Ангедония

Предисловие

Посвещается тем, кого разбили, но не уничтожили.

Тем, кто собрал себя заново и теперь сияет ярче прежнего — ведь через трещины проходит не только боль,

но и свет.

Пролог

В комнате не хватало воздуха. Он был спёртым, густым, пахнущим пылью старого чердака и страхом. Она пыталась вдохнуть глубже, но горло сжимал спазм. Ладонь, прижатая ко рту, становилась влажной от слёз, которые текли по щекам предательскими горячими ручьями. Сердце колотилось с безумной частотой, опережая взмахи крыльев колибри. За свинцовым окном бушевала гроза; вспышки молний на мгновение освещали жуткий карнавал заброшенных вещей — скелеты рояля, покрытые паутиной сундуки, тени которых на стенах плясали, как демоны. Рокот грома заглушал тяжёлые, размеренные шаги в коридоре, доносившиеся снизу, из тёмной глотки дома.

С оглушительным грохотом распахнулась дверь, ударившись о стену и сбросив со стеллажа груду старых книг.

Проклятье, он нашел ее.

Снова.

Половицы жалобно заскрипели под его ногами, будто плача от его тяжести. Сердце пропустило удар, а лёгкие замерли в тщетной попытке стать невидимой.

Дверь захлопнулась. Шаг. Щелчок выключателя — и старая люстра под потолком на мгновение озарила чердак мертвенным желтым светом, прежде чем снова погрузиться во тьму. Ещё шаг.

— Это было довольно утомительно, цветочек, — его голос прозвучал сладко и протяжно, заполняя собой всё пространство, как ядовитый газ.

Она замерла, стараясь не издать ни звука, превратившись в комок сжавшихся от страха нервов.

— Я просто хочу поговорить. Ты же знаешь, как я за тебя волнуюсь.

Его голос дрогнул с такой искусной, леденящей душу искренностью, что по коже пробежали мурашки. Он тяжело вздохнул, и этот вздох, полный показного разочарования, прозвучал громче любого грома.

— Это всё не приносит мне никакого удовольствия. Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твой запах. Выйди из своего укрытия, и мы спокойно поговорим. Смотри. Я открою дверь, как ты всегда хотела. Хорошо?

Послышались шаги, щелчок, и дверь распахнулась.

— Видишь? Я готов идти тебе навстречу. Давай, цветочек, хватит дуться. Иди к папочке.

Это был её единственный шанс. Резким движением она выскочила из укрытия, спрыгнула с верхних балок под крышей на чердаке и ринулась в дверной проём. Винтовая лестница вниз манила своим спасением. Но его тяжёлая поступь настигла её на первой же площадке. Жесткие пальцы впились в предплечье, но ей удалось выскользнуть, оставив в его руке свой кардиган, как змея оставляет старую кожу. Она летела вниз, перепрыгивая через ступени, сердце колотилось в такт безумному спуску.

Холл. Входная дубовая дверь с массивной бронзовой ручкой была уже так близко, сияя в темноте, как врата в рай. В её груди зародилась хрупкая, пьянящая надежда на побег, но она была разбита вместе с древней напольной вазой, которая внезапно оказалась на её пути. Грохот, звон разбитого фарфора, разлетающегося тысячей радужных осколков, и её тело, кувыркаясь, рухнуло на них. Острые края впились в бедро горячими иглами, исцарапали живот и ладони. Она попыталась подняться на окровавленных руках, отчаянно уставившись на спасительную дверь, оценивая последние сантиметры до свободы.

Но сильные руки с жестокостью впились в её волосы и потащили по полу, усыпанному осколками, прочь от выхода. Назад в ад. Он с размаху впечатал её лицом в стену, украшенную шелковыми обоями. Хруст хряща. Ослепительная вспышка боли, белая и жгучая. Слёзы хлынули вновь, смешиваясь с кровью и затуманивая и без того помутнённое сознание.

В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который, как сквозь толщу воды, пробивался его голос:

— …виновата. Если бы ты меня сразу послушалась, этого бы не произошло. Смотри, как ты вынуждаешь меня действовать.

Она лежала на боку, прижавшись окровавленной щекой к холодному, лакированному паркету, и слушала, как его тяжёлые шаги удаляются в сторону кухни. Где-то вдали гремела посуда. Звенело стекло. Лязгнул металл.

Он что... пошёл за ножом?

Она приподняла голову, и взгляд её снова выхватил из полумрака входную дверь — невыносимо далёкую, недостижимую, как мираж. Но тут же в сознании, холодной и острой змейкой, сверкнула мысль: осколки вазы. Можно ли незаметно дотянуться до одного из них?

Она медленно, с невыносимой осторожностью, вытянула правую руку. Кончики пальцев уже коснулись холодного, острого края фарфора, как вдруг в тишине прозвучали его тяжёлые, мерные и неумолимые шаги. Рука инстинктивно дёрнулась назад, и это движение отозвалось в висках пульсирующей болью, а перед глазами вспыхнули яркие пятна.

Шаги затихли. Позади раздался прерывистый, влажный вздох, от которого по спине побежал ледяной пот. Его рука легла на её голову, с почти отеческой нежностью вплетаясь в волосы. Пальцы скользнули ниже, к шее, и с доминирующей силой развернули её лицом к себе.

Его взгляд — пустой и тёмный, как глубокая яма — сказал ей о многом. В тот миг она с абсолютной ясностью поняла: она не увидит завтрашний день.

С почти театральной заботой он помог ей сесть, и его прикосновения были такими мягкими, такими обманчивыми. Он поднёс к её губам стакан с водой, и она с жадностью, с отчаянием утопающего, сделала несколько глотков, пока он молча гладил её по голове. А потом раздалось то, что заставляло её кровь стынуть в жилах: несколько щелчков языком. Тихих, осуждающих. Знак её очередной, непростительной ошибки.

— Посмотри на себя, цветочек, — с притворной скорбью прошептал он. — Что ты с собой сделала.

Она скользнула взглядом по собственному телу — ноги, грудь, руки. Синяки, ушибы, рваные порезы, запёкшаяся и свежая кровь. Картина собственного уничтожения. И эта картина, этот абсурд обвинения, рванули изнутри ослепляющей волной гнева.

— Это ты! — выкрикнула она, и слова опередили мысль, сорвавшись с языка раньше, чем успел сработать инстинкт самосохранения. — Это то, что ты со мной сделал!

Страх накрыл её с новой силой, когда она заглянула в его глаза. Никакого гнева. Лишь ледяное, бездонное обещание возмездия. Он молча забрал стакан, поставил его на пол и, не отрывая от неё пронзительного взгляда, взял её под мышки. Он поднял её, как куклу, поставил на ноги и отпустил.

— Ты права, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, поворачиваясь к ней спиной.

Она инстинктивно отступила на шаг. И ещё на один.

— Конечно, это моя вина. Мне следовало уделять тебе ещё больше внимания. Тогда бы всего этого не случилось.

Она успела сделать ещё один, крошечный шажок назад, когда он с яростью развернулся через левое плечо. Его правый кулак, собравший в себя всю ярость мира, со свистом рассекал воздух, двигаясь к её лицу со скоростью света.

Удар был сокрушительным. Он отбросил её на середину коридора, и её тело с глухим стуком врезалось в массивный комод у самой двери. Входной двери… так близко и так бесконечно далеко. Сознание поплыло, в глазах потемнело, а в ушах поднялся оглушительный шум, грозящий поглотить всё. Сквозь него она почувствовала солёный вкус слёз на языке, смешанный с тёплым, медным привкусом собственной крови.

Она давала себе обещание. Больше не плакать. Больше не подчиняться. Пора перестать быть жертвой. Она должна бороться. Хотя бы попытаться.

На трясущихся, непослушных руках она попыталась приподняться, отползти, сделать что-нибудь. Сквозь нарастающий звон в голове она услышала его тяжёлые, ненавистные шаги. Она перевернулась на живот, и что-то острое и жгучее впилось ей в предплечье. Осколок.Она упала недалеко от места своего первого падения, и осколки разбитой вазы лежали вокруг, как подарок судьбы.

Он преодолел оставшееся расстояние в три длинных шага, и его левая рука снова впилась в её волосы, вырывая их с корнем. И в следующий миг случилось три вещи одновременно: он с силой дёрнул её вверх, на уровень своих глаз, и его правая рука пошла в новый, финальный замах; её собственная рука, сжимавшая осколок, с отчаянной силой вонзила его ему в тело, куда-то в район подмышки.

Она поняла, что его хватка ослабла, лишь по тому, что оказалась ниже, на уровне его подбородка.

— Сука, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не боль, а нечто куда более страшное. Почти восхищение, смешанное с леденящей усмешкой. Его взгляд скользнул куда-то поверх её головы. Он целился.

«Думаю, я не увижу завтрашний день» — пронеслось в её помутневшем сознании.

«Но я сделаю всё, чтобы и он его не увидел.»

Она с диким усилием вырвала окровавленный осколок из его плоти и, собрав всю злость, весь страх, все оставшиеся силы, вонзила его снова, на несколько сантиметров ниже.

На этот раз его крик был полон настоящей, животной боли. И в ответ на это его рука, собравшая всю его ярость, с нечеловеческой силой швырнула её головой об острый угол комода.

С грохотом ломающейся мебели, с привкусом крови и дерева на губах, она провалилась в пустоту.

И темные, беззвездные воды небытия сомкнулись над ней, унося в бездну.

Глава 1

Кажись цветком и будь змеёй под ним.

Уильям Шекспир

Дождь стучал по крыше чёрного «Мерседеса», словно барабанная дробь, отсчитывающая последние секунды до начала спектакля. Я сижу в глубокой тени кожаного салона, где воздух пахнет дорогой кожаной обивкой и холодным металлом нового авто. В стекле окна мерцают огни города, но внутри такси — тишина, которую можно резать ножом. За окном, в ночной витрине магазинах, текло отражает неон, а за ним — обычный мир, который мне кажется чужим и слишком близким. В этом мире каждый жест — это маска, каждый взгляд — уловка. Я привыкла к тому, что люди прячутся за улыбками и обещаниями.

Пальцы скользнули в крошечный клатч, нащупав холодную сталь складного зеркальца. Взгляд в отражение -- моя маленькая сцена. Рамки зеркала, как кадры кино: здесь я вижу не себя, а версию себя, которая говорит без слов, действует без сомнений и не знает, что такое потерять контроль. Колени подрагивают, но не от волнения, а от непривычной тишины, когда твои мысли начинают гнуться под давлением задачи. Я знаю, что дорога ведет меня туда, где воздух становится тяжелым, как свинец, где каждый шёпот мира таит секрет, а каждый сигнал светофора был немым вызовом.

Здание, к которому мы приближаемся, скрывает свои двери за слоями света и теней; за ними — люди, чьи лица не раскрывают истинных намерений. Я несу в себе фрагменты чужих историй, и каждый из них становится частью моего плана, частью того, кем я стану после того, как эта ночь пройдет.

Такси несет меня вперед, как корабль по реке времени, и я позволяю себе раствориться в движении. За окном — мир, который кажется живым, но на самом деле просто большой механизм: фонари — его сердце, дороги — его кровеносные сосуды, люди — его импульсы. Я — пассажир и актриса, одновременно наблюдаю мир изнутри, и каждая моя мысль становится нитью нажатого на клавиши ноутбука, который записывает всё, что должно остаться между нами и этим городом ночью.

Приятная истома пружинила внизу живота, а по коже бежали мурашки — моё тело ликовало в предвкушении игры. Машина плавно остановилась у подъезда пятизвёздочного отеля. Швейцар, как хорошо обученная собачка, выскочил из-под навеса, распахнул дверь, подставив под ливень огромный зонт. Мои чёрные лодочки на шпильке от Christian Louboutin отчеканили победную поступь по мрамору холла. Лобби было выставочным залом человеческих пороков: роскошь, дорогие материалы, фонтан — всё кричало о тщеславии.

Моя высокая, стройная фигура в приталенном красном кожаном пальто сработала как выстрел. Я чувствовала на себе взгляды — жадные, оценивающие, глупые. Гости у бара замерли с открытыми ртами, мужчины у ресепшена выворачивали шеи, провожая глазами таинственную брюнетку.

Уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке.

Даю девяносто восемь процентов на то, что меня запомнят.

Захожу в лифт и нажимаю на кнопку последнего этажа, где расположен нужный мне президентский люкс. Стеклянный лифт понёс меня вверх. Повернувшись к дверям, я встретилась с собственным отражением. Под париком, ниспадающим чёрным водопадом до талии, кожа слегка зудeла. Карие линзы скрывали не только настоящий цвет глаз, но и мою гетерохромию. Слой тональника был бронёй, маскирующей шрамы — карту моих прошлых битв.

Очевидно, наш «субъект» имеет слабость к латиноамериканкам.

Кроваво-красная помада украла бы на себя все внимание, если бы не раскрытое на груди пальто, искусно подчеркивающее мое декольте.

Когда я ступаю по полу верхнего этажа, мои шаги глушит роскошный темный ковер. Преодолев длинный коридор, останавливаюсь у двери единственного номера на этаже и стучу, обозначая свое прибытие. Открытая дверь являет передо мной небольшого роста мужчину средних лет в дорогом костюме, уже без пиджака в расстегнутой рубашкой. Я бы не назвала его непривлекательным, но чудовищно холодный взгляд под густыми темными бровями приоткрыли мне завесу его испорченной души и наложили отпечаток уродливости на весь облик.

— Ты опоздала. — его голос был жёстким, с хрипотцой выпившего человека.

Скрытая угроза в позе поднимает волосы на затылке в предупреждении. Укол страха пронзает мои внутренности, но на лице сохраняется маска спокойствия и застыла лёгкая, уверенная улыбка. Я давно отточила свои навыки до совершенства.

— Некоторые вещи стоят того, чтобы подождать,— соблазнительная улыбка изгибает кроваво-красные губы, а мой голос был низким, обволакивающим. Пальцы медленно, с театральной паузой, расстегивают пальто, открывая ему вид женского тела в кружевном черном белье.

Он заметно сглатывает, его взгляд не может решить на какой части тела остановиться и изучить, задержаться и исследовать.

— Беру свои слова назад, королева, — прохрипел он, и в его голосе впервые появилась подобострастная нотка. — Такую я готов ждать вечно.

И отходит в сторону, приглашая меня войти.

Прежде, чем перешагнуть порог, ярко и вызывающе смеюсь, запрокинув голову.

И в этом движении мой взгляд на долю секунды метнулся вверх, к вентиляционной решётке, фиксируя работу скрытой камеры.

Отлично. Вы смотрите?

Шоу начинается.

***

— Мисс Гонсалес, не волнуйтесь, мы не выдвигаем против вас никаких обвинений, — произнес сидящий напротив детектив. Его голос был ровным, но в глазах читалась усталая практичность. — Мы просто хотим восстановить картину вчерашнего вечера. А так как вы одна из последних, кто видел Альфонсо Стуэрзи, ваши показания для нас чрезвычайно важны.

Душная, ярко освещенная комната для допросов давила на виски. Здесь пахло старым кофе, дешевым дезодорантом и чужим страхом. Мне едва удавалось скрыть раздражение, я никогда не планировала оказаться в такой жалкой обстановке. Но моя психика — гибкий инструмент, и я мгновенно подстроилась под новые обстоятельства, как и всегда.

От второго копа, стоявшего у меня за спиной, исходила почти физическая угроза. Я ненавидела неприкрытую спину. Его взгляд, скользящий по моей фигуре, вызывал под кожей рои мурашек, заставляя инстинктивно выпрямиться. Руки под столом сжались в кулаки. Мысленно я одернула себя:

«Роль. Ты играешь роль».

Заставила легкие сделать глубокий, спокойный вдох, расслабила напряженные плечи. Разжала кулаки, изящным жестом откинула волосы и устроилась поудобнее на жестком стуле, демонстративно закинув ногу на ногу. Моя поза должна была кричать о напускном безразличии и легком раздражении. Я достала из кармана мини-юбки пластинку жвачки и медленно, с вызовом, отправила ее в рот.

— А я и не волнуюсь, — ответила я, надувая и с хлопком лопая розовый пузырь.

Сегодня днем, прямо во время ланча, в мой скромный отель, нагрянули полицейские с вежливой просьбой проследовать для дачи показаний. Оказалось, некий Альфонсо Стуэрзи, мужчина неприятной наружности и сомнительных моральных принципов, был утром обнаружен в своем номере в состоянии, мягко говоря, не соответствующем пятизвездочному сервису: связанный, избитый и полностью ограбленный. И всю вину этот мерзавец свалил на прекрасную незнакомку, скрасившую его вечер. Какая наглость.

Шумно чавкаю мятной жвачкой, наблюдая, как у детектива напротив дергается глаз. Я явно начинаю играть на его нервах.

Приготовьтесь, господин полицейский. Это моя любимая игра.

Коп номер два, до этого неподвижно стоявший у стены, бесшумно сдвинулся с места. Я не видела его, но чувствовала каждым нервом, как он приближается. Его рука легла на стол рядом со мной, другая — на спинку моего стула, пальцы едва коснулись спины. Но я не вздрагиваю и не отодвигаюсь от прикосновения. Не поддаюсь на провокации. Я знаю, что он делает.

Ничего. Не. Выйдет.

Где ты учился — я преподавала.

Согласно статистике, когда человек врет, любая нестандартная ситуация или неожиданное поведение оппонента выбивает обманщика из колеи и ему становиться трудно лгать. Ложь требует концентрации, и любой сбой в запланированном сценарии может спровоцировать у лжеца замешательство, что внешне проявится как кратковременное онемение, шок или испуг и последующие трудности в поддержании лжи.

Его массивная фигура нависла надо мной, грубо нарушая все границы. Горячее дыхание коснулось макушки. Он наклонился ниже, и его губы оказались в сантиметре от моего уха.

— В таком случае, Андреа, расскажи нам, чем ты занималась вчера с десяти вечера до двух ночи.

Он прошептал имя «Андреа» с таким сладострастием, будто это было непристойное слово. Мне тут же захотелось протереть ухо и брезгливо поморщиться.

Иууу.

— И достань эту дрянь изо рта! — рявкнул другой.

Уголок моих губ ползет вверх, а рот приоткрывается в желании выплюнуть похабную шуточку.

— Сейчас же. — перебивает и протягивает руку ладонью вверх.

Аккуратно зажимаю жвачку между языком и верхней губой. Затем медленно, с театральной паузой, наклоняюсь вперед, укладывая грудь на стол. Мой взгляд поймал его взгляд именно там, где я и планировала.

Его смущение, действительно, веселит меня.

Все еще держа жвачку в зубах, улыбаюсь, не отрывая глаз от его растерянного лица, и бережно кладу липкую массу на его дрожащую ладонь. Он краснеет и отводит от меня глаза, стараясь смотреть на что угодно, лишь бы не на меня.

Сказать, что меня это забавляет — это ничего не сказать.

Бросив взгляд на его напарника, я заметила расширенные зрачки и явную выпуклость на брюках.

Очень легко манипулировать мужчинами, ослепленными желанием.

Когда похоть затмевает разум, они превращаются в примитивных, предсказуемых существ. И неважно, какой пост они занимают. Так легко заставить их поверить в свое легкомыслие. Пусть думают, что я просто глупенькая развратная кошечка.

Проще, когда тебя недооценивают.

Я знала, какой образ им видится: глубокое декольте, подчеркивающее отсутствие лифчика, кожаная юбка, едва прикрывающая бедра. Я намеренно создала для них этот образ — доступной, легкомысленной студентки, приехавшей на каникулы из Латинской Америки. Легко, как дважды два. И они повелись, как два барана.

— Я уже говорила, что у меня была встреча с Альфонсо, — обратилась я к смущенному детективу, — на десять вечера.

Поворачиваю голову к похотливому полицейскому и мы едва ли не касаемся носами.

— Я немного задержалась, не могла выбрать белье, — прошептала я сладким, медовым голосом. Затем отвернулась к тому, напротив. — Мы встретились около половины одиннадцатого. В его номере я была от силы полчаса. Мы поссорились, и я ушла. — безразлично пожала плечами. — Поймала такси у отеля и вернулась к себе. Легла спать где-то в полночь.

— Кто может подтвердить ваше возвращение в отель? — спросил детектив, быстро делая пометки в блокноте. Он явно был главным.

— Спросите на ресепшене. Дежурный должен был меня видеть.

— Или мы можем проверить записи с камер, — прошипел у меня над ухом второй.

— Там есть камеры? — изобразила я искреннее удивление. — Ну тогда вам и мои показания не нужны.

— Мы обязаны проверить, соответствуют ли ваши слова видеозаписям из обоих отелей и с прилегающих улиц, — отчеканил старший, откладывая ручку.

— Хорошо, проверяйте.

— Нам не нужно ваше разрешение, мисс.

Разумеется, они уже все проверили. На записях была запечатлена девушка с черными волосами, которая вошла в номер Альфонсо в 22:32 и вышла в 22:58. Но если бы они были внимательнее, то заметили бы, что выходящая девушка была на несколько сантиметров ниже вошедшей, а сумочку несла на другом плече. Полиция видела, как к Альфонсо пришла я, а вышла Клара — в том же парике, туфлях и красном пальто.

— Почему вы поссорились с мистером Стуэрзи? — все еще глядя в блокнот, спросил старший.

Я потянулась через стол к его ручке, вновь заставляя мужчин смотреть на мою грудь. Получив желаемое, я поднесла ее к голове и почесала зудящее место под париком.

О, это лучше, чем секс.

Спустя долгое мгновение лениво протягиваю:

— Не хотела бы говорить. Это личное.

— Насколько личным может быть общение с девушкой по вызову? — с откровенным презрением выпалил второй.

А-а.

Они приняли меня за элитную проститутку. Прекрасно.

— Альфонсо настаивал на том, чего я не могу дать, — сказала я, прикусывая кончик ручки.

— И вы ударили его?

— Пощечина — не удар. — со стуком опускаю руку с ручкой на стол. — Я всего лишь отстаивала свои границы.

Подонок не хотел добровольно делиться паролями от своих счетов. Мы предполагали, что придется выкрасть их силой, поэтому и инсценировали ссору с моим уходом, чтобы обеспечить мне алиби.

— Допустим, — старший забрал ручку и снова открыл блокнот. — Тогда расскажите, что вы делали тридцатого числа прошлого месяца?

О-о, как не кстати не вовремя.

— Не помню. Но, полагаю, вы мне напомните? Вряд ли этот вопрос возник на пустом месте, офицер.

— Я майор…

— Как скажете, майо-орр. — протягиваю приторно сладко, похлопывая ресницами.

Он поправил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и его лицо залилось свежей волной краски.

Боги, я могу играть в эту игру ве-е-ечно.

— Итак, тридцатого апреля вы провели вечер с неким Алексом Юсуповым...

Пытаясь скрыть нарастающую тревогу, я отшутилась:

— Что поделаешь, русские мужчины без ума от латиноамериканок…

— И по странному совпадению, тем же вечером его банковские счета были опустошены. Удивительное стечение обстоятельств, не правда ли, мисс Гонсалес?

Проклятье.

Такого не должно было случиться. Они не должны были связать два эти случая со мной. То есть с Андреа. Мы никогда не используем одну личность дважды. Для каждой цели создается уникальный образ. Но мне так нравилась Андреа Гонсалес... Это был мой идеальный образ — дерзкая, чувственная бразильянка, сводящая с ума мужчин. Но рисковать больше нельзя. С Андреа придется попрощаться.

А сейчас необходимо прибегнуть к моему таланту импровизировать и вытащить себя из беспросветной задницы.

— Сколько он вам заплатил? — его голос вырвал меня из размышлений.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Возможно, вы остались недовольны суммой и решили его обокрасть.

— Алекс был джентльменом и заплатил оговоренную сумму. Но, знаете, — я позволила себе циничную ухмылку, — если бы у меня был шанс его обокрасть, я бы, несомненно, это сделала.

Эта реплика вызвала сдержанную улыбку у старшего и короткий смешок у его напарника. Никто из них не верил в мою причастность. Они просто отрабатывали версию, как того требует процедура. Ведь я, по их мнению, всего лишь свидетель.

— Мы отлучимся, проверить ваши показания и алиби в случае с Альфонсо. Подождите пока здесь.

С этим словами они и вышли из допросной, оставив меня один на один с наблюдавшими из-за стекла.

Дверь щёлкнула. Я позволила себе развалиться на стуле, изобразив на лице маску преувеличенной скуки. Пальцы сами собой начали накручивать прядь чёрных волос — не моих, разумеется.

Спокойно. Они ничего не знают.

Я надула пузырь из жвачки и громко лопнула его, бросая вызов невидимым глазам за искуственным зеркалом на стене.

Мысленно я вернулась к Альфонсо. Этот жалкий человечишка оказался крепким орешком. В отличие от самовлюбленного Алекса, который сам выложил мне все свои секреты, попивая отравленное вино, Альфонсо не поддавался даже на сыворотку правды. Он трясся над своим капиталом, как дракон над золотом, и таскал свой ноутбук повсюду. Этот ноутбук был нашей целью. Марк, наш технарь, создал программу для полного клонирования его диска. Проблема была в «рукопожатии» — устройствам требовался прямой контакт и время. Много времени. Пронести в отель нужное оборудование было невозможно. Нужен был план.

И он был. В его люксе было два входа. Над одним — камера, над другим, в глубине коридора, — лишь слепая дверь на лестницу. Через неё и проскользнула Клара.

Сцена была отрепетирована до мелочей. Моя звонкая пощечина — сигнал. В момент, когда я открывала дверь, делая вид, что ухожу, Клара нанесла удар сзади. Быстро, тихо, профессионально. Она проскользнула мимо, оставив у моих ног спортивную сумку, и исчезла, громко хлопнув дверью для антуража.

Альфонсо лежал без сознания. Его пришлось обездвижить — связать, завязать глаза. Кляп я не стала использовать, оглушительная музыка и так заглушала всё. Но затем... затем я увидела его лицо. И воспоминание о его жирных, ползающих по мне пальцах вспыхнуло в мозгу белым огнём. Я не сдержалась. Пнула. Сначала трижды по животу. Потом ещё два. А потом — точный, карающий удар в пах. Он застонал.

Так тебе и надо, мразь.

Я отыскала его ноутбук. Подключила наше устройство. Тихий щелчок, потом звук входящего сообщения — сигналы успеха от Марка. Программа пошла. И тут, от скуки, я начала листать его файлы. И наткнулась на них.

Тошнотворные фотографии.

Всё закружилось. Острая и обжигающая ярость, как удар током, вырвалась наружу. Я больше не думала, не планировала. Я просто била. Кулаками, ногами, снова и снова, пока он не захрипел, захлёбываясь собственной кровью. Это был не контроль. Это был древний, животный ужас, вырвавшийся на свободу.

Горький запах пота и холодной крови ударил в нос и подарил удовлетворение. Сердце било так, что я думала, что сейчас исчезну вместе со звуком. Это была не победа. Это был взрыв чего-то, что копилось годами: крошки унижений, запоздалые обиды и вес несправедливости.

Я резко вынырнула из воспоминания, снова ощутив под собой жёсткий стул в допросной. Внешне — лёд. Внутри — извержение вулкана.

Нужно связаться с Джексоном. Срочно. Он придумает, что предпринять. Я планировала зайти к нему сегодня после обеда, но придется немного сдвинуть планы и навестить его, когда меня отпустят. А меня отпустят.

Я знаю, в участке уже проверили мой паспорт и ничего не обнаружили. Документы были идеальной подделкой, а «отпечатки пальцев» — всего лишь тончайшие силиконовые перчатки, неотличимые от кожи. Марк — гений.

Через пятнадцать минут оба мужчины вернулись, сказав, что мои показания полностью совпали с кадрами на камерах видеонаблюдения, а так же с показаниями свидетелей. Как я и предполагала, все вспомнили высокую темноволосую девушку в красном пальто, входящую и уходящую из отеля тогда, когда мне было нужно, чтобы они запомнили.

Людей проще всего обмануть, когда они не знают, куда смотреть.

Я вышла из участка, и первый же глоток свежего воздуха показался триумфом. Сдернув перчатки, я швырнула их в канализационный люк. Они бесшумно исчезли в темноте. И только тогда, отвернувшись от здания полиции, я позволила себе победную ухмылку.

Глава 2

Я так давно бегу, что не помню уже от чего.

Фредерик Бегбедер

Выселившись из гостиницы, я села в заранее вызванное такси до аэропорта. За рулём сидел Марк. Он не смотрел в мою сторону, поддерживая иллюзию, будто мы не знакомы. Мы ехали по городу, который в утренней дымке уже не различал ночь от утра. Свет фонарей ломался на стеклянных фасадах небоскрёбов, и каждый отблеск напоминал мне, что мир продолжает движение, даже когда твоё собственное сердце застыло в ледяной паузе. Я знала, как звучит пустота внутри — безболезненная, как снег, который не тает, а просто ложится на душу мёртвым грузом. Ничего не радовало, ничего не тревожило. Просто было «есть» — и этого «есть» мне катастрофически не хватало, чтобы называться живой.

Мы свернули с автомагистрали на узкую грунтовую дорогу, ведущую к неприметному складу. Так как он принадлежит Джексону и мы единственные, кто может им пользоваться. Здесь не было ни души, ни камер — лишь пыль, поднимающаяся из-под колёс. Пока Марк глушил двигатель, я уже отстегнула ненавистный парик и с наслаждением сбросила тесную юбку. Словно сбрасываю с себя кожу Андреа Гонсалес.

Марк остановил машину внутри амбара около одиноко стоявшей девушки. Я молча вышла из тачки к уже протянутой руке девушке и передала ей все вещи принадлежавшие Андрее Гонсалес. Взамен она вручила мне пакет с моей одеждой. Пока натягивала чёрные джинсы и кеды, наблюдала, как она быстро, без лишних движений перевоплощается в новую личность. Она не задавала вопросов. Её роль была простой: сесть в самолет и исчезнуть, используя фейковые документы, которые мы ей только что отдали.

Мы не платили ей ни цента. Наши интересы совпадали: ей нужно было скрыть свою настоящую личность, а нам — избавиться от одной фальшивой. В таких случаях Джексон выступал благодетелем, помогая пострадавшим девушкам бежать. Не знаю от каких монстров она бежит, но надеюсь, что там, в другом месте ее ждет лучшая жизнь. Безопасная.

— Ты молодец, Сливка. — тихо сказал Марк, и в его приглушённом голосе я уловила нотки заботы.

Наклоняюсь к приоткрытому спереди окну у пассажирского места и встречаюсь с такими знакомыми глазами цвета теплого чая. Его медно-каштановые волосы, как всегда, в сплошном беспорядке, но это лишь добавляет ему определенного шарма.

— Будь осторожен. — Вторю ему таким же тоном.

— Как всегда. — Коротко кивнув, разорвал наш зрительный контакт. — Босс ждет тебя. — Добавил он в конце, неторопливо газуя с места, и уезжая с территории склада.

Оказавшись одной без необходимости поддерживать чужой образ, опускаю все щиты и снимаю маски, возвращаясь в свое тело. Впервые ощущаю тяжесть всех событий за прошедшие сутки. Адреналин в крови сошел на нет, оставив после себя пустоту внутри, усталость в мышцах и пульсирующую боль в висках. Теперь, став самой собой, не ощущаю никаких эмоций и чувствую себя опустевшим сосудом. Я уже забыла, когда в последний раз чувствовала что-то сама, не используя чужое лицо и не играя определенную роль. Иногда мне кажется, что я не вижу, а просто регистрирую цвета и фигуры — без вкуса, без запаха, без движения внутри. Лишь изредка внутри мелькает искорка: иногда она раздражительно-едва заметна, как стальная ниточка в ткани, которую сшивают из чужих историй. Я тяну эту ниточку, чтобы проверить, останется ли что-то, если ее дернуть.

Я научилась жить с тем, что чужие переживания кажутся ярче моих собственных. Возможно, именно это и есть путь: не сопротивляться пустоте, а пытаться жить в ней так же, как проживают ночь в доме, где никто не зовет по имени.

Когда-то давно, я запретила себе чувствовать боль. Изучила, как укрощать сопутствующие ей эмоции. Это была вынужденная мера, чтобы выжить. И в последствие забыла, как чувствовать что-либо вообще. Созданный мною белый шум внутри помогал лучше улавливать чужие настроения. Я приспособилась предугадывать намерения, приноровилась давать людям то, чего они ждали. Овладела искусством лжи и манипуляций.

Давала им то, что они хотели. Притворялась, что страшно, когда пугали. Делала вид, что заинтересована неинтересной историей. Зажигала огоньки страсти в глазах при соблазнении. Изображала восхищение, когда меня хотели впечатлить. Это превратилось в простой механизм: включила — выключила.

Мои эмоции были не моими, а взятыми в аренду. Каждая улыбка, каждый взгляд — блестяще отыгранная роль. И я стала считать это своим даром. Именно поэтому мне всё удавалось. Мне не мешали собственные чувства. Я видела людей насквозь и всегда была на шаг впереди.

Подавление эмоций подарило мне абсолютный контроль. Внешне я всегда была спокойна и невозмутима, потому что внутри не было ничего.

И поэтому та вспышка ярости в номере у Альфонсо была так на меня непохожа.

Я думала, что знаю вкус собственной тишины, он был как выдержанное вино, терпкий и знакомый. Но в ту ночь тишина лопнула.

Это случилось внезапно, как если бы кто-то включил лампу в пустой комнате и оказалось, что в ней спрятано слишком много теней.

Я сидела на полу, нажимая клавиши ноутбука, слыша стук дождя за окном. Всё началось с тихого шепота, будто что-то пошевелилось под толщей льда, когда листала папки на его ноутбуке. А потом я увидела их. Фотографии. Сначала просто обнажённые девушки, потом — с синяками, сломанными конечностями, с глазами, полными ужаса и боли.

И тогда лед треснул.

Я уже давно не считала себя человеком, который превращается в бурю. Но ярость не спрашивает о согласии, она знает только свой маршрут. Она вырвалась на свободу, как зверь из клетки, которого слишком долго держали в цепях.

Я резко вдохнула и потрясла головой, прогоняя образы несчастных жертв. Разворачиваюсь на пятках и иду в направлении оставленного для меня автомобиля. На этот раз, это матовый «Урус» серого цвета.

Широкая улыбка расцветает на моем лице, грозя свести мышцы судорогой.

Чертовски люблю свою работу за такие ништяки.

Джексон знает, как поднять мне настроение.

Залетаю на водительское сидение и поворачиваю оставленные ключи в замке зажигания, заводя машину. Слышу, как рычит мотор и чувствую отклик во всем теле. Я держу ладони на кожаном руле и слушаю, как двигатель ровно дышит подо мной, как будто машина сама знает дорогу к моим тайнам. Покалывание на кончиках пальцев посылает импульсы к сердцу, разгоняя кровообращение. Приятное тепло разливается в груди и спускается к нижней части живота.

Зарождается потребность.

Эйфория отвлекает от боли и усталости. Сладкое предвкушение велит приступить к немедленному движению. Не имея никакого желания противиться своим инстинктам, вдавливаю педаль газа в пол и с визгом шин вырываюсь со стоянки на магистраль. Вот оно. То, что я могу чувствовать. То, что хочу ощущать.

Скорость. Риск. Драйв. Адреналин.

Магистраль простирается, как длинная лента, растворяющая шум города в отдаленных пригородах, и мои мысли, как маленькие птицы, разбегающиеся в стороны, нашли свой путь обратно к одной цели — к свободе, что так часто прячется в треске асфальта и дыхании мотора. Дорога блестит под палящим солнцем и каждая полоска на асфальте — это не просто разметка, а карта к новым ощущениям: ощущение ветра на лице, легкая дрожь в животе от того, что скорость может превратить секунды в целые истории. Я не думала о прошлых тревогах, не думала о будущем — только о настоящем, где каждый оборот колеса звучит как аплодисменты моему выбору. Машина подо мной дышала ровно и уверенно, как животное, которое знает дорогу лучше, чем человек.

Набирая скорость, граничащую с угрозой получения огромного штрафа, мчу в сторону офиса Джексона. Авто держится уверенно, как если бы знало мои тайные мечты и двигалось точно по ним. Я нажимаю и отпускаю педаль так, чтобы двигатель пел, но не кричал, чтобы не разрушить этот нежный баланс между контролем и полетом.

Я ловлю момент, когда дорога становится однообразной, но не скучной, потому что машина превращает обычное движение в разговор. Тихий, уверенный разговор между мной и миром вокруг. Я улыбаюсь снова, потому что знаю, что эта магистраль сейчас часть моего пути к себе самой, к ощущению, что могу больше, чем думала.

И я понимаю: дорога не просто путь, она — история, которую пишу я сама, строками скорости и паузами дыхания, пока спорткар держится за ритм моих мыслей и не отпускает меня до следующего поворота, до следующей остановки внутри себя.

Глава 3

Урок 1: В этом мире нет справедливости. Смиритесь.

Джордж Карлин

— Ты перешла все границы! — Джексон мечет в мою сторону ледяные стрелы, и кажется, воздух в кабинете трещит от напряжения.

Я недвижно расположилась в глубоком кресле, запрокинув голову, и лишь глазами наблюдаю, как босс нервно вышагивает из стороны в сторону, словно загнанный в клетку лев.

Да, я перестаралась с Альфонсо. Но мерзавец заслужил каждый синяк и каждую пролитую каплю крови.

— Допустим, я слегка вышла из себя, — бросаю с показным безразличием.

— Слегка? — Он резко оборачивается, и его голос срывается на визг. Замерший взгляд прожигает меня насквозь.

Я лениво меняю позу, опираюсь локтями о колени и смотрю на него немигающим, тяжелым взглядом.

— Ты видел, что он хранил на своем ноутбуке? — произношу я медленно, вдавливая в него каждое слово, расставляя убийственные паузы.

— Мне плевать, Кая! И тебя это ебать не должно!

Вывести Джексона из себя — высшее достижение. Заставить его кричать и материться — почти невозможная миссия.

Сегодня я бью все рекорды. Кажется, от него вот-вот пойдет пар.

— Ты потеряла контроль и подвела всех! Если бы Марк не взломал систему и не стер запись, ты бы сейчас гнила в камере!

Оказывается, я попала на камеры наблюдения, когда покидала отель мистера Стуэрзи через черный вход. Изначально все системы слежения в отеле были взломаны и контролировались Марком. Конкретно эта камера показывала заранее снятую картинку пустого внутреннего двора, так же позволившая Кларе войти в здание никем не обнаруженной. Но чтобы никто не заметил постороннего вмешательства, время входа в систему было ограничено.

А я, заинтересованная выбить из Альфонсо все его дерьмо, увлекшись, просрала дедлайн.

Впрочем, даже без помощи нашего компьютерного гения я бы выкрутилась. На записи — лишь сгорбленная фигура в капюшоне, а не шикарная брюнетка, вошедшая в отель.

Всегда идеального состояния серебристые волосы Джексона — единственное, что выдает его возраст — торчат в разные стороны, так как за последние тридцать минут он взъерошил их примерно тридцать раз. Да, я считала. Не знаю, что сильнее взволновало его: угроза моей безопасности или же риск срыва операции. Возможно, и то, и другое. В карих глазах горит огонь и я уверена, он готов сжечь меня в нем прямо сейчас, не взирая на его почти отцовскую любовь ко мне. Хорошо, зная его характер, пытаюсь снизить градус ссоры, вкрадчиво произнося следующее:

— Ты говорил, что мы твоя команда Робин Гуда. — Встаю из кресла, подхожу к разделяющему нас столу и облокачиваюсь на него руками. — Мы - орудия наказания там, где царит вседозволенность. Крупицы справедливости, выравнивающие весы несправедливости! — Почти кричу на последних словах, встречая его несогласный взор. — И ты готов закрыть глаза на ужасное преступление? На это абсолютное зло?! — Спрашиваю, раздосадованная его непониманием.

Он тяжело вздыхает и качает головой. Очевидно, сдаваясь моему натиску, произносит голосом полным печали и бессилия:

— Я ничего не могу с этим поделать, милая. Эти люди переживут потерю миллионов — заработают снова, украдут. Но если мы посягнем на их власть, последствия будут сокрушительными. Они обрушат на нас такую лавину, что мы не устоим.

Он подошел вплотную к столу со своей стороны и отзеркалил мою позу.

— Я не готов рисковать вами. — Протянул руку и коснулся ладонью моей поврежденной кожи на щеке. — Рисковать тобой. — Он смотрел твердо и нежно взглядом, подразумевающим глубокую привязанность. Смотрел глазами любящего отца, которого я никогда не знала. И затем произнес наставническим тоном, желая запечатлеть в моей памяти.

— Любое действие рождает противодействие.

Эта фраза любимое высказывание босса и девиз нашей Организации. Не знаю точно, какой смысл вкладывает в эти слова он сам, но надеюсь наши взгляды совпадают. А я понимаю их так: ты должна быть достаточно хитра и мудра, чтобы предвидеть действия до их свершения. Должна быть сильна и готова отразить любой ответный удар противника.

Джексон научил меня многому. Закалял характер. Укреплял мышцы. Развивал воображение. Оттачивал реакции. Он дал мне цель и желание жить. Наполнил мою жизнь смыслом. В благодарность я стала его лучшим творением.

Он отступает и тяжело опускается в своё кожаное кресло, закидывая ноги в позу «американской четверки».

— Чистая удача, что тебе удалось уйти незамеченной и завершить дело, — произносит он с выдохом.

Я выпрямляюсь, предвкушая похвалу. Он всегда разбирал наши успехи и промахи.

А результат-то достигнут! Но его следующие слова повергают меня в ступор:

— Я подумал, тебе нужно отдохнуть. Перезагрузиться.

А следующая фраза бьет под дых, словно удар КамАЗа.

— Я отстраняю тебя от всех операций на три недели. Считай это принудительным отпуском.

Нет.

— Нет. — Язык меня не слушается, а горло сдавило мертвой хваткой, но мне удается прошептать, — Ты… ты не можешь.

Я бессильно осела на стул.

— О, еще как могу. И уже сделал это.

Тело предательски немеет. Голова тяжело падает на грудь, взгляд упирается в кроссовки.

— Ты не посмеешь меня выгнать, Джексон, — слова, полные боли, с трудом пробиваются наружу. — Эта работа — всё, что у меня есть. Ты знаешь это.

Слышу, как он щёлкает языком, затем — скрип кожи кресла. Через невероятное усилие поднимаю взгляд. Он придвинулся к столу, его уставшие глаза изучают моё искажённое болью и страхом лицо.

— Никто тебя не выгоняет. Ты на грани выгорания. Тебе нужен отдых.

Будто я устала. Да, мне не помешают сон и горячий душ. И горячий красавец в моей постели после пары бокалов вина были бы кстати. Необязательно в этой последовательности.

Но то, что делает Джексон чтобы наказать меня — а он именно наказывает — это слишком жёстко. Решаюсь на рискованный ход, пытаясь сменить гнев на милость. Все мужчины любят, когда их превозносят. Манипуляция — моё второе имя.

— Джекс, ты научил меня всему. — начинаю с легкой закуски и надеваю маску благоговения, — Твои методы уникальны. Все разработки — это шедевры. Я восхищаюсь тобой. — Придвигаюсь ближе, сменяя маску верного друга на любящую дочь, в качестве главного блюда. — И ты не просто наставник и учитель, ты заменил мне отца. Дал мне силу. И теперь, мне нет равных. Твои страхи беспочвенны. — И, на десерт, — Обещаю, больше никогда не буду использовать одну личность дважды.

— Разумеется, не будешь. Ты отстранена. Не заставляй меня увольнять твое милое личико. Вернешься через месяц.

— Но ты говорил о трёх неделях!

— Так и было, пока ты не попыталась мной манипулировать. Теперь пять.

— Но …

— Шесть, — он сужает глаза и указывает на меня пальцем. — Скажешь ещё слово и отправишься на острова на месяцы.

Молниеносно закрываю рот с такой силой, что раздается глухой стук зубов. Провожу пальцами по губам, будто закрываю молнию и поворачиваю ключ. Глупо было думать, что мне удастся обхитрить папочку-Джекса. Но попытаться стоило.

Должна ли я сожалеть об этом? Да.

Буду ли я делать так снова? Разумеется.

И возможно однажды, ученик превзойдет своего учителя.

Глава 4

Нормальность - это асфальтированная дорога, по ней удобно идти, но цветы на ней не растут.

Винсент Ван Гог

Любой нормальный человек был бы рад отпуску, скажете вы. И будете правы. Но стоит отметить, что я что-то диаметрально противоположное определению нормального человека.

Клара винит во всем аварию и посттравматический синдром.

Джексон уверен в моей избалованности.

Марк подозревает во мне адреналиновую наркоманку.

Действительно забавная история: они думают, что знают меня.

А вы бы решили, что я просто безумна.

Но ни одно из ваших мнений не даст мне много денег и не купит классных шмоток, так что мне все равно.

Но проблема вот в чем: я не думаю, что люди понимают, как сложно объяснить, что творится у тебя в голове и душе, когда ты сам этого не понимаешь. Я просто… потеряла вкус к обычной жизни. Радость притупилась, а удовольствие требует таких доз адреналина и риска, что обычному человеку и не снилось. Работа на Джексона — единственный якорь, что удерживает меня на плаву в этом море безразличной пустоты. И если его убрать, я погружусь на дно, в кромешную тьму, где меня уже ждёт моё собственное отражение. Поэтому отпуск, да еще такой продолжительный, сведет меня с ума.

Будет клише, если скажу, что авария разделила мою жизнь на до и после?

Да? Ну и плевать. Потому что так оно и есть.

Два года назад жуткое ДТП едва не забрало мою жизнь. Я сидела на пассажирском сиденье — том самом, что статистически считается самым опасным. Но по иронии судьбы, или по её злому умыслу, я выжила. А водитель скончался на месте, не приходя в сознание. Сломанные нос и рёбра оказались моими самыми лёгкими травмами. Моё тело буквально собирали по частям, как разбитую вазу. А черепно-мозговая травма едва не лишила меня зрения на один глаз. Позже ко всему этому добавили диагноз — временная ретроградная амнезия. Врачи предупредили, что психика будет защищать меня от травмирующих воспоминаний, и, скорее всего, я никогда не вспомню момент аварии и несколько часов до неё.

Но я все помню.

И эти воспоминания унесу с собой в могилу.

Когда моя недовольная и обиженная задница покинула кабинет начальника, на моем пути возникло препятствие в виде очаровательной платиновой блондинки. Ее каре подпрыгивало у подбородка в такт прыгучим шагам. Голубые глаза искрились озорством, а на лице сияла улыбка, обнажавшая ровные белые зубы с крошечной аккуратной щербинкой. Меня до сих пор поражает её дар всегда выглядеть так, будто завтра Рождество, а ей уже разрешили распаковать все двадцать пять подарков. Но что действительно восхищает так это то, что я всегда подписываюсь на все авантюры, которые она предлагает. Во мне нет и толики силы сопротивляться этим полным воодушевления глазам и заражающим энтузиазмом энергетике. И она нагло этим пользуется.

— Чтобы тебе ни сказал босс, предлагаю отправиться в бар и в зависимости от ситуации либо отпраздновать, либо утопить это дело в реке самбуки!

Эта женщина способна заразить меня воодушевлением, даже когда я физически и эмоционально измотана. Ее предложение звучит как нельзя соблазнительно кстати. Быть может удача будет на моей стороне и желаемый горячий душ я приму уже не одна, а в компании привлекательного обладателя мускулов.

— Ты платишь.

— Еще чего! — Ее мягкий смех похож на нежную песню соловья. — Но я найду того, кто заплатит.

Подмигнув, Клара ловко подхватила меня под руку и увлекла за собой.

Моё тело прочь из здания, а мысли — прочь от прошлого.

***

Бар гудел, как растревоженный улей. Воздух был густым и тягучим, пах перегаром, парфюмом и сладким забвением. Это популярное место, но не такое фешенебельное, какие обычно предпочитает моя подруга. Здесь не водилось заносчивых миллионеров с пустыми глазами и власть имущих мужчин, чьи улыбки острее бритвы. Наш маленький круглый деревянный столик, заляпанный воском от свечей, осадила компания миловидных парней. Трое уже заходились в припадке хохота над очередной шуткой Клары, а двое других со всей серьёзностью, решали спор о том, кому выпадет честь оплатить наши коктейли. У Клары никогда не было трудностей с общением. Влиться в любую компанию и за пять минут стать её солнцем и душой — её врождённый дар. Я же никого близко к себе не подпускаю. Я — крепость с поднятыми мостами, и никому не позволю рассмотреть настоящую меня. А из-за моего естественного выражения лица я постоянно выгляжу недовольной, что очень удобно, потому что это чаще всего правда.

Стать холодной бессердечной сукой — не совсем то, чего я хотела добиться в этой жизни, но вот она я.

Шрамы, украшающие лицо и тело не добавляют мне очарования. Я уже давно свыклась с мыслью о своей потерянной красоте и научилась использовать их себе на пользу. Скрывать под слоем тона или высоким воротником, когда нужно остаться незаметной. И демонстративно выставлять напоказ, подобно клинку, когда ситуация требует запугать. Большинство они отталкивают, мужчины находят их уродливыми, но я — виртуоз перевоплощений и тонких манипуляций.

С фигурой повезло куда больше. Мой рост возвышает меня над толпой среднестатистических женщин. Даже эта простенькая чёрная футболка, выуженная утром из пакета со сменной одеждой, сидит на мне безупречно, выгодно облегая грудь третьего размера. Такие же чёрные, в облипочку, джинсы на высокой талии подчёркивают длину стройных ног и осиную талию. Светлые волосы убраны в небрежный хвост — времени на мытьё после душного парика не нашлось. Глаза по-прежнему прикрывают карие линзы, но шрам, рассекающий правую бровь и щеку, так и манит праздные взгляды, словно магнит для неприятностей.

Парни вокруг, конечно, симпатичны. Но ни в одном из них не проскакивает та искра, тот самый ток, что зажигает во мне азартный интерес. А мне это было нужно. Хотя бы на одну ночь.

Клара флиртовала с нашими благодетелями так естественно и легко, словно научилась этому раньше, чем ходить. Я же до того привыкла притворяться другими, что забыла, как это — флиртовать, будучи собой. Без чёткой цели и прописанного кем-то сценария я чувствовала себя голой. И вот он, вердикт: эти мальчики мне смертельно наскучили. Если Клара может сиять и хохотать над их туповатыми шутками, то у меня для этого напрочь отсутствует мотивация. А выпивку я и сама себе могу купить. Уже большая девочка, сама завязываю шнурки, заказываю вибратор онлайн и все такое.

Поднимаясь из-за стола, ощутила весь выпитый алкоголь одним мощным ударом в висок и лёгким наклонением горизонта. Возможно, последний джин-тоник, принятый в себя после пяти самбук, был лишним.

Неровной походкой поплелась к барной стойке, виртуозно лавируя между назойливыми взглядами и откровенными предложениями. Достигнув пункта назначения, заказала виски со льдом и солёные орешки. И пока ждала, кожей почувствовала на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Правая щека буквально вспыхнула, посылая по затылку разряд статического электричества. Я повернула голову — и взгляд зацепился за него. Широкоплечий, темноволосый, в чёрной кожаной куртке, на том конце бара. Но он не смотрел на меня, а сидел вполоборота, о чём-то оживлённо беседуя. С моего ракурса было плохо видно, но даже отсюда он смотрелся как воплощение самого сладкого греха и самого горького разочарования.

Как раз в моем вкусе.

Стук стакана о стойку вернул меня в реальность. Поблагодарив бармена, я расплатилась, забрала виски и решила остаться тут, чтобы ещё немного понаблюдать за этим воплощённым соблазном. Но когда мои глаза снова метнулись в ту сторону, его место было пусто. Возможно, мне померещилось. Возможно, я достигла той стадии опьянения, когда мозг начинает материализовывать твои же греховные фантазии. С лёгким вздохом сожаления я опрокинула виски, закусила орешком и, развернувшись к бару спиной, намеревалась вернуться к столу. И тут мои глаза, словно притянутые невидимым магнитом, нашли его.

Он стоит, облокотившись плечом о стену, скрестив на груди руки. И в отличие от всей этой шумной толкотни, был абсолютно статичен, безразличный к окружающему веселью.

И не моргая, он смотрит на меня.

А я на него.

Он высокий и чертовски красивый. А я уже в подходящей кондиции, чтобы этих двух критериев было достаточно. Не иначе как его глаза поймали меня в ловушку, потому что других причин почему я не двигаюсь с места у меня нет. Заметив, какой эффект он производит на меня, уголок его рта — следует отметить, великолепного рта — пополз вверх, явив этому миру самую трусослетательную ухмылку в мире.

Незаконно быть таким горячим.

Срочно вызовите сюда полицию нравов.

Где-то на задворках сознания зашевелилась мысль о галлюцинации — уж слишком он был идеален для этого мира, где мне встречались одни чертилы.

Или же я в одной из своих прошлых жизней всё-таки сделала что-то хорошее, и Вселенная, смилостивившись, прислала мне своё лучшее творение.

В ту секунду, когда я собрала волю в кулак и решилась подойти к нему, он демонстративно отвёл взгляд и погрузился в беседу с каким-то типом, бесстыдно игнорируя моё существование, словно я — самая бесполезно потраченная минута в его жизни. Острое и колкое разочарование сжало внутренности в тугой комок, но я тут же задавила его в зародыше. Внешне это проявляется лишь едва заметной приподнятой бровью. Поняв, что запланированного веселья не предвидится, я двинулась к Кларе, чтобы объявить о своём решении уезжать.

За столом все пятеро мальчишек борются за внимание белокурой красавицы, но на её лице я уже читала бегущую строку: «Боги, как же они все задолбали». Никакого осуждения, подруга, только стопроцентное понимание. Мы переглянулись, и между нами пробежал беззвучный диалог, где она ещё пыталась уговорить меня остаться, а я мысленно, но с любовью, посылала её в задницу. Она рассмеялась, ценя наше взаимопонимание. Я жестами показала, что забегу в уборную и можно валить.

Пересекая зал, я снова почувствовала тот же жар, тот же электрический разряд на коже. С надеждой бросила взгляд через плечо, но парня у стены как и не бывало.

Сомнений в том, что это была галлюцинация стало меньше на сорок четыре процента.

Я замерла на перепутье в коротком коридоре, где налево уходила дверь в дамскую комнату, а направо — в тёмный закоулок для персонала. И снова — это покалывание, это ласкающее прикосновение на коже. Повернув голову направо, в сторону исходящего оттуда горячего потока, я увидела высокий силуэт, почти полностью скрытый тенями.

Не знаю, как поняла, что это он. Я просто знаю это. Словно это знание было вшито мне под кожу и впечатано в сознание.

От него исходил осязаемый флёр опасности, который не пугал, а бросал вызов, возбуждая каждый нервный рецептор. Когда он сделал шаг вперёд, его лицо высветилось тусклым лучом, и я увидела взгляд его голодных, по-волчьи ярких глаз. Мне почудился треск наэлектризованного воздуха и запах озона перед грозой.

Не спеша, плавно, с грацией хищника, уверенного в своей добыче, он начал движение. И не нужно было быть гением геометрии, чтобы понять: его траектория неминуемо приведет ко мне. Мои ноги сами понесли меня навстречу. Он приближался, ни на миг не отводя глаз, будто боялся, что я растворюсь, как мираж, стоит ему моргнуть.

Мы смотрим друг на друга, будто уже собираемся поцеловаться.

Его тёплые и шершавые пальцы поправили выбившуюся прядь и, словно невзначай, провели по моей щеке. От этого прикосновения в животе завязался тугой, сладкий узел, а пальцы ног в кроссовках судорожно сжались. Все мое внимание было сосредоточено на этом касании, поэтому язык оказался не в состоянии произнести слово. Вообще любое слово.

Да, такое случается, когда твоя греховная фантазия становиться явью.

Он такой высокий, что мне приходиться запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза, когда он подошел ближе, нарушая все мыслимые нормы приличия. Легкое головокружение подкашивает колени, но я не успеваю упасть. Его сильная рука обхватывает мою талию и спасает от неловкости. Всему виной крепкий алкоголь и резкое движение головой. Жар, исходящий от его тела тут совершенно ни причем.

Не-а.

Вторая ладонь ложится на бедро и медленно ползет вверх, заключая меня в объятия. Его руки уютно расположились на моей талии, будто это их законное место, и я заключаю, что они отлично сморятся на моей фигуре. Взглянув на него с такой близости, я отметила цвет его глаз — как ночное небо перед штормом. А когда мои ладони легли на его широкие, мускулистые плечи под грубой тканью куртки, я уже на 97% была уверена в его реальности.

От него пахнет порывистым ветром и грозовой тучей. Проливным дождем и стихийной бурей. Пахнет океаном и виски.

Резким, но точным движением он прижал меня к прохладной стене, и из моей груди вырвалось нечто среднее между всхлипом и стоном.

Я успела заметить его хищную ухмылку за секунду до того, как его губы накрыли мои.

Его поцелуй уверенный и настойчивый. Губы мягкие, но требовательные.

Я прикусила его нижнюю губу, и он в ответ довольно рыкнул, сильнее вдавливая меня в стену, зажимая между штукатуркой и своим богоподобным телом. Он схватил мой хвост и, намотав волосы на кулак, запрокинул мою голову. Мой стон был немым согласием, и я раскрыла губы, позволив ему углубить поцелуй. Когда наши языки сплелись в немом танце, я ощутила вкус неприятностей и пепла. Мгновенно решаю, что отныне это мой любимый вкус. Все еще сжимая хвост, он сильнее отклонил мою голову, открывая шею. Оторвавшись от моих губ, он позволил мне глоток воздуха и принялся прокладывать мокрую дорожку поцелуев вниз, к ключице. Вторая рука спускается с талии на ягодицу с животной страстью захватывая ее в плен, в то время как первая всё ещё держала в заложниках мои волосы.

Я решила перехватить инициативу, вцепилась пальцами в его чёрные, удивительно мягкие волосы и, приподняв его голову, сама притянула его губы к своим. Вибрация, прокатившаяся в его груди, была похожа на мурлыканье, смешанное с тихим смешком. Теперь обе его руки сжимали мою попку, прижимая к очевидности его возбуждения.

Он целует меня медленно, не торопясь, словно все время в мире замерло, боясь помешать ему насладится любимым десертом.

Его правая рука скользнула под футболку. Пальцы коснулись края кружевного бюстгальтера и двинулись выше, чтобы тяжёлой ладонью накрыть всю грудь. Когда он издал удивлённо-восхищённый стон, это означало, что он обнаружил: тонкое кружево не испорчено поролоном. Я застонала в ответ, когда он, опустив чашечку, принялся играть с соском, настраивая моё тело на нужную волну. Его левая ладонь нашла вторую грудь и повторила те же манипуляции, заставляя меня дрожать от нарастающего желания.

Внезапно он схватил меня за запястья и резко поднял их над головой, сцепив в одну мертвую хватку.

Ага, этот парень привык, чтобы ему подчинялись.

Одной рукой он держал меня, а другой грубо задрал футболку, обнажив мой живот и грудь.

— Как красиво, — прохрипел он.

И я была уверена, что это в мои уши стекает жидкий мёд. Его низкий, хриплый от страсти голос оказывал на меня такой эффект, какой не должен бы. Я поймала себя на мысли, что готова позволить ему всё. Прямо здесь, в грязном коридоре бара.

Не мучая ни себя, ни меня он припал к груди. Его тёплый, влажный рот лизал и посасывал, язык вырисовывал круги вокруг соска, а потом зажимал его зубами, вырывая из меня новые и новые стоны. Решив, что вторая грудь обделена вниманием, он переключился на неё, одаривая её такими же ласками и лёгкими покусываниями.

Если бы мне сказали, что это и есть рай, я бы стала самой послушной богослужительницей. Я извивалась в его руках, требуя большего. Он, словно читая мои мысли, оторвался от груди и, подхватив меня под бёдра, заставил ноги обвить его талию. Прижавшись к нему плотнее, я ощутила всю силу его желания. Теперь его очередь стонать мне в губы и я, улыбаясь, краду еще один страстный поцелуй. Он жестко ударяет по мне бедрами и попадает в ту самую точку, где я больше всего хочу его чувствовать. Двигаю попкой и трусь о всю прекрасную длину его возбуждения, заставляя его дышать чаще и глубже.

Внезапный, громкий звук вырвал меня из объятий страсти, развеивая пелену похоти. Я инстинктивно отстранилась от своего чудесного видения. Когда собираюсь спросить не слышал ли он то же, он снова целует меня, скорее всего, чтобы заткнуть мне рот, но мне все равно. Любая причина для того, чтобы его губы были на моих -- это прекрасная причина.

Снова звук, теперь отчётливый и звенящий, врезался в сознание. И с леденящим ужасом я осознала, что это крик. И что ещё хуже — я знала этот крик. Это кричала Клара.

Молниеносно оттолкнув от себя мужчину-искушение, я спрыгнула на пол, стремительно опустила футболку и бросилась на помощь подруге.

В центре бара какое-то столпотворение и Клара в эпицентре всего этого. Она сурово смотрит куда-то в толпу и держит в руках горлышко разбитой бутылки шампанского. Я начала подходить к ней сбоку, и она, заметив движение периферийным зрением, резко развернулась в мою сторону.

— Моника, вот ты где. — не прозвучало как угроза, её лицо расплылось в знакомой, сияющей улыбке.

Не знаю почему мы использовали чужие имена. Скорее, просто по привычке.

— Что случилось, Ванесса? — Я окинула взглядом её с импровизированным оружием в руке и толпу, окружающую ее. Она не выглядит напуганной. А вот люди вокруг — вполне.

— Ничего такого, с чем бы я не могла справиться. — Она безразлично пожала плечами и, подойдя, протянула свою обманчиво хрупкую ладонь. — Нам пора.

Я обернулась назад на случай, если он последовал за мной.

Но из темного коридора надо мной потешалась пустота.

Взявшись за руки мы покинули бар; она все еще хватаясь за разбитую бутылку, а я — за иллюзию образа идеального мужчины.

Следующее утро впилось в мои виски стальными когтями. Каждый пульсирующий удар сердца отзывался эхом в пересохшем горле, напоминая о вчерашнем алкогольном предательстве. Пока страдала от ужасного похмелья поклялась себе, сквозь тошноту и головокружение, что никогда — слышите, никогда— больше не буду так кощунственно смешивать напитки.

В промежутках между безропотным поклонением белоснежному фарфоровому другу, я лежала на холодном кафеле ванной, прижавшись щекой к прохладной поверхности. И в эти редкие мгновения затишья, сквозь похмельный туман, пробивалась навязчивая, сладкая мысль: а что, если те пьяные грезы с участием самого порочного и желанного плода моего воображения... не совсем грезы?

Кончики пальцев дрожаще коснулись губ. И тело, отозвалось внезапной волной жара. В памяти всплыли не тени, а яркие, чёткие образы: шершавые ладони, властно лепившие мою фигуру, влажный язык и лёгкая острая боль от зубов на разгорячённой коже. Я вдруг снова ощутила тот дикий, ни на что не похожий запах — дикого ветра и надвигающейся океанской бури.

И это было реально. Слишком реально.

Но тут же, как удар хлыста, пришла трезвая, язвительная мысль. Нет, алкоголь и моё отчаявшееся одиночество наверняка сговорились. Они взяли заурядного, пусть и симпатичного незнакомца, и дорисовали его, приукрасили, превратили в самую сладкую, самую мучительную иллюзию. Тот бог с голодными глазами и руками, знающими дорогу к раю, не мог существовать. Это был всего лишь мираж, сотканный из паров спирта и моих же тайных желаний. Горькая насмешка моего разума над моим же измученным телом.

Глава 5

На мой взгляд, существует единственная форма человеческого падения — потеря цели.

Айн Рэнд

Сколько себя помню, в моей голове всегда жили звери. Они бы давно меня съели, если бы я позволила. Нельзя было надолго оставаться с ними наедине и давать им то, о чем они просят. Со временем я научилась их контролировать стала олицетворением хорошей и послушной девочки.

За полтора года работы на Джекса я довела этот внутренний контроль до совершенства и почти забыла о них. Игры разума и психологические манипуляции леденили душу, отвлекая от внутренних демонов. Адреналин и риск стали моим обезболивающим, позволяя чувствовать себя если не счастливой, то хотя бы живой. Но сейчас контроль трещит по швам, размывая границы внутренних оков. Тихий омут внутри меня жаждет выпустить на волю всех притаившихся чертей.

Я слишком долго убегала от себя самой и до сих пор продолжаю цепляться за эту тщетную попытку. Готова поспорить, ничто не убивает тебя так же верно, как твои собственные мысли. Они — те самые монстры, что способны разорвать тебя изнутри.

Первую неделю своего вынужденного отпуска я отбивала пороги офиса, умоляя дать мне любое задание. Но босс был непреклонен. А когда я обратилась к друзьям, надеясь поработать хотя бы над теоретической частью проектов, Джексон узнал и перекрыл мне весь доступ к базе данных.

То была стадия отрицания.

Кто-то когда-то сказал мне, что боль хочет, чтобы ее чувствовали.

Что ж, вынужденное бездействие причиняло мне нестерпимую, давящую боль. А прошло-то всего семь дней.

Заходящее солнце нежно согревает кожу левой щеки, пока я сижу на подоконнике, прислонившись виском к прохладному стеклу. Моя спальня заполняется золотистым светом и начинает дышать теплом, которое просачивается через окно и заставляет стены казаться чуть мягче. В руке бокал вина, на коленях — банка мороженого, словно контрастное сочетание сладкого и алкогольного, помогут смешать прошлое с настоящим.

Заглядываю в бокал с темно-бархатной жидкостью в руке, пытаясь разглядеть во что превратилась моя жизнь.

Вторую неделю я нарекла стадией принятия.

Знаете, как в фильмах бегут навстречу друг другу люди, которые давно не виделись?

Вот так же я теперь бегу навстречу нервному срыву.

Я перечитала горы психологических книг. Они советуют занять тело и разум, насытить жизнь впечатлениями, найти хобби.

Завести новых друзей.

Так что все книги перечитаны, все сериалы пересмотрены. Я даже вернулась к боксу и джиу-джитсу, но ничто не приносит удовлетворения. Ничто не может удержать мое внимание надолго. Картины прошлого, будто кинопленка, постоянно всплывающие в голове грозят свести меня с ума. И я не нахожу ничего лучше, чем глушить их алкоголем и заедать сладостями.

Выходит, моя жизнь сейчас насыщена лишь углеводами. И немного этиловым спиртом.

Может, чуть больше, чем немного.

Вероятно, это не самое мудрое решение, но после всех неудачных попыток заполнить внутреннюю пустоту я заперлась в четырех стенах. В этом вся я: из крайности -- в крайность.

По крайней мере, моя кровать нравится мне куда больше, чем большинство людей. И хорошо, что я уже взрослая и могу позволить себе всякие интересные занятия.

Депрессию и самокопание, например.

Перевожу взгляд с бокала на панорамное окно, за которым открывается вид на Центральный Парк. Моя квартира находится на 59-й улице, образующей границу между Мидтаунтом и Верхним Манхэттеном. Отсюда с высоты двадцать третьего этажа открывается чудесный вид на обширную зеленую растительность — несколько аллей, составляющие низ лежащий парк. Солнце тянет золотисто-розовый шлейф по стеклу и стены комнаты кажутся мягче, чем днем. На подоконнике стоит стеклянная ваза с засохшими веточками лаванды и маленькая свеча в бокале. Комната вокруг — мой маленький остров в шуме города. Стены окрашены в холодный серый оттенок, тяжелые бархатные шторы темно-лилового цвета и кровать с деревянным изголовьем стоит ближе к стене, на ней лежит тёплый шерстяной плед цвета пепельной сирени, а рядом — ночная тумбочка с лампой под тёплым абажуром. На полу — слегка выцветший круглый ковер от долгих ночей чтения и, хранящий следы моих бесцельных шагов.

Джекс платит нам более чем щедро, так что все мы можем позволить себе жизнь в полном комфорте. Не то, чтобы я нуждалась в деньгах до его появления в моей жизни. Не с моим восьмизначным счётом в нескольких банках. Но поскольку я предпочитаю не трогать эти средства, переводы от Джекса оказываются весьма кстати.

Опрокидываю бокал, но он оказывается пуст. Со стоном разочарования поднимаюсь со своего «места для страданий» и бреду на кухню. Открываю холодильник — там пусто. С тяжёлым вздохом принимаюсь за инспекцию всех полок и ящиков в надежде отыскать хоть что-то с градусом. Мои труды увенчались успехом: в глубине шкафчика, припрятанное на самый чёрный день, красовалось «Шато Каберне Совиньон» 1992 года. Мысленно похвалила себя за предусмотрительность и щедро наполнила бокал этим божественным нектаром.

Стою посреди кухни, любуюсь огнями Манхэттена в панорамном окне и всерьёз раздумываю, начать диету Серсеи Ланнистер, которая состоит только из красного вина и разочарования в человеческой расе. Внезапный звонок в дверь вырывает меня из размышлений. Я не жду гостей и делиться этим сокровищем не намерена, поэтому остаюсь на месте. Я не отвечала на звонки и сообщения последние два дня — вроде бы ясно дала понять, что на свою вечеринку душевных терзаний не звала никого кроме себя.

Ведь боль хочет, чтобы её чувствовали. В одиночестве.

Нетерпеливый глухой стук (неужели ногой?) и растянутое:

« -- Я слышу, как ты думаешь! У тебя есть пять секунд, чтобы открыть, или я вышибу эту дверь к чёртовой матери!» — заставляют меня подпрыгнуть на месте.

Вообще-то, дверь у меня бронированная, сделанная на заказ, и вряд ли это хрупкое, хоть и свирепое создание сможет сдвинуть её хотя бы на миллиметр. Но решаю не испытывать судьбу, подхожу к двери и смотрю на экран камеры наблюдения. Отвратительно миловидное создание, стоявшее со скрещенными на груди руками, очевидно, плевать хотело на мое личное пространство. А худощавый парень за ее спиной размахивал прямоугольной коробкой, как примирительным белым флагом. Среднего роста девушка с платиновым каре, хмуро уставилась на меня, когда я смирилась со своим поражением и открыла входную дверь. Клара пулей влетела в квартиру, чуть не сбив меня с ног порывом ветра, оставленным после себя. Марк же осторожно шагнул внутрь и с извиняющимся видом протянул мне предмет перемирия — «Лагавулин 26» в подарочной упаковке.

Это — на три года старше меня — великолепный односолодовый торфяной шотландский виски 26-ти лет выдержки.

Прикинув в уме его стоимость, я невольно удивилась. Да, мы зарабатываем хорошо, но такой подарок — явно больше, чем просто «извини, что потревожили твои страдания». Пожав плечами, решила отогнать подозрения, закрыла дверь и направилась к гостям.

Если честно, я действительно считаю их своими единственными друзьями. Иначе зачем бы им терпеть меня? Я — сложная, эмоционально нестабильная и упрямая. Настроение скачет, а если раздражаешь — запросто могу грубо осадить. Так что им надо отдать должное. Иногда я сама удивляюсь, как они это выносят.

— Ну как ты, сливка? — С нежностью в голосе Марк положил ладонь мне на шею, большим пальцем поглаживая скулу.

— Беру от жизни всё что можно, — аккуратно отстраняюсь от его прикосновения и спешу убрать новое сокровище «на черный день».

— Ты пьёшь уже неделю! — воскликнула Клара, возмущённо вздёрнув брови.

— Неделю? — с неуверенной походкой я подошла к кухонному островку, за которым устроилась подруга, и налила себе ещё «Шато». Икнула. — Надо это отметить!

— Хватит! — Она выхватила у меня бокал, едва не расплескав содержимое. — Тебе нужно хобби.

— У меня есть хобби.

— Грустить и пить — это не хобби!

— Ну, кому как…

— Перестань жалеть себя, Кая! — Она всплеснула руками и всё-таки пролила моё вино.

Теперь люблю её чуточку меньше.

— Где та девушка, которую я встретила на трассе?

Нет.

Нет, это не то, о чём вы подумали.

Каждый мыслит в меру своей испорченности, знаете ли. :)

А Клара имела в виду автодром. Гоночную трассу.

Мы познакомились на курсах экстремального вождения. Мое внимание сразу привлекла девушка с платиновым каре и алыми, как свежая кровь, губами. Она сидела в нескольких рядах впереди на лекциях по контраварийной подготовке. Весь класс знал её по громкому, заразительному смеху, уместным, хотя и похабным, шуткам и привычке спорить с сокурсниками и даже преподавателями — не по-хамски, а азартно, с блеском в глазах. Поскольку я не славилась ни дружелюбием, ни жаждой общения, наше знакомство затянулось. В итоге первый шаг сделала она.

Ирония судьбы: это хрупкое создание с бездонными ясно-голубыми глазами очаровала именно моя вспышка гнева. Та самая, что едва не стоила жизни нашему инструктору, когда я намеренно не справилась с управлением на опасном повороте.

— Случайно, значит? — прошипела она, подстраиваясь под мой шаг, когда я вышла из кабинета директора. Похоже, она подслушала мои оправдания за дверью и не купилась на них.

Мы шли рядом по коридору, и она явно не собиралась отставать, даже когда я проигнорировала её реплику и несколько минут молчала.

— О, да ладно тебе! — Она схватила меня за локоть. Я резко вырвала руку и пошла дальше. — Хватит делать вид, что меня нет! Прими мои поздравления! Во-первых, за тот агрессивно-компульсивный витраж на трассе — управляемый занос на сто двадцать градусов, это тебе не хухры-мухры! А во-вторых, за гениально отыгранный спектакль перед директором: «Вы же сами говорили, этот участок самый непредсказуемый, а пассажирское сиденье — самое опасное место в машине». — Она мастерски спародировала мой притворно-дрожащий голос и рассмеялась. — Браво! — И захлопала в ладоши.

Я резко остановилась и с тяжким вздохом раздражения повернулась к навязчивой собеседнице. В её лазурно-голубых глазах читалось нечто, очень похожее на восхищение. Лишь сейчас, вблизи, я разглядела россыпь золотистых веснушек на её носу и скулах, что делало её похожей на озорного ребёнка.

— Это правда был несч…

— Мистер Тэтчерт — тот ещё говнюк и мудила, — бесцеремонно перебила она, не дав мне договорить. — … так что я бы на твоём месте и впрямь отправила его на тот свет. Но мне, увы, всегда не хватает как раз этой самой выдержки и контроля. Я бы поучилась у тебя! Кстати, я Клара. И мне чертовски нравятся твои глаза! — она одарила меня такой лучезарной улыбкой, что, казалось, ею можно было осветить всю нашу будущую крепкую дружбу.

На самом деле, тот инцидент на трассе был случайностью.

Ну, процента на сорок три.

Изначально я планировала лишь напугать нашего инструктора демонстративным срывом в управляемом заносе — классический «силовой оверстеер», когда задняя ось уходит в сторону, а ты газуешь, чтобы выровнять машину. Но когда его рука поползла по моему бедру, я среагировала менее сдержанно, чем планировала. Резкий поворот руля на скорости под 70 км/ч вызвал не контролируемый занос, а полноценный ритмический занос. Машину несколько раз развернуло волчком, прежде чем мы с грохотом въехали в один из металлических отбойников, ограждавших трек.

Если бы Тэтчерт был пристёгнут — его бы просто размазало о стойку боковой двери. Получилось бы причинение смерти по неосторожности. А так он в панике наклонился ко мне — инстинктивно, от удара — и отделался парой синяков, помятым крылом и вывернутым наизнанку эго. Но, что важнее, мистер Тэтчерт уяснил свою ошибку и перестал распускать руки с юными студентками.

Правда, через пару недель он перестал появляться на занятиях, а потом и вовсе уволился. Официальная версия — срочный переезд в другой штат, новая работа. Только вот его потрёпанный ноутбук и заношенная куртка с бейсболкой ещё месяц пылились в учительской. Пока не пришёл новый инструктор и не выбросил этот хлам.

Кажется ли это странным?

Вполне.

Беспокоит ли меня это?

Ни капли.

В какой-то степени я даже благодарна, что наш бывший инструктор оказался настоящим подонком. Я довольно сдержанная девушка, которую сложно вывести из равновесия, но у него получилось. И в результате проявления моей скрытой агрессии и хладнокровия, в следствие этого маленького проявления моей истинной натуры, я привлекла внимание Клары. И она разукрасила мою жизнь новыми красками, став лучшей подругой.

— Это была случайность, — отвечаю я, с усилием выныривая из липких пут воспоминаний.

Громкий, раздраженный выдох Клары прорезал тишину кухни. Она скрестила руки на груди, откинувшись на спинку барного стула. Марк, прислонившись к матовой поверхности черного кухонного острова, покачал головой. Сомнения, написанные у них на лицах, отозвались в горле едкой горечью.

Славненько. Вот тебе и лучшие друзья.

— Перестань подавлять эмоции, Кая, — тихо, но настойчиво произнес Марк. Он наклонился через столешницу, и его ладонь легла поверх моей руки. Его прикосновение было теплым, почти обжигающим. — После аварии прошло уже два года. Позволь себе чувствовать.

— У тебя чертовски здорово получилось с этим мерзавцем Альфонсо, — оценивающе бросила Клара, играя длинными пальцами с тонкой ножкой моего бокала.

— Джексон с тобой не согласен. Это по его милости я нахожусь в таком… положении.

Криво усмехнувшись, я выдернула руку из-под ладони Марка, отхватила свой бокал и залпом опрокинула остатки вина. Громкий, звенящий стук бокала о столешницу прозвучал как выстрел. Кислый привкус вина на языке смешался со вкусом предательства.

Когда я подняла глаза, они снова вели свой безмолвный диалог. Взгляды, длящиеся доли секунды, и — решение принято. Почти синхронно они повернули головы ко мне. Марк смотрел изучающе, будто пытался прочесть шифр за моим взглядом. Клара — с вызовом и холодной искоркой азарта.

— Мы не поддерживаем позицию Джекса.

Я бы закатила глаза, но от внезапного возмущения чуть не подавилась слюной.

— Да ну? Что-то не припомню, чтобы кто-то из вас пытался заступиться за меня. — в моем голосе зазвенели стальные нотки. Теперь моя очередь впиваться в них взглядом. — А когда я обратилась за помощью? Вы просто сдали меня ему.

Я прищурилась, наблюдая за реакцией. Я не была уверена на сто процентов, но… да. Вот оно. Мгновенная тень вины в их взглядах, почти неосязаемое напряжение в плечах Марка. Мои догадки, как ядовитые ростки, проросли и подтвердились.

— Я даже не могу войти в чертово здание! — взорвалась я, с силой ударив ладонью по столешнице. От неожиданности вздрогнули даже они.

Мой пропуск превратился в бесполезный кусок пластика. Мой аккаунт в системе — в заблокированные цифры. Даже домашний ноутбук оказался отрезанным от общих серверов. Меня вычеркнули. Стёрли.

Через опьяняющий туман в голове заструился новый, ясный и холодный гнев. Дрожащей рукой я потянулась к пустому бокалу, резко развернулась на каблуках и направилась к холодильнику. Дверца не поддалась. Я дернула сильнее, чувствуя, как гнутся ногти, — безуспешно. Медленно подняла взгляд и наткнулась на руку, опирающуюся на матовую стальную поверхность как раз над моей головой.

— Мы уже давно работаем в стороне от Джекса, — тихо произнес Марк. Теплый воздух его дыхания коснулся моей шеи. — А за тобой была установлена негласная слежка. Мы не могли рисковать.

Я повернулась к нему, заглядывая в его медовые глаза. Он смотрел с такой смесью нежности и надежды, что меня начало подташнивать. Нет, он хороший. Добрый, милый, чертовски умный. Он ненамного выше меня, но это не мешает его привлекательности. Уверена, он будет отличным парнем. Только не в моей истории. Для меня он просто… ну… друг.

— Что это значит? — прошептала я.

— Когда он отстранил тебя…

— Нет, — я выставила руку и легонько уперлась ладонью в его грудь, отодвигая его, не в силах вынести эту близость. — Что значит, «работаете в стороне»?

Он замер, и в его глазах мелькнула быстрая, как вспышка, боль. Но он послушно отступил на шаг, давая мне пространство. Выдохнул — и в этом звуке была вселенская печаль. Затем отвернулся и отошел к Кларе, вставая с ней плечом к плечу, словно два верных стража у врат новой реальности.

— Пару лет назад мы с Марком пришли к общему мнению, что нас не устраивают методы Джексона, — начала Клара, ее голос был чистым и острым, как лезвие. — Его цель — набить карманы. Он не парится о моральной стороне. Но большинство этих ублюдков… Потеря миллионов, конечно, расстроит их, даже разозлит. Но это не наказание. Это — досадная неприятность.

Она хищно улыбнулась, проведя кончиком языка по передним зубам, между которыми была знакомая щербинка.

— Так что мы придумали свои способы расправы. Босс не любит пачкать руки. А то как работаем мы, весьма впечатляющее грязное зрелище. Но…

Воцарилась густая и звенящая пауза.

— Но? — выдавила я.

Переглянувшись с Марком, она кивнула ему, давая добро, и он продолжил.

— Но нам не хватает людей, — продолжил он, и его голос вновь обрел деловую твердость.

— Нам нужна была еще одна переменная. Человек, способный молниеносно адаптироваться. Обладающий гибкостью не только в мышлении, но и в поведении. Тот, кто может переключаться между ролями и задачами быстрее, чем сделает вдох.

Я фыркнула, потирая виски. Под это описание подходит практически любая из девушек в компании Джекса. Другой тип личности не справится с поставленными задачами и запорет любое дело на корню.

— Однако тот, кто не всегда способен совладать со своими эмоциями, что может привести к… вспышкам агрессии, — подхватывает Клара и заканчивает с таким видом, будто только что расставила последние кусочки пазла.

Я моргаю. Раз. Второй. Мозг с трудом перемалывает их слова, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в единую, пугающую картину. Это похоже на попытку поймать дым руками — понимание ускользает, обжигая по краям.

— О боже, — вырывается у меня наконец. — Вы же… вы говорите обо мне.

Две пары глаз, сияющих странной смесью торжества и нежности, устремлены на меня. Две физиономии, озаренные идентичными улыбками, синхронно кивают в согласном жесте.

— Ты не могла стать той, кем являешься сейчас, пока сковывала себя цепями контроля, — мягко вступает Марк. — Пока без остатка принадлежала Джексону и его правилам.

— А ситуация с Альфонсо Стуэрзи… она послужила триггером и нажала, наконец, спусковой механизм. — Клара произносит это с почти материнской нежностью, будто рассказывает сказку. — Она высвободила ту самую тебя. Настоящую.

— Мы так долго ждали тебя, Кая, — в голосе Клары звучит неподдельная, выстраданная тоска, от которой по коже бегут мурашки.

Я уставилась на них, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Открыла рот, чтобы возразить, привести железобетонный аргумент здравого смысла… и закрыла. Все доводы, рожденные в воспаленном мозгу, рассыпались в прах, едва достигнув языка. Где-то в глубине души теплился крошечный огонек предупреждения: это плохая идея.

Скверная, опасная, безумная.

Но затем я представила еще один месяц этой давящей тишины, пустых стен и навязчивых мыслей. Месяц без дела, без цели, без возможности заглушить голоса в голове адреналином и действием.

— Вы понимаете, что в таком случае я буду действовать неофициально? — выдавливаю я, сама слыша, как хрупко звучит мой протест. — И не совсем… законно?

Клара фыркает так громко, что эхо разносится по тихому залу.

— Милая, вся наша организация — это сплошное «неофициально» и «незаконно».

И черт побери, она права.

Официально наш фонд занимается благотворительностью: мы помогаем женщинам, сбежавшим от абьюзеров и тиранов, предоставляем им кров, психологическую и материальную поддержку.

Но это лишь фасад. Изнанка нашей организации скрыта от посторонних глаз.

Наша настоящая цель — богатые, избалованные и безнаказанные мужчины. Аморальные, агрессивные, привыкшие к вседозволенности. Одним словом — мудаки. Мы находим их через жалобы девушек, обратившихся в фонд, или через анонимный форум, который создал Марк. А иногда репутация этих ублюдков опережает их самих, и поиск даже не требуется.

Мы грабим их. Причем делаем это самым унизительным для них способом. Что может быть оскорбительнее для всесильного самца, чем быть обведенным вокруг пальца «слабой» женщиной?

Украденные средства мы распределяем так: часть жертвуем фонду, часть идет на зарплаты нашей команде. Джексон говорит, таким образом мы немного уравновешиваем чаши справедливости в мире. Отбираем деньги у угнетающих богатых и отдаем угнетенным бедным. Мы его Робин Гуд в юбке и на шпильках.

У этого способа есть неоспоримые плюсы. Униженный мужчина редко обращается в полицию, предпочитая скрыть свой позор. А если и обращается — мы мастера заметать следы. За всю историю организации ни одна из наших девушек не была арестована.

Для многих мужчин крах финансовой империи становится крахом личности: они спиваются, впадают в депрессию, закапываются в долгах. И такая кара мне по душе больше, чем тюремный срок.

Но есть и минусы. Некоторым удается восстановить капитал. И тогда, под салюты собственного триумфа, они возвращаются к жестокости. Становятся еще более деспотичными и гнусными в своей безнравственности.

Наказывать их повторно уже опасно.

Все девушки в нашей команде работают добровольно. Каждая из них была выбрана намеренно и завербована из-за редкого сочетания: внешних данных и высокого айкью.

Кто-то пришел сюда мстить, кто-то, чтобы спасать других. А кто-то — я, которая только рискуя собственной шкурой и балансируя на лезвии ножа ощущает, что живет. По крайней мере, так думают все вокруг. В этом же я убеждаю и себя. Об истинной причине моей успешной работы, боюсь признаться даже самой себе.

И вот теперь Марк и Клара посвятили меня в свои методы. Это все тот же грабеж, но приправленный физической и психологической расправой.

Когда они закончили, я закусила губу. Политика Джексона, при всей ее практичности, никогда не казалась мне достаточной расплатой. Но я всегда разделяла его убеждение, что ответное насилие порождает лишь новый виток жестокости.

В памяти всплыли фотографии с компьютера Альфонсо. Меня передернуло от острой, металлической ярости. Я встретилась взглядом с Марком, затем перевела его на Клару.

— Мне нужно подумать, — ответила я.

Глава 6

Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи.

Геннадий Малкин

Сидя за туалетным столиком из светлого дерева, уставленным хрустальными флаконами, я вглядываюсь в свое отражение. Утренний свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные шторы, беспощадно выхватывает каждую деталь моего изможденного лица. Сам вид — бледная кожа, синяки под глазами — мог бы стать веской причиной для скверного настроения, но все мои чувства захватило ужасное похмелье, тупой гул в висках и тошнота, подкатывающая к горлу.

С меня довольно. Так больше продолжаться не может. Пора прекратить это внутреннее самоистязание и наконец взять свою жизнь в свои руки.

Вчерашний визит Марка и Клары поселил в душе крошечный росток надежды, но стая черных сомнений уже терзает его. Если я соглашусь, обратного пути с этой дороги не будет. Это будет означать отпустить контроль, спустить с цепи тех внутренних зверей, что всю жизнь сидели на коротком поводке. И я с ужасом понимаю: вряд ли смогу загнать их обратно, в клетку, после того как они отведают свободы.

Только не снова.

Провожу расческой по влажным, свежевымытым волосам. Эти светлые, цвета молодой пшеницы, локоны, острый подбородок и форма губ — в точности мамина, утонченная красота. А оригинальный разрез глаз и разлет бровей — всё, что осталось у меня от отца, которого я не помню.

На моём лице они все еще вместе.

Люди часто находили меня привлекательной, а некоторые и вовсе называли красавицей. Но прошла целая вечность с тех пор, как я смогла спокойно смотреть на себя. Отражение в зеркале вызывало лишь острое отторжение, а собственное тело казалось чужой, враждебной тюрьмой. Чувства потерянности и абсолютной слабости стали моими единственными спутниками в долгие месяцы реабилитации. Временная амнезия, выбившая из-под ног всю почву, лишила меня главного оружия — контроля. И в эту образовавшуюся пустоту хлынули те, кого я так тщательно сдерживала.

Мои звери.

И, впервые за долгое время, я не испугалась их. Не пыталась запереть.

А позволила им действовать.

Они вскипятили мою кровь ледяным огнем и прошипели на ухо правду: я никогда не была слабой. Что я прошла через ад и восстала из его пепла, закаленная и перерожденная.

И когда я наконец осознала эти внутренние трансформации, я примирилась и с внешними. Прежней, послушной девушки больше не существует.

Теперь есть только Кая Смит.

Откладываю расческу с глухим стуком и беру простую черную заколку. Отвожу передние пряди от лица и закрепляю их на затылке, а остальную массу волос откидываю на спину, чтобы не мешали. Возвращаю взгляд к отражению и решаю не вставлять сегодня цветные линзы, заглядывая себе в глаза. Глаза, что когда-то были темно-зелеными, полными восторга и любопытства к миру. Теперь в них плещется лишь серая безысходность и подавленная, глухая злость, похороненная на самой глубине. Тяжело вздыхаю, внутренне оплакивая эту утрату, и тянусь к батарее баночек и тюбиков.

Пальцы на автомате совершают утренний ритуал: вот густой увлажняющий крем, который я втираю в кожу лица, шеи и зоны декольте. Наблюдаю в зеркале, как плавно скользят мои пальцы, ненадолго разглаживая сеть мелких морщинок усталости. Содержимое второй, маленькой баночки с вазелином, наношу на пересохшие губы, чьи опущенные вниз уголки создают образ вечной недовольной холодности. Что, по сути, так и есть.

Завершающий тюбик с питательным лосьоном. Распределяю его массажными движениями по рукам до локтей. Подушечки пальцев то и дело нащупывают знакомые неровности и рубцы. Вся моя кожа — это лоскутное одеяло из шрамов. Где-то едва заметных, словно следы от кошачьих когтей, где-то — крупных, рваных и пугающих. Осколки стекла и металла навечно вписали в мою плоть память о том дне.

Я бы ослепла на правый глаз, но врачи совершили чудо, сохранив зрение, пусть и не такое острое, как прежде. На память остался глубокий рубец, рассекающий бровь и щеку под спасенным глазом.

От сильного удара и проникающей травмы радужная оболочка потускнела, утратив былой цвет молодого мха, превратившись в мутный серый, словно снег на обочине. Как будто злой волшебник наслал морозную вьюгу и превратил цветущий хвойный вечнозеленый лес в безжизненную, вечную мерзлоту. Так у меня появилась гетерохромия.

Самый безобразный, рваный шрам красуется на правой ладони. Еще один, из видимых на теле — тонкая белая ниточка между грудями.

Искусный макияж или грим способны скрыть большую часть увечий, но я не стыжусь своих ран. Я полюбила их все и внешние, и особенно внутренние. Внешние не дают забыть, что я выжила, когда должна была умереть. А внутренние выковали во мне стальной стержень и закалили характер.

Закончив с уходовой рутиной, решаю отправиться на пробежку. Физическая нагрузка всегда помогает разгрузить голову, отыскать в хаосе тихий голос разума и принять верное решение.

Иду в гардеробную, сбрасываю полотенце на дубовый паркет. Надеваю спортивный черный топ и трусики-танга. Прохожу между рядами: справа — немые призраки вечерних платьев, слева — стеллажи с обувью в аккуратных коробках. Огибаю столик, уставленный шкатулками с украшениями, и подхожу к отсеку со спортивной формой. Выбираю бордовые леггинсы и толстовку такого же цвета, с широким капюшоном. Одеваюсь на ходу, на бегу хватаю черные «Найки», проносясь мимо обувных стеллажей, и возвращаюсь в спальню.

Беру мобильный, засовываю его в передний карман толстовки и нащупываю там несколько смятых банкнот и резинку для волос. На ходу, уже в прихожей, собираю волосы в низкий хвост. Приседаю, чтобы надеть кроссовки. Срываю с комода наушники, хватаю ключи с металлическим брелком-трилистником и с глухим щелчком захлопываю за собой дверь квартиры.

***

Маршрут для пробежки выбрала на автопилоте. Нацепив наушники, запустила специально собранный плейлист, и первые же мерцающие биты The Neighbourhood - «A Little Death» задали ритм. Я просто бежала, позволив ногам нести меня куда глаза глядят, отключив внутреннего штурмана, требующего четкого плана.

Ноги пронесли меня мимо Манхеттена, мимо вылизанных фасадов Верхнего Ист-Сайда, где отполированные витрины бутиков равнодушно отражали мое промелькнувшее отражение. Я выскочила на благоустроенную набережную Ист-Ривер, где ветер гонял по асфальту остатки весеннего тополиного пуха, и на полной скорости промчалась мимо квинтэссенции Нью-Йорка — силуэтов Манхэттена и Бруклина, будто парящих над водой.

Когда в ушах раздались первые аккорды ремикса песни Kanye West - I’m in It (CVPELLV REMIX), перестала следить за дорогой и полностью погрузилась в мелодию. Мозг, наконец-то очистившийся от похмельного тумана, начал разыгрывать в голове несуществующие сцены с моим эпическим участием.

Я же не одна этим грешу?

Вот я несусь на запредельной скорости по ночному хайвею на черном мотоцикле. Ветер свистит в ушах, тело обтянуто черной кожей, а светлые волосы развеваются на ветру. А вот, драматически медленно достаю пистолет из кобуры на бедре и грозно смотрю вперед на свою цель, притаившуюся за пеленой дождя и тумана. В следующей сцене мы сходимся в поединке, когда противник выбивает оружие из моей руки и набрасывается на мое продрогшее тело. Он валит меня на мокрый асфальт, своим весом пригвождая к земле. Воздух вышибает из легких, но тело, помнящее уроки, действует само: ребро ладони бьёт в кадык, локоть со всей силы врезается в челюсть. Он закашлялся, ослабел — этого мгновения хватило, чтобы сбросить его, откатиться, вскочить на одно колено и молниеносно выхватить из внутреннего кармана маленький, но смертоносный дерринджер 410.

Прицел. Выстрел. Идеально.

Дубль.

Вот так, победоносная сцена зафиксирована, спасибо всем за внимание.

Громкое, настойчивое урчание в животе грубо вернуло меня в реальность. Я остановилась посреди незнакомой улицы, опираясь руками о колени и жадно глотая ртом воздух. Достала телефон — 19:58. Неудивительно, ведь проснувшись сегодня в обед, с похмелья, я только лишь влила в себя бутылку воды и отправилась в холодный душ, а потом сразу рванула на пробежку. Голова прояснилась, но теперь тело требовало свою долю.

Подняла голову, моргнула, пытаясь сориентироваться. И похолодела. Меня окружал незнакомый Бруклин. Исчезли ухоженные фасады, их сменили обшарпанные стены, заляпанные гигантскими, агрессивными граффити. Мусор ветром гонял по тротуарам, а из подворотен тянуло сыростью и запахом отчаяния. Это был Браунсвилл. Один из тех районов, о которых предупреждают туристов. Меня так унесло воображение, что я, не глядя, вбежала прямо в самое сердце гетто, в один из самых опасных районов Нью-Йорка.

В животе заурчало с новой силой, сосущая боль в желудке напоминала, что выбор между голодом и опасностью уже сделан. Глубоко вздохнув, я окинула взглядом улицу, анализируя тени в проулках, фигуры в окнах, оценивая угрозу. По спине пробежал ледяной, липкий страх, заставляя сердце колотиться чаще. Адреналин, столь знакомый и почти родной, горькой волной разлился по венам. Я сглотнула комок в горле, опустила голову и открыла карты, найдя ближайший фаст-фуд. Проложив маршрут, двигаюсь по указанному направлению.

Войдя в заведение, я поклялась проглотить как минимум две тысячи калорий. Углеводы — мои верные друзья. Они не прочитают нотаций, никогда не сдадут начальству и не осудят мой выбор мужчин. Заказала всё: куриные стрипсы, картошку фри, чизбургер, соусы, сладкий пирожок и колу без сахара.

За фигурой я все-таки слежу.

Пока оглашала заказ, живот одобрительно урчал. Забрав поднос, я выбрала столик с максимальным обзором, но села спиной к глухой стене, инстинктивно обезопасив тыл. Принялась за еду, и мой мозг, уже прочищенный бегом, по привычке переключился на наблюдение. Я изучала людей, составляя психологические портреты, пытаясь предугадать их намерения.

Крайний столик справа: молодая пара. Она смотрит на него с обожанием, а он с такой же нежностью изучает слои своего бургера. Он что-то оживлённо рассказывает, воспринимая её внимание как данность. Она ловит каждое слово, даже не притронувшись к еде, её пальцы нервно теребят рукав. Она собирается с духом, чтобы признаться. А он слеп и глух к её трепету. Сегодня разобьётся чьё-то сердце. Предсказуемо и грустно.

Столик у окна: женщина средних лет. В её одежде — следы былой элегантности, но сейчас на ней надето первое, что подвернулось под руку. Её взгляд устремлён в никуда, за пределы заляпанного окна. Руки обхватывают чашку с кофе, будто в поисках утраченного тепла. От неё веет тихой меланхолией и силой, рождённой в одиночестве.

Я перевела взгляд левее, и он наткнулся на него. Мужчина в тёмной ветровке, сидящий ко мне боком. Его профиль скрывал капюшон. Вся его фигура была неподвижна, кроме нервно дёргающейся ноги. Когда он подпер подбородок рукой, капюшон съехал, открыв небритое, одутловатое лицо. Но дело было не в нем. Дело было в его взгляде. Пристальном, немигающем, полном нездорового, липкого любопытства.

Прослеживаю вектор направления его взгляда и… это девушка.

Подросток. Шатенка лет шестнадцати, в сетчатых черных колготках, джинсовых шортах и черном джемпере.

Я знала этот взгляд. Это был не взгляд хищника — те хоть подчиняются звериной логике. Это был взгляд больного, разлагающегося изнутри ублюдка. Я буквально чувствовала, как в его голове скрипят шестерёнки, сплетаясь в уродливый план. Как в его глазах загорается мутный огонёк желания, смешанного с одержимостью.

И тогда во мне что-то взорвалось. Гнев, старый, как мои шрамы, горячий и безжалостный, заполнил всё нутро.

Стоп.

Это не твоя война.

Никакой выгоды или вознаграждения. Одна сплошная головная боль.

Пройди мимо. Сделай вид, что не заметила.

Я пыталась затолкать эту ярость обратно, внушая себе равнодушие.

Мне нет до этого дела.

Но это была ложь.

Потому что я до боли, до спазмов в горле, до кома в груди помнила, как сама была той девчонкой. Как отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь — любой прохожий, полицейский, супергерой из телевизора — встал между мной и надвигающимся кошмаром. Чтобы чья-то рука отдернула меня от пропасти. Чтобы кому-то было не всё равно. Чтобы хоть один человек в этом огромном, равнодушном городе увидел не просто наивную дуру, а живого, испуганного человека.

И в тот миг я поняла: я не могу пройти мимо. Потому что если я сейчас отвернусь, то предам не только эту незнакомую девочку в сетчатых колготках. Я предам ту, прежнюю себя, которая так и не дождалась помощи.

Глава 7

Никогда не играйте с женщиной, Вы же не знаете… а вдруг она играет лучше Вас.

Дафна дю Морье

Когда девочка выходит из кафе, мужчина не сводит с её удаляющейся фигуры горящего взгляда. Он медленно поднимается из-за стола и начинает преследование, его движения размеренны и полны хищной уверенности. Адреналин снова бьёт в виски — я не могу просто наблюдать.

Я резко подрываюсь с места, обгоняю его, чётко понимая его гнусные намерения. Через минуту я уже догоняю девочку на тёмной улице и, импровизируя на ходу, окликаю её:

— Эй, извини, но кажется, ты кое-что забыла!

Я незаметно достаю из кармана толстовки двадцатку и протягиваю ей. Она оборачивается, и я успеваю подойти почти вплотную. И тут же жалею об этом. Вблизи я вижу всё отчётливей: детскую пухлость щёк, веснушки на носу, наивный блеск в глазах. Ей максимум четырнадцать. Моё сердце сжимается от внезапной, острой жалости.

В этот момент мужчина, шедший за нами по пятам, грубо проходит мимо, намеренно врезаясь в меня плечом. Я чувствую напряжение его мышц, слышу его сдавленное, злое шипение. Отлично. Пусть его ярость обрушится на меня. Лишь бы этот взгляд, полный гнили и похоти, больше не осквернял ребёнка.

Девочка смотрит то на мою протянутую руку, то на моё лицо.

— П-простите, но это не мое.

— Не может быть. Я сидела рядом и, вставая, увидела эти деньги на полу возле твоего стула.

Девочка хмурится и явно хочет мне что-то возразить, но я, проклиная себя за слабость, перебиваю ее еще не высказанную реплику:

— Как тебя зовут? — и тут же костенею внутри. Зачем я это спросила? Имена стирают границы. Имя превращает незнакомку в личность, к которой начинаешь испытывать что-то большее, чем абстрактная жалость. Это опасно.

Но поздно.

— Мелани.

— Послушай, Мелани, рядом никого не было, и деньги точно не мои. Ты, наверное, не заметила, как они выпали, — я беру её холодную, тонкую руку и вкладываю в ладонь купюру. Она на секунду задумывается, потом кивает сама себе и засовывает деньги в карман шорт.

Хорошая, умная девочка.

И от этой мысли на душе становится ещё тревожнее.

Казалось бы, миссия выполнена. Ублюдок ушёл, ребёнок в безопасности. Но внутри — ни капли спокойствия, лишь тревожная вибрация и щемящее чувство незавершённости. Я глубоко вдыхаю пропитанный грязью и тоской воздух Браунсвилла, пытаясь заглушить этот внутренний вой. Почему? Почему я, всегда ставившая свои интересы выше чужих, не могу просто уйти?

Не найдя в себе ответа, кроме какого-то древнего, животного инстинкта, я с раздражённым выдохом бегу за уже удаляющейся Мелани.

— Не слишком поздно гулять одной? Район, мягко говоря, не для вечерних прогулок, — я смотрю ей прямо в глаза, пытаясь передать всю серьёзность ситуации без лишних страшных подробностей. — Позвони родителям, пусть встретят. Или вызови такси.

— Мама на сутках… а такси я никогда не вызывала. Это наверное дорого, — в её голосе слышится робость.

— Но у тебя же сейчас есть... — я обрываю себя, заметив панику в её глазах. Она боится потратить деньги. Боится гнева матери, упрёков. Эта знакомая, унизительная бедность, которая заставляет рисковать собой, лишь бы не тратить лишнее.

Щемящее чувство в груди сжимается туже.

— Знаешь что? Забудь. Я вызову такси. Тебе не нужно платить. Но ты дашь мне слово, что сразу поедешь домой и больше не будешь одна болтаться по ночам. Обещаешь?

— Обещаю, — она отвечает, а потом с детской непосредственностью спрашивает: — А вы?

Её вопрос, такой простой и искренний, застаёт меня врасплох.

— А я большая девочка, — на моём лице появляется та самая, редкая, невымученная улыбка. — Уже сама завязываю шнурки и всё такое.

Я взъерошиваю её непослушные волосы. Она смеётся — звонко, по-детски беззаботно. И этот звук, будто луч света в грязном переулке, на секунду разгоняет всю мою внутреннюю тьму. В груди расцветает хрупкое, тёплое чувство, которого я не знала, казалось, целую вечность. И я смеюсь вместе с ней, по-настоящему, даря ей ту самую искреннюю улыбку, которую не позволяла себе много лет.

***

Убедившись, что машина с Мелани скрылась за поворотом, а приложение «Убер» показывает её плавное движение к дому, я наконец выдыхаю. Недавно пережитые эмоции были для меня в новинку и отняли неожиданно много сил и энергии, хоть и подарили приятное послевкусие. Чтобы поскорее добраться до дома, решаю срезать путь через тёмный, узкий проулок.

Боль, жгучая и точечная, взорвалась в затылке. Острый, оглушающий удар пришёл сзади, заставивший мир на миг погаснуть. Я, спотыкаясь, полетела вперёд, инстинктивно выставив перед собой руки. Асфальт грубо ободрал ладони, но рефлексы, выточенные годами тренировок и страха, сработали безотказно. Шок и боль я переварила почти одновременно, оказавшись на четвереньках, с гудевшей головой.

— Ты, конечно, старовата и не в моём вкусе, — противный, писклявый голос, слишком высокий для мужчины, прорвался сквозь шум в ушах. — Но ты сама напросилась.

Последовавший скрипучий смех погладил моего внутреннего зверя против шерсти. И он, дремавший до этого, внезапно проснулся, потребовав крови. Последняя фраза стала той самой красной тряпкой, что спустила его с цепи. Я сжала кулаки, чувствуя, как крошки асфальта впиваются в ободранную кожу. Подняла взгляд.

Передо мной стоял он. Тот самый урод, от которого я спасла Мелани. Невысокий, тщедушный, прятавший свою хилость под мешковатой толстовкой. Типичный ублюдок, охотящийся на тех, кто слабее — на детей. Мысль о том, сколько душ он уже сломал, вонзилась в меня острее любого ножа.

Медленно поднялась на ноги, игнорируя ноющую боль в затылке. Он был всего на пару сантиметров выше меня. В его руке поблёскивал клинок, а на губах расползлась мерзкая, ублюдочная улыбка, полная гнилой уверенности. Взгляд обещал боль и страдания. Он был самонадеян. Слишком.

Чёрная и густая ярость закипела во мне, опаляя изнутри. Мне даже не нужно оружие, чтобы справиться с этой мразью. Я позволила ему думать, что он победил, когда он набросился, прижал меня к шершавой кирпичной стене и приставил холодное лезвие к горлу. Наши взгляды встретились. В его глазах, маленьких и тёмных, как крысиные норы, плескалась тупая ненависть и похоть.

И, о да, он был уверен, что уже победил.

— А что, по-другому тебе не дают? — мои слова прозвучали тихо, но с ледяной чёткостью.

Его лицо побагровело, рука с ножом задрожала от бессильной злобы.

Неужели я задела его жалкое, хрупкое эго? Сладкая, тёмная волна удовлетворения накатила на меня.

Так приятно.

Он грубее вдавил меня в стену, лезвие впилось в кожу, почти пуская кровь. Почти.

Его свободная рука потянулась к моим леггинсам.

Ну, хватит играться.

Пора развлекаться.

Моё движение было одним, отточенным и смертоносным взмахом. Левая рука перехватила его запястье с ножом, выворачивая сустав с оглушительным, сочным хрустом, пока правая с силой отталкивает его щуплое тело. Он захрипел, и я услышала, как нож с лязгом отскакивает по асфальту. Он согнулся пополам и там его лицо уже встречает мое колено и в эту же секунду мой локоть со всей силы обрушился ему в основание черепа.

Его крик — визгливый, полный боли и страха — был самой сладкой музыкой, что я слышала за долгое время. Он рухнул на колени, захлёбываясь рыданиями, умоляя остановиться.

Какой жалкий. Я ещё даже не начала.

Я схватила его за шиворот и силой подняла на ноги. Ссутулившись, он стал ещё ниже, ещё ничтожнее. И тогда я обрушила на него град ударов. Кулаки, привыкшие к боли, молотили по лицу, по рёбрам, по мягким тканям. Он не сопротивлялся, лишь мычал и захлёбывался собственной кровью. Это немного разочаровывало — я жаждала борьбы, а получила избиение. Но мысль о том, что это существо ломало жизни десятков таких же, как Мелани, наполняла каждый удар праведной, карающей силой.

В завершение я схватила его за плечи, удерживая в полубессознательном состоянии, и с диким, животным рывком вогнала колено ему в пах.

Раз. Другой. Ещё.

Я повторяла это снова и снова, пока чёрная ярость не перестала пульсировать в висках и не сменилась безразличным спокойствием. Чувство исполненного долга, горькое и безрадостное, расцвело в груди.

Мои проснувшиеся звери внутри довольно замурлыкали.

Когда я разжала пальцы, его тело безжизненно шлёпнулось в грязную лужу. Я сделала шаг назад, склонив голову набок, и холодно, без тени сожаления, полюбовалась своей работой. Внизу живота зашевелилось знакомое, тёмное удовлетворение, разливаясь по телу тягучей волной. Уголки губ сами потянулись вверх — я улыбалась. Широко и некрасиво, стоя над окровавленным телом в тёмном переулке.

Я чувствовала себя заново рождённой. Мне определённо нужно было что-нибудь побить.

И давно.

Развернувшись на пятках удалилась с места преступления. Вытерла окровавленные руки о бордовые леггинсы — так удачно выбранные сегодня в цвет мести и крови. Накинула капюшон, скрывая лицо, и достала телефон.

Сила, которая прорвалась сквозь меня, оставила после себя ступени в душе. Следы, по которым теперь обратно не пройдёшь и которых не сотрешь. Я знала, что это изменит меня, потому что увидела, на что способна. Мир любит думать, что женщина — это жертва по умолчанию. Я только что нарушила этот сценарий. И теперь мне предстоит жить с горьким знанием: иногда справедливость — это не прощение, а акт безжалостного возмездия.

Я набрала номер Марка и, не дав ему сказать ни слова, прежде чем страх или раскаяние успели меня настигнуть, заявляю:

— Я в деле.

Глава 8

Как чаша весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш поддаётся воздействию очевидности.

Мишель де Монтень

Мое зажатое и обездвиженное тело, находится посередине заднего сидения такси между Кларой и Марком. Они решили отпраздновать мое присоединение к их команде и уже несколько успешно выполненных заданий, а у Клары, как по-волшебству, оказалось три пригласительных на закрытое мероприятие. В одном из заведений Бруклина, что уже выглядит достаточно сомнительно. Перспектива оказаться в помещении полном незнакомых людей, да еще и без возможности притворится другим человеком сжимает горло от подступающей паники. Мне казалось, лучшей альтернативой отпраздновать было бы не напиваться в кругу чужой компании, а снова выйти на охоту и покалечить очередного подонка.

Но кто, я такая, чтобы иметь собственное мнение.

Я так вошла во вкус своей новой миссии, что больше не чувствую себя покинутой и не впадаю в уныния, занятая новым развлечением. Правда, иногда я заигрываюсь. Иногда контроль над рассудком выскальзывает, как нож из пальцев. В эти моменты, когда чужая теплая кровь окрашивает мои руки, а их крики складываются для меня в симфонии, я чувствую себя богиней возмездия. Непобедимой. Отомщенной. Тяжело остановится, когда ощущаешь такую власть над кем-то.

Марк и Клара, конечно, не контролируют меня напрямую, но они — мой якорь. Те, кто не дает сорваться в самое пекло и переступить последнюю черту. Эти двое неустанно следят за моим душевным состоянием. Словно это я — чудовище, от которого могут пострадать невинные. И сегодня они решили, что хватит с меня карательных действий и пора переключится и позволить себе расслабиться.

Пфф.Можно подумать, я напрягалась.

Нянчатся со мной, как с травмированным ребенком или с психически нездоровым человеком.

Словно они что-то знают.

Как пояснила Клара, сегодня в хипстерском баре проходит закрытый показ работ того самого «взорвавшего» арт-сцену юного дарования, Аларика Хэнси. Мне не понять, что заставило ее променять любимые заведения Верхнего Ист-Сайда на эту бруклинскую подворотню. Ее оправдания насчет «уникального таланта» не вызвали у меня ни капли доверия, несмотря на ее подлинную страсть к искусству. Но споры казались бессмысленными. Я уже сижу в такси и еду куда они хотят.

До Бруклина мы ехали под восторженные речи Клары о невероятном таланте Аларика, когда в бурных реках моих вен все еще плескался адреналин после недавнего задания. И тогда я твердо решила, что пережить этот вечер в трезвом уме — выше моих сил.

Наше такси останавливается у нужного нам бара. Выйдя из машины Клара берёт меня под руку, а Марк встает по другую сторону и мы заходим в заведение.

Этот бар был похож на кают-компанию старинного корабля, застывшего в самом сердце ночного города. Вдоль стен, обшитых тёмным деревом, стояли массивные П-образные диваны из потёртой кожи, обрамляя небольшие столики-сундуки.

Прямо напротив входа, от стены до стены, тянулся величественный барный стойка, доминируя в пространстве. Его главным украшением была огромная витражная розетта за стойкой, на которой из разноцветного стекла была выложена ундина — морская дева, чьи сине-зелёные волосы растворялись в пучине, переливаясь в свете скрытой подсветки.

По обе стороны от витража вздымались вверх, как паруса, стеллажи из тёмного дуба, уставленные бутылками всех мастей и калибров. Их стекло мерцало изумрудными, янтарными и рубиновыми огоньками, отражаясь в полированной столешнице.

Приглушённый свет исходил от бронзовых корабельных фонарей, свисавших с балок, а со стен, словно иллюминаторы, глядели полотна в богатых рамах. На них бушевали морские штормы и проступали из тумана очертания мифических существ. Полагаю, их автор — тот самый мужчина, что восседал за стойкой, уже изрядно поддавший, но не растерявший харизму. Он что-то рассказывал, озаряясь не вполне трезвой, но искренней улыбкой, а плотное кольцо гостей — мужчин и женщин — ловило каждое его слово, поддакивая и смеясь. Эта картина живого общения довершала атмосферу, в которой уютная интимность сплеталась с духом авантюры и потерпевшего кораблекрушение шика.

— Аларик Хэнси, — кивает подруга в сторону оживлённой группы у бара. — Вон тот худощавый паренёк, что растекается по стулу с видом творческого истощения. Наше юное дарование.

Взгляд скользит по скромно одетому смуглому юноше с ослепительной, почти неоновой улыбкой. Но моё внимание приковывает другая фигура. По левую руку от художника, будто магнитная аномалия, стоит высокий светловолосый парень. Он непринуждённо скрестил ноги, опёрся локтем о стойку, и в этой позе — безраздельная власть. Словно бар, город и все звёзды над ним — его личные владения.

Круг его почитателей сомкнулся, как живая стена, перекрыв обзор. Лишь на мгновение мне удалось поймать и зафиксировать в памяти образ: уверенность, исходящую от него почти осязаемыми волнами, и бесспорную привлекательность.

— Пойду, познакомлюсь с ним, — Клара уже сделала шаг в сторону бара.

— С кем? — автоматически спрашиваю я, чувствуя подвох.

Она лишь загадочно смеётся и перебрасывает Марку быстрый, полный тайного смысла взгляд.

Что они затеяли?

— С художником, с кем же ещё? — её голос звучит сладко, как патока.

— А я схожу возьму нам выпить. — Подхватывает Марк.

И оба моих друга, перешёптываясь, как заговорщики, направляются к бару, бросая меня на произвол судьбы посреди незнакомой обстановки.

Предатели.

Кожа пылает от множества испытующих глаз. Это не какое-то светское мероприятие, не думаю, что мой внешний вид отличается от остальных присутствующих. На мне короткий кремовый кроп-топ с длинным рукавом, скрывающим паутину мелких шрамов. Длинная струящая юбка цвета молочного шоколада с разрезом на левой ноге, доходящим до бедра, призвана выполнить ту же задачу. Значит не мои шрамы привлекают изучающие взгляды. В глазах голубые линзы, что тоже исключает возможность интереса к моей гетерохромии. На всякий случай, оглядываю руки, убеждаясь что они не запачканы кровью. Марк забрал меня прямо с заброшенного завода, где я приводила в действие свое последние задание. Но доставил не обратно домой, а привез к Кларе, где меня уже ждали их коварный план и сегодняшний лук.

Заправляю непослушную прядь за ухо и окидываю взглядом толпу вокруг.

О.

О-о..

Всё, что я вижу вокруг — это монохромное море. Изумрудно-чёрные бархатные пиджаки, ослепительно-белые шёлковые блузы, строгие графитовые платья. И я — единственное коричнево-кремовое пятно в этой выверенной чёрно-белой симфонии. Я не просто выделяюсь. Я — диссонанс.

Спасибо, дорогая Клара. Ты же прекрасно знаешь, как я обожаю быть «белой вороной».

Несмотря на расслабляющую атмосферу бара, я инстинктивно съёживаюсь. Чтобы отвлечься, подхожу к картинам на правой стене, делая вид, что поглощена искусством. Медленно двигаюсь вдоль стены, лишь скользя взглядом по полотнам. Современное искусство — не моя стихия.

Бокс? Да.

Стрельба? Определенно.

Метание ножей? Абсолютно.

Но искусство? … Эта страсть Клары. А я люблю свою подругу, хоть и не умею выражать это чувство. И когда я делю с ней её интересы, я надеюсь, что она понимает — это мой молчаливый способ сказать, как много она для меня значит.

Останавливаюсь у столика посередине зала, прикованная к месту необычным полотном. На нём — два лица одного шторма. Слева — яростный Посейдон, чья борода сплетена из пенящихся волн, а в глазах бушует буря, готовая разорвать в клочья любой корабль. Справа — спокойный, умиротворённый бог морей, взирающий на утихшую гладь, где в прозрачной воде танцуют косяки серебристых рыб. Какое-то знакомое, едва уловимое чувство зреет в груди, заставляя сделать шаг ближе, чтобы рассмотреть мазки.

И тут же оглушительный звон разбивающихся бокалов оглушает пространство — я задела бедром край стола. Чёрт. Жар стыда мгновенно разливается по щекам.

— Ничего страшного, — раздаётся голос сквозь звенящую тишину.

Поднимаю взгляд. На другом конце стола, под двойным портретом морского бога, сидит девушка в белом топике со спущенными плечами. Густая копна волос цвета махагони обрамляет миловидное лицо, а большие, круглые глаза с любопытством, граничащим с дерзостью, изучают меня.

— Выпьешь со мной? — в её взгляде вспыхивает что-то стремительное, что я не успеваю классифицировать. — Все пошли «облизывать» Аларика, — она рисует в воздухе кавычки, — а я, как невежа, в его искусстве ничего не смыслю.

— Они оставили меня одну с двумя бутылками, так что я не жалуюсь.

Ее потемневший взгляд прошелся по моей фигуре, когда она произносит:

— Но такая красивая компания мне не помешает.

Последнее произнесено с медовой улыбкой и тошнотворно-сладким голоском. Сжавшиеся внутри мышцы от посторонних взглядов сами не расслабятся, да и кто я такая, чтобы отказываться от халявной выпивки и возможности хоть на минуту перестать быть «белой вороной»?

Улыбаюсь в ответ, беру из её руки хрустальный бокал, делаю большой глоток и…

Шампанское. Естественно.

Терпеть не могу эти пузырьки, щекочущие внутренности.

Никогда не понимала этой всеобщей любви к данному напитку преисподней. Невкусное, протыкает нёбо тысячей иголок и щекочет нос. И если немного перебрать вступаешь в дебаты со своим желудком на тему ядерной войны сейчас или вулканических извержений на утро.

Худшее похмелье в моей жизни.

— Как насчет сесть со мной и помочь мне все это выпить? — не дождавшись ответа, продолжает. — А после можем пойти куда-нибудь… в более уединенное место?

Она игриво двигает бровями и снова наполняет мой бокал, откидывая волны рубиново-медных волос за плечо, но я вежливо отказываюсь одновременно охреневая от такого неприкрытого подката.

— Спасибо за предложение. За оба. — И тут в моей голове рождается великолепная, как мне кажется, идея. И роль. — Но я уже приехала сюда с одной девушкой. Будет невежливо, если уеду с другой.

Несколько секунд вглядываюсь в её тёмные глаза, проталкивая нужный смысл. Заметив в них понимание, смешанное с разочарованием, разворачиваюсь и отхожу, чувствуя, как с плеч падает тяжёлый груз.

Огибаю шумный фан-клуб у барной стойки. Плавно лавируя между гостями, как корабль между айсбергами, пересекаю зал. Лёгкие мурашки пробегают по правому боку, поднимая волоски на шее, но я игнорирую это навязчивое ощущение чужого внимания.

Останавливаюсь у следующей картины на стене, изображающей старый парусник на мели, с разорванными парусами, о которые бьётся яростный прибой. Незаметно оглядываюсь, проверяя, чьи взгляды прилипли к спине.

Никого.

Странно.

Бросаю взгляд через плечо на столик с похотливой незнакомкой. Она уже увлеклась разговором с высокой худощавой девушкой, их головы склонились близко друг к другу. Необъяснимый, острый укол ревности пронзает меня, и внизу живота растекается горячая, тягучая волна.

Что со мной?

Трясу головой, прогоняя дурман.

Как давно у меняне было секса?

Сроки исчисляются уже не неделями, а месяцами. Слишком долго.

Перевожу взгляд левее и вдруг проваливаюсь в бездну пары серо-голубых глаз.

Вот ты где.

Парень, что стоял у бара рядом с художником.

Его волосы, на пару тонов темнее моих, растрёпанны, словно после шторма.

Он полулежит на диване, запрокинув голову, и его взгляд, тяжёлый и пристальный, прикован ко мне. Белая рубашка, мягко ложась на рельеф мышц, расстёгнута на три пуговицы, обнажая загар и обещая, что под тканью скрыт идеальный атлас кожи.

Какой очаровательный.

Он медленно проводит языком по приоткрытым губам, и моё внимание прилипает к его рту. Я тихо всхлипываю, мысленно стону, отмечая его пухлые, влажные губы. Неужели у парня они могут быть шикарнее моих?

Молниеносный вывод: этот мужчина — идеальное средство от моего сексуального голода.

Но тут же замечаю его руку, лежащую на плече моей несостоявшейся соблазнительницы.

Они вместе?

Сокрушительное разочарование, тяжёлое и холодное, как якорь, повисает на плечах. Я далеко не скромница, но влезать в чужие отношения — за гранью моих принципов, какими бы гибкими они ни были.

С ноткой сожаления отворачиваюсь от живого произведения искусства к искусству, висящему на стене.

Словно почувствовав моё уныние, справа ко мне подлетает Клара с видом человека, только что прошедшего минное поле. Её лазурные глаза озорно блестят, а на губах играет коварная усмешка. Молча она суёт мне в руки жёлтый, ребристый стакан в виде ананаса, не глядя чокается своим розовым кораблём-кружкой нелепой формы и, хихикая, растворяется в толпе.

Хихикая.

Провожаю её суженным от подозрения взглядом. Рассматриваю трофей — тот ещё удар по вкусу. Выковыриваю красную трубочку и делаю глоток. На вкус коктейль ещё ужаснее, чем на вид. Приторно-сладкая бурда, в которой тонет любой намёк на алкоголь. Что-то со вкусом сахара, кокоса, ананаса и опять сахара. Плюсуем к списку завтрашних недугов выходящие из меня жидкости цвета радуги и сахарную кому. Решительно опрокидываю её в себя, чтобы затопить ненужные эмоции.

Я все еще чувствую электрический ток, ласкающий позвоночник, но решаю сделать вид, что нет в мире ничего интереснее этой странной картины, похожей на водоворот, затягивающий в пучину.

Прохожу дальше, механически скользя взглядом по полотнам с кораблекрушениями и сиренами, и провожу ещё несколько минут в мнимом одиночестве. Останавливаюсь у последнего изображения — абстрактной бури из синих и зелёных красок, в которой никак не могу найти смысл. Отхожу дальше, меняя угол обзора, и краем глаза ловлю тёмную вспышку движения слева.

Взгляд выхватывает узкий, неприметный дверной проём, за которым угадывается тёмный коридор. Не думая ни секунды, направляюсь внутрь, словно гонимая самим Посейдоном. За поворотом обнаруживаю старинную деревянную лестницу, ведущую наверх.

Поднявшись, оказываюсь в другой, совершенно иной реальности. Тихая комната, похожая на капитанскую каюту: те же тёмные деревянные панели, но здесь царит уют. Справа потрескивает огромный камин, отбрасывая танцующие тени на три глубоких кожаных кресла. Слева — во всю стену, от пола до потолка, тянется витражное окно, изображающее русалку, играющую с дельфином, и открывающее вид на весь бар внизу. Вот он, идеальный наблюдательный пост.

Немного пошатываясь от выпитого, захожу внутрь и медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Полная тишина. Ни души. Похоже, об этом месте знают не все.

Подхожу к окну, чтобы найти внизу своих друзей, но не могу это сделать в черно-белом море тел. Разочарованно отворачиваюсь и замечаю в углу, слева от камина, старинный напольный глобус. Подхожу ближе. Его поверхность покрыта картой мира XVII века с морскими чудовищами и каравеллами. Провожу указательным пальцем по Атлантическому океану, и раздаётся мягкий щелчок. Верхняя половина глобуса отъезжает в сторону, открывая внутри мини-бар с двумя полками для бокалов и коллекцией элитных напитков.

Напольный глобус-бар. Гениально.

Не могу сдержать детскую радость, легонько подпрыгиваю на месте и радостно хлопаю в ладоши. Провожу пальцами по бутылкам и натыкаюсь на желанную находку.

Оооо, а что это у нас тут?

«Monkey 47». Настоящий, взрослый алкоголь, а не те кукольные сиропы внизу.

Наливаю себе щедрую порцию, с наслаждением разбавляю тоником, бросаю кружочек огурца, лёд и… делаю первый глоток.

Ммм, блаженство.

Закрываю глаза, позволяя терпковатому вкусу разлиться теплом по венам.

— Такие звуки при подобных обстоятельствах мне слышать ещё не приходилось, — раздаётся за моей спиной низкий, бархатный голос, в котором плещется сама ночь и обещание чего-то запретного.

Глава 9

Страх — всегдашний спутник неправды.

Уильям Шекспир

Вздрагиваю от неожиданности, беззвучно шепча ругательство. Дрожь пробегает по спине, и я едва не роняю стакан.

Звуки?

Неужели я снова мычала от удовольствия, пробуя напиток? Проклятая привычка.

Глубоко вдыхаю, выравнивая дыхание, и медленно поворачиваюсь на звук того бархатного голоса. Делаю невозмутимый глоток, прежде чем окинуть его оценивающим взглядом с головы до ног.

— Теперь приходилось, — произношу, надеясь, что в голосе слышны лишь лёд и сарказм.

Мир, который я знала, был высечен из угля и окутан туманом. Тихим, скрипучим местом, где улыбки стоили дорого, а слова весили больше, чем казались. Я научилась скользить по его поверхности тенью, не оставляя следов. Свет обжигал, он был синонимом боли.

А потом я увидела его.

Это было не похоже на удар молнии. Скорее, как если бы в наглухо зашторенной комнате одна из панелей медленно отъехала, впуская тонкий, золотой луч. Он непринуждённо стоял в дверном проёме, облокотившись о косяк. Его глаза изучали меня, словно найденную на дне моря жемчужину. Он не был ослепительно красив, но когда он поднял глаза и они встретились с моими, во мне что-то перевернулось.

— Считай, тебе повезло, — вырывается у меня, прежде чем я успеваю запереть эту дерзость внутри.

Его глаза вспыхнули огнем на долю секунды, прежде чем он успел это скрыть. Злость или интерес? Я не успеваю понять.

— Очень дерзкое высказывание для девушки, стоящей в моемкабинете моегобара и, пьющую мой алкоголь из моеголюбимого бокала. — его голос пульсирует тёплыми, обволакивающими нотами.

Упс.

Он подошёл ближе, и воздух между нами слегка дрогнул, как тонкая струна, только что натянутая и готовая лопнуть. В его глазах сверкнула тихая искра любопытства, не лишённая смятения.

Импровизируй.

Делаю невозмутимое лицо безразлично произнося:

— Ну…нигде не написано, что это вашстакан, вашджин или бар. — парирую, снова поднося бокал к губам. Попробуй только отнять. — И мне казалось, специальные гости могут свободно перемещаться по помещению. По крайней мере, -- с наглым вызовом говорю я, -- именно это обещало моё приглашение.

По крайней мере, так говорила Клара по пути сюда, когда воодушевленно рассказывала о предстоящем мероприятии.

Я в душе не чаю, где она раздобыла эти специальные пригласительные и, честно говоря, мне плевать.

Он пересекает комнату и останавливается у панорамного окна.

— Совершенно верно. Для особых гостей есть секретная зона за баром, — кивает вниз. — Позвольте проводить вас туда.

В два шага он оказывается передо мной. Я сопротивляюсь порыву отступить, чувствуя, как предательское тепло разливается по жилам.

Эти губы... Мысленно рискую утонуть в фантазиях о том, на что они способны.

Так, соберись!

— Напиток можете взять с собой.

Он улыбается кривой улыбкой, явно наслаждаясь моим замешательством. От вибрации его голоса вкупе с обволакивающим мое тело теплом у меня невольно подкосились колени. От него пахнет зеленым яблоком, сигарами и утренним бризом.

Я сглатываю.

— Какое великодушие.

— Пользуйтесь моей добротой. — наклоняется он, и его губы почти касаются моего уха. Шёпот обжигает кожу.

О, я хотела бы воспользоваться не только этим. Уверена эти губы сложились бы в прелестный пазл с некоторыми моими частями тела.

Но его девушка? Мысленный детектив включается на полную: та девушка внизу явно не была склонна к моногамии. Целовалась с другой, заигрывала со мной... Слишком вольное поведение для пары. Значит, они не вместе. Возможно, родственники? Кузены? Брат и сестра? Да, с этим можно работать. Внутренне поздравляю себя с блестящей дедукцией.

— Мы так и не познакомились, — он нарушает мои размышления.

— Нам под силу исправить это упущение, — игриво улыбаюсь, накручивая прядь на палец и допивая джин. Голова идёт кругом, но я мастерски маскирую опьянение.

Он ухмыляется в ответ и неожиданно заводит руку за мою спину. Я инстинктивно отшатываюсь, задевая бёдрами глобус-бар, и едва не опрокидываю всю коллекцию. Но его рука уже ловит меня за талию, спасая от падения. В другой он держит бутылку виски — видимо, это была его изначальная цель. Вот же чёрт. Волна смущения накатывает, и я высвобождаюсь из его хватки. Моё тело отреагировало на прикосновение с тревогой, будто чувствуя подвох. Будто есть что-то неправильное в том, чтобы эти руки касались меня.

Но я хочу этих рук. Хочу ощутить их на своей коже. Хочу ощутить мягкость его губ и твердость его тела.

Что за черт?

Противоречие сводит меня с ума.

Наполнив стакан, он делает долгий глоток, его адамово яблоко дергается вверх, а я и не замечаю, как завороженно уставилась на него.

— Меня зовут Сильван, хотя, полагаю, вам это и так известно.

— С чего вы так решили?

— В приглашении указан спонсор вечера. Уверен, вы заметили, раз уж изучили даже мелкий шрифт о спецгостях.

— Ах э-это, — закатываю глаза, делая легкомысленный жест. — Разумеется.

Разумеется, я бы заметила, если бы вообще открывала эти чёртовы пригласительные.

Импровизируем.

— Но откуда мне было знать, что вы и есть тот самый Сильван?

Он тихо смеётся, откидывая светлые пряди со лба.

— Кажется, вы единственный человек в этом городе, кто не знает, как выглядит местный «Ричи Рич».

А это еще кто?

Делаю мысленную пометку погуглить о Сильване и этом Ричи, кто бы это ни был.

— Что ж, Сильван, — протягиваю руку для рукопожатия, — приятно познакомиться.

Короткая пауза выдаёт мою неуверенность. Но я не на задании. Этот мужчина — потенциальное удовольствие, а не цель. Решаюсь на правду.

— Я — Кая.

— Мне вдвойне приятно, Кая. — он берёт мою ладонь, переворачивает и касается губами тыльной стороны. Его губы задерживаются на коже дольше, чем нужно. И я не возражаю. Потому что...

О, Боги, эти губы.

— А полное имя?

— Это и есть полное имя, — отвечаю резче, чем планировала.

— Что ж, тогда пойдемте.

— Куда?

— Исправлять упущение.

Глава 10

Пойдем со мной! Ты пожалеешь … Но тебе понравится!

Анна Аскерольд

Спустившись на первый этаж, Сильван подвел меня к своей компании у барной стойки — той самой, где я впервые его заметила. Он представил меня своим друзьям с театральным пафосом. Я одарила всех сияющей улыбкой, за которой скрывалось решительное «имена запоминать не буду, простите, место в памяти занято каталогом оружия».

Последние минут пять Сильван увлеченно беседовал с приятелем о современных инсталляциях, что на мой взгляд выглядело как спор о том, как лучше разложить мусор по художественным кучкам. Я сидела на барном стуле, лениво постукивая ногтями по стеклу. В руках держала холодный стакан с недопитым джином, в нем отражались блики света и мои собственные тени, которые прятались за цветными линзами и норовили поглотить меня.

Внезапно передо мной, словно джинн из бутылки, возник Марк и сунул в руку бокал белого вина. Я машинально осушила его за два глотка, словно тушила внутренний пожар. Когда он направился к соседнему столику, я уже собралась последовать за ним, но теплая ладонь легла на мою талию, останавливая.

— Я взял на себя смелость заказать выпивку, — раздался за моей спиной знакомый бархатный голос.

Развернулась и встретилась взглядом с Сильваном. Рукава его рубашки были теперь закатаны до локтей, обнажая предплечья, которые явно знали, что такое спортзал. Взгляд скользнул по моей фигуре с явным одобрением.

— Прости мое любопытство, но … откуда это?— его глаза задержались на шраме, пересекающем правую бровь.

Я усмехнулась. Не потому, что вопрос был неуместным, а потому, что отвечала на него чаще, чем «здравствуйте».

— Это маршрутная карта моего будущего, — сказала я, нарочито картинно вздохнув. — Его нарисовала судьба, но не на стене, а прямо на лице.

Он сделал паузу, переваривая, а я тем временем подумала: возникновение моих шрамов, и в правду, определило мою судьбу. Если бы не ужасы той злополучной ночи, не та разрушительная авария, где бы я была сейчас?

Была ли жива? Была ли счастлива и любима?

Или проходила бы через новые виды пыток и страданий?

Нет, шрамы — это следы когтей моих зверей. Мой недуг и моя сила. Это карта, по которой можно найти дорогу домой, если ей позволить говорить.

— Если хочешь узнать историю каждого, придётся купить мне ещё несколько таких коктейлей, — закончила я, игриво подмигнув.

Он усмехнулся и отпил виски. В этот момент бармен поставил передо мной новый стакан, с искусством настоящего алхимика наполнив его серебристой жидкостью.

Сделала глоток — и вкусовые рецепторы взорвались фейерверком. Благодарно смотрю на бармена. Не знаю точно что это, но отчетливо ощущаю хороший джин, вкус корицы и яблока.

Да хранит Боженька тебя и твою профессию.

Делаю несколько медленных глотков, наслаждаясь изобилием вкуса и отменным качеством.

Рокочущий звук прокатывается по моей коже, словно теплый ветер в осеннем парке. Смех Сильвана глубокий, но не резкий, уверенный, но искренний.

Мой взгляд метнулся к его лицу. Я слишком много внимания уделила его губам, что не заметила линию скул, такую острую, что можно порезаться. Его серо-голубые глаза, как туманное утро перед рассветом и в них не было ни капли привычной мне брони. Ни насмешки, ни расчета, ни усталой скуки. В них томится спрятанное солнце, и в этом блике я увидела то, о чем читала только в старых, наивных романах — искренность. Чистую, почти невыносимую.

— Видишь что-то, что тебе нравится, красавица?

Лучезарная улыбка украшает его лицо, а в глазах загораются искорки озорства и, кажется, что он светится изнутри. От него веет спокойствием теплого вечера у камина и уютными прогулками по берегу озера. Это вызывает у меня лёгкую улыбку, скрытую под маской безразличия. Я отмечаю каждый штрих его не как идеал, а как подсказку к характеру. Как холодный блеск глаз констатирует с теплом кожи, как спокойствие полных губ говорит о внутреннем мире.

С высоты своего опыта я научилась за пару секунд понимать натуру человека и чувствовать представляет ли он угрозу. Сильван же кажется добродушным славным золотистым ретривером, хоть и с легкостью может соблазнить 98% присутствующих в баре. Он не старается произвести впечатление, не ищет выгоды.

Мне определенно нравится его энергетика.

Думаю, ему можно доверять.

— Я смотрю только на то, что мне нравится. — Отвечаю скорее с оскалом, чем с улыбкой.

— Значит ли это, что ты проводишь всё время перед зеркалом?

Сначала я лишь удивлённо подняла бровь, а потом неожиданно для себя рассмеялась. Искренне, громко, забыв о своей обычно каменной маске. Этот смех вырвался наружу, словно прорвав плотину.

Чёрт. Кажется, он меня разоружил. Или это джин так подействовал?

Сильван снова предложил пройти в «секретное место». На этот раз я почувствовала, как где-то внутри скребётся любопытство, пересиливая голос разума.

Мы прошли за барную стойку, к неприметной панели из тёмного дерева. Сильван приложил ладонь, и стена с тихим щелчком отъехала в сторону, словно секретная дверь в потусторонний мир. Дверь — которую не найти на карте ни одного путеводителя.

— Та-дам! — он сделал театральный жест.

— Добро пожаловать в моё надёжное убежище от скучных разговоров об искусстве.

Я заглянула внутрь, оценивая обстановку.

— Надеюсь, там нет его картин, — кивнула я в сторону Аларика. — А то мои звери могут не оценить.

Сильван рассмеялся, пропуская меня вперёд.

— Обещаю, только выдержанный виски и хорошую музыку. Если, конечно, ты не боишься.

— Милый, — сказала я, проходя мимо него и нарочито медленно проводя пальцем по его рукаву, — я пережила похмелье после шампанского. После этого бояться уже нечего.

Глава 11

Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Ницше

Когда я зашла в комнату, кожу на лице нежно коснулся дым от сигар, а нос заполонил запах дорогого парфюма, кожи и летнего ливня. В этом укромном пространстве воздух стал плотнее, стены шептали свои секреты, а его рука нашла мою и задержалась. Я ощутила, как холодная поверхность стекла моего бокала контрастирует с теплом его ладони.

Секретное место оказалось маленькой комнаткой без окон с приглушённым светом и зеркалами вокруг, которые отражали не только лица, но и хрупкость теней наших намерений. На стенах висели карты звёзд, будто кто-то нарисовал небо здесь, чтобы напомнить о бесконечности, которую мы ищем в каждом разговоре, который не хочется заканчивать.

Внутри темнее, чем в в основном помещении, и мне требуется пара минут чтобы зрение привыкло к тусклому, едва уловимому освещению. Оно выхватывало из мрака детали: стены, драпированные тяжелым шелком цвета спелого вина, и мебель из темного, почти черного дерева, чьи резные узоры казались застывшими тенями. Стены, вмятые временем и тяжелыми тайнами, и коричневый протертый ковер под ногами, словно напоминание, что секреты здесь не рождаются сегодня, а были здесь годами.

В дальнем правом углу, подобно темному солнцу, стоял массивный круглый стол, за ним — полукруглый диван, занимавший треть пространства. На столе, как дары неведомому божеству, располагались фруктовая и сырная тарелки, а также три бутылки разного спиртного: игристое шампанское, янтарный виски и джин.

Но нас здесь только двое. И насколько мне известно, никто из нас сегодня не пил шампанское.

Сначала я уловила запах — аромат жженого сахара, смешанный с пудровой нежностью розы. Потом легкий, почти призрачный ветерок колыхнул подол моей юбки. И лишь тогда я увидела волны рубиновых волос, когда в комнату за нами вошла уже знакомая девушка в белом топе. Она появилась ровно так, будто шагала по нотам давно разученной пьесы: ее движение было идеально выверенным жестом, улыбка — отточенным до блеска лезвием. Прошла мимо, не удостоив нас взглядом, и бесшумно опустилась на диван, заполнив пространство вокруг себя безмолвной претензией на власть.

После недолгого, демонстративного изучения обстановки ее тяжелый и потемневший взгляд остановился на Сильване, затем медленно спустился ниже и впился в наши сцепленные руки. И в тот миг, прежде чем на ее лице расцвела милая, беззаботная улыбка, я уловила в ее глазах короткую, яркую вспышку.

Настроение испортилось, а надежды и планы полетели к чертям, когда я прочла в ее взгляде не просто ревность, а нечто более древнее и дикое. Мгновенное острое раздражение и может быть усталость, может быть дикое презрение к тому, что надо играть. А еще там был холодный, мгновенный расчет, переплавленный в действие.

Значит, все-таки они пара.

Мое движение было медленным и нарочито плавным, будто я выпускала из рук птицу, которую боялась спугнуть. Я аккуратно высвободила свою руку из его ладони. Кожа на мгновение сопротивлялась разлуке, потом тепло ушло, оставив лишь призрачное воспоминание о прикосновении.

Именно в этот миг я должна была уйти. Дверь была в трех шагах. Но я осталась. Не из-за страха и не из-за внезапной глупости. А потому что увидела в Сильване то, что знала в себе: ту же самую, почти физическую жажду — сорвать все маски, добраться до сути, какой бы жестокой она ни была. Это было похоже на встречу с единственным свидетелем твоего преступления.

— И что, интересно, ты хочешь здесь увидеть? — мой голос прозвучал тихо, но в нём не было ни капли прежней игривости. Только сталь.

Он ответил громче, чем требовалось, будто эти слова были предназначены не мне, а кому-то еще в полумраке комнаты.

— То, что скрыто за тем, чем мы становимся на виду.

Он сделал паузу, его взгляд стал острым, как лезвие.

— Мне кажется, что здесь можно увидеть не то, что уже известно и надоело, а то, чем мы можем стать... если однажды решимся сказать правду. Полную, без пауз и купюр.

Я посмотрела на него — и всё, что я видела в нем раньше, та игривая искорка, тот внутренний свет, что подсвечивал его изнутри, — исчезло. Сделав паузу, он посмотрел на меня, и это был уже совсем другой взгляд. Пропала та самая искренность, что заставила меня расслабиться. Теперь его глаза были пустыми и холодными, как экран выключенного телефона.

Началась какая-то игра. И я, похоже, была в ней разменной монетой.

Щупальца паники прикоснулись к позвоночнику.

Подойдя к столу, к своей девушке, его движение было исполнено странного, почти ритуального снисхождения. Он погладил ее по голове, точно ручную собачку, и она прильнула к его ладони, зажмурившись, с блаженной, подобострастной улыбкой на губах и немой благодарностью в глазах. Затем мужчина развернулся ко мне, небрежно облокотившись бедром о край стола, скрестив на груди руки и переплетя ноги в лодыжках — поза полного, безраздельного доминирования. И все же, несмотря на разительную перемену в нем, я не чувствовала исходящей от него прямой угрозы. Во всяком случае, не в этот момент. И не от него.

Две пары потемневших глаз уставились на меня.

Одни его — холодные выжидающе, другие ее — ревнивые оценивающие.

Тревога пришла как незваный гость: сначала тихо, чуть заметно, как вибрация в стекле, а затем выросла, раздуваясь в груди до невыносимой громкости. Мое сердце начинает биться не как обычно, а будто кто-то стучит в бронзовый барабан — ровно, настойчиво, до головокружения. Дыхание становится плоским и быстрым; каждый вдох будто просвечивает меня насквозь, и в лёгких остается пустота, которую никак не заполнить.

— Мы не успели представиться, — пропела девушка, и ее голос прозвучал, как фальшивая нота в тишине. — Меня зовут Хлоя.

— Кая, — выдавила я, и мое имя показалось мне чужим.

— Какое прекрасное имя! — воскликнула она, и ее возглас был слишком громким и неестественным. Вместе с этим Хлоя резко хлопнула в ладоши, жест был театральным и пугающим.

Но даже сквозь этот шум я услышала.

Услышала за спиной скрежет двигающейся стены, сухой щелчок замка и глухой, окончательный стук закрытой двери, блокирующейся намертво.

Твою мать.

Слова пронеслись в голове раскаленным свинцом, сжигая все на своем пути.

Рука Хлои властно и привычно легла на предплечье Сильвана. Это был не жест ревности, а жест маркировки собственности. Предупреждение, адресованное мне.

— Сильве обожает красивые имена. И красивые... сценки.

Я позволила любопытству затмить инстинкт самосохранения. Я смотрела в бездну, гадая, что скрывает ее дно, и забыла, что бездна всегда смотрит в ответ. И теперь дно захлопнулось у меня за спиной.

Во что я только что вляпалась?

Опять.

Глава 12

Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем мы можем быть.

Уильям Шекспир

Тело охватывает минутное оцепенение, а в висках стучит кровь. Заставляю себя моргнуть, сделать вдох. Поворачиваю голову, проверяя наглухо запертую дверь. И замечаю, как вдруг стало тихо. Слишком тихо для бара, где остались два или три десятка человек. Ни музыки, ни голосов, ни звона бокалов.

Ага, звуконепроницаемая дверь.

Чудненько.

Вся ситуация кажется невозможной и бессмысленной.

Перевожу взгляд на создателей этой неловкой для меня ситуации. Переношу вес на одну ногу, упираю руку в бедро, делая вид, что меня абсолютно не напрягает оказаться в ловушке.

— А это так обязательно? — указываю большим пальцем за спину на закрытую дверь.

— Лишь мера предосторожности. Мы же не хотим, чтобы в завтрашних выпусках новостей и журналов была засвечена наше… маленькое взаимодействие, — обводит нас троих рукой Сильван.

Я киваю. Быть звездой новостей входит в тройку лидеров в моем списке, кем я никогда в жизни не хочу стать.

На такой случай у меня не припасено ни одного плана и ни одной заранее придуманной линии поведения. Я не могу напасть или дать жесткий отпор — я выдам себя. И свою деятельность.

Ладно. Придется подыграть.

Импровизируй.

Но это не просто авантюра. В его улыбке, в том, как он смотрит на меня сейчас, есть вызов и что-то еще, от чего сердце бьется чаще. Возможно, именно ради этого взгляда я готова на шаг в неизвестность.

Сильван протягивает руку. Я вкладываю ладонь в его и позволяю усадить себя. Он обходит стол и, опершись на него, оказывается прямо напротив, как зритель в первом ряду. Слева движение — Хлоя придвигается ближе. Она поворачивается ко мне всем телом, кладет левую руку на колено, а правой откидывает мои волосы. По спине пробегает рой мурашек.

Меня бесит, насколько я не владею ситуацией.

Хлоя поворачивает мою голову к себе, придерживая за подбородок. Ее движения ласковы и нежны, не в пример напористым мужским прикосновениям. Возможно, поэтому я не отталкиваю ее. Я бросаю взгляд на Сильвана. Он наблюдает с легким, одобрительным интересом, и этого достаточно, чтобы я решила играть дальше. Она улыбается — легко, без расчета, и эта улыбка — приглашение, не требование. И я решаю принять его. Хотя это звучит и страшно, и неправильно.

Хлоя тянет меня к себе, одна рука уже почти касается линии трусиков. Я поддаюсь, и когда ее губы находят мои — это не громкая сенсация, а мягкое, осторожное признание. Поцелуй похож на экзамен на саму себя: старые запреты рушатся, и остается только вкус ее кожи, запах волос, ритм дыхания, синхронизирующийся с моим. Она стонет, слегка посасывая мою нижнюю губу,. Я издаю звук, похожий на всхлип, и приоткрываю рот, позволяя ей углубить поцелуй. На вкус она как ванильный сахар с розой и красным перцем, что приятно жжет губы на послевкусие.

На секунду мне кажется, что я делаю это не столько для Хлои, сколько для него, чтобы увидеть в его глазах огонь, одобрение, что-то настоящее.

— Достаточно.

Голос Сильвана прорезается, как лезвие, вырывая меня из сладострастной неги. Я отрываюсь от Хлои и смотрю на него. Он не дышит, его пальцы впились в столешницу. Но в его потемневших глазах — не похоть.

В них холодная, хищная оценка. Взгляд режиссера, удовлетворившегося сыгранной сценой. Взгляд хозяина, проверяющего свою собственность. И в глубине — торжество, ведь все пошло точно по его плану.

Вся нежная истома разбивается о ледяную глыбу этого осознания.

— Еще увидимся, — вру девушке, чья нежность оказалась всего лишь разменной монетой в чужой игре.

Встаю и прохожу мимо Сильвана, намеренно игнорируя его протянутую руку. Останавливаюсь у двери и только теперь бросаю на него взгляд. Он уже рядом, аккуратно берет мою руку и подносит к губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони обжигает, как ток. Его взгляд пытается вновь поймать мой, сверкнуть той самой молнией, что поразила меня вначале.

Но теперь я вижу за этой молнией лишь расчетливую грозу, собранную им для достижения цели. И чувствую себя не очарованной авантюристкой, а марионеткой, у которой только что вырвали ниточки.

Я не слышу щелчка замка. Лишь когда свет из основного помещения слепит меня, я, ошеломленная, выхожу за порог.

— С нетерпением жду следующей встречи, Кая.

По позвоночнику пробегает жар, но это не жар страсти. Это жар стыда и гнева. Дверь за моей спиной закрывается, пряча за собой все последующее звуки. В тишине моего одиночества рождается одно-единственное, кристально ясное чувство.

Предательство. Легкое, почти эфемерное, но оттого не менее горькое. Он не предложил мне авантюру. Он использовал меня в своей.

Что ж, еще один подонок в бесконечном списке.

***

Мой несфокусированный взгляд скользит через стол по Кларе и Марку, пока я сижу рядом с ними на диване за крайним столиком рядом с выходом. Она что-то горячо доказывала, бурно жестикулируя, но до меня доносился лишь белый шум их голосов.

Я отвернулась, уставившись в сторону бара, почувствовав необъяснимое движение воздуха и уловив внезапный, отчетливый запах дождя — свежий и резкий, будто с улицы ворвался порыв ветра перед грозой.

Тьма в углах этого заведения была не просто отсутствием света. Она была густой, липкой, будто ее нанесли слоями, как старый лак. И она шевелилась. Я поймала себя на том, что пялюсь в один такой угол, у самой стойки, ожидая, что из этой пульсирующей тени проступит силуэт.

Ничего, конечно. Просто игра больного разума.

Моего разума.

Джин обжигал горло, но не мог прогнать холод, засевший глубоко внутри, под ребрами. Этот холод был моим личным айсбергом, и я тащила его за собой, куда бы ни пошла. Шум бара — гул десятков голосов, хриплый смех, звон бокалов — доносился до меня будто через толщу воды. Он не наполнял меня, а лишь подчеркивал зияющую пустоту, которую я пыталась заткнуть алкоголем.

Массирую одной рукой висок и пытаюсь проанализировать последние события.

Получается плохо. Картина в голове распадалась на осколки: насмешливый взгляд Сильвана, сладкая, ядовитая улыбка Хлои, щелчок замка в той злополучной комнате. Их дуэт был отрепетированным спектаклем, где я оказалась и зрителем, и актрисой. Они не просто выбили меня из колеи — они заставили усомниться в собственном восприятии. И дело было не в выпивке. Алкоголь лишь подчеркивал это неприятное прозрение.

Появление официанта стало спасительным якорем. Молодой парень поставил на стол тарелку с дымящимися наггетсами и картошкой фри.

Я собиралась сбежать отсюда сразу как покинула секретную комнату, но Клара уговорила меня остаться и перекусить — и была права. Алкоголь гулял по венам, кружа голову и требуя выхода. Немного заземления не повредит.

— А это для вас, — обнаруживаю рядом с собой оставленный официантом напиток, украшенный каким-то цветком.

— Нет, я не... — тяжело вздыхаю, собираясь отказаться. Я бы никогда в здравом уме не заказала себе этот «девичий» коктейль, но парень не дает мне договорить.

— Один мужчина попросил передать именно вам. — Он разворачивается на каблуках и уходит к другому столику, прежде чем я успеваю найти возражения.

Протяжно выдыхаю, лишь сейчас осознав, что задержала дыхание, готовя речь для отказа. Невидимая нить тревоги дернулась где-то под ребрами. Этим таинственным дарителем, конечно же, был Сильван.

Тянусь за картошкой, макаю ее в сырный соус и с подозрением разглядываю подаренный коктейль. Выпивать его я не планирую.

Может только попробую.

Киваю сама себе, уверенная в своем решении на шестьдесят один процент.

Напиток подан в незамысловатой кружке в виде черепа, а сверху, контрастируя с мрачной символикой, лежит живой бело-лиловый цветок. Довольно странное авторское решение. Машинально пережевывая сочные снеки, мысленно благодарю подругу: перекусить было превосходной идеей. Беру «череп» в руки и при ближайшем рассмотрении узнаю растение, которое с самого начала показалось знакомым.

Это орхидея.

Сначала это было просто беспокойство. Легкая дрожь в кончиках пальцев, сжимавших стакан. Отодвигаю его в сторону подальше от себя. Списываю это на усталость, на стресс. Но потом я начала чувствовать. Не видеть, не слышать, а именно чувствовать кожей.

Взгляд.

Он был повсюду.

Сердце пустилось в галоп. Мышцы затвердели, тело будто сковали в оковы. Мысли лихорадочно проносятся в голове, формируя возможные варианты.

Ощущая внутренний дискомфорт, осторожно поднимаю глаза, сканирую толпу вокруг. Все были поглощены своими беседами, своими напитками, своими масками. Никто не смотрел прямо на меня.

Не нахожу ни одного знакомого лица. Никого, кто бы мог располагать информацией. Разумеется, это невозможно. Секреты погребены вместе с мертвыми хранившими их.

Это просто совпадение.

Тревога, тугая и упругая, как струна, натянулась у меня в животе. Я сделала еще один глоток. Пальцы стали влажными. Дыхание участилось, стало слишком поверхностным. Воздух в баре сгустился, превратился в сироп, в котором тонули звуки. Я пыталась вдохнуть полной грудью, но легкие не слушались, сжимались в комок.

И снова этот взгляд.

Он был сзади.

Я почувствовала его тяжесть на затылке, на линии позвоночника, будто кто-то провел по мне ледяным пальцем. Мурашки побежали по спине. Я резко обернулась, чуть не опрокинув напитки и закуски на столе.

Пара влюбленных у стеночки, мужчина в дорогом костюме, скучающий бармен.

Никого.

Соберись!

Это просто паника. Все в твоей голове.

Делаю глубокий вдох в надежде успокоить пульс и разыгравшиеся нервы, но ударивший в нос запах скопившихся тел и алкоголя в тесном помещении не приносит никакого успокоения. Рациональные мысли тонули в нарастающем приливе животного ужаса. Сердце отчаянно и громко заколотилось, заглушая собой весь окружающий шум. Его стук отдавался в висках, в ушах, в горле. Он был единственным реальным звуком в этом внезапно обесцветившемся мире.

Холодный пот выступил на лбу. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Мир поплыл, сузился до тоннеля, в конце которого была только та самая, шевелящаяся тень. Она ждала. Она знала, что я ее вижу. И она знала, что я никуда не денусь.

Нужен свежий воздух. Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас же. Я судорожно потянулась за сумочкой, но мои руки дрожали так сильно, что я не могла расстегнуть пряжку. Это была маленькая, идиотская деталь, которая окончательно сломила меня. Я застряла. В ловушке этого яркого, шумного, враждебного места, полного ненастоящих людей и одного невидимого, но неумолимого взгляда.

Быстро поднимаюсь с дивана, одновременно резко выдыхаю с желанием избавиться от этого смрада. Потемнение в глазах и внезапное головокружение подкашивают ноги , заставляя опереться на стол. Опускаю голову вниз и закрываю глаза, дышу размеренно, восстанавливая равновесие и прогоняя черные и белые точки мелькающие в глазах. Кажется, я перебрала с алкоголем. Возможно, слишком долго пребывала в обществе. Слишком много контактировала с людьми. Мое тело устало от вторжения в личное пространство, шумных разговоров и терпких запахов. Мне требуется избавиться от наплыва чужого присутствия, что липнет к коже. Необходимо уединение. Нужно опустошить внутренний сосуд и ощутить такое знакомое ничего.

Покой.

И одиночество.

Все еще чувствуя недомогание выхожу из-за стола и стремительно двигаюсь в направлении выхода, не оборачиваясь, и даже не прощаясь с друзьями. Они поймут. Всегда понимали. Оказавшись на улице позволяю себе вдохнуть влажный ночной воздух полной грудью.

Все хорошо.

Ты в безопасности.

Когда сердцебиение замедляется и тело перестает пребывать в окоченении, достаю телефон и вызываю такси.

По пути домой меня не покидает чувство, что за мной наблюдают.

Глава 13

Мой кубок из золота полон крови.

Фридрих Шиллер

Не знаю, как называется такое состояние. «Выгорание», «депрессия» — все эти слова кажутся такими безликими и казенными. Они не передают и доли той пустоты, что воцарилась внутри. Как будто из моей жизни методично, по капле, высосали все краски, оставив после себя лишь выцветший, серый мир, похожий на старую фотографию, поблекшую от времени. Прежде любимые вещи больше не приносили удовольствия. Не то, чтобы я помнила, что раньше меня радовало. Но наверняка это были примерно все то же, что и у всех. Вкусная еда, от которой замирает сердце, азарт шоппинга, пьянящая близость и хороший секс. Теперь же еда была просто топливом, покупки — бессмысленным нагромождением вещей, а тело казалось глухим и немым.

Первые месяцы после той роковой аварии я, сжав зубы и с истеричным упорством, бросалась на поиски утраченного. Я пробовала всё: экстремальное скалолазание, где ветер выл в ушах, но не мог заглушить внутреннюю тишину; спокойную йогу, где я лишь физически ощущала собственное оцепенение; писала бездарные картины, в которых вся палитра сводилась к оттенкам серого и грязи. Я заглядывала даже в запретные уголки собственного сознания, надеясь, что химия вернет хоть каплю былого ощущения жизни. Но нет. Все было тщетно. Мир оставался плоским и беззвучным.

Тишина в моей голове была оглушительной. Та самая, что гудит в ушах, когда понимаешь — внутри тебя ничего нет. Ни мыслей, ни чувств, лишь вакуум, который хочется разбить во что бы то ни стало.

И тогда я нашла способ, который способен зажечь внутреннюю искру и позволить ощутить себя живой, а не существующей.

Первая стопка была, как глоток жизни. Острая, обжигающая, она не приносила радости — нет, это не про радость. Она заливала пустоту. Ненадолго. На несколько драгоценных минут в жилах вместо ледяной воды тек огонь, и я чувствовала себя не призраком, а плотью и кровью. Это был мой личный, химический способ воскрешения.

Но огня требовалось все больше. И я нашла другой.

Мое увлечение, которое едва ли можно было назвать праведным, вдруг пронзало эту толстую броню апатии, даря несколько глотков чего-то, отдаленно напоминающего радость. Оно же с пугающей ясностью нашептывало мне правду о моих садистских наклонностях. Не в физическом смысле, нет. В моем случае, это было сладострастие иного рода — сладострастие власти.

В моменты работы я чувствовала себя не собой. Я становилась больше и значительнее. Всемогущим кукловодом. Я дергала за невидимые ниточки, а человеческие судьбы танцевали под мою беззвучную дудку. Это пьянящее, горькое чувство превосходства — вот что зажигало во мне тот самый огонек, которого я была лишена. И да, вероятно, в этом я — законченная эгоистка, ведь меня пьянила собственная сила.

Но когда Джексон отобрал у меня эту власть, пришли мои друзья — и дали мне новую. Грубую силу и жестокое правосудие. Когда я спустила зверей с поводка, они довольно замурчали под кожей, перестав терзать и мою израненную душу, и покалеченный разум. Резкий толчок, удар коленом, хруст костей и вспышка страха в чужих глазах — вот он, настоящий наркотик. Адреналин, вскипая в крови, был похож на удар током. Он не заглушал фантомные боли, а выжигал их каленым железом. В эти моменты я не была жертвой.

Я была сильной.

Я была живой.

Не стоит забывать, что за такую работу платят. Очень хорошо платят. Марк даже повысил мой обычный гонорар, ведь теперь схемы моих методов далеки от стандартных сценариев Джексона.

И я, с наслаждением пересчитывая хрустящие купюры, с холодной ясностью осознаю: я люблю деньги. Люблю то, что они могут дать — эту иллюзию безопасности, эту красивую, дорогую обертку для моей пустоты. Так что плюсуем к списку моих «достоинств» еще и циничную материалистку. В конце концов, если уж нельзя чувствовать вкус жизни, то почему бы не наслаждаться хотя бы ее дорогой упаковкой?

Я сидела у окна в гостиной, когда рассвет начал точить серый край неба, и внизу город, не знавший о нашем мелком мире, течёт дальше.

А я думала. Можно ли отбиваться от мира, не становясь тем, против кого бьёшься?

Думала до хруста в висках о том, что же значит — быть собой?

Внутри меня был трепет и неудержимая энергия. Будто я взяла и вытащила из себя старую, запыленную куклу — ту, которой меня заставляли быть, — и оставила ее лежать на полу, пустую и безгласную. А сама, с облегчением и легким ужасом, пошла по дому босыми ногами. И мои шаги отдавались в тишине чужими, тяжелыми, но уверенными. Это были шаги Незнакомки, которая всегда жила во мне, но только сейчас получила право голоса.

Я не искала оправданий. Я не искала славы. Я просто знала теперь одно: в моём сердце есть пламя, и оно умеет жечь. Это обретение страшно, и в нём — не только сила, но и ответственность.

Ибо теперь я знала — тот, кто владеет огнем, должен быть готов сам в нем сгореть.

***

В помещении нет окон поэтому сложно определить какое сейчас время суток. Оно измерялось лишь нарастающей хрипотой в груди пленника и уровнем виски в бутылке. Единственный источник света — одинокая, ослепляющая лампочка, висевшая прямо над мужчиной, отбрасывала искаженные тени, превращая комнату в камеру пыток. Что, по сути, ею и было.

Затхлый, спёртый воздух тяжело оседает в лёгких и кружит голову. Хотя, возможно, это виски. Опрокидываю стакан с последним глотком, и огненная волна растекается по телу, расслабляя зажатые мышцы и затуманивая сознание.

Да, всё-таки виски.

Наливаю ещё.

Со стоном, больше похожим на удовлетворенный вздох, медленно поднимаюсь из кресла и подхожу к объекту. Мужчина в центре комнаты обездвижен, туго привязанный к стулу. Он в сознании, пусть и выглядит помятым, будто его прожевали и выплюнули. И это я даже не старалась — всего-то не давала ему уснуть последние... сколько? Несколько часов?

А может, несколько десятков часов. Возможно, слегка побила его. И, кажется, вывихнула пару суставов.

Ухмыляюсь сложившейся ситуации.

Подношу стакан к губам, но вовремя останавливаюсь. На этот раз я добавила в виски миорелаксант. Сначала — эйфория и желание говорить, а через пятнадцать минут — паралич дыхательных мышц. Уверена, я справлюсь с заданием без дополнительных уловок, но Марк настаивает на «козыре в рукаве». Если он не будет сопротивляться, успеем ввести антидот.

Обхожу стул и встаю за его спиной. Резко дергаю за волосы, заставляя запрокинуть голову, и вливаю ему в глотку виски. Он давится, жидкость стекает по подбородку, но большую часть с рефлекторным глотком проглатывает.

— Хороший мальчик, — улыбаюсь, смачно хлопаю его по щеке, как послушного щенка.

В ответ он издает звук, средний между хрипом и стоном. Ставлю пустой стакан на пол, обхожу и оказываюсь перед ним.

Резкий хлопок прорезает тишину — его голова отлетает в сторону от пощечины. Моя ладонь горит, посылая по руке приятное, живительное покалывание. Мужчина всхлипывает, и по его грязным щекам текут слезы. Забавно. Еще вчера он думал, что неприкосновенен.

Подхожу вплотную, перекидываю ногу и устраиваюсь у него на коленях. Он замирает, рыдания обрываются на полувздохе. Его лицо, полное боли и отвращения, искажается недоумением. Я кладу руки на спинку стула за его плечами, придвигаясь так близко, что чувствую его прерывистое, горячее дыхание на своей коже. Начинаю медленно, почти лениво двигать бедрами. Его брови взлетают к потолку. И вот оно — в его глазах, помимо страха и ненависти, вспыхивает крошечная, грязная искорка. Не желание. Надежда. Проклятая, идиотская надежда на то, что всё может измениться, что в этой жестокости есть хоть капля милосердия.

Его дыхание сбивается, тело предательски откликается на мои движения. После часов боли и унижения любое псевдонаслаждение воспринимается мозгом как спасение. Обожаю эту игру. Обожаю гасить этот последний огонёк в их глазах.

Он инстинктивно пытается двинуться навстречу, его плечи напрягаются, но руки крепко связаны за спиной, поэтому его попытка коснуться меня нелепа. Хватаю его за волосы и с силой оттягиваю голову назад, заставляя смотреть в потолок. Он скалится, закатывая глаза от смеси боли и того самого, ненавистного мне наслаждения. Усталость, боль, эмоциональные качели — его разум трещит по швам, не в силах обработать эти противоречивые сигналы.

— Скажи, что мне нужно, и я отпущу тебя, — шепчу я, касаясь губами его мочки уха.

Всё его тело напрягается, приближаясь к кульминации. И в этот миг я резко соскакиваю с него и наношу сокрушающий удар справа. Стул с оглушительным грохотом опрокидывается на пол. Костяшки пальцев горят огнем. Мои звери внутри довольно рычат. А он... он плачет. Рыдает, как ребенок, захлебываясь слезами и собственной беспомощностью.

О, да. Это та самая, чистая, ничем не разбавленная эмоция, ради которой всё и затевалось.

Это определенно приносит мне удовольствие.

Незаметно беру со столика «Глок-45» — не самая любимая модель, но в тесноте помещения он обеспечивает идеальный баланс между прицеливанием и скоростью выстрела. Прячу его за поясом.

Итак, финишная прямая.

— Твоя свобода в твоих руках, сладкий, — говорю я, с силой поднимая стул и ставя его обратно. Он тяжело дышит, уставившись в пол, и я почти слышу, как его разум прокручивает все свои ошибки. Как он сокрушается над своим невезением и плохим вкусом на женщин.

— Скажи мне кодовое слово.

Он молчит.

Раздается сухой, металлический щелчок снятия с предохранителя. Парень замолкает на середине вздоха и медленно, очень медленно переводит глаза с пола на меня, утыкаясь взглядом в черное дуло.

Он открывает и закрывает рот, но ни единый звук не покидает его. Его изможденное тело и сломленная воля отказываются сотрудничать. Приходится помочь. Рукоятка пистолета со стуком обрушивается на его висок. Из свежей ссадины тут же сочится алая струйка, смешиваясь с потом и слезами.

— Ладно! Хорошо! — его голос — хриплый, разорванный крик. — Я всё скажу!

Конечно скажешь, ты же хочешь жить.

Он тяжело откидывается на спинку стула, насколько позволяют веревки, и впервые за много часов смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде уже нет надежды. Лишь пустота и леденящая ненависть. И это — прекрасно.

— Ну? — я взбешена его паузой, этой последней, жалкой попыткой сохранить хоть крупицу контроля. Дуло пистолета плавно опускается ниже, упираясь в то, что он, судя по непроизвольной дрожи во всем теле, все еще считает самым ценным. Его предательская физиологическая реакция на мою игру все еще очевидна.

А я и впрямь хороша.

Ему действительно не повезло, что я нацелилась на него. Мои методы — самые кровожадные. Я не только трогаю тело. Я калечу разум и вырываю душу с корнем, оставляя после себя лишь пустую, окровавленную скорлупу.

Он всхлипывает в последний раз, и этот звук больше похож на хрип. Звук окончательно порванной воли.

— Записывай... — выдыхает он, и в этих словах — капитуляция всего его существа.

На моих губах расцветает не улыбка, а холодный и безжалостный оскал триумфа. Это не радость, это удовлетворение зверя, наконец-то впившегося клыками в горло добычи.

— Я запомню.

Глава 14

Усилий стоит нам неимоверных, крайних Открыться наконец в своих заветных тайнах.

Жан-Батист Мольер

Солнечный свет ударил мне в глаза, отразившись от хромированного бампера припаркованного «Бентли». Июньский Манхэттен плавился от жары, но здесь, у входа в Sant Ambroeus, царила своя, особая погода — прохладная, пахнущая дорогим парфюмом и свежесваренным эспрессо.

Я стояла на тротуаре, в пяти шагах от заманчиво темневшей двери, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Зачем я вообще пришла? Сообщение пришло в полдень, с незнакомого номера. Короткая просьба о встрече, адрес кафе в сердце Манхэтенна и время. А внизу — подпись, от которой похолодели кончики пальцев.

Сердце принялось глухо стучать где-то в горле. Всего одно слово, но от него по телу разлилась знакомая, горькая эйфория — коктейль из страха, презрения и предвкушения.

Зачем я пришла?

Кто он такой, чтобы я бросала все и бежала на его зов?

Наверно, я просто люблю ввязываться в неприятности. И любопытство. Чертово, ядовитое любопытство, снова завело меня сюда.

И откуда у него мой номер? Я была абсолютно уверена, я ему его не давала.

Сделав глубокий вдох, пахнущий раскаленным асфальтом и гарью, толкнула тяжелую дверь. Контраст был оглушительным. Словно шагнула с раскаленной сковороды в прохладный, залитый солнцем аквариум. Воздух загустел, наполнившись ароматами свежей выпечки, горького шоколада и сандала. Золотистый свет лился из высоких окон, играя в хрустальных бокалах на столиках из светлого мрамора. Стены цвета спелой пшеницы, бархатные диваны бирюзового оттенка, повсюду — свежие цветы в изящных вазах.

Шик. Безупречный, безмятежный и немного театральный.

Мой взгляд скользнул по немногочисленным посетителям — призраки в льняных платьях и безупречных костюмах, беззвучно шевелящие губами над холодным кофе. И в самом сердце этой удушающей идиллии, у дальнего окна, залитый неестественно ярким светом, сидел он. Не в своем привычном полумраке, а под беспощадным солнцем, выставлявшим напоказ каждую морщинку усталости на его лице. Он смотрел в окно, и его профиль казался не резким, а вырезанным из бледного камня. Непривычная напряженность в плечах, недопитая чашка эспрессо и гнетущая тишина пугали и одновременно манили меня. Чем ближе я подходила тем сильнее менялся воздух, становясь густым и сладким, как испорченный мед. Когда я подошла, он не встал, лишь медленно повернул голову и кивком указал на стул напротив. Его знаменитая уверенность, та самая, что давила стенами в той комнате, сегодня казалась призрачной.

— Спасибо, что пришла, — сказал Сильван. Голос был ровным, без тех бархатных ноток, что обычно скользили по коже, как шелк.

— Любопытство — один из моих главных пороков, — парировала я, снимая солнечные очки и занимая предложенное место. Кожа дивана была прохладной даже сквозь тонкую ткань платья. — Как ