотылю.

— Да-да, конечно, — заискивающим голосом ответил Шилов.

— Вы только не нервничайте, пожалуйста. Сейчас сниму.

Василий нагнулся, изображая намерение стянуть с ноги сапог. Краем глаза он заметил, что Гуцул доволен такой покладистостью клиента, ноги его стоят спокойно, ничто не предвещает нападения.

Горсть песка, вперемешку с камешками, отколовшимися от брусчатых поребриков дороги, полетела в лицо «Шраму». Он увидел движение и попытался прикрыть глаза рукавом, но на долю секунды опоздал.

— У-у-у, с-сука! — взвыл Гуцул.

Мотыль, заторможено, смотрел на своего подельника. Шилов стремительно подскочил к нему и «вертушкой» врубил в скулу. Каблук припечатался знатно. Раздался, радующий слух Василия, хруст. Не задерживаясь, Шилов от души вложился в резкий удар костяшками пальцев в кадык Мотыля. Пипец котёнку. Отмотылялся.

Вдруг за спиной послышался бухающий по деревянной «торцовке» топот бегущего человека.

Эхо билось о стены сарая и дома напротив. Понять, с какой стороны приближается опасность, Василий сразу не смог. Реакция не подвела... почти. Шилов пригнулся и перекатом ушёл в сторону. Только подбегавший был как раз в той стороне и встретил Василия мощным пинком в бок.

Адреналин рвался из тела. Боли не чувствовалось. Кувырок уже завершался. Василий вскочил и в прыжке двумя ногами впечатался в грудину набегавшего гопстопника. «Засадник» был тщедушный и отлетел на бровку дороги, приложившись затылком о камень. Жив — ни жив, пока не понятно. Да и насрать. На время из борьбы выбыл точно и ладно.

Шилов вспомнил про Гуцула и стал поворачиваться. Опять судьба оказалась на его стороне. Ещё не завершив разворота, он почувствовал, как сталь коснулась тела. Гуцул бил в почку. Лезвие пробило бушлат, упёрлось в ремень гимнастёрки и скользнуло по ремню вниз. И если бы Василий стоял спокойно, то нож вошёл бы точнёхонько в бочину. Как же вовремя Шилов начал свой поворот. Клинок лишь чиркнул по коже сбоку.

Закончив разворот, Василий отпрыгнул назад. Гуцул, взбесившись от неудачно проведённого удара, (и как только этот хлыщ смог увернуться?), ринулся с яростью в новую атаку. Шилов выдернул из кармана наган и, недолго думая, без задержки нажал на курок. «Шрам» удивлёнными глазами смотрел на Василия, не веря тому, что он, Гуцул, такой фартовый, уже мёртв.

Опять заверещал неподалёку свисток городового, и Шилов, не желая испытывать судьбу, побежал в сторону дома Евдокии Николаевны.

— Привязать тебя дома, что ли? Вроде взрослый мужик, а прям несмышлёныш, как кутёнок, — ворчала хозяйка, осматривая рану.

— Слава Богу, что так всё закончилось. Легко отделался, везунчик.

— Эт точно, — поддержал Евдокию Николаевну Василий.

— Я такой. Передряги прибавляют ума, Евдокия Николаевна. У меня удача как луна: то полная, то ущербная.

Хозяйка смазала порез зелёнкой и наложила повязку. Гимнастёрку понесла замачивать и застирывать. Соратники обступили Шилова.

— Всё замечательно, товарищи. День прошёл очень продуктивно. Во-первых, сдвинулся вопрос по Сталину, а во-вторых, Александр Гаврилович, — обратился он к Шляпникову, — завтра мы с тобой идём на разговор к казакам. Ну а пока что, давайте подобъём промежуточные итоги, что мы имеем на сегодняшний день по выборам.

— По выборам мы поговорим немного погодя, — оборвал жизнерадостную речь Василия Южин.

— Расскажи-ка нам лучше, друг ситный, что с тобой случилось и кто тебя подрезал?

Шилов, не торопясь, отхлёбывая мелкими глотками горячий чай, принесённый Фрунзеэ, поведал о всех своих приключениях за сегодняшний день.

— Наворотил дел, Данила — мастер. Всем гаврикам глаза прикрыл. Благо хоть не рядом с домом. Там район мутный. Будем надеяться, что спишут на бойню среди местных уркаганов, — попенял Василию Шляпников.

С нотациями плавно закончили и перешли к эмоциональному обсуждению ситуации с голосованием.

Как выяснилось, самыми лёгкими на подъём и лучшими организаторами оказались дети степей казахских Амангельды Иманов и Алибий Джангильдин. Фрунзеэ удалось, только ему известными путями, организовать в нереально сжатые сроки доставку всей необходимой документации под Тургай. Они оперативно провели голосование в контролируемых ими уездах, областях, а также мандаты для голосований доставили разосланные гонцы по другим местностям, краям, в особое Зайсанское приставство. Более того, эти шустрые товарищи провели свой съезд и уже было провозглашено создание Казахской Народной Республики, избраны руководители правительства и определены делегаты на Первый Всесоюзный Съезд.

Фрунзеэ успел довести до казахов, что у них должна быть своя Республика. Казахская. Потому как они — казахи, а не киргизы. А на территориях Ошского, Пишпекского уездов, Иссык-Куля, Кара-Балты, Чуйской долины нужно подобрать инициативного руководителя и образовать Киргизскую Республику, на манер созданной Казахской.

Алибий пообещал решить поставленную задачу и найти такого человека, который бы пользовался авторитетом у народа, имел в народе поддержку и мог организовать проведение голосования и весь процесс вхождения в единый союз советских республик. Василий почему-то даже и не сомневался, что Джангильдин сдержит слово.

В стадии завершения мероприятий находились губернии и области Закавказья. В России заканчивали оформление итоговых документов, протоколов порядка тридцати семи губерний из семидесяти восьми и около девяти областей из двадцати одной.

Шилов торжествовал. Программа, которая изначально ему самому казалась авантюрной затеей, и он, откровенно говоря, не рассчитывал, что его задумки могут быть реализованы, усилиями товарищей-большевиков претворялась в жизнь невероятными темпами.

— Скажу честно, друзья, я не ожидал такой оперативности. Вы меня просто убиваете. Ну что же, видимо, придётся мне спать по четыре часа в день, как наш дорогой Владимир Ильич. В ускоренном порядке предстоит изложить на бумаге ряд Декретов, которые необходимо будет принять на Первом Всесоюзном Съезде.

Сейчас перед вами стоит задача по подготовке и проведению Всероссийского Съезда, на котором намечено образовать Народное правительство РСФСР. Декрет я подготовлю. И кстати, по Владимиру Ильичу. Надо бы и ему возвращаться на Родину.

— Нет, ты определённо издеваешься! — вспыхнул Южин.

— По Съезду ещё куда ни шло... Хотя мы не лошади ломовые, ну да ладно, втянемся в ритм. А вот по Ленину... Как ты себе это представляешь?

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — продекламировал Василий.

— Придумаем чего-нибудь. На то голова и дадена, чтобы в неё есть и думать, пока пища в желудок летит.

* * *

Василий не определился, какие песни будет исполнять на встрече с казаками, поэтому он со Шляпниковым прихватил оба инструмента.

Филатов ожидал уже у ворот, несмотря на то, что до назначенного времени оставалось ещё минут пятнадцать. Причём был он не один. Рядом переминался с ноги на ногу напряжённый, как натянутая струна, видимо, весь на нервах, хорунжий. Василий непроизвольно тоже напрягся, собрался. Допустить, что казак его кому-то сдал, Шилов не мог, но тогда что происходит. Что за человек находится рядом с Филатовым.

Откозыряв, подхорунжий лизнул взглядом по орденам Василия, протянул руку.

— Здорово живёте, пан подхорунжий, — приподнял фуражку, а затем ответил на крепкое рукопожатие казака Шилов.

— Слава Богу. Разрешите представить, — и отодвинулся в сторону, пропуская перед собой хорунжего.

— Хорунжий четвертого Донского казачьего полка Генералов, — слегка наклонив голову, отрекомендовался офицер.

— Прапорщик Чепаев, — пытаясь проникнуть в глубину глаз Генералова, произнёс Василий.

— С Вашего согласия мне бы хотелось, чтобы пан хорунжий тоже поприсутствовал, — с какой-то ноткой смущения или извинения объяснил присутствие Генералова Филатов.

— Я собрал казаков на верхнем этаже. Внизу у нас женатые размещаются. Не стоит лишний раз беспокоить.

Этаж казармы был пронизан по всей длине широким и вместительным коридором, который при плохой погоде можно было использовать для военных учений. По обе стороны коридора находились жилые помещения для казаков сотни. Потолки покрыты масляной краской.

Всё пространство коридора было уже заполнено казаками. Завидев офицеров с Василием и каким-то штатским, казаки расступились, пропуская к небольшому помосту, сколоченному из досок, в середине казармы. Проходя мимо рядов, Шилов с почтением приподнимал фуражку примерно на каждом десятом казаке. Не часто, но иногда взгляд выхватывал в рядах казаков отблеск серьги в ушах. Больше было в левом ухе, и Василий отметил для себя, что многие казачьи семьи потеряли на войне мужчин, и во многих семьях остались последние кормильцы, такие как вот эти казаки. С серьгой в правом ухе попались лишь трое [5]. Шилов пошатал помост ногой, удовлетворённо хмыкнул и заскочил на него. Доски скрипнули, но не прогнулись. На помосте стояли тумбочка и стул. На тумбочке — кружка и графин с водой.

«Ох, лети вашу мать в трубу! Вот так подготовились», — отметил Василий.

И тут же подзавис на мгновенье.

«Что за мать, какая труба? Откуда это? Уж точно не моё. Вася, ты ли чё ли? «Мать…мать…мать…» И только эхо было мне ответом. Опять зашкерился, сучара. Хоть бы вякнул чего в диалоге».

Не снимая шинели, он повернулся во все стороны, предоставляя возможность казакам оценить Георгиевский бант, при этом вновь приподнял фуражку.

— Здорово живёте, братья казаки!

— Сла..а Б..б..о гу-у! — разнеслось недружное гудение над рядами.

— Давайте, браты казаки, сгутаримся на берегу. Я сам из Яицких и многих диалектов донских не знаю. А вы моих не ведаете. Без балачек… Будем говорить на всем понятном языке. Общепринятом. Добре?

— Любо! — ответил за всех Филатов и казаки закивали.

— Я что хотел сказать, пан прапорщик, здесь окромя нашей сотни ишшо казаки из сотни пана хорунжего. Как, не супротив?

Василий расстегнул шинель. Обвёл взглядом волнующееся море тел и голов.— Я не против. И давайте будем по имени — отчеству. Кличут меня Василий Иванович. Чепаев. Воевал. Раны имею. К вам меня никто не посылал. По своей воле пришёл. Напросился у пана подхорунжего и пришёл. Потому как поговорить о жизни с вами имею желание. Как казак с казаками. Как не мало понюхавший навоз за волами на пашне, таская соху. Кой-кому здесь это, явно, ведомо не понаслышке.Казаки одобрительно загалдели. Василий подождал, пока реакция сойдёт на нет.— У казака с измальства заложено, уже как правило, обходиться тем, что есть. И не быть в долгу. Долг, он хуже неволи. Не в долг у вас что-то брать, и не давать вам в долг — пришёл я сегодня. Самым отвратительным пороком в человеке считается обман. И не только делом, но и словом. Так вот, я даю вам слово, и его я точно сдержу, чтобы не лишать себя вашего доверия. Всё сказанное мною сейчас и всё то, что будет сказано далее, — истинно моя убеждённость и вера.

Казаки как-то заметно подобрались, подтянулись.— Воля и Вера! Вот наши атаманы. Не любо нам слово «свобода». Нам волю давай! Над казаком нет хозяев. Казак полагается на себя, на родственников и ближайших соседей. Совесть — вот единственный судья для казака. Его совесть. Казак готов нести ответственность за свои поступки. Защищать родной дом. Хранить память о своих предках, беречь традиции.— Любо! Любо! — казалось, гром двух сотен глоток приподнял потолок казармы.— Конечно, «Любо». Кто же откажется от воли? А вот теперь давайте разберём всё по порядку. Разложим, так сказать, по полочкам. Как вы считаете, что есть нынешняя война? Свободу или волю она несёт? Или вообще чего-то другое? И кому несёт?Поднялся вновь невообразимый гам одновременно орущей своё мнение толпы. Каждый считал, что именно его мнение самое верное и пытался переорать остальных, доказывая свою правоту. Шилов поднял руки.— Браты! Таким макаром мы друг друга не услышим. Ни я вас, ни вы — меня. Да вы друг друга не услышите. Давайте поступим так: сначала я вам обскажу, как всё вижу, как считаю, а потом вы, по очереди, через пана подхорунжего, поясните мне и всему обчеству, как вы понимаете тот или иной вопрос. Добре?

Монотонный гул был свидетельством согласия казаков.

— Так вот, — продолжил Василий.

— В моём понимании война, которая сейчас идёт, это всемирная бойня. И развязана она капиталом. Кому война, как говорится, а кому мать родна. Простым людям она несёт боль, горе и лишения. Народ несёт огромные людские потери. И материальные — само собой. А кто-то в это время обогащается, наживается на бедствиях и тяготах войны. Производят снаряды, патроны, оружие и продают за баснословные деньги. Продукты выметают из государственных запасов и торгуют ими на рынках по ценам, какие совесть позволит. А совесть у них, как раз и молчит. А между тем у российской буржуазии растёт зависимость от иностранного империализма. Россия стоит перед угрозой потери самостоятельности. Германец всё больше топчет наши поля. Палит огнём наши дома. Наши бездарные генералы просерают одну битву за другой. Его Императорское Величество катается на своём поезде и принимает бравурные доклады этих генералов-пустышек. Он не видит, что война уже истощила экономический ресурс государства. Всё! Мы оказались не готовы к длительной войне. И народ уже не желает мириться с таким бедственным положением. А наместник Бога на земле и верхушка не хотят ничего менять. Вот такое моё видение нынешней войны.

Казаки было намеревались начать свои рассуждения, но Василий рубанул резко рукой, и все замолкли.— Какой же выход, спросите вы?..

Как вы думаете, с какого такого перепугу рабочие Петрограда периодически выходят на митинги, забастовки? От жиру бесятся? Веселухи им не хватает? Поорать, потолкаться друг с дружкой, бабу соседскую обсудить походя? Да нет же. Они пытаются докричаться, достучаться... До царя. До Думы, что надо менять жизнь. Остановить войну. Но их не слышат. Не хотят слышать. Не хотят даже слушать. Эти министры, воротилы заводские, они-то не страдают. У них всё хорошо. Они только богатеют. Им по барабану (ять-ять-ять. Какой в буй барабан? Ладно, может проскользну) кайзер придёт сюда, или Николай останется. Они-то всегда сумеют пристроиться. Любому хозяину готовы служить. А простой люд думает уже о том, что нужно нам, в таком разе, новое государство. Своё. Народное. Которое будет отстаивать интересы народа, а не буржуя. И править в этом государстве тоже должен народ. Понятно, что весь народ в Думе не усядется, — усмехнулся Василий.

— Мест не хватит на всех желающих порулить страной. Нет. Люди будут избирать своих депутатов. Давать им наказ и отправлять их в Думу, чтобы те сообща там законы для хорошей жизни народа принимали. Казаки своих изберут. Крестьяне своих, рабочие своих...

Утомил я вас, наверное, браты? Давайте я вам песню сыграю [6]. А вы слушайте и думайте.Шилов минуты две ломал голову, с чего начать. Просто залихватскую казачью выдать? А смысл? Надо такую, чтобы по мозгам вдарило и включило их. Душу всколыхнуло. Он понимал, что песню нужно не просто спеть, её нужно исполнить не голосом, а душой и сердцем. Её нужно прочувствовать, пропустить через переживания. В сознание вплыл образ Ивашова из «Неуловимых» — с грустью в глазах и душевной болью.Поле, русское поле.Светит луна или падает снег —Счастьем и болью связан с тобою.Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

----------------------------------------------------------------------

[1] По статистическим данным уже в 1913 году в России насчитывалось примерно 2,5 млн. беспризорников.

[2] Бобёр — имеющий при себе много денег

[3] Клифт — пиджак, куртка, пальто

[4] Прахоря (Прохоря) — сапоги

[5] Серьга в правом ухе означала, что мужчина — единственный сын в семье. Его жизнь нужно было беречь, не посылать на самые опасные задания. Серьга в левом ухе говорила о том, что он — последний кормилец семьи, и от него зависят мать, братья, сёстры или дети.

[6] Казаки говорят не "спеть песню", а "сыграть песню".

-------------------------------------------------------------------------

Эпизод 25. Год 1916.

Василий уже привык к реакции публики, следовавшей после окончания его песен. Что ранее в пехотном полку, что теперь в казачьем, последние аккорды потонули в трепетной тишине. Слушатели словно боялись всколыхнуть её, будто видели зависшие между каждым из стоящих слова песни и собирали их глазами в строчки.

— И вот теперь к вопросу о совести, — нещадно рубанул по этой хрупкой тишине Шилов.

— Во все времена казаки отличались своей смелостью и отвагой. Ответьте сами себе, куда вы направите свои смелость и отвагу?

Пойдёте ли вы с пикой и шашкой на рабочих, которые в силу своих возможностей, не имея этих самых пик и шашек, не имея винтовок и пулемётов, одними голыми руками пытаются бороться за светлое будущее всего народа страны? За будущее крестьян, за будущее казаков. Как вы, казаки, воспитанные в верности присяге, верности своему народу, поведёте себя? Сольётесь с народной революционной массой или же останетесь верны царю-батюшке? Какой поступок вы совершите и какую ответственность готовы нести за этот поступок? Как вы собираетесь защищать свой курень? Объединившись с народом страны или в надежде, что армия императора с его бездарными генералами внезапно, как в сказке, сможет отстоять земли русские и не пропустит врага до порога вашего куреня? Не даст порушить станицы. Но знаете, есть такая поговорка: «Чем глупее начальство, тем меньше оно сомневается в своей мудрости». Так и здесь. Издавая тупые приказы, генералы считают себя великими стратегами, решения которых не могут быть неправильными. Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным. Думайте, браты казаки. Понимаю, вопросы трудные. Их надо осмыслить. Вы — думайте, а я вам пока что песню сыграю.

Вот пуля просвистела, в грудь попала мне –

Спасся я в степи на лихом коне.

Но шашкою меня немчура достал –

Пошатнулся я и с коня упал.

Эй, ой да конь мой вороной!

Эй, да обрез стальной!

Эй, да, ты, густой туман!

Эй, ой да батька-атаман,

Да батька-атаман!

На одной ноге я пришёл с войны.

Привязал коня, сел я у жены.

Месяц не прошёл, немчура пришёл,

Отвязал коня и жену увёл.

Эй, ой да конь мой вороной!

Эй, да обрез стальной!

Эй, да, ты, густой туман!

Эй, ой да батька-атаман,

Да батька-атаман!

Спасу со стены под рубаху снял,

Хату подпалил, да обрез достал.

С немчурою жить – торговать свой крест!

Сколько нас таких уходило в лес.

И тут казачий нрав рванул наружу. Рёв сотен глоток бился о стены казармы, терзал переплёты дверей, долетал до окон, отскакивал и впивался назад в глотки. Казаки захлёбывались в гневе.

Мудрые старцы признают, что гнев — это мощный разрушитель, но в то же время его энергия может обладать невероятным созидательным эффектом. Если разозлится человек робкий, то гнев поможет ему стать смелее и справиться с ситуацией в свою пользу. А если человек вспыльчивый, то ему следует направить гнев не на обидчика или самого себя, а на саму проблему — это придаст сил для её решения.

Василий обнажил казакам проблему и теперь они, преисполненные справедливого гнева, готовы были порвать в лоскуты любого врага, который бы посягнул на их курень, волю, родную землю.

Сквозь сбившиеся в кучу ряды казаков протиснулся хорунжий Генералов. Он ловко вскочил на помост к Шилову, оправил шашку и поднял призывно руку, требуя тишины.

— Говорю за себя, казаки! И слово моё верное, разумом принятое. Горе тому, кто рискнет поднять руку на вольного гражданина нового народного государства. Слово даю, казаки, никогда не отдам приказа, чтобы была применена сила к рабочим, которые идут на митинги. Никогда не исполню такого приказа от верхнего командира. Более того, я встану в один строй с митингующими и не позволю жандармам изгаляться над ними безнаказанно. И на Круге могу сказать то же самое. Со слов своих не сойду.

— Любо! Любо! — загомонили дружно сотни.

Василий, удовлетворённый результатом своего выступления, одарил казаков обезоруживающей улыбкой и провёл по струнам большим пальцем. Услышав звук гитары, казаки умолкли.

— Не хочу уходить от вас, братья казаки, оставляя после себя такой накал нервов. На покедова песню вам сыграю.

Ойся ты, ойся,

ты меня не бойся.

На горе стоял казак.

Господу молился,

И за волю, за народ,

Низко поклонился.

Ойся, ты ойся,

Ты меня не бойся,

Я тебя не трону,

Ты не беспокойся.

Уже после второго припева Василию подпевала вся казарма. Самые лихие кинулись в пляс. «Ойся, ты ойся...» плескалось радостно, вольно, не застревая ни в одной щербинке стен, потолков.

— Спаси Христос, брат казак! — провожали казаки Василия.

Рядом шёл довольнёхонький Шляпников. Счастливая улыбка озаряла его лицо. Очередной совместный выход в казармы сложился очень удачно. Ряды вооружённых формирований в стане большевиков прирастали всё новыми и новыми подразделениями.

Облака, будто следы пьяного муравья, запятнали небо. Небо выражало своё недовольство радостному возбуждению охватившему соратников. Оно раскинуло над городом курчавую серую пелену и грозилось извергнуть из своих глубин или дождь, или снег. В воздухе стало промозгло. Пронизывающая сырость протискивалась сквозь малейшее открытое пространство одежды, проникала к каждому участку тела и сжимала морозными объятьями. Мерзопакостная погодка.

Эпизод 26. Год 1916.

— Александр Гаврилович, ты мог бы меня сопроводить до Морского штаба и там подождать некоторое время? Не думаю, что задержусь надолго. У меня встреча назначена, а с гармошкой идти к флаг-капитану, сам понимаешь, как-то не комильфо. А ты, что бы не мёрзнуть на улице, может быть пройдёшь в трактир и там подождёшь?

Шляпников зябко передёрнул плечами и непроизвольно поёжился. Пальтишко на нём было, откровенно говоря, явно не в соответствии с сезоном и казалось сомнительным предметом для сохранения тепла.

— Д-да, я, наверное, в «Вену» зайду. Тем более, что и по пути. Найдёшь меня на Гороховой, восемь. Тут недурственный, скажу я тебе, кофе подают. Посижу, расслаблюсь, посмакую чашечку. А может, чайку попрошу...

Так, за разговором, иногда взбадривая замерзающие тела мелкой трусцой, соратники добрались до здания с вывеской «Ресторан И. Соколова». Шляпников завернул в бывшую «Вену», с началом войны сменившую название из патриотических соображений, а Василий быстро преодолел оставшиеся метров четыреста до Морского штаба и встал у той же скамьи, у которой ждал Альтфатера в прошлый раз.

При нынешней погоде ожидание было не из приятных. Благо, что капитан первого ранга в компании с Лишиным и Нагурским появились незамедлительно. Видимо, наблюдали в окно.

Российская знаменитость, первый в мире арктический лётчик, выглядел именно таким, каким его и представлял себе Шилов. Только изображение на фотографии, которое всплыло в памяти Василия, от фактической привлекательности стоящего перед ним живого оригинала отличалось просто разительно. Чистое, открытое лицо, с элегантными, изящными усиками, наличие которых странным образом придавало внешнему облику ощущение врождённого благородства и внутренней мудрости.

О, усы! Мужские усы — священны! На протяжении поколений волосы над верхней губой являются определяющим символом мужественности.

Ясный, приветливый взгляд скромного, тактичного человека. И между тем в нём отчётливо читался кавалер, который явно не переносит пустого позёрства. Ничто в нём не указывало на «крёстного отца» арктической авиации.

Подойдя к Василию Альтфатер и Лишин, не чинясь, без затей, пожали ему руку. Нагурский, посмотрев на офицеров, тоже непринужденно поздоровался с Шиловым за руку.

— Ян Нагурский, — представился он, с нескрываемым интересом, открыто, рассматривая Василия.

— Василий Чепаев, — ответил Шилов.

— Господа! — он окинул взглядом всех присутствующих, — У меня есть предложение: чтобы не радовать мерзкую погоду возможной нежелательной простудой наших дорогих персон, давайте пройдём в какое-нибудь помещение. В тепле, знаете ли, как-то сподручнее беседовать, чем на каждом слове зубами клацать. Например, можно заглянуть в какой-нибудь ресторан. Или вы можете что-то другое посоветовать?

— Почему бы и нет? — посмотрев на каждого из лётчиков, заключил флаг-капитан.

— Здесь неподалеку есть замечательный и недорогой ресторан. Кофе в нём готовят знатный. И кухня отборная.

— Действительно, пойдёмте в «Вену», — вставил своё слово Лишин.

— Точнее — к Соколову, — смутился лётчик.

— Там хоть и много публики обычно, просто литературно-артистический клуб какой-то, но тихий уголок найти можно. И кофе у них, действительно, отменный. Подтверждаю. И тепло. Для разговора вполне удобно.

— Я бы, помимо отменного кофе, ещё бы и червячка заморил, — улыбнулся Шилов. — С утра голодный.

Сунув боны на пятнадцать копеек швейцару, распахнувшему перед гостями двери, Василий с офицерами прошёл вовнутрь.

Атмосфера в «Соколове» впечатляла. Слева от входа располагался буфет со стойкой из красного дерева. На столешнице по краям и в середине, как заморские веера, раскинули лапы листьев миниатюрные пальмы. Пальмы, значительно бОльших размеров, в большИх кадках, возвышались и в зале. Под потолком распустившимися колокольчиками красовались шестирожковые люстры.

Между столиками с отдыхающей разношёрстной публикой носились официанты в тёмных фраках и белых накрахмаленных фартуках. В дальнем углу зала Василий заметил Шляпникова и незаметно подал ему знак головой, поведя из стороны в сторону.

«Не знакомы».

Импозантного вида метрдотель, с чувством собственного достоинства, бережно поднёс своё плотное тело к посетителям, приветствуя, почтительно кивнул и, без малейшего намёка на заискивания, обратился к ним:

— Откушать желаете, господа?

— Да-а! — протянул небрежно Альтфатер.

— Нам бы местечко потише, любезный.

— Пожалуйте-с, — и едва заметным жестом распорядитель подозвал официанта.

— Проводите господ за одиннадцатый столик. Приятного аппетита, господа. — откланялся метрдотель.

Официант, полноватый мужчина с откровенными проявлениями надвигающегося неминуемого полного выпадения волос на голове, с круглым лицом и глазами слегка навыкате, перекинул через руку полотенце и в полупоклоне второй рукой пригласил господ проследовать за ним. Подвёл он их к столику под роскошной пальмой, которая практически укрывала его разлапистыми листьями. Шляпников располагался буквально через два стола правее.

— Могу предложить вам наши знаменитые сосиски, осетрину, телячьи отбивные, буженину, сыр швейцарский.

— Благодарю. Принесите, пожалуй, порцию бефстроганов с гречкой и четыре чашечки кофе, — распорядился Шилов, пристраивая поудобнее шашку и как бы невзначай поправляя своих Егориев, которые с шинели перецепил на гимнастёрку ещё в казачьих казармах.

— Сей момент. Бефстроганов буквально через пять минут, а кофе будет незамедлительно.

Официант шустро, несмотря на полноту, скрылся в направлении кухни. И действительно, офицеры не успели ещё устроиться как следует, а дымящийся кофе уже был на столе.

— Ну что же, перейдём к разговору? — поинтересовался Василий.

— Сергей Андреевич, Вы ввели в курс дела Яна Иосифовича, с какой целью я хотел с ним встретиться?

Эпизод 27. Год 1916.

Лишин отставил чашку с кофе и посмотрел на Нагурского.

— В общих чертах, Василий Иванович. Можно сказать дальними намёками.

— Очень дальними, — усмехнувшись уточнил Нагурский.

— Очень дальними намёками, — принял поправку Яна Лишин.

— Знаете, не терплю неверно поданную информацию через десятые руки. Уж лучше пусть услышит от первоисточника.

— Если я правильно понимаю, Ваши, Сергей Андреевич, очень дальние намёки, всё же в какой-то степени заинтриговали Яна Иосифовича, раз он согласился на встречу? — расплылся в понимающей улыбке Шилов.

Нагурский пристальным взглядом посмотрел на Василия. Лишин ободряюще показал большой палец, мол: «Давай, не тушуйся!»

— Я и не скрываю, что мне жутко нравится быть первопроходцем. Первооткрывателем. Познать, прочувствовать, испробовать что-то новое, неизведанное ранее никем. Исключительно с этой стороны меня и заинтересовало это, исходящее от Вас, предложение, которое поверхностно озвучил Сергей Андреевич.

— И не поспоришь! Я с Вами, Ян Иосифович, абсолютно согласен. Тем паче, что и спорить-то бессмысленно, — рассмеялся Шилов.

— Кто же будет оспаривать первенство человека, поднявшегося первым на аэроплане в небо сурового края вечной зимы? Или кто осмелится говорить обратное, заявляя, что это не Ян Нагурский записал на свой счёт своеобразный мировой рекорд, когда на летающей лодке совершил две «мёртвые петли», да ещё и с пассажиром на борту? Годовикову, конечно, не позавидуешь, но чего не вытерпишь ради рекорда, верно? — заразительно, открыто засмеялся Василий, и офицеры тоже расслабленно улыбнулись.

— Представляю, чего ему, бедняге, пришлось натерпеться. Вывалиться из кабины, находясь вверх тормашками... Извините, тут и штаны ненароком намочить можно.

Насколько я понимаю, вы с Николаем решили попробовать установить, как долго гидроплан, направленный вертикально, может набирать высоту, и в какой степени и в какое время рули теряют силу влияния на управление? А внезапный мощный порыв встречного ветра неожиданно опрокинул Вашу лодку вверх дном? Не так ли, Ян Иосифович? —Василий свой рассказ сопровождал показом рукой всех совершённых Нагурским действий.

— Вы, естественно, как бывалый лётчик, не растерялись, взяли штурвал на себя и… култых, — сделали незапланированную петлю. А потом, при следующем налетевшем порыве, ещё одну. Я всё правильно излагаю, Иван Иосифович?

Нагурский ошарашенными глазами смотрел на Шилова.

Ответить ему помешал официант, подоспевший с заказом Василия. Ловко перенёс тарелку с подноса на стол и с лёгким шорохом фартука удалился прочь. Шилов жадно втянул в себя аромат гречневой каши.

«Эх, а я бы сейчас щец рубанул. Тарелок пять точно», — пронёсся в голове неясный голос.

У Василия едва не выплеснулся через губу кофе.

«Ёп-ть, Вася! Ты охерел совсем, так объявляться? Я не посмотрю, что ты мой сомозговик — так в бубен заряжу, мало не покажется. Больно обоим будет. Бубен у нас с тобой, к сожалению, один на двоих, если ты не заметил. Вот что, иди-ка ты подрыхни ещё чуток. Я с делами как разделаюсь, так и постучусь к тебе. Аккуратно. Не до нервотиков, как ты меня сейчас вздёрнул».

Внутри формировалось ощущение, что сознание Шилова непостижимым образом сплелось с сознанием хозяина тела, пытаясь подстроиться под изменившиеся условия и использовало теперь в нужные моменты то Шиловские, то Чепаевские навыки, познания и умения. А в ответ — стыдливая тишина.

«Вот мудак. Ну ты допрыгаешься у меня».

— Василий Иванович, но эти нюансы ни я, ни Годовиков никому не рассказывали. Сделали «нестерку» и сделали. Молодцы — стервецы! Откуда? Как? — Нагурский поменялся за столом местами с Альтфатером и подсел поближе к Шилову.

— Это моя внутренняя изюминка, Ян Иосифович. Я способен видеть прошлое и будущее. Когда Сергей Андреевич предложил Вашу кандидатуру, как наиболее подготовленного лётчика для выполнения поставленной мною задачи, у меня будто что-то стрельнуло в голове. И я посмотрел Вашу дорогу.

Нагурский с неким скептицизмом слушал Василия. Нет, он, конечно, был обескуражен теми знаниями Василия, которые тот продемонстрировал, но... Довериться полностью сразу не мог. Шилов повернулся на стуле и посмотрел Яну прямо в глаза.

«На! Вот он я, открытый перед тобой!»

— Ну хорошо. Понимаю, что Вы мне не верите и Вам, несомненно, требуются какие-либо дополнительные доказательства. Я правильно трактую Ваши взгляды?

Ян коротко утвердительно мотнул головой.

— Даже и не знаю, чем бы Вас таким удивить, чтобы было наверняка.

Василий на мгновение задумался. Вернее, сделал вид, что задумался. Всё, о чём следовало сказать на встрече Нагурскому он прописал в своей мозговой памятке заранее. Убедившись, что лётчик сконцентрировался и готов к восприятию информации, продолжил:

— Скажите, ведь Вам предписано полётное задание на эту неделю? Будете прикрывать подводную лодку «Пантера». Я ничего не путаю?

Нагурский, неотрывно следя за губами Шилова, даже на миллиметр не поднимая взгляда выше, ловя каждое вылетевшее слово вдобавок ещё и визуально, в подтверждение слов Василия, кивнул.

— Не порадую я Вас. В этом полёте вашу лодку собьют. Вам с Николаем удастся спастись. Выпрыгнете в воду. Два часа уйдёт на то, чтобы вас подобрала наша подводная лодка. Это купание в ледяной воде, к сожалению, в будущем Вам аукнется. Не знаю про Николая, я его судьбу не просматривал, но у Вас, возможно, именно из-за этого переохлаждения, детей не будет. Вы уедете к родителям в Польшу, чтобы заодно и подлечиться сразу. В Россию Вы уже не вернётесь. В Польше о Вас забудут. Вообще на Вашей Родине Вас будут числить как погибшего. В пятьдесят шестом году Вы приедете в НОВУЮ Россию, которую построит народ, и познакомитесь с Верой Валерьевной Седовой, вдовой Георгия Седова, чью экспедицию Вы пытались отыскать два года назад на Северах.

Ян Иосифович схватил чашку с кофе Василия и одним глотком осушил её. Он больше не смотрел на Шилова, не смотрел на Лишина и Альтфатера. Его немигающий, безучастный взгляд замер на свисавших над столом листьях пальмы. Ян был где-то далеко от этого стола. От этого зала. Внутри себя. Возникшее неловкое молчание начинало слегка нервировать всех присутствующих.

— Это не фантазии талантливого писателя? — наконец-то пришёл в себя Нагурский.

— Нет, Ян Иосифович. Это абсолютная правда. Это — действительность. Но мы вместе можем попытаться внести коррективы в дальнейшую судьбу. И Вашу, и мою, и Сергея Андреевича с Василием Михайловичем. Поменять историю всей страны. И первым шагом к этому будет то, в случае Вашего согласия, конечно, что господин флаг-капитан отзовёт Вас с должности командира эскадрильи гидропланов, и намеченного вылета по прикрытию подлодки у Вас уже не будет. А следовательно, Вас не собьют, и никакого купания в холодных водах Вам не грозит.

Шилов заметил вытаращенные от удивления глаза Альтфатера.

— Простите подлеца, я поперёд батьки… — прижал, извиняясь, руки к груди Шилов.

— Василий Михайлович, это вообще возможно, реально Вам сделать, а то я тут размечтался? Строю планы в голове, понимаешь, не оглядываясь на ближних. Следовало бы, конечно, предварительно согласовать с Вами.

Альтфатер ответил не сразу. Его не задел факт того, что Василий не поинтересовался у него о возможностях совершения данных мероприятий. Он прикидывал, каким образом теперь выполнить озвученную задачу. В том, что ему придётся её претворять в жизнь, он не сомневался ни на секунду. Молчал минут пять. Подозвал жестом пробегавшего мимо официанта.

— Любезный, будьте добры, принесите нам ещё четыре чашки кофе.

Официант, приняв молча заказ, удалился.

Василий Михайлович не спешил. Дождался, когда принесут свежий кофе. Все напряжённо молчали и наблюдали за каждым движением и мимикой капитана первого ранга. Сделав мелкий, тягучий глоток, Василий Михайлович наконец ответил:

— Есть такая возможность. Думаю, мне удастся всё устроить. Кое-какие мысли появились. Не обещаю, что вопрос решится сиюминутно. И даже не завтра. Общую концепцию надо совместно обмозговать. Возможно, придётся подключить Географическое общество. Тьфу ты… — взъерошил волосы Альтфатер.

— Не стой Вашего, Василий Иванович, вперёд ускакал. Я уже про организацию полёта варианты обдумываю… С Яном Иосифовичем вопрос решим. Отпишу его на время в личные советники-консультанты.

— Замечательно, — потирая ладони воскликнул Шилов и закинул в рот ложку остывшей каши с бефстроганов.

— Остыла зараза, — искренне расстроился Василий.

— А, не черта, в брюхе согреется, — и решительно заработал вилкой.

Офицеры с улыбкой наблюдали за ним.

— Ладушки, — закончив приём пищи, обтёр губы салфеткой Шилов.

— Времени у нас с вами особо раскачиваться нет. Ваше мнение, Ян Иосифович, какой аппарат лучше выбрать для выполнения нашей задачи? Что можете посоветовать?

Нагурский непонимающим взглядом обвёл Лишина, Альтфатера и Василия.

— Простите великодушно, но я не знаю, о какой задаче идёт речь. Меня в детали не посвящали.

— Ёшки-матрёшки, — сокрушённо хлопнул ладошкой себя по лбу Василий.

— Это Вы нас простите, в частности меня лично. Это я должен был вначале обрисовать Вам задачу, а уже потом ставить вопросы. Что тут можно сказать, Ян Иосифович? Как говорил один известный человек: «Нам предстоит выполнить все пункты: от «А» до «Б», а конкретно нам с Вами предстоит совершить полёт на Север. Что мне известно на данный момент? В основном по маршруту уже лёг снег. Не скажу точно, насколько толстым слоем, затвердел ли он, рыхлый ли… Тут, на русский на авось… Длина маршрута — тысячи четыре. По моим разумениям, так надо бы, наверное, что-то с лыжами рассматривать? Как считаете?

Нагурский задумался.

— Знаете что, давайте Вы дадите мне время на обдумывание вопроса. Задача понятна. Но с наскока решать подобное не с руки. Не за угол к тётке за пирогом сбегать. На кону — жизни. Возможно ли перенести разговор на завтра?

Все посмотрели друг на друга, пошурудили кочергой угли своих мозговых полушарий, и каждый утвердительно кивнул.

— Меня ещё один вопрос терзает, — с извиняющимися нотками в голосе обратился к Василию Ян.

Глаза его испуганно метнулись по сторонам, пробежав практически по каждому, кто располагался за соседними столиками.

— Мы что, заговорщики? — почти шёпотом закончил он.

Все сидевшие за столом неудержимо захохотали. Огляделись по сторонам, не привлекли ли лишнего внимания к себе.

— Как Вам ответить, Ян Иосифович? — смахивая с угла глаза выступившую слезинку, начал растолковывать Шилов.

— Скажу кратко. Мы те, если ход истории мы не поменяем с Вами, в чью страну Вы приедете в пятьдесят шестом году. Народ новой России, о которой я Вам говорил и которую мы построим. И вот для того, чтобы её построить быстрее и с меньшей кровью, мы с Вами и должны совершить этот планируемый перелёт туда — обратно. Нынешняя существующая власть потеряла голову, а большевики её нашли. Кстати, в армии нового государства Вы повоевать тоже успели.

— Принять на веру Ваши слова, мне, конечно, очень хочется, но, даже невзирая на доказательства, которые Вы предъявляете, некоторые сомнения, Вы уж простите, останавливают меня от принятия за чистую монету «путешествия во времени» Вашего разума.

Василий задумчиво уставился в потолок.

«Меньжуется Яша. Да оно и правильно. Я бы на его месте тоже с оглядкой действовал. Слишком уж я мутный тип. Но... Лёд трещит, припай от берега оторвало. Надо ещё бомбочкой на мелкие льдинки раскрошить. Добить мозг Ване.».

На лице Шилова отразился мучительный процесс прокручивания послезнания исторических событий ноября шестнадцатого года. Внезапно он расплылся в довольной улыбке.

— Жаль терять время, но, если Вам так угодно, давайте подождём десятого и одиннадцатого числа. В эти дни набег на Финский залив десятой германской флотилии эсминцев закончится её гибелью. На минах у Ревеля подорвётся семь кораблей. Надеюсь, в истинность данных событий Вы поверите? Как понимаете, подстроить подобное не в моих силах. Это — провидение. Я просто вижу, что это произойдёт.

Нагурский в очередной раз выказал своё удивление заявлениям Шилова, но сконцентрировался моментально.

— Время терять не будем. Всё, что наметили, будем готовить. Ну и параллельно станем следить за ситуацией под Ревелем, — предложил он.

За кофе и за блюдо для Василия, пресекая любые возражения, расплатился Альтфатер. Он же подал чаевые в гардеробе. На улице определились по времени на завтра и, распрощавшись, направились каждый по своим делам.

Шилов отошёл метров сто и на входе в парадную дома напротив дождался Шляпникова, который появился в дверях ресторана буквально минут через пять. Помахав ему рукой, обозначая своё местонахождение, Шилов вышел навстречу.

— Поздравьте меня, Александр Гаврилович. Вопрос со Сталиным сдвинулся. И сдвинулся, не побоюсь этого слова, просто из-зю-мительно.

Эпизод 28. Год 1916.

Город мирно спал. Ну, не сказать, чтобы уж совсем мирно, потому как в некоторых домах вспыхивали семейные разборки с применением орудия, которое всегда при человеке - могучего кулака. Кое-где происходили стычки полиции с жульманами [1], застигнутыми на «деле» «капоршиками» [2], «рыболовами» [3]. Звучали выстрелы. Но это было ничто по сравнению с грохотом войны на границах России. И потому в тишине и покое город спал.

Василий лежал на кровати и сосредоточенно предпринимал безуспешные попытки «достучаться» до Чепаева.

— «Не, ну не мудила ты, а Вася? Стебанул меня по мозгам и опять зарылся в свою нору. Так и будешь исподтишка сюрпризы преподносить? Задавлю тебя, заблокирую, вообще вякнуть слово не сможешь. Выходи на связь, скотина! А то внезапно проявишься, и я скажу:

— «Есть контакт!» и будешь есть контакт».

Безмолвие было ему ответом. Сон постепенно обнял разум сладостным забвением и Шилов заснул.

... Нагурский подготовился основательно. Видимо, ночь у него прошла без сна. Были заготовлены нарисованные самим же Яном какие-то схемы, макеты. Прописаны различные расчёты. В этот раз разместились в самом углу зала, закрытом от сторонних глаз двумя разлапистыми пальмами, стоявшими в кадках по бокам. В округе метров четырёх не было ни одного стола. Не дожидаясь, когда принесут заказанный кофе, лётчик разложил по стопочкам исписанные листы.

— Позвольте я начну, поскольку, как я понимаю, основная задача лежит всё-таки на мне, — обратился он к соратникам.

— Итак... К чему мы пришли с Сергеем Андреевичем в процессе бессонной ночи? Да-да, — заметив удивленные взгляды Шилова и флаг-капитана, подтвердил свои слова Ян Иосифович.

— Сергей Андреевич любезно согласился помочь мне с приготовлениями, размышлениями. Так вот... Начнём, пожалуй, с аэроплана, который наиболее соответствует всем параметрам, а именно: по погодным условиям, возможностям взлёта и посадки на необорудованные площадки, скорости, длительности нахождения в воздухе и так далее. По нашему мнению наилучшим вариантом можно считать летающую лодку М-9. Пусть она и относится к предыдущим сериям, но данный аппарат мною изучен досконально, и я его считаю по многим характеристикам лучшим, чем М-12, например.

От использования аэропланов на лыжно-колёсных шасси мы сознательно решили отказаться. При посадке и трении о снег лыжа нагревается и, когда судно встаёт на стоянку, тёплая лыжа растапливает снег под собой, а вода превращается в лёд. Учитывая тот фактор, что нам предстоит полёт на Севера, где снежный покров имеет зубчатую структуру, он сильно «прихватывает» лыжи. Чтобы сдвинуться с места, может даже не хватить мощности двигателя. Очень важно понимать, что при посадке возможна ситуация, когда лыжа упрётся носом в снег. Снег на маршруте может быть разным: рыхлым, свежевыпавшим. В таком случае разгон до взлётной скорости дольше.

Какие плюсы мы имеем при использовании летающей лодки М-9? Это у нас широкая, вместительная лодка — фюзеляж. В носу имеется дополнительная кабина. Когда она пустует, — затягиваем брезентом. В задней кабине два места. То есть, мы располагаем трёхместным бипланом. Полезную нагрузку имеем в шестьсот сорок килограмм. Двести восемьдесят сразу убираем на бензин и масло. Остаётся триста шестьдесят. Под крыльями размещены крепления для подвешивания бомб весом до ста шестидесяти килограмм каждая. Алюминиевые обтекатели мотоустановки мы снимаем и ими прикрываем бочки с запасным топливом для уменьшения воздушного сопротивления, которые крепим в бомбодержатели. Каждая бочка вмещает сто шестьдесят четыре килограмма. Тут мы входим в допустимые весовые рамки. Таким образом, мы получаем дополнительно с собой триста двадцать восемь литров бензина.

Продолжительность полёта у аппарата составляет примерно пять часов. На мою лодку, по предложению инженера Холостова, взамен «Сальмсона» в сто пятьдесят сил, установлен двигатель «Рено» мощностью в двести двадцать лошадок. Соответственно, на выходе пользуемся увеличенной скоростью. Мне удалось разгонять до ста пятидесяти. То есть, при удачном стечении обстоятельств, мы имеем возможность на одной заправке преодолеть порядка семисот километров. Особо стоит отметить, что М-9, имея вогнутый редан, слабую килеватость и высокий запас прочности днища, способна взлетать со снега и льда и садиться на снег и лёд. Все тросы управления рулей высоты и руля направления располагаются снаружи. Элероны только на верхнем крыле, ширина их к концу крыла увеличивается. Эффективность поперечного управления от этого возрастает. Руль направления имеет компенсацию в виде загнутой верхней его части, что заметно уменьшает усилия на ногу лётчика от педалей. Все эти нюансы несомненно идут в плюс, учитывая погодные условия на Северах, как Вы говорите.

На гидроплане уже установлено электрооборудование для ночных полётов: прожектор и лампы для подсветки приборов. Просчитывая потребность в бензине, мы пришли к выводу, что по маршруту нам необходимо будет дополнительно заправиться в одну сторону четыре раза, это примерно тысяча сто двадцать литров, и шесть раз на обратном пути. Это ещё тысяча шестьсот восемьдесят литров. В общей сложности надо решить вопрос о поставке двух тысяч восьмисот литров бензина. Как вариант, мы можем при вылете взять с собой из расчёта веса пассажира ещё литров сто двадцать в переднюю кабину. Сейчас «Нобель» предоставляет мелкую расфасовку автомобильного прямогонного бензина по одному пуду. Вот, всё, что мы имеем доложить. Вопросы?

Василий с уважением смотрел на Нагурского и Лишина. Какие же они молодцы! Всё обосновали, посчитали.

— Я в специфике авиации разбираюсь как слон в балете. Все эти полезные нагрузки, максимальный взлётный вес — для меня не более, чем простой перечень характеристик. Что же они означают, я не знаю, хоть убей. Но в данном вопросе я полагаюсь на профессионалов.

— Извините, — сконфуженно произнёс Ян.

— Не подумал. В общем-то всё просто. В полезную нагрузку не входит вес пассажиров. А превышение максимального взлётного веса считается нарушением правил безопасности. У нашей лодки полезная нагрузка — шестьсот сорок, а максимальный взлётный вес — тонна шестьсот десять. Вот если мы загрузим больше этих тысячи шестисот, то можем и не взлететь, либо взлететь и гробануться.

Шилов кивнул. Мол, теперь понятно.

— Василий Михайлович, касаясь решения проблемы с бензином, у меня есть вопрос к Вам... Одну минуту... Отвлекусь... Как вы смотрите на то, если мы перейдём к обращению на «ты»? Не будем озираться на чины и возраст. Если мы заговорщики, то значит мы — сплочённая команда. Друзья. Товарищи. Особо это, конечно, относится к Вам, Василий Михайлович. Ваша статусность обязывает нас быть предельно тактичными.

Альтфатер понимающе улыбнулся.

— Я не против... друзья!

— Вот и чудненько, — обрадовался Шилов.

— А то уже притомился следить за своим языком, откровенно говоря. И ещё, сразу же вдогонку... Мне мучительно сложно постоянно высказывать свои мысли, как бы это сказать, литературным, неживым языком. Разрешите выражаться по-простому?

— Как Вам... тебе угодно... Главное, чтобы твой простой язык был понятен нам, приверженцам высокопарного штиля, — рассмеялся Лишин.

— Буду стараться. Так вот, Василий Михайлович, ты помнишь, что при нашей первой встрече я спросил, имеется ли у тебя выход на Начальника штаба флота?

Альтфатер утвердительно кивнул.

— Не знаю каким способом, но надо будет подсунуть Начальнику на подпись документ с таким вот текстом. Причём текст должен быть на бланке штаба флота. Ну и, естественно, заполучить подписанный бланк назад.

Василий протянул флаг-капитану лист.

«Во исполнение высочайшего Его Императорского Величества повеления о срочном доставлении секретного документа в адрес Отдельного пристава Туруханского края Кибирова И.И., предписывается дивизиону Балтийского флота выделить гидроаэроплан с лётчиком штабс-капитаном Нагурским Я.И., а Инженерному отделу Главного военно-технического управления надлежащим образом обеспечить на протяжении маршрута город Петроград - село Монастырское Туруханского края поставку и выделение автомобильного прямогонного бензина в пункты дозаправки гидроплана из резерва ежемесячной поставки товариществом «Нобель».

Начальник штаба Балтийского флота контр-адмирал Н.М. Григоров»

Альтфатер в полном замешательстве несколько раз перечитал представленный текст. Отхлебнул уже подостывший кофе.

— Да уж... Умеешь ты, Василий Иванович, удивить... А в данном случае — шокировать. По анализу текста выходит, что надо и ГВТУ привлекать...

— Несомненно. От имени Милеанта надо будет разослать телеграфные сообщения.

— С Гавриилом Георгиевичем я лично знаком, но, зная его характер, не имею ни малейших сомнений, что помогать он не станет. Более того, как бы он ни навредил и не сообщил жандармерии о моих помыслах, — хмуро скривил рот Альтфатер.

— Василий Михайлович, знаешь, кто самый важный, самый значимый человек на любом заводе, фабрике? Секретарь. В армии — адъютант. Это он решает: кому дать доступ к телу своего начальника, а кого «побрить» и послать далеко, какой документ своему начальнику срочно подать на подпись, а чей можно в ящик положить до лучших времён. От простого клерка зависит судьба многих начинаний. Жить им или быть похороненными в стопках других бумаг.

Вот взять тебя, Василий Михайлович, согласись, что ты не особо изучаешь те бумаги, которые твой адъютант приносит тебе на подпись? Ты же ему доверяешь? Принёс, значит он всё уже проверил. Ставишь свой автограф и вперёд. Как-то так, друзья. Это же относится и к решению вопроса с Милеантом. Что ему принесут, то он и подпишет. А вот что он подпишет не правильного... Об этом он может узнать когда-нибудь, а может и не узнать совсем, если не выплывет какой-нибудь скандал.

Флаг-капитан задумался. И было непонятно, осмысливает ли он речь Шилова, или же продумывает варианты решения поставленной задачи.

— Вот, кстати, набросок текста, который должен быть разослан телеграфом, — Василий протянул очередной лист.

«Во исполнение высочайшего Его Императорского величества повеления о срочном доставлении секретного документа в адрес Отдельного пристава Туруханского края Кибирова И.И., озабочиваясь своевременным и более полным снабжением гидроаэропланов дивизиона Балтийского флота, губерниям (через Волостные Правления, Становых Приставов, Городские Полицейские Управления) обеспечить выделение и сбор автомобильного перегонного бензина в аптеках населённых пунктов в размере половинного запаса. Количество необходимого к складированию бензина, места складирования, даты, к коим надлежит осуществить складирование, подлежат согласованию с флаг-капитаном Морского Генерального штаба Балтийского флота В.М. Альтфатером. В случае отсутствия необходимого количества перегонного бензина в аптечных пунктах непременно изыскать резервы в иных источниках.

Начальник Главного военно-технического управления генерал-лейтенант Милеант.»

— Нда-с... Подготовился... Умеешь ты озадачивать, Василий Иванович. Ничего не скажешь. Хорошо, буду думать, как получить подписи.

— Доведение лодки до нормы нужно провести в Основной сборочной мастерской Первого Российского товарищества воздухоплавания. Я наблюдал за ангарами, жизнь там бурлит. Не сомневаюсь, что специалистов туда собрали стоящих. Это тоже ложится на твои плечи, Василий Михайлович. Ян, — обратился Шилов к Нагурскому, который что-то внимательно изучал в своих бумагах.

— Ты как считаешь, есть необходимость привлекать Григоровича, чтобы он помог, как конструктор, рассчитать внесение переделок? Он как раз работает техническим директором завода Первого Российского товарищества воздухоплавания. Мастерская в его ведении.

Ян оторвался от листа.

— Глупо отказываться от помощи. Если есть такая возможность, то, конечно, лучше ею воспользоваться.

Василий многозначительно посмотрел на Альтфатера. Флаг-капитан тяжело вздохнул и развел в стороны руки.

— Ну куда деваться. Я уже понял, что этот вопрос тоже лежит на мне.

В первую очередь Альтфатер решил вопросы с ремонтом летающей лодки на территории Гребного порта на Гутуевском острове и направления Григоровича со специалистами Комендантского аэродрома для проведения этого самого ремонта — доработки.

Дмитрий Павлович с юношеским азартом ухватился за предложение поучаствовать во внесении некоторых изменений в конструкцию его летающей лодки. Только что на испытания вышла новая серия лодок М-15, которая показала себя не с лучшей стороны. В разговорах с практикующим лётчиком, да ещё с такой знаменитостью, конструктор выслушивал пожелания Нагурского и присоединившегося Лишина о том, что нужно бы и можно доработать в гидроаэроплане, чтобы он соответствовал запросам военных лётчиков и времени. Обоюдное, или даже тройственное общение шло на пользу всем сторонам. И в процессе дебатов Дмитрий Павлович всё больше утверждался во мнении, что М-9 является наилучшим вариантом из всех сконструированных им лодок.

В заботах о переделках аппарата не заметили, как подошло десятое число. К вечеру разнеслась новость, полностью подтверждавшая предсказания Василия о потоплении германских эсминцев под Ревелем.

Альтфатер, Нагурский и Лишин смотрели с этого момента на Шилова, как на святого пророка.

-------------------------------------------------------------------

[1] Жульман — вор.

[2] «капорщик» — вор, специализирующийся на похищении головных уборов в ресторанах, театрах и прочих подобных заведениях.

[3] Рыболов — вор, совершающий кражи с помощью удочки через открытые окна, форточки.

-----------------------------------------------------------------------

Эпизод 29. Год 1916.

Сам же Василий усердно готовился к осуществлению следующего пункта из своего плана по ускорению революционных процессов.

Адрес оружейного магазина он узнал из телефонного справочника.

От Морского штаба до Литейного, где находился магазин Чижова, было около трёх километров. Погода, положа руку на сердце, не особо предрасполагала к пешим прогулкам, и Шилов, не задумываясь, поймал извозчика. Расписанная вензелем вывеска в витрине магазина громко заявляла о себе, о том, что владелец данного заведения является представителем Льежской оружейной мануфактуры Вестлей Ричардс в Лондоне. Об этой семейной фирме, специализирующейся на производстве оружия, Василий имел немного информации. Знал лишь то, что существует она уже более ста лет и выпускает первоклассное оружие. К выбору партнёров, которым руководство доверяло право представлять своё имя, торгуя продукцией фирмы, подходили очень ответственно, и всякому завалящему магазину такой возможности не предоставили бы. По всему выходило, что Чижов соответствовал требованиям англичан.

Ассортимент магазина просто ошеломил Шилова. Такого разнообразия охотничьих ружей, пистолетов, револьверов различных систем, винтовок он, откровенно говоря, не ожидал увидеть. Выбор был богатый, но его интересовал лишь один, конкретный экземпляр, который размещался на стене прямо за спиной продавца и бросался в глаза сразу же от входа.

Охотничье ружье «Маузер» с магазином коробочной системы на пять патронов. В "Прейсъ-Куранте" оно так и значилось: «Магазинная винтовка». С телескопом, или с более привычным для Шилова названием — оптическим прицелом, винтовка стоила сто пятьдесят рублей. Сотня патронов тянула ещё на двадцать. С учётом двух сотен рублей наградных от генерала Хабалова и перерасчёта денежного довольствия фельдфебеля к чину прапорщика у Василия в кармане имелось триста семьдесят рублей с мелочью. Жлоба белая душит, но вещь для Шилова необходимая, и покупать её придётся.

— Что-то присмотрели, господин прапорщик? — с фальшивой любезностью обратился к Шилову продавец, молодой человек лет двадцати пяти, с женоподобным лицом ещё, вероятно, ни разу не изведавшим бритвенного прибора, и с сверкающей, как нимб у Господа, набриолиненной головой.

При первых его словах к нему подбежал мальчик лет восьми, который протирал тряпочкой витрину, и, наклонив набок голову, стал с интересом рассматривать покупателя.

— Мне нужна вот эта магазинная винтовка с телескопом, — показал на оружие Василий.

— Очень удачный выбор. Оч-чень, — всплеснул руками продавец.

— Заметьте, она выполнена так же солидно, как и военная. Полёт пули у неё настолько настилен, что до пятисот шагов вовсе не требуется поднимать прицел. Затвор очень прочный и простой.

— Меня не надо убеждать и расписывать достоинства, — перебил словесный понос «прилизанного» Шилов.

— Я беру.

— Да-с... Извините великодушно, именное Свидетельство от господина начальника полиции на право приобретения оружия у Вас имеется? — задавив у себя внутри заискивающие нотки, осведомился молодой человек.

— Тебе не по глазам, любезный? Или может быть ты не в курсе, какие исключения предусмотрены Законом? Я являюсь действующим офицером армии, человек военный и приобретаю винтовку с телескопом по служебной надобности. Мне с ней воевать против германца, а не за диким зверем по лесам бегать, чтобы потом шкуру на пол расстелить.

— Простите, бога ради... Извините... Но, может быть, у Вас имеется разрешение от командира полка? Понимаете, хозяин строго-настрого наказал и об этом прописал в Прейс-Куранте, что необходимо испрашивать у господ свидетельство или разрешение. А также Поручительство командира полка, и тогда можно оформить покупку в рассрочку.

— Вот же ж, ёпрст, — в сердцах ругнулся Василий.

— Пригласи, любезный, Ивана Ивановича, пожалуй. Он ведь здесь проживает, в этом же здании?

— Точно так-с, — утвердительно кивнул продавец и на секунду задумался.

— Александр Иванович, Вы не могли бы пригласить по срочной надобности папеньку Вашего? — обратился он к мальчику.

Мальчишка сорвался с места и убежал звать хозяина магазина. Максимум через пять минут в торговый зал вошёл представительный мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженными и уложенными волосами и небольшой бородой при пышных усах. Он подошёл к Шилову и поприветствовал лёгким почтительным кивком.

— Вы хотели меня видеть, господин прапорщик? — поинтересовался Чижов.

— Так точно, Иван Иванович. У меня к Вам просьба... Видите ли, я прибыл в Петроград на обследование в Военно-медицинскую академию и не рассчитывал на приобретение оружия. Да у меня, собственно, и денег на то не было. Но вот так получилось, что начальник Петроградского военного округа господин генерал-лейтенант Хабалов выдал мне вознаграждение по велению Его Императорского Величества. А сейчас я проходил мимо Вашего замечательного магазина и надумал прикупить так необходимое мне на фронте оружие. Но вот незадача, естественно, что Разрешения от командира полка я на руках не имею. Могли бы мы с Вами договориться каким-то образом, чтобы мне было дозволено приобрести этот великолепный "Маузер"?

Хозяин магазина проследил за рукой Василия, на какое оружие тот указывал.

— Господин прапорщик, данная винтовка относится к разряду охотничьих, поэтому я не вижу препятствий для продажи её Вам. Пётр, оформи, — дал распоряжение продавцу Иван Иванович.

— Один момент... Сейчас всё оформим, — покраснел и вновь включил режим любезности продавец.

— Благодарю, Иван Иванович, — произнёс Шилов и без задней мысли протянул для рукопожатия свою ладонь.

Чижов ухмыльнулся краем губ, но руку Василия пожал.

— Могу быть чем-то полезен ещё?

— Не смею злоупотреблять Вашим временем, уважаемый Иван Иванович. Дальше мы уж с Петром разберёмся.

— Конечно, конечно. Всё оформим в лучшем виде, господин прапорщик. Вы даже не сомневайтесь.

Шилов, не обращая внимания, на расшаркивания парня, продолжил озвучивать свой заказ.

— Патроны возьму поштучно. Двадцать пять штук. Для пристрелки. На фронте боеприпасом снабдят. Не вижу смысла тратить деньги.

— Вы абсолютно разумно подходите к решению вопроса. Абсолютно разумно, — уже более спокойным голосом произнёс продавец.

— Какой калибр предпочитаете?

— Семь и девять, давай.

— Чудесно. Винтовка под этот калибр как раз и находится здесь. Не придётся ждать доставки со склада.

Чижов стоял в сторонке, облокотившись на один из прилавков, и наблюдал за Шиловым.

— Чехлы есть?

— Есть из войлока и кусков старых бурок, из юфтовой кожи. Какой принести? — продавец почему-то замялся.

— Правда, они не дешёвые. От пяти до пятнадцати рублей. Самый бюджетный вариант — это чехол из непромокаемой французской материи. Он по два пятьдесят.

— Спасибо. Вот этим, бюджетным вариантом, я, пожалуй, и обойдусь. И под телескоп вот этот твёрдый короб, — решил не барствовать Шилов.

— Сашенька, — оттолкнувшись от прилавка, позвал сына Чижов.

— Сбегай на склад, принеси, пожалуйста, чехол и короб

Конечно, передвигаться по городу с винтовкой на плече, пусть даже находящейся в чехле, не доставляет большого удовольствия. Городовые, полицейские наряды останавливали Шилова буквально на каждом углу. Предъявление документов, подтверждающих покупку в магазине, снимало все вопросы, и Василий продолжал движение.

Несмотря на промозглую погоду, извозчика в сторону дома, Шилов ловить не стал. Появляться с оружием перед товарищами он не имел ни малейшего желание. Светить винтовку раньше времени не входило в его планы.

Не вдалеке от дома Евдокии Николаевны Василий заранее присмотрел ещё добротный, но заброшенный и никем не используемый сарай. Вот к нему он и направился. Сарай, построенный не из досок, а из брёвен, стоял на огромных камнях. Потолок был пролит глиной с добавлением соломы. Крыша, по всей видимости, не протекала, так как внутри было сухо. В дальнем углу прело потихоньку старое сено. Запах прелости уже чувствовался явственно. Давно лежит. Прямо напротив входа громоздились единой кучей обветшавшие сани, соха, какая-то хозяйственная утварь. С одной стороны балки, из стыка с потолком, глина поосыпалась и образовался неширокий промежуток. Промучившись минут десять, Василий уместил в это пространство чехол с винтовкой. Если специально не приглядываться, то тайник обнаружить было проблематично.

На следующий день Шилов решил посетить станцию Белоостров, на границе с Финляндией.

В условиях военного времени расписание движения составов постоянно сбивалось. Несмотря на то, что в этом году в Белоострове открыли товарную станцию, товарные поезда задерживались из-за длительных проверок российской таможней и жандармерией пассажиров, прибывающих как со стороны Финляндии, так и с Финляндского вокзала Петрограда. Поезд номер восемь из Гельсингфорса стал притчей во языцех из-за своих систематических опозданий. По этой причине станционные пути были заняты стоявшими в ожидании составами. Пригородные поезда также задерживались.

Просчитать, сколько у него уйдёт времени на дорогу туда и обратно, Василий не мог даже предположительно. Соратникам он сообщил, что до вечера будет отсутствовать на запланированных ранее встречах.

В среднем курьерский мог доехать до станции максимум за два часа, с остановками и снижением скорости перед мостами. Но как это будет выглядеть в реальности? — неблагодарное гадание на кофейной гуще. Всё же приоритет в движении отдавался товарнякам с грузом для нужд военных ведомств.

В хвостовом вагоне на тормозной площадке, размахивая руками как мельница, приплясывал согреваясь глыбообразный тормозильщик с винтовкой на плече.

— Доброго здоровьичка, дядько, — обратился к нему Шилов.

Парняга порывался было сдернуть с плеча винтовку, но, разглядев Василия в шинели, оставил это намерение. Погоны были прикрыты башлыком и тормозильщик их не видел.

— И тебе не хворать, — миролюбиво ответил он.

— Какой я тебе дядько? Небось, годов то одних будем.

Василий знал, что работа тормозильщика была чрезвычайно трудной и требовала от человека хороших физических данных, выносливости и внимательности. Потому и не удивился, когда увидел габариты старшего кондуктора.

— Оно и так может быть. Ты же в шинелку укутался, тебя и не разобрать, каких годов будешь. Не подбросишь до Белоострова?

— Чего ты там потерял? Жандармы там шустрят люто. Всех трясут. Сам-то ты не уклонист ли часом?

— Господь с тобой! — натурально возмутился Шилов и распахнул шинель, демонстрируя свои Егории.

Впечатлённый "иконостасом" Василия, кондуктор удовлетворённо крякнул.

— Завод там купца Мандельштама, кожевенный, — пояснил вдогонку Шилов.

— Думаю, куртку кожаную у него прикупить. Да и фуражку не грех бы было урвать. Нехватка, говорят, страшенная.

«Тормозильщик» выглянул за кромку вагона, просматривая ситуацию вдоль состава, нет ли поблизости обер-кондуктора.

— Залазь.

Василий с завидной прытью, подхватив полы шинели, вскочил на ступени и забрался на площадку.

— Спаси тебя Христос! Благодарствую. А то, понимаешь, из госпиталя выписался и на фронт скоро. А тут услышал в палате, что на заводе куртки кожаные шьют. Вот и захотелось мне шибко такую заиметь. Рассказывали знатоки, что уж больно она практична. Тёплая, не промокает. В ней всякие паразиты не заводятся. А в окопах этой нечести хватает, и эти вошки — самые что ни на есть первые переносчики тифа. Ну и грязь, кровь с неё легко отстирать. На пассажирском ехать не с руки. Сам понимаешь, небось, откуда деньги у солдата?

— Да ништо. — довольный собой, что свершил доброе дело, осклабился «тормозильщик».

— Вдвоём оно и веселее будет. Табачком не богат, случаем?

— Имеется, — достал портсигар Василий.

Сам он уже давно забил на вредную привычку курильщика Чепаева. Здоровье превыше всего.

В это время паровоз дал гудок, пыхнул паром. Кондуктор быстренько навесил на кронштейны тормозной площадки два сигнальных фонаря — красный и белый. Проворно, отработанными до автоматизма движениями, стал вращать ручку штурвального колеса с винтовым передаточным механизмом, отпуская тормозные колодки. Вагоны дёрнулись, и состав с натугой покатил вдоль ожидавших свою очередь поездов.

В дороге болтали о разном. Шилов провёл лёгкий ликбез о революционной ситуации в стране, о бездарных генералах и о нависшей над Россией опасности. И, несмотря на то, что «хвостовики», как правило, имели нормальное образование, «тормозильщик» реально тормозил. В смысле тем веществом, которое находится внутри головы. Кхэкал, сокрушался и не впопад задавал вопросы. Василий терпеливо растолковывал тёмному товарищу политику партии. Время пролетело как-то незаметно.

— Ну вон он, твой завод, — махнул рукой «тормозильщик» куда-то в сторону.

— Туда, по Редгодскому проспекту. Хотя, какой к шутам завод? Так, мастерская, скорее.

Шилов осторожно выглянул с площадки. Встречный ветер завернул край башлыка и оголил погон.

— Прощения просим, Ваш бродие! Позволил себе вольности. Не узрел Вашего чина. — вытянулся Фёдор.

— Да тьфу на тебя, Фёдор? Прекрати. Чай не на службе. Во всяком случае я уж точно. Хорошо же пообщались? Ну вот и славно! Продолжаем в том же духе. — хлопнул «тормозильщика» по плечу Василий.

— Только на ходу тебе сходить придётся. Мы тут не останавливаемся. — успокоившись сказал «хвостовик».

— Это не беда. Бывай, Фёдор. Ещё раз, спасибо тебе, — подпихивая полы шинели за ремень, поблагодарил на прощанье Шилов.

— Ты назад-то когда? Часто ездишь? Весело с тобой разговаривать. Может, ещё соберусь прокатиться.

— Часов через пять вертаться будем. А курсируем через день, — ответил Фёдор.

— Заходи. Буду рад. Почешем языки.

На завод Василий всё-таки заглянул. Если вдруг возникнут к нему вопросы, то зафиксированный визит будет хорошим прикрытием. Мандельштама на месте не оказалось, а клерки лишь разводили руками в сторону, мол, без хозяина решить ничего не можем. Говорить нужно исключительно с ним. Да, куртки шьём, но как таковой завод, решением власти, закрывается. Дорабатываем оставшееся сырье, а что будет дальше никому неизвестно. Хозяин общается с военными ведомствами, и, возможно, удастся возобновить работу завода для нужд армии.

Вот так фокус. И кто же наших доблестных комиссаров и чекистов будет теперь кожанами в недалёком будущем снабжать? Не порядок. Берём на заметку.

Станция бурлила. Несмотря на военное время, все буфеты функционировали. Таможенники в лёгких шинельках, укрываясь поднятыми воротниками от пронизывающего ветра, пританцовывали на платформе. Вдоль их группки, не обращая внимания на морозец и ветер, чинно расхаживали жандармы – все как под копирку, заложившие руки за спину. Службы демонстрировали полную готовность к жандармскому и таможенному контролю. Окно в регистрационном бюро приоткрылось, и в образовавшуюся щель вылетел охрипший голос:

— Я нашёл эту карточку!

Один из жандармов, видимо старший, не останавливаясь и не повернув головы, отмахнулся рукой. Со стороны моста известил о своём прибытии гудок паровоза и показались клубы дыма. Контролёры дружно выстроились в шеренгу на платформе вдоль пути.

Василий внимательно изучал прилегающие территории. Четыре пути. Разводная ветка. А, нет, это заезд на загрузку дровами. Вон вдоль рельсов навалены берёзовые дрова. Напротив вокзала, вероятно, здание склада. А там, за вокзалом, что у нас? Водонапорная башня. Вот это уже интересно. Сколько у неё высоты? Метров пятнадцать. Платформа будет как на ладони. За подходами к башне никто особо не следит. Пограничный пост всё внимание направляет в обратную сторону. Со второго пути отправляется состав. Гудок, пар шипит. На третий путь заходит товарняк. Движуха. Шумновато. Ну и замечательно. Всё, что хотел увидеть, — увидел. Всё, что хотел узнать, — узнал.

Возвращаться решил тем же составом, каким и прибыл. С тем же «тормозильщиком». Его товарняк ещё не подошёл, и Шилов, чтобы не мерзнуть понапрасну, зашёл в здание вокзала. В буфете заказал стакан чая. Пил мелкими глотками и думал думу. В целом картинка у него сложилась, и она его устраивала. Домой, домой. И колёса вскоре стучали на стыках: домой, домой. «Тормозильщик» что-то шебуршал над ухом, Василий на автомате отвечал. Скорее бы домой.

Эпизо