Мы никогда не умрём. Кто придумал 2007-й: ню-метал, эмо, металкор – краткая история тяжёлой альтернативы в России

В оформлении использована фотография:

© China Foto Press / Legion-media

Настоящий материал касается деятельности иностранных агентов

© Владимир Юрченко, Георгий Володин, Анна Ульянова, Алексей Ибрагимов, Софья Игинова, фотографии, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Авторами и редакторами были предприняты меры по защите прав интеллектуальной собственности авторов фотографий, использованных в этой книге, а также имущественных прав владельцев архивов иллюстративных материалов, вошедших в настоящее издание. Несмотря на поиски, принадлежность некоторых авторских и имущественных прав установить не удалось. Авторы и редакторы заранее выражают признательность за любую информацию по данным вопросам.

Ищите в конце плейлист со всеми композициями, описанными в книге.

Над книгой работали

Владимир Завьялов, Николай Овчинников – авторы текстов и авторы идеи

Георгий Володин[1] – соавтор текста об истории ню-метала

Софья Воловьянова – редактор

Николай Овчинников. Страшно быть неживым

Посвящается Игорю Антоновскому

Не знаю, когда это точно случилось со мной. Может, когда я увидел клип на «In The End» Linkin Park и вскоре обнаружил, что это один из хитов школьных дискотек. Или когда увидел надпись Korn в школьном туалете.

Нет, это было, когда на месте этой надписи появился стикер с афишей концерта неизвестной мне тогда группы [Amatory]. Или нет, может, когда я пришел на первый в своей жизни рок-концерт в легендарный петербургский клуб «Молоко»[2]: там выступали Tequilajazzz и «Мои Ракеты Вверх», и я впервые увидел слэм.

Не знаю, когда это случилось, но в какой-то момент стало понятно: тяжелый альтернативный рок – от эмо до ню-метала – полюбился самым разным людям, от гопников из Рыбацкого до студентов петербургского университета, от писателя Ильи Стогова до телеведущего Михаила Козырева (признан Минюстом РФ «иностранным агентом»).

Альтернативный рок нас изменил. Кто-то стал больше слушать музыку из-за Linkin Park. Кто-то впервые взялся за гитару из-за Jane Air. Кто-то полюбил метал из-за техничности [Amatory]. Кто-то послушал группу «Мои Ракеты Вверх» и поверил, что можно петь по-английски в России. А кто-то просто красиво влюбился под песни Animal ДжаZ. Со мной это все и случилось. Почти все – за гитару я так и не взялся.

Альтернативный рок стал таким спасительным облаком, на которое мы забрались, где мы скрылись от внешних невзгод и на котором переплыли нулевые. Остатки этого облака сейчас питают постсоветскую поп- и рок-сцену – от Little Big до ATL, от «Кишлака» до «Спасибо».

Тут надо остановиться и объясниться. Во-первых, кто такие «мы»? Это довольно разнородная публика: как я говорил выше, от гопников до студентов-филологов. Это были люди, которые искали что-то за пределами поп-мейнстрима и русского рока. На поверку оказалось, что таких людей миллионы.

Во-вторых, стоит уточнить, о какой именно альтернативе мы говорим. Речь преимущественно о громкой гитарной музыке, в которой было место хип-хопу и речитативам, наследию The Smiths и Nirvana, Fugazi и Black Flag. Ню-метал и рэпкор, эмо и металкор – в нашей книге разговор пойдет именно о такой альтернативной музыке: она противопоставляла себя, с одной стороны, традиционному року (в России это был так называемый русский рок и отчасти рокапопс, легкий вариант русскоязычного рока, ставший популярным благодаря «Нашему радио»), с другой – поп-музыке (представленной тогда, прежде всего, продюсерскими проектами Игоря Матвиенко, Константина Меладзе и Макса Фадеева).

Именно такую альтернативную музыку прославил канал A-One, именно ее обычно вспоминают, когда речь заходит про условный 2007 год или ностальгию по нулевым.

Эта книга – про альтернативу нулевых из России. Под этим зонтичным термином мы спрятали кучу разных жанров. Ключевым был и остается ню-метал, поэтому ему будет посвящена бо́льшая часть книги, но мы поговорим и о ранней волне эмо, и об экстремальном метале. Все они сосуществовали, перемешивались друг с другом, а в конце породили героев следующего десятилетия.

Альтернатива была не про заимствования, а про слив агрессии, накопившейся за страшные девяностые и сытые лицемерные нулевые. Это был мир, потворствовавший низменным чувствам и ярким эмоциям, породивший удивительное смешение стилей, плевавший в тебя рэп-куплетами, обрушивавший на тебя каскад простых, но мощных гитарных риффов, кричавший тебе в лицо. Как пел Фео (он же Дмитрий Порубов) из «Психеи» в одной из лучших песен жанра «ВFИUЧCИKИCСHУUСRCH» («Вич-Иисус»): «Страшно быть неживым».

Это была музыка людей, которым страшно хотелось быть живыми.

Альтернатива по-русски была единственным способом самовыражения для аутсайдеров и отщепенцев, в основном – мужчин. Отчасти поэтому ню-метал напоминает мемы про мужскую депрессию.

Этим самым мужчинам голодные девяностые и начало нулевых не предоставили мировоззренческих и экономических альтернатив. Предаться запретным развлечениям? Убивать? Сдохнуть в нищете? Не всем эти варианты нравились. В отличие от отщепенцев середины девяностых из поколения клуба TaMtAm[3] герои новой альтернативной волны неожиданно получили трибуну и даже какие-то деньги. Пусть и ненадолго.

Есть соблазн назвать эти песни протестными. Но не стоит тащить альтернативу нулевых на митинг – ей было не до того. От «Психеи» до «Кирпичей», от IFK до Sakura – все они презирали авторитеты в своих песнях, часто упивались насилием в любой форме. В общем, были оголтелыми нигилистами.

Им были одинаково отвратительны и общественные устои, и любая альтернатива. Человек в форме остается человеком в форме. Альтернативная сцена в России рубежа тысячелетий была прежде всего про ненависть ко всему вообще. Хорошо состояние умов героев альтернативы выразил близкий к ней Леха Никонов. В октябре 2022 года он процитировал журналисту Денису Бояринову свое свежее стихотворение: «Я поэт! Не политик, не мент, не мессия! / Я спрашиваю того, кто точно все знает, – / Почему это я должен умирать за Россию? / Пусть Россия сама за меня умирает»[4]. При этом некоторые из героев той эпохи в итоге оказались в стане сторонников власти: как, к примеру, Растич из «7 Расы» или Вася Васин из «Кирпичей». Здоровый подростковый нигилизм в итоге оборачивался скучным конформизмом.

* * *

Эта книга не про истории и анекдоты. Наша книга про саунд и все, что вокруг него. Мы исследуем звук и то, как он взаимодействовал с реальностью, что, как и о чем пели его создатели. Мы рассказываем о том, из чего выросла альтернативная индустрия, что она означала в контексте эпохи, мировой и российской музыкальной сцены. До сих пор такого исследования – хотя бы такого краткого, как у нас – на русском языке не было. Мы надеемся, что нашей книгой этот разговор про суть альтернативного рока не завершится.

Эта книга про историю музыки – и про наследие. Мы говорим о том, как появилась тяжелая альтернатива (от ню-метала до металкора), и прокладываем мостик к ее российской версии. Без Korn не было бы Jane Air. Без Agnostic Front – [Amatory]. Без Sunny Day Real Estate – Neversmile.

Эта книга про Россию и мир с точки зрения россиян. Мы смотрим на мировую музыку с российской оптикой и говорим о тех исполнителях и жанрах, которые оказались востребованы у нас, и о том, кто и как апроприировал ню-метал, рэпкор, металкор, эмо в России.

В этой книге мы говорим о своем личном восприятии альтернативных групп. Нам кажется, что без упоминания Deftones нельзя говорить о Jane Air, что альбом «Герой Поколения Бархат» важнее других работ «Психеи», что лучше Neversmile в русскоязычном эмо не было никого. Это наша оптика. Если она не совпадает с вашей, это нестрашно. Задача критики, в том числе, интерпретация.

Эта книга про нулевые. Кажется, самое спокойное время в современной российской истории породило самую беспокойную, суетливую, шумную музыку. Мы попытаемся понять, почему так вышло и почему все потом закончилось.

Are you ready?

Владимир Завьялов. Wой Wаленький Wир

Было, ребята. Было.

Впервые слово «альтернатива» применительно к музыке я услышал году в 2003-м, в детской больнице, куда попал после неудачного падения с ледяной горки. Соседом по палате был парень лет семнадцати, который слушал на CD-плеере какую-то странную музыку и радушно знакомил с ней сопалатников. Для нас, двенадцатилеток, пацан на пять лет старше, в очках и с бородкой, казался умудренным гуру, познавшим жизнь.

«СКЕ-Е-Е-Е-ЕЙТБО-О-О-О-О-О-ОРД! РАЗБЕЙ СВОЮ ДОСКУ О СВОЮ БАШКУ!» – истошно кричал неизвестный голос под такой же неистовый аккомпанемент. Это была рок-музыка, но какая-то совсем другая, не та, что я привык слышать с папиных кассет Scorpions и «ДДТ», как будто все демоны и бесы, которые были в человеке, изгоняются прямо там, на студийке, где это записывалось.

«В ТВОЕЙ ГОЛОВЕ. КУЧА. ГОВНА. КОТОРУЮ. НЕ РАЗГРЕСТИ. БЛЕВОТИНА МЫСЛИ. СВОДИТ. С УМА. ТЕБЯ. НЕРЕАЛЬНО СПАСТИ!» – не пел, не говорил, а орал, мочил, долбил этот голос, который ненавидел всех, и тебя в том числе. Он будто обращался прямо к тебе, выйдя из наушников и стоя над душой. Чем больше я смущался от этой песни и чем больше это было видно, тем ехиднее становилась улыбка на лице старшего сопалатника, которому явно нравился прогресс моего смятения.

«Это группа Spermadonarz, – гордо сказал парень, особенно выделяя корень «сперм», – играют альтернативу. Жаль, что никто не врубает в такое музло». На следующий день меня выписали, и я остался с двумя знаниями: что есть альтернатива и есть такая группа Spermadonarz, которая ее играет.

С этими знаниями, словно с секретным пророчеством из будущего, я остался на целых два года в гордом одиночестве. Группы Spermadonarz не было в телике, на радио, на болванках у друзей, только в моей голове. «Приколите, есть такая группа, называется Spermadonarz», – говорил я одноклассникам с надеждой приколоть. Одноклассники не прикололись.

Но небо, прежде безоблачное, начало синеть и предвещать грозу. После школы я приходил домой, включал MTV и всегда попадал на «SMS-чарт», который считался тогда самым народным хит-парадом: что на первом месте, то все и слушали.

А на первом месте была группа Linkin Park, которая прекрасно озвучивала все подростковые тревоги и печали, но вместе с этим вселяла в тебя чувство крутости. За первое отвечал вокалист Честер Беннингтон, за второе – рэпер Майк Шинода, и парни, что рубились на инструментах как в последний раз. Конечно, кассета со свежим альбомом Linkin Park нашлась у одноклассника (Витя Мешалкин, спасибо!). Конечно, она тут же была переписана. Конечно, альбом «Meteora» был заслушан до дыр – он был старшим братом (которого не было), самым лучшим, понимающим другом (которого не было) и школьным психологом (которого не было).

Сейчас, глядя на нынешние чарты стриминговых сервисов, уже сложно представить, что на верхушке могут быть зарубежные музыканты. Тогда же Linkin Park говорили с российским слушателем на самом понятном языке – на языке эмоций. Важно было не то, что орал Честер, а то, как он это делал. Но шальная мысль: «Вот бы услышать такое на русском!» – все равно поселилась в моей голове.

Я даже вспомнил, как звучала группа Spermadonarz из хрипящих дешманских наушников уже позабытого сопалатника из больницы, и понял, что именно тогда услышал что-то отдаленно стилистически похожее на звук Linkin Park.

Стоит напомнить читателю, как представлял MTV своему зрителю российскую и зарубежную музыку. Linkin Park и Limp Bizkit разбавляли «Фабрика», «Корни», Дима Билан, «Пилот» и «Король и Шут». Одни не давали чувства крутости, другие – свежести. Впрочем, люди, которые эти чувства дадут, пока что находились в глубоком андеграунде и не снимали клипов, которые можно показать по MTV.

По MTV их и не покажут, но покажут по другому каналу, который станет бодрее, моложе, круче и в определенный момент даже покажется более культовым. Это канал A-One, который появился в 2005 году и тогда же попал ко мне в кабельный пакет. Причем попал лихо: я листал каналы и наткнулся на какой-то полуклип-полулайв странной группы. Она играла то ли электронику, то ли тяжеляк. Качество видео резко контрастировало с MTV-шиком середины нулевых, оно смотрелось как ролик в 360к на нынешнем YouTube – вызывающе грязно, кустарно, по-любительски. Но в этом видео было больше жизни, чем во всей «Русской десятке» MTV вместе взятой: люди с пирсингом, дредами и тату рубились на всем, что было под рукой. Ошалелый человек в очках и с дредами неистовствовал за старообрядческим пузатым монитором – кажется, это самое яркое воспоминание, что я забрал из того клипа.

Кстати, это был клип группы «Психея» – «Wой Wаленький Wир». Я не люблю разбрасываться красивыми фразами про разделение жизни на «до» и «после», но эти люди из Кургана правда показали какой-то другой мир, прежде закрытый от меня, и подарили ощущение, что это самая модная музыка сейчас.

Пройдет еще год-два, и альтернатива будет везде. В летний лагерь приедет девчонка, у которой стоит на звонке «Коламбия Пикчерз». Уедет домой она уже с песней «Черно-белые дни» на рингтоне. Волосатый «алисоман» из города Отрадное по кличке Смол однажды придет на тусовку на задний двор детского сада «Андрейка» с покрашенной челкой и пирсингом. Девчонка на класс младше, на которую я давно положил глаз, будет ставить каждую перемену с телефона песню Jane Air «Junk» с припевом «Что я знал о джанке?». Примерно тогда же о джанке узнает вся школа.

2006 год. Канал A-One вещает везде. Благодаря ему я увижу и услышу весь цвет русской альтернативы на своем пике: [Amatory], Stigmata, «Оригами». Запомню группы, которые иные и не вспомнят: «3000 Миль До Рая», Rashamba, Wasabi. Решу, глядя на становящихся рок-звездами наравне с музыкантами виджеев, что это не субкультура, а самая настоящая поп-культура. Не буду стесняться ни капли, что слушаю группу Tokio Hotel, наконец. И увижу клип на ту самую песню группы Spermadonarz.

Все закончится через пару лет. Диск Tokio Hotel я подарю подруге. Клуб Port с липким от «Блейзера» полом закроется. Клуб MOD переедет, и туда будут ходить уже другие люди; они снимут пирсинг, залижут челку назад и переобуются из «патрулей» в «конвера».

Девчонка, что жестко чувствовала на переменах под «Junk», станет чьей-то однокурсницей, из тысяч таких же, спешащих в бежевом пальто на пару, потом чьей-то девушкой и чьей-то женой. Ее бывший одноклассник с черно-розовым напульсником много лет спустя на новой аватарке в «ВК» не будет похож на человека, который увлечен альтернативной музыкой. A-One переключится сначала на инди-рок, потом на хип-хоп – и однажды закроется навсегда.

Но потом я вернусь в город Отрадное и увижу на стене, не тронутой капремонтом: «[Amatory] rulezzzzz».

Было, ребята. Было.

Николай Овчинников, Георгий Володин. «Вы готовы?»

Ню-метал и альтернатива в США[5]

Представьте себе: утро, лето 2003 года, вы просыпаетесь, тихо бредете в родительскую комнату, включаете телевизор, находите MTV. А там один за другим вот такие клипы: женщина, которая еле держится за края дома и поет: «Bri-i-i-ing me to life», или модная рок-группа, выступающая в горящей комнате среди оживших ночных кошмаров. Или мужик в красной кепке стильно катается на ворованной тачке по улицам американского города.

Представили? А мне и представлять не надо. Моя юность прошла именно под печальные мелодии Evanescence, зычный ор Честера Беннингтона и придурковатые куплеты Фреда Дерста. Ню-метал стал для меня одной из точек входа в музыку. И не для меня одного. Громкий, простой и вызывающе грубый – оказывается, можно и так показать фак прошлым поколениям: с пониженным гитарным строем, оголтелым рэпом, матерными куплетами и нехитрыми мелодиями на пару-тройку минорных аккордов. Спустя три года я соберу свою рок-группу с девушкой, с которой познакомлюсь из-за общей любви к System Of A Down и Deftones. На репточках Петербурга таких вдохновленных ню-металом людей будет полно.

В ню-метале нас привлекала не только грубая простота, но и то, что он приглашал нас в будущее. Пока вся остальная рок-музыка в тот момент торговала образами прошлого, герои ню-метала показывали, что люди с гитарами еще способны придумать что-то новое.

Ню-металу не повезло с репутацией. Долгое время он казался таким пугалом для прогрессивной прессы и highbrow меломанов. Его ругали за примитивные риффы и ритмы, обилие мата, маскулинность, сексизм, красную кепку Фреда Дерста. Даже сами представители жанра открещивались от него. Например, Честер Беннингтон из Linkin Park прямо говорил, что он ненавидит ню-метал[6].

Короче, ню-метал для многих – это придурковатый взгляд Фрэда Дерста, олимпийка Джонатана Дэвиса, песня Numb, скороговорки System of a Down, широкие штаны, дреды, кепки и речитатив, но это только маленький кусочек реальности.

На деле ню-метал был куда тоньше, интереснее, глубже. А его создатели – преимущественно бедные и неприкаянные подростки из американских пригородов – оказались настоящими новаторами, которые сделали тяжелую музыку самым важным звуком миллениума. Linkin Park, Korn, Deftones, Limp Bizkit, Spineshank, Sevendust, Incubus, P.O.D. – это не просто истеричный рэп на тяжелых риффах. Это настоящая революция, которую показали по телику. А мы поначалу и не заметили.

Мы не будем останавливаться на истории жанра, о котором написано и снято очень много. Его краткая хронология изложена в конце книги. Мы же поговорим о том, почему ню-метал лучше, чем кажется многим.

Неизвестно, в какой момент и кто именно придумал сам термин «ню-метал», но его стали массово использовать в конце 1990-х. Именно так музыкальные журналисты стали называть группы вроде Slipknot, Papa Roach, Limp Bizkit или Coal Chamber[7]. Ню-металом часто называют всю громкую гитарную музыку начала нулевых. Туда зачисляют и унылый пост-гранж типа Staind, и индастриал типа Filter, и Мэрилина Мэнсона, и Nickelback, и Аврил Лавин.

Тут как со многими популярными жанрами: придумали зонтичный термин, не совсем четко описали его границы, и понеслась! Но кое-какие базовые настройки у ню-метала есть. Загибайте пальцы.

Хип-хоп как база для ритм-секции – раз. Речитатив и скретчи – два[8]. Гитарная стена звука – три. Слэповый бас, как у Red Hot Chili Peppers, – четыре[9]. Скримо и чистый вокал в рамках одной песни – пять[10]. Эти настройки взялись не из пустоты. Ню-металисты много слушали не только Metallica и Slayer, но и постпанк, ранний хип-хоп, новую волну, хардкор, фанк, регги, драм-н-бейс.

Особенно важно влияние постпанка и новой волны. Оттуда в альтернативу девяностых пришли и интроспективная лирика, и трогательный мелодический примитивизм. Постпанк тоже ведь предлагал сходить с ума под аранжировку, где все выразительные средства сведены к минимуму, и база тут – минималистичное сочетание баса и барабанов, простенький гитарный рифф и то равнодушно холодный, то истеричный голос, который упорно рассказывает тебе о том, что с ним и с миром не все в порядке.

Фред Дерст из Limp Bizkit не раз упоминал, что слушал в детстве The Smiths и The Cure[11]. Последних в качестве духовных учителей упоминали самые разные люди – от Korn до Orgy. Но лучше всего эхо 1980-х слышно в песнях Deftones. Они делали каверы на The Smiths, The Cure и Depeche Mode, а лидер группы Чино Морено говорил, что принял решение заниматься музыкой именно после посещения концерта последних[12].

В 2006 году, во время концерта MTV Unplugged, перед тем как спеть дуэтом с Робертом Смитом из The Cure, вокалист Korn Джонатан Дэвис буквально признался ему в любви: «Эта группа, которую мы выбрали в качестве гостя, полностью провела меня через среднюю школу и была саундтреком моей жизни».

Дэвис как раз был тем, кто своим сдавленным криком «Are you ready?!» возвестил о начале новой эры в сингле «Blind», первом с их дебютной пластинки. Под мерный хип-хоповый бит, казалось, Korn приглашали слушателя в будущее. Именно их ритмичный звук стал образцом для множества последователей. А вышедший годом позже дебютный альбом Deftones «Adrenaline» закрепил новый жанр в чартах.

Пример всеохватности жанра с точки зрения источников вдохновения приводит Чино Морено из Deftones: «Я слушал The Smiths, а потом – панк-рок, Suicidal Tendencies, я тусовался с Эйбом Каннингемом (будущим барабанщиком Deftones), который познакомил меня с музыкой Metallica и всем подобным. Это не казалось мне странным»[13]. Благодаря ню-металу такое сочетание перестало казаться странным и нам.

Вспомните, какой еще рок-жанр за последние 20–30 лет был таким же? Да не вспоминайте, не было такого!

Ню-метал часто ругали за простоту и грубость. Но вся остальная рок-музыка девяностых и начала нулевых была не только скучной, но и обращенной в прошлое.

Рок к середине девяностых превратился в ретро-шоу. В Британии брит-поп-сцена пыталась вернуть величие времен то ли The Beatles, то ли The Jam. В США за ретроманию отвечал гранж. Да, он встряхнул индустрию своей сыростью, прямотой и кобейновским надрывом. Однако большинство групп жанра – ни разу не новаторы: они просто играли старомодный хард-рок на максималках. Soundgarden, Stone Temple Pilots, Alice In Chains и их последователи делали вид, будто на дворе снова семидесятые.

А ню-метал-группы часто пихали в одни сборники с постгранжем, сиротливым наследником гранжа, еще более пафосным. Правда, сходство у них было только в том, что музыканты групп были внешне похожи друг на друга – ну и потому что и те и другие играли тяжелую гитарную музыку.

Сам ню-метал предполагал большое разнообразие. Да, почти все группы сходились в использовании речитатива, скретчей, скримо и истеричного вокала, но в остальном играли очень и очень по-разному.

Вот Korn – застрельщики сцены, первые звезды жанра. Они выросли одновременно на злобном хип-хопе Cypress Hill и NWA и на готах типа Bauhaus. Собственно, их первый альбом – это драматичный готик-рок на хип-хоповом бите. Гармонии тут преисполнены симфонического пафоса готик-групп восьмидесятых, а грув от актуального хип-хопа – тягучий, медленный, но хлесткий, как удар ботинком в нос.

Продюсер альбома Росс Робинсон говорил, что Korn «решили убрать из записи все, что хотя бы немного казалось веселым, и оставили только минорное и мрачное». Korn – такой же дикий постмодерн, как и, скажем, Бек или Beastie Boys. Только более угрюмый, замогильный.

Или вот Кид Рок, вся музыка которого – умело собранный комплект жанровых клише. Он выглядел как кантри-музыкант, который слушал только рэп, но откуда-то достал сборник аккордов группы Pantera и заучил их. Так звучит, к примеру, его главный хит «Bawitdaba». А его баллада «Only God Knows Why» – это одновременно хип-хоповый бит, пошловатый хард-роковый запил и голос, пропущенный через новомодный автотюн. Кид Рок сделал в принципе то же, что сделает Пост Малоун через 20 лет, – просто грубее и громче.

Наконец, Linkin Park, самые популярные ню-металисты, одновременно слушали хип-хоп-экспериментаторов вроде Roots, Dust Brothers и Depeche Mode. Убери гитары из некоторых их песен, и получится нежный соул-поп. Хороший пример – песня «She Knows», не попавшая на «Hybrid Theory», дебютный альбом Linkin Park, и выпущенная спустя 20 лет – там как раз нет гитарной жести, а есть нежный голос Честера Беннингтона, мягкий бит и звучащий будто из телефонной трубки речитатив Майка Шиноды.

Список можно продолжать очень долго. Deftones придумали свою версию шугейза. Orgy и Deadsy – синти-попа. Incubus – фанка. Pitchshifter – танцевальной электроники. Ню-метал – фабрика по перепридумыванию жанров. В этом ню-металисты были похожи на альтернативных героев восьмидесятых, которыми вдохновлялись. В конце семидесятых постпанк противопоставил себя панку, как ню-метал – гранжу в девяностые. Панк только в моменте казался революцией. По сути это был грубый рок-н-ролл на стероидах. Постпанк взял у панка только наглость и дилетантскую натуру, а дальше уже совершил настоящую революцию.

Герои постпанка тоже стали присваивать себе элементы самой разной музыки. Они перепридумали диско и сделали рок танцевальным, принесли в поп-культуру ямайский даб. Но главное – в середине 1980-х оставшиеся на плаву постпанк-артисты сменили гитары на синтезаторы и придумали новую поп-музыку. Весь нынешний мейнстрим создали именно тогда.

От ню-метала похожее ощущение. Ню-метал – настоящий киберфутуризм, глоток свежего воздуха под неоновым небом накануне неизбежного миллениума. Deftones, Korn, Spineshank, Incubus, System Of A Down и прочие скорее развивали достижения нового попа и передовой гитарной музыки начала восьмидесятых – с одной стороны, и электроники второй половины девяностых – с другой.

Правильнее будет сказать: ню-метал – самый правильный наследник прогрессивной музыки предшествующих ему двадцати лет. Он – плоть от плоти модернизма[14]. Сам ню-метал будет стараниями профильной прессы похоронен – ему предпочтут реанимированный постпанк и гаражный рок, ретроволну с Interpol и The Strokes во главе.

Но дело не только в жанровом миксе. Мешать может кто угодно. А в том, как это многообразие было сыграно.

Представьте себе человека, который бормочет что-то архиважное, пытается нашептать тебе что-то очень страшное. Вот он бормочет-бормочет что-то под медленно разогревающуюся ритм-секцию и скрежет гитарных риффов, а потом ка-а-а-ак ЗАОРЕТ. Представили? Вот это и есть ранний ню-метал.

Ранний ню-метал во многом повторял методы построка и эмо тех же времен. Минимум аккордов, назойливый ритм, огромный контраст между тихими и печальными куплетами и громкими, будто резко начался ливень, припевами. От шепота к истошному крику за две минуты. Просто сравните, скажем, «Clown» из дебютного альбома Korn и «Circles» из дебютного альбома гениев раннего эмо Sunny Day Real Estate.

Про такую музыку говорят «абразивная», или «наждачная», – тебе будто этой самой наждачкой трут по коже. У ню-метала из всех тогдашних минорных жанров была наждачка что надо.

После дебютников Korn и Deftones ню-метал начал понемногу проникать в чарты. На MTV объявились клипы Coal Chamber, Mudvayne и Incubus. А в 1997 году вышел «Three Dollar Bill, Y’all $» Limp Bizkit – будущей худшей группы на земле, могильщиков ню-метала. Громкий, грубый, полный провинциальной ненависти и бесконечного неймдроппинга – он стал новым ориентиром для жанра, более агрессивным и жестким. «Three Dollar Bill, Y’all $» тащил все отовсюду: из хардкора (треки «Pollution», «Counterfeit»), из альтернативного рока («Sour», «Nobody Loves Me»), даже из новой психоделии («Everything»). Сдержанная и злая ритм-секция, расхлябанные и грязные риффы, ловкий и едкий речитатив, скретчинг от уроженца Риги DJ Lethal; красная бейсболка вокалиста Фреда Дерста, который плевался фразами про сексуальную неудовлетворенность и недовольство жизнью в целом, периодически поминал своих знакомых («Indigo Flow» – своеобразный шатаут «братьям» из Korn) и орал-орал-орал.

«Three Dollar Bill, Y’all $» – главный и лучший альбом Limp Bizkit, настоящий сгусток демонической энергии, помноженной на гитарную сталь. Впрочем, «Three Dollar Bill, Y’all $» – это заслуга не только группы. За пультом сидел человек, который создал звук новой альтернативы, а именно – Росс Робинсон, успешный продюсер, в портфолио которого к тому моменту уже были первые альбомы Korn. Следующие диски Limp Bizkit – бестселлеры «Significant Order» и «Chocolate Starfish and the Hot Dog Flavoured Water» – записывал Терри Дейт. Эти два человека, Росс и Дейт, помогли сделать ню-метал таким, каким мы его знаем.

Робинсон – человек удивительной натуры, который записывал дикую музыку в диких условиях. Для него было важно довести музыкантов до предела, заставить их ощутить дискомфорт. Вокалиста Slipknot Кори Тейлора он заставил писать вокал в будке с фекалиями и блевотиной. Вокалисты Korn и The Cure плакали прямо в микрофон.

«Главное качество хорошего продюсера – улавливать душу артиста, его духовную сторону», – рассуждал отец ню-метала в одном из интервью.

Записи Робинсона – это захват эмоции в моменте. Спродюсированные им альбомы очень страшные, клаустрофобные, похожие по атмосфере на тогдашние игровые ужастики вроде Silent Hill и Resident Evil. Саунд работ Korn, Limp Bizkit и Slipknot – плотный, злой и немного расхлябанный. Эти альбомы – как пугающий подростковый дневник, написанный кровью и выложенный в музее.

Талант Робинсона оценили не только металисты. Он много записывал пост-хардкор-звезд девяностых и нулевых, например At The Drive-In. В 2004 году он записал альбом The Cure, которых многие считают предками ню-метала. А в 2020 году, к примеру, он рулил звуком на альбоме рэпера Ghostemane.

Если Робинсон доводил музыкантов до ручки, чтобы записать результат, то другой важный ню-метал-продюсер, Терри Дейт, наоборот, пытался отстраниться и не влезать, когда не надо. Он старался просто зафиксировать лучшее, а потом хорошенько его отлакировать.

К моменту, когда он взялся за Deftones, Incubus и Limp Bizkit, у него в активе были, например, записи Pantera и рэпера Sir-Mix-A-Lot. Он хорошо знал, как работать с жанром, в котором важную роль играют и темный грув, и гитарная сталь. Дейт причесал ню-метал, сделал его не таким нервозным и клаустрофобным. Если на дебютном альбоме Korn саунд создавал ощущение, что слушатель находится в одной комнате с музыкантами, то Терри Дейт отправлял человека из темного подвала на стадион. Контрасты никуда не делись, наоборот, стали сильнее, работы Дейта – про то, как в нужный момент переключить тумблер и обрушить на тебя поток плотного гитарного шума, скретчей и шаманской ритм-секции. Будто тебе плеснули из ведра холодной водой в лицо.

Важный продюсерский дуэт – Дон Гилмор и Linkin Park. Два первых альбома группы – «Hybrid Theory» и «Meteora» – шедевры поп-музыки. Если остальной ню-метал пытался фиксировать грубые эмоции в сыром виде, то Linkin Park – это бесконечные дубли, многослойные аранжировки, упрямый перфекционизм. Первые альбомы группы – сложно устроенная, симфонического размаха музыка, мостик между поп-мейнстримом и альтернативным роком. Удачный компромисс между большими эмоциями и большими амбициями. О Linkin Park и Гилморе мы поговорим в отдельной главе.

В конце девяностых не было музыки витальнее ню-метала. Он манил своей цветастостью и простотой. В нем сочетались минимализм, мелодичность, громкость. Жанр, который пришел на смену гранжу, был ориентирован на подростковую аудиторию – озлобленную и бунтующую.

Важен и образ музыкантов.

Первый вариант: многие ню-металлисты вполне соответствовали стилю обычного маргинала из девяностых-нулевых, слушающего громкую и грязную музыку. Они мало отличались от своих фанатов: широкие штаны, свободные рубашки и футболки. Фред Дерст, Шифти из Crazy Town, Честер Беннингтон – все эти ребята вполне могли жить по соседству.

Второй вариант: максимально себя разукрасить. Посмотрите на участников Slipknot и Mudvayne, гитариста Limp Bizkit Уэса Борланда. Пирсинг, татуировки, бороды, дреды либо, наоборот, бритые черепа, безумные прически, как у вокалиста Static X Уэйна Статика.

В некоторых африканских культурах маски создавались для устрашения противников, а в средневековой Европе их надевали или чтобы опозорить кого-то, или чтобы запугать страшную болезнь. Ню-метал в том числе про стыд и страх.

Это музыка людей, которые сами напуганы, растеряны и хотят, чтобы другие тоже боялись.

В общем, ню-метал одновременно пытался быть своим в доску и показать, что можно выпендриваться как хочешь, даже если ты мужик из глубинки. Лучший пример – Limp Bizkit, где на сцене находятся одновременно Фред Дерст – парень, живущий по соседству, и Уэс Борланд – парень, живущий в твоих кошмарах.

Надо уточнить, что, будучи привлекательным для преимущественно юной аудитории, ню-метал оставался преимущественно мужским[15] и, как следствие, весьма мизогинным жанром[16]. Женщина в некоторых песнях могла оказаться незримой и безмолвной фигурой вожделения – не более.

Хороший пример – песня Limp Bizkit «Eat You Alive», в которой Фред Дерст повествует: «I just want to look at you, / I just want to look at you all day. / There ain’t nothing wrong, no. / There aint nothing wrong with that» и «I’m a man and I can think what the hell I want» – «Но я хочу тебя, нет ничего плохого в том, что хочу смотреть на тебя» и «Потому что я мужчина, и я могу думать, о чем, черт возьми, угодно». В клипе Дерст поет все это привязанной к стулу безмолвной собеседнице.

Любимцы прессы и инди-групп 2020-х Deftones в своем главном хите «Change» описывают историю со стороны актора насилия: «I took you home, set you on the glass. / I pulled off your wings, then I laughed» («Я взял тебя домой, положил на стекло, оторвал крылья и смеялся»). Вообще насилие как форма коммуникации – важная часть ню-металлического творчества: самоповреждения[17], физическое[18] и эмоциональное насилие.

Такое отношение к женщинам – обычная вещь для тяжелого рока. И ню-метал тут даже не худший из подобных жанров. Американский социолог и специалист по исследованию гендерных отношений Адам Рафалович в своей научной работе Broken and Becoming God-Sized: Contemporary Metal Music and Masculine Individualism («Сломленный и превращающийся в Бога: современная метал-музыка и мужской индивидуализм») пишет[19], что тексты песен ню-метала были отходом от откровенно «женственного» метала 1980-х, когда такие группы, как Poison и Twisted Sister, пели почти всегда исключительно о «погоне за женщинами, сексе и вечеринках».

Тяжелая музыка девяностых принесла в эту погоню насилие, ненависть, селфхарм. Оттого и насилие в песнях Limp Bizkit или Korn выглядит более изощренным и в чем-то отчаянным даже. Рафалович считает, что ню-метал отразил стремление маскулинных субъектов ко «взгляду вовнутрь», и поэтому «формула, которая требовала объективизации женщин и потворства своим слабостям, уступила место самоанализу и выражению эмоциональной боли».

Что это за боль? Ню-металлисты вытащили сами себя из нищих американских пригородов, где многие вопросы решаются насилием, а стать изгоем легче легкого. Они знали об этом очень хорошо и пели об этом особенно часто. Ню-метал – музыка тех, кто не мог защитить себя. Над будущим вокалистом Linkin Park Честером Беннингтоном, когда ему было семь, надругался более взрослый знакомый. А в школе над ним смеялись и издевались. Песни Linkin Park пронизаны этой болью одиночества и травмы.

Вокалист Korn Джонатан Дэвис сочинил текст песни «Kill You» по мотивам своей же истории о домашнем насилии: («You were my step-mom who always wanted me out of your sight / I would come walkin’ in and I’d say hello, but you’d slap me» («Ты была моей мачехой, ты всегда хотела, чтобы я не маячил на глазах. Я бы подошел к тебе и сказал: “Привет”, но ты бы ударила меня»). Еще одна песня на эту тему у Дэвиса – «Daddy»: ее он придумал, вспоминая, как родители не поверили в его историю о насилии, которое совершил над ним его сверстник. Про бегство от насилия клип Korn «Falling Away From Me», где происходит волшебное спасение ребенка, которого бьют.

Отчаяние приводит к жестокости. В треке «I Am Hated» группы Slipknot вокалист орет: «I’m not pretty and I’m not cool / But I’m fat and I’m ugly and proud, so fuck you» («Я не симпатичный и не крутой, но я толстый, уродливый и гордый, так что пошли вы…»). Конец девяностых – эпоха скулшутингов[20]. Молодые люди, которые шли с винтовками на уроки стрелять в одноклассников, – это как раз те, о ком пели ню-метал-группы. Это, кстати, стало причиной наезда консервативных политиков на тяжелый рок впоследствии: мол, подростки слушали злую, агрессивную музыку и поэтому совершили жестокие преступления[21]. Но тяжелую музыку эти дети слушали не чтобы вдохновиться перед преступлением, а потому что ее авторы были редким собеседником, который их по-настоящему понимал и принимал.

Ню-метал-музыканты брались за микрофон и высказывались в защиту тех, кто в любой момент от отчаяния мог взяться за ружье. Фред Дерст из Limp Bizkit, переживший насилие дома, говорил, что посредством песен ему «хотелось постоять за себя».

Limp Bizkit не любили медиа, но для широкой публики они были спасением. Они транслировали мысли и надежды типичного бедного белого американца. В клипе на «Rollin» Фред Дерст угоняет модную тачку. Но главное – обладание не деньгами, а человеком.

Секс в ню-метале не про чувственное удовольствие, а про удовлетворение биологических потребностей, лишенное наслаждения. Вот «No Sex» тех же Limp Bizkit описывает отношения, основанные на сексе: «It’s my ass and your perfume / That make temptation hard to refuse / So I guess, we undressed / To have sex, dirty sex» («Моя задница и твой парфюм. Из-за них сложно отказаться от искушения. Итак, мы разделись, чтобы заняться сексом, грязным сексом»). Ню-метал был неразрывно связан с порноиндустрией: некоторые вроде Джонатана Дэвиса в итоге женились на актрисах из фильмов для взрослых.

У агрессии ню-метала была еще и классовая основа[22]. Он был противоположностью всему, что тогда активно продвигали более изысканные медиа. Успешные белые мужчины, про чьих отцов есть страницы в «Википедии», придумывали в Нью-Йорке ретророк и писали в интернет-изданиях про новую искренность.

А несчастливые юноши из бедных американских пригородов имели куда меньше вариантов для развития и куда меньше возможностей для того, чтобы быть понятыми. Что мог делать поклонник Cocteau Twins и The Cure Чино Морено, живущий в Сакраменто? Играть мрачную и громкую музыку, чтобы докричаться до своих.

Журналистка Vice Кейт Хатчинсон, выросшая в британских пригородах в эпоху ню-метала, рассказывает, что новая альтернатива была не только способом выплеснуть свои эмоции, но и инструментом социализации: «Когда ты был ребенком, росшим в ничем не примечательном пригороде, переживавшим то, через что проходят дети, и ты слышал футуристический металлический трек с настоящей тоской, криками, рэпом и эмоциями, [жизнь] приобретала смысл»[23]. Ню-метал – это музыка маленького человека, которого отвергло общество и который не знает, куда себя деть[24].

Интересно, что ню-метал был объединяющим и протестным жанром, но большой политики в нем почти не было. Протест тут был против скуки, цинизма, насилия. Впрочем, было несколько исключений, когда музыканты от рефлексии переходили к религиозному и политическому пафосу.

Так, P.O.D. называли себя христианскими рокерами и считали проповедь лучшим способом поговорить с обществом: «Every day is a new day / I’m thankful for every breath I take» («Каждый день – новый день. Я благодарен за каждый вдох»), – поют они в «Alive». Их главный трек – «Youth of the Nation» – как раз вдохновлен шутингом в средней школе Сантаны[25]. Он построен как гимн, объединяющий юных миллениалов. Здесь детский хор поет: «We are we are the youth of the nation» («Мы – молодость нации»), а в клипе молодые люди перегоняют машину с одного побережья на другое, берут попутчиков, сидят в придорожных кафе, ходят в прачечные, чинят автомобиль, тоскливо смотрят в окно и едут-едут-едут.

Вы спросите: а как же System of a Down? Они же пели про политику, занимались активизмом. Отвечаю: они не имеют отношения к ню-металу, это просто альтернативный метал с этническими и фанковыми мотивами. Рядом с ню-металом они оказались по той же причине, что и постгранж-плакальщики: мол, играли в начале нулевых, делали это громко и зычно.

Слушатели ню-метала находили отдушину в музыке, как и их кумиры. Жанр давал достаточное для нетребовательного подростка разнообразие: рок, рэп, индастриал – и все с красочным видеорядом. Новые рок-герои пели о том, как их не понимали родители, потом гневно рассказывали о мести недоброжелателям, а затем, отдохнув от такого негатива, колесили по ночному Нью-Йорку в компании полуодетых девушек. Или устраивали кипеж в школе, как Чино Морено из Deftones в «Back to School». Ню-метал – это не только музыка, но и яркие музыкальные видео, которые очень часто показывали по MTV.

Классические ню-металлические видеоклипы легко разделить на две группы. Первая – это истории в формате «жестокий-жестокий мир». Клип Linkin Park «Numb» – самый яркий тому пример. Или уже упомянутый «Falling Away From Me» Korn.

Вторая группа – выступление группы перед толпой беснующихся фанатов. Большинство музыкантов жанра – мужчины. Мачизм часто проявлялся при помощи визуальных образов. Например, в музыкальном видео к хиту «Click Click Boom» группы Saliva участие в мошпите приравнивается к мужественности и доблести. В клипе сделан явный акцент на том, как главный герой поначалу чувствует себя физически незначительным. Но после рубилова в мошпите он находит девушку, которая сразу же целует его, и это придает ему уверенности в себе.

Были и более сложные сюжеты. У Slipknot в «Spit It Out» обыгрывался сюжет «Сияния» Стэнли Кубрика, в «Boiler» Limp Bizkit – уже совершенно самостоятельный сюжет хоррора. Клип Korn «Freak on a Leash» при помощи актуальной на тот момент компьютерной анимации рассказывает историю о вреде ношения оружия. По сюжету мультяшные дети играют в классики на обрыве. Их замечает охранник, роняет пистолет, из него вылетает пуля, которая вырывается за пределы нарисованного мира и летит не останавливаясь. В 2000 году видео получило «Грэмми» в номинации «Лучшее короткое музыкальное видео».

Как и любой другой популярный музыкальный тренд, ню-метал создавал конъюнктуру и тянул в свои сети других исполнителей. Slayer в своих альбомах «Diabolus in Musica» (1998) и «God Hates Us All» (2001) резко опустили гитарный строй и замедлили темп. Музыканты Machine Head изменили внешний вид. Крашеные дреды, пирсинг – все атрибуты ню-метала были на месте. А Metallica в 2003 году записали «St. Anger». В нем отсутствовали гитарные соло, структура песен стала проще, а некоторые куплеты и вовсе были исполнены речитативом. Своим сухим и перегруженным звуком этот диск отлично вписался в ню-металлический тренд.

1999 год – лучший год в истории кино, лучший год в истории русской поп-музыки, лучший год для ню-метала. Limp Bizkit, Godsmack, Slipknot, Korn и другие команды выпустили свои главные мультиплатиновые альбомы. А на лето планировался фестиваль Woodstock’99, в лайнапе которого была куча ню-метал-групп.

Триумф жанра обернулся кошмаром. Когда Limp Bizkit исполняли «Break Stuff», фанаты устроили беспорядки, срывали куски ограждений, дрались. После выступления очевидцы сообщили о нескольких сексуальных домогательствах и сексуализированном насилии в отношении женщин. Фреда Дерста в прессе даже назвали подстрекателем агрессивного поведения. Якобы он только и делал, что заводил и подбадривал уже и без того бесновавшуюся толпу[26].

Человек не самого приятного характера, он стал идеальным козлом отпущения для медиа. Впрочем, проблема была прежде всего не в группах, которые играли на «Вудстоке», а в организаторах, которые устроили шоу с дорогими билетами в невыносимых условиях для тысяч разгоряченных подростков[27].

В тот момент за ню-металом окончательно закрепилась слава дурного, низкого жанра, царства мачизма и сексизма. Неудивительно, что многие музыканты открещивались от принадлежности к ню-металу.

В начале 2000-х популярность жанра стала сходить на нет. Переломный момент – альбом «Untouchables» Korn. Он входит в топ самых дорогих альбомов в истории – по примерным подсчетам, четыре миллиона долларов[28]. Критикам он понравился, но его продажи были куда скромнее, чем у прошлых записей группы. Проблема была в том, что он повторял приемы предыдущих альбомов Korn и ничего не добавлял к их творческому наследию. Все тот же мрачный альтернативный рок с готическим оттенком и дэвисовским надрывом, переходящим в истошный ор.

Второй провал – альбом Limp Bizkit 2003 года «Results May Vary». В первую неделю после выпуска он разошелся тиражом в 325 тысяч копий. Результат неплохой, но по сравнению с их самым успешным альбомом «Chocolate Starfish…» (миллион копий за первую неделю) это – явный спад. Стоп, вы скажете: «Там же “Behind Blue Eyes”, хит нулевых». Отвечаю: во-первых, это кавер на The Who, во-вторых, остальной контент альбома – в основном тот же зубодробительный ню-метал на паре аккордов.

Самое интересное происходило в смежных областях. Evanescence приладили к ню-металу симфонического размаха готику. Deftones увлеклись шугейзом и трип-хопом. Linkin Park сыграли с Jay-Z.

Еще одна причина заключалась в том, что аудитория взрослела, завела детей, и подростковый незрелый ангст стал для них неактуален. Тяжелые группы перестали быть интересны музыкальным каналам, а потом исчезли и сами музыкальные каналы.

Так для большинства кончился ню-метал – последний прогрессивный рок-жанр для миллионов.

В моменте это была громкая и грубая музыка для подростков. На дистанции без ню-метала не было бы успеха Bring Me The Horizon, экспериментов Рины Саваямы, мрачного вайба альбомов клауд-рэпа. Linkin Park стали поп-героями, их ранние альбомы окончательно обессмертила смерть Честера Беннингтона. Deftones породили музыку имени себя, «дефтонс-кор», на стыке альтернативного метала и шугейза. Все группы, которые сонно поют поверх монотонного жужжания на низких нотах, появились из-за Чино Морено.

Снова 2003 год. Я включаю телевизор, смотрю эти видео и понимаю, что популярная музыка может рассказывать не только скучные истории из любовных романов, не только демонстрировать богатую и красивую жизнь, но и говорить про и от имени таких аутсайдеров, каким чувствовал себя в 14 лет.

Я точно знаю, что не был одинок в своих чувствах. За последние 20 с лишним лет я встретил десятки людей, которые слушали примерно то же в том же (14–18 лет) возрасте. Простая, тяжелая и мелодичная музыка ню-метала оказалась лучшим собеседником, терапевтом, другом для моего поколения.

Ню-метал продемонстрировал способность рок-музыки эволюционировать и обновляться в то время, когда многие пытались законсервировать ее в рамках устоявшихся канонов. Этот жанр открыл сцену для тех, кто раньше оставался за пределами мейнстрима, – музыкантов, чей голос казался слишком резким, слишком неудобным, слишком чужеродным для традиционных площадок. Ню-метал обратился к целому поколению слушателей, которое чувствовало себя проигнорированным и непонятым, и заговорил с ними на языке их собственной боли, гнева и поиска идентичности. За годы своего существования жанр породил целую галерею хитов, которые звучали из каждого плеера и со всех радиостанций, и проложил путь сотням артистов, многие из которых продолжают создавать музыку и сегодня.

Ню-метал – это больше, чем просто саундтрек нашего взросления. Он стал неотъемлемой частью опыта целого поколения, впитался в наши воспоминания о школьных годах, первых концертах, дворовых тусовках и ночах, проведенных в наушниках. Это не музыка, которая сопровождала наше детство и юность, – это то, из чего они во многом состояли.

Николай Овчинников. Храм для лузеров

«Meteora» Linkin Park как пик ню-метала[29]

Linkin Park были последней великой группой ню-метала и всей тяжелой альтернативы начала нулевых – они стали опорой и для тех, кто слушал жанр в России. Но их величия хватит на всю поп-музыку на 20 лет вперед. Сейчас миром правят те, кто слушал их в школе.

А виной всему «Meteora» – альбом-глыба, который разметил нулевые. Как «Crazy In Love» Бейонсе задал планку для поп-музыки, «Is This It» The Strokes – для инди или «The Eminem Show» Эминема – для рэпа, так и второй альбом Linkin Park стал важным майлстоуном, после которого ню-метал и тяжелая альтернатива в целом не могли быть такими, как в девяностые. Они подарили стиль, стать и большие эмоции.

Linkin Park, как The Prodigy или Rammstein, были консенсусной группой, они объединили всех: ребят с окраин Уфы и посетителей модных баров в Москве, интеллектуалов в кедах из петербургских университетов и серьезных людей в форме, всех означенных героев охранявших. И все это случилось именно благодаря «Meteora».

Метеора – живописные скалы в Греции, на которых расположен комплекс христианских горных монастырей. Верующие едут туда, чтобы разобраться в себе. Названный в честь этих храмов альбом Linkin Park рассказывает, как человеку, который от рождения слаб и беззащитен, найти себя и внутренний покой.

* * *

К моменту выхода «Meteora» в марте 2003 года Linkin Park уже были сверхпопулярной рок-группой. Их первый альбом «Hybrid Theory» 2000 года разошелся многомиллионными тиражами. Он стал одним из самых успешных дебютов десятилетия, а синглы «Papercut» и «In The End» стали большими хитами в том числе среди тех, кто почти не слушал тяжелую музыку. С Linkin Park ню-метал окончательно стал считаться жанром не только для аутсайдеров в широких штанах, но и музыкой для широких масс.

Формально Linkin Park не делали ничего сверх канона ню-метала: мелодичные куплеты, громкие припевы, хип-хоп, гитарная жесть, речитатив и надрывный голос, который в нужный момент срывается на истошный крик. Однако у Linkin Park было несколько козырей, сильно выделявших их на фоне других.

Несмотря на тяжелый звук, они умели звучать как поп-группа. Некоторые их песни, вроде той же «In The End», можно было бы спокойно представить творением поп-демиургов Макса Мартина или Доктора Люка. Как рассказывал впоследствии Майк Шинода, эта явная хитовость вышла группе боком[30]. После выхода Hybrid Theory стали ходить слухи, что Linkin Park – продюсерский проект: они не пишут песни сами и даже толком не знакомы друг с другом. Это и расстраивало группу, и одновременно накладывало на нее бо́льшую ответственность при записи следующего диска: облажаться нельзя. От обвинений в тяге к мейнстриму Linkin Park не избавятся никогда.

«Про нас говорили, что мы были деланой группой, типа бойз-бендом, и все такое, – говорил мне Майк Шинода в интервью для “Афиши Daily” в 2020 году[31]. – И в таких ситуациях ты никак не можешь защитить себя. Единственный выход – продолжать жить своей жизнью, делать музыку и заниматься тем, чем должен. Мы слишком быстро раскрутились. В итоге [те, кто к нам относился с подозрением] считали, что это лейбл написал песни, выбрал ребят, собрал их и сделал все согласно маркетинговому плану. Дикая дикость».

Второй важной составляющей творчества Linkin Park был их интерес к хип-хопу и электронике. У них оба этих элемента смотрелись более органично, чем у кого-либо, кто тогда вставлял речитатив и скретчи в метал. Перед «Meteora» они выпустили альбом ремиксов «Reanimation». Хиты с «Hybrid Theory» там были в хип-хоп-обработке. Гитары ушли, оставался только бодрый ритм – настоящая дискотека. Да и «Hybrid Theory» неспроста начинался песней «Papercut» с тяжелым хип-хоповым битом и скретчами от диджея Джо Хана и только потом проливался на вас гитарным гвалтом.

Linkin Park много говорили о влиянии хип-хопа на их музыку. Майк Шинода, отвечавший в группе не только за продакшен, но и за речитатив, вдохновлялся рэпером Black Thought из американского коллектива The Roots[32]. А трек «With You» – один из лучших в «Hybrid Theory» – помогали записывать The Dust Brothers. Продюсерский дуэт из США незадолго до работы с Linkin Park записал саундтрек к «Бойцовскому клубу»: там Эдвард Нортон и Брэд Питт месили друг друга под мрачнейший хип-хоп.

Любовь к хип-хопу у Linkin Park потом еще раз ярко проявился на совместном EP с мегапопулярным тогда рэпером Jay-Z «Collision Course», вышедшем в 2004 году. Их хиты как влитые подошли бэнгерам бруклинского рэпера.

«Нас спрашивали: “Что вы слушаете? Как звучит ваша группа?” – говорил Майк Шинода в уже упомянутом интервью[33]. – У нас был даже стандартный ответ: “Deftones, Portishead, The Roots и Aphex Twin”. Это не наши любимые исполнители, мы это говорили, чтобы увидеть реакцию в духе: “Погодите, что?!”». О чем Linkin Park действительно не лукавили – их вкусы были весьма специфическими по меркам фанатов традиционной тяжелой музыки: метала среди их любимых музыкантов попросту не было. «Мы любили Rage Against the Machine, Nine Inch Nails, Wu-Tang Clan, Public Enemy, Depeche Mode. Это очень разные музыканты, и их стиль было странным тогда объединять во что-то одно, но мы объединяли», – признается Шинода[34].

Linkin Park звучали мощнее и громче N’Sync, Бритни или Coldplay, правивших чартами того времени, но их эмоция и стиль были понятны почти каждому. Звук «Hybrid Theory» и «Meteora» – чистый, ясный. Можно расслышать каждый аккорд и интонацию голоса Честера Беннингтона. Эти песни запоминаются сами собой. Не подкопаешься: нет шума и дерготни в аранжировках, которые заслоняют мелодии.

А как родился этот саунд?

Во-первых, группа начинала сочинять «Meteora» именно с компьютера и хип-хоп-семплов, что позволило ей сразу построить крепкую основу для песни.

Во-вторых, гитарист Брэд Дельсон очень любил построить на хип-хоповом фундаменте плотный гитарный звук: у него были лаконичные, но максимально выразительные в своей простоте партии[35]. Никаких соло или витиеватых проигрышей – только пролетарские риффы.

В-третьих, у Linkin Park была идеальная ритм-секция: басист Дейв Фарелл и барабанщик Роб Бурден хорошо понимали хип-хоповую природу песен. Их партии минималистичны, но энергичны, плюс к тому они усилены при микшировании, отчего будто бы бьют наотмашь.

Эта поп-структура была завязана на вокальные хуки. «Faint» из Meteora – это, прежде всего, скорострельная читка Шиноды. Что-то не сразу запоминается, но тут и не нужно знать все слова. Главное, что начало каждого четверостишия вы точно прокричите вслед за группой: «I am». То же самое и с припевом: можно забыть почти все слова, но вступительные «I can feel» врезаются в голову навсегда. И таких крючков на альбоме полно.

«Meteora» – результат полутора лет очень тяжелой работы. Linkin Park начали сочинять свой альбом еще в очередном туре в 2001 году. В автобусе не было места для большого количества инструментов, поэтому бо́льшая часть эскизов для «Meteora» – простой бит и семплы. Послушайте, каким было вступление к «Somewhere I Belong» в первой версии: успокаивающий ритм, акустическая гитара – хоть сейчас вставляй в плейлист лоу-фай хип-хопа.

Linkin Park и их продюсер не собирались записывать просто хорошие песни. Шинода рассказывает, что их задачей было сделать что-то грандиозное, что-то, «что заставит людей подумать: “Они опять смогли!”»[36]. На группу давили и фанаты, и лейбл: они ждали продолжения и повторения суперхитового «Hybrid Theory». «Ты не можешь контролировать коммерческий успех альбома, но если ты запишешь говняные песни, то тебе будет некого винить, кроме себя», – говорил Бред Делсон[37].

Барабанщик Роб Бурдон рассказывал, что он тратил не часы, а целые дни, чтобы отточить свою игру, а потом страдал от бессонницы, и ему снились его же партии. Шинода потом описывал диалоги с Гилмором так: «Продюсер после очередной пробы приходил к ним и говорил: “Не хочу никого обидеть, ребята, но это дерьмо”»[38]. Они срывали дедлайны, чтобы в итоге получилось не дерьмо. Вот поэтому за день Беннингтон мог записать под сотню вариантов вокальной партии, чтобы в итоге получилась идеальная.

Успех Linkin Park состоял не только в тщательной работе со звуком. Беннингтон и Шинода на «Meteora» показали себя замечательными лириками. Пережившие насилие, смерть друзей, зависимости, они очень хорошо понимали, что значит быть аутсайдером, и пытались выговориться. Оказалось, что их боль понятна многим.

Шинода рассказывал, что во многом «Meteora» был для них с Беннингтоном своеобразным знакомством друг с другом. Они делились историями из своей жизни, а по мотивам этих историй писали песни. Наверное, со времен «Nevermind» Nirvana в чартах не было таких же песен о боли и одиночестве.

Возьмем первый сингл из «Meteora» – «Somewhere I Belong». Герой то винит себя в своих проблемах «And the fault is my own, and the fault is my own» («Это моя вина, это моя вина»), то тщетно пытается ощутить красоту жизни «I wanna heal, I wanna feel what I thought was never real» («Я хочу излечиться, я хочу почувствовать то, что я никогда не считал реальным»).

Беннингтон в интервью рассказывал, что через тексты пытался обернуть свой негативный опыт прошлого – он много пил и был жертвой абьюза – во что-то позитивное и при этом рассказать о чем-то, с чем «могут соотнести себя фанаты группы». Не то чтобы это было совсем новой темой, но давно она не была так эффектно подана. Linkin Park кричали за всех, кто одинок. Недаром в интернете до сих пор популярны картинки с фразами типа: «Он был всегда со мной, когда мне было грустно и плохо. И почему ты говоришь, что это чужой человек?» – с портретом Беннингтона. Linkin Park действительно были со многими из нас в горе и в радости, как никакая другая группа.

Под стать альбому были сделаны и клипы, которые для многих стали поводом для знакомства с группой: в 2003–2004 годы казалось, что на российском MTV другой рок-музыки просто нет. Лучшим видео к альбому стал клип к последнему синглу «Breaking the Habit».

Этот ролик Джо Хан, не только диджей, но и постоянный клипмейкер Linkin Park, делал в сотрудничестве с Кадзуто Накадзавой, автором аниме-вставок в первом «Убить Билла». «Breaking the Habit» – манифест человека на грани суицида. И еще это самая удивительная песня с альбома: избавленный от хип-хопа скоростной электророк с минималистичным гитарным риффом и струнными.

Специально для него Шинода и Гилмор выписали небольшой струнный оркестр, а потом усилили звук так, что вместо десяти человек будто бы играют сто, и сопроводили текстом о том, что смысла в жизни больше нет «I don’t know what’s worth fighting for or why I have to scream» («Я не знаю, стоит ли борьба свеч. Я не знаю, почему я должен кричать»).

Спустя 14 лет, когда Беннингтон сведет счеты с жизнью, эти строчки, хоть их и написал Шинода до знакомства с другом, будут звучать особенно страшно. Но в клипе главный герой в итоге возвращается назад на крышу – прыжок отменяется. Linkin Park будто предлагали отменить прыжок и слушателю, и зрителю.

Linkin Park выглядели идеальной рок-музыкой для лузеров: неприкаянных юнош и девушек, которым хотелось как-то докричаться до других. И этих лузеров набралось больше 27 миллионов по всему миру только по официальным данным – столько продано копий «Meteora» за все время. А ведь многие скачали альбом бесплатно, переписали у друзей. Для многих прослушивание группы и поход на концерты стали способом социализации. Так Linkin Park стали частью поп-культуры.

Клавишное вступление к «Numb» стало таким же музыкальным символом эпохи, как индийский семпл из «Toxic» Бритни Спирс, или «One, Two, Three, Four» в начале «Hey Y» Outkast, или припев «Cry Me A River».

А критики не ценили Linkin Park. Для них группа была выражением ню-метала. Издательские рецензии противопоставляли Linkin Park другой актуальной музыке, например ретророку во главе с The Strokes и The White Stripes в пользу последних[39].

Чтобы собраться с силами после «Meteora», группе понадобилось четыре года. В итоге их следующий альбом «Minutes To Midnight» продался в несколько раз хуже предыдущего. Переоценка наследия Linkin Park критиками случилась немногим позже смерти Честера Беннингтона. «Задумчивая харизма фронтмена в сочетании с сочетанием рэпа, метала и электронной музыки в группе породила ряд хитов, возглавивших чарты», – писал BBC[40]. Люди в Reddit вспоминали: «Я пересмотрел его последнее выступление с “One More Light” впервые за пять лет, и оно не может не вызвать у меня слез даже спустя столько времени», «Боль от его потери никуда не ушла»[41].

Смерть Беннингтона стала еще и напоминанием о депрессии, которая может убить человека. Именно после смерти музыканта появился флешмоб #faceofdepression: его запустила вдова Беннингтона, которая разместила фото музыканта, который улыбался и в котором ничего не выдавало боль и нежелание жить. «Люди, которые борются с депрессией, находятся практически в постоянном состоянии боли. Она приходит и уходит. Прилив нарастает, прилив отступает, и иногда трудно преодолеть этот перерыв», – делился своими эмоциями от случившегося с Беннингтоном Кори Тейлор из Slipknot[42].

Беннингтон умер, но благодаря его песням многие обрели если не желание жить, то хотя бы смысл. Для многих именно «Meteora» стал тем самым храмом, где они нашли себя и полюбили музыку. Для поколения, выросшего в начале нулевых, другого храма, возможно, и не было.

Николай Овчинников. Шерстью наружу

«Around the Fur» и «White Pony» Deftones как ролевая модель для альтернативного рока

«Сейчас вы действительно ничего не можете сделать [с происходящим]. Вам сдали случайные карты, вы не можете проконтролировать это. Зато вы можете контролировать свое мировоззрение, свои знания и, главное, свой оптимизм по поводу будущего. Вам решать, на что обращать внимание и куда применить свою энергию. Нам как группе, мне как артисту, как отцу, как человеку. Так жить интереснее. Мы боремся с «темной стороной», с депрессией, с чувством подавленности, неуверенности. Мне кажется, это [сохранение оптимизма] – лучший способ победить», – говорил вокалист Deftones Чино Морено мне в интервью для «Афиши Daily» к выходу альбома «Ohms» в 2020 году[43].

Уже случился ковид, мир встал на «стоп», а он в открывающей диск песне «Genesis» обещал, что «мы начнем сначала», и гарантировал: «Я в итоге достигну баланса». Тогда Deftones будто и вправду вернулись в прошлое: «Ohms» был немного откатом к заводским настройкам, воспоминанием о вышедшем за 20 лет до этого бестселлере «White Pony». В новом альбоме «Private Music» они и вовсе сделали экскурс по лучшему в своем творчестве за все время существования группы[44].

Наследие Deftones множится. Именно благодаря группе Чино Морено появились десятки коллективов, которые создают тяжелую музыку, в которой атмосфера важнее драйва. Сейчас в Spotify полно плейлистов с так называемым «дефтонс-кором». Звучит он примерно так: берутся плаксивые мелодии из эмо, надрывный вокал из гранжа, срывающийся на крик, и все это усеивают расфокусированным гитарным шумом. Narrow Head, Sleep Token, Thornhill, Split Chain – все это музыка бесконечных пасмурных сумерек, когда первые огоньки проглядывают сквозь сырой дождливый воздух, но тьма еще не спустилась на город. Это музыка, которая одновременно и дает под дых, и накрывает теплым пледом. Такую музыку придумали Deftones. Из всех ню-метал-групп именно они смогли лучше всего сохранить себя, приумножить свой успех и породить новый тренд. А началось все почти 30 лет назад.

Первые три альбома Deftones – «Adrenaline», «Around The Fur» и «White Pony» – стали базой ню-метала конца 1990-х наряду с первыми дисками Korn, Limp Bizkit и Sevendust. Но уже на ранних записях группа разительно отличалась от остальных коллег по жанру. Они были менее брутальными, более минорными, безысходными. Злоба тут совсем бессильная. Знаете – будто просыпаешься в состоянии липкого ужаса и не совсем отличаешь реальность от сна. Вот такие впечатления оставались от прослушивания записей Deftones.

Базой для песен Deftones был постпанк и дрим-поп. Сонная версия гитарной музыки, в которой едва разборчивый голос пел будто бы из глубин сна, появилась в восьмидесятые. Их прародителями были Cocteau Twins. Deftones перепевали и их. Мелодии, атмосфера и лирика пришли в музыку Deftones из записей мрачных британских групп восьмидесятых.

Успех Deftones – сумма умелых слагаемых. Вот гитарист Стивен Карпентер: послушайте любой альбом группы – плотный поток гитарных риффов, никаких соло, никаких нежных гитарных переборов. Эти гитарные мелодии напоминают большой старинный кусок гранита на набережной: плотный, неделимый, грубоватый. Яркий пример – хит Deftones 1997 года «Be Quiet And Drive (Far Away)»: никаких соло и занятных мелодических решений, просто ядовитый водопад из минорных аккордов.

Барабанщик Эйб Каннингем и басист Чи Ченг[45], как и их коллеги в Linkin Park, соединили этот плотный гитарный звук с хип-хоповым ритмом. Он у Deftones четкий, глухой, лишенный выпендрежа, как будто танцевальную мелодию замедлили в несколько раз. Наконец, с группой работал Фрэнк Дельгадо, клавишник и диджей, который создавал звуковое пространство, похожее на ледяную пустыню в цифровой антиутопии.

Ну, и главный герой – Чино Морено. Совсем не похожий внешне ни на брутального металлиста, ни на субтильного инди-кида, он мог истошно орать и надрывно стонать, нежно шептать и страстно хрипеть. У него не было просто вокальных партий: каждая – как истерика, как беседа с встревоженным человеком на грани психоза. Это голос человека, которому очень плохо.

Почему ему плохо? Он задолбался. Альбом 1997 года «Around The Fur» – не воспоминания о тяжелом детстве, не подростковый максимализм, не торжество сексизма, как у многих тогдашних героев жанра, а скорее усталость от общества и мира вокруг. Один из первых больших хитов Deftones из того альбома, «My Own Summer», – это мечта Морено о том, чтобы с улиц навсегда исчезли солнце и люди. В то время группа много записывалась, выступала перед многотысячными толпами, было жаркое лето, все это дико его утомляло, и «My Own Summer» – просьба ко всем отвалить подальше. А «Be Quiet and Drive (Far Away)» из того же альбома – это намеренный парафраз хита Depeche Mode «Never Let Me Down Again», требование героя увезти его куда-нибудь подальше от всей фигни.

Заглавная песня альбома, «Around the Fur», – это такой средний палец всем тем, кто успешен снаружи и пуст внутри (то есть одет в красивую шубу, за которой – «around the fur» – ничего). «Dai the Flu» – это рассказ о любви, превращающейся в страшную болезнь. «Mascara» вдохновлена воспоминанием Морено о том, как его тогдашняя жена вообще никак не воспринимала его музыку.

«Around the Fur» – это рассказ человека, который уже вконец задолбался. Следующий альбом Deftones «White Pony» стал рассказом о том, на что способен человек, которому все осточертело.

Выпуск альбома сопровождался боданием с лейблом группы Maverick. Тот не нашел на диске песню, подходящую для сингла. Тогда Морено сочинил «Back To School». Это была попытка сыграть по правилам тогдашнего ню-метала: речитатив, который Deftones, в отличие от других ню-металистов, не использовали, лирика в духе «мы слабые, но победим». Разбитое стекло и школьный бунт в клипе на песню были своеобразным посылом куда подальше в адрес не учителей, а лейбла. Подколкой лейблу выглядит и замедленная версия «Back to School», в «White Pony» – «Ping Maggit».

В остальном «White Pony» был рассказом о том, как тоска и усталость пожирают человека. Морено фантазирует о насилии («Digital Bath»), о сексе и насилии («Knife Party»), рассуждает о созависимости («RX Queen»), об эмоционально нестабильных отношениях с женщинами («Street Carp»).

Центральная песня альбома, «Change (In The House of Flies)», – рассказ о физическом и эмоциональном обладании, абьюзе, который герою кажется оправданным и даже помогающим своей визави. Он сперва мучает свою возлюбленную, но в последнем куплете приходит в себя, сгорает от стыда и требует от героини стереть его с лица земли. «White Pony» – это альбом о том, на какие страшные поступки способен мужчина с хрупким эго.

При этом, в отличие от, скажем, песен Limp Bizkit, в которых лирический герой Фреда Дерста наслаждался доминированием, Морено понимает, что ничего хорошего позиция силы его герою не сулит. Названный в честь сленгового наименования одного из запрещенных законом веществ, «White Pony» – это рассказ еще и о том, что зависимость – от наркотиков, любви, насилия – низводит человека до состояния зверя.

Беспокойство лейбла по поводу возможных продаж «White Pony» было обоснованно, потому что его звук не напоминал другие кассовые работы того времени, да и прошлый альбом Deftones тоже, – вдруг не взлетит? Как The Cure после мейнстримового «Kiss Me Kiss Me Kiss Me» записали мрачнейший «Disintegration», так и Deftones, прославившиеся динамичными и громкими рок-хитами, сбавили скорость и вывернули придуманный же ими жанр наизнанку, используя элементы совсем другой музыки. Лейбл, впрочем, в итоге зря беспокоился: у Deftones это первая «платиновая» пластинка на территории США.

Deftones играют с трип-хопом в «Digital Bath» и «Teenager». Они подменяют речитатив истеричными возгласами («RX Queen»), маскируют истошный крик звуком будто из телефонной трубки. Они зовут к микрофону неожиданных гостей – прежде всего, актрису Родлин Гетсик, которая исполняет сумасшедший вокализ в финале «Knife Party» (как своеобразную иллюстрацию катарсиса, достигаемого героем благодаря кровопусканию). Этот истошный ор, под который Морено устало тянет: «I could float here forever» («Я бы мог плыть тут вечно»), – эмоциональный пик альбома.

От «White Pony» веет сыростью, серостью, болью и болезненной страстью. Еще не было в ню-метале настолько безысходного и мрачного альбома.

Плодя безысходность, Deftones не забывали о мелодиях. Воспитанный на The Cure и The Smiths Морено взял от первых умение создавать длинные опусы о больном безумном мире, от вторых – умение ярко изъясняться. Отличный пример в этом смысле – «Minerva» из альбома «Deftones» 2003 года. Песня не просто тягучая, она кажется бесконечной со своим седативным, будто тебя качают в колыбели, ритмом, она почти все время стелется, как туман над зловещей долиной, но и в этом назойливом шуме Морено умудряется в нужный момент повысить голос – и все, ты на крючке.

Величие «White Pony» журналисты оценили в 2010-х годах. Наверное, лучший апокриф этому альбому написал Йен Коэн в Pitchfork. Он обратил внимание на социальную подоплеку ню-метала. Пока папины дети в Нью-Йорке придумывали ретро-рок за папины же деньги, отщепенцы с окраин вроде Deftones должны были превозмогать ради победы: «Их лозунгами были «Я хочу большего!»[46] и «Я мог бы парить здесь вечно!»[47]. [Благодаря музыке] возможностью выйти за рамки обыденности, которой была пронизана их жизнь в Сакраменто и городах, похожих на него»[48].

Deftones же про свой бэкграунд хорошо высказались еще на первом сингле, «7 Words», – злом рассказе о государственном насилии. «Я написал ее, когда мне было 16 лет. Это, наверное, одна из самых злых песен, которые я когда-либо писал. Она о том, как меня угнетали окружающие, власти, я чувствовал, что весь мир был против меня. Я как будто набрасывался на этих людей», – рассказывал Морено.

Морено удается находить баланс между Эросом и Танатосом. Его вечное ожидание смерти и безысходность живут вместе со страстями и вожделением. Показательный пример – «Sextape» из альбома «Diamond Eyes» 2010 года, одна из лучших песен Deftones. На фоне звучащего в пустоте басового риффа описывается бесконечное наслаждение от секса лирического героя с женщиной. Он никак не может насытиться, хочет еще и еще.

Резкость сюжета в песне доведена до предела: простое многоголосье и вязкий рифф льются и переливаются, после чего наступает эмоциональный пик, когда Морено, повысив голос, сравнивает ощущения от секса со штормом в холодном море. И теплоты в этой песне практически нет. Скорее, тут больше отчаяния от предвидения близкого конца: это проявляется и в вокале, слезливом, и в саунде – постепенно звук гитары уходит вверх, после чего все внезапно обрывается и остается туманное эхо.

Deftones придумали звук для всей тяжелой альтернативы рубежа тысячелетий. Их саунд времен «Around the Fur» и «White Pony» копировали сотни групп не только в США, но и в России. Без Deftones вряд ли бы случился успех российской альтернативы. Интонации Морено легко расслышать в вокале и Фео из «Психеи», и Антона Лиссова из Jane Air.

Deftones подарили музыкантам простой и доступный инструментарий для того, чтобы рассказать о своих надеждах и страхах. Он все еще работает: плейлисты с «дефтонс-кором» собирают тысячи лайков, а группы типа Narrow Head собирают тысячи людей на фестивалях и в клубах. Deftones стали моделью для подражания нескольких поколений. Без Deftones у меня вряд ли были причины взяться за эту книгу. Они – душа ню-метала, беспокойная и мрачная.

Николай Овчинников. Долгая ночь – и не скоро рассвет

Tequilajazzz и рождение новой альтернативы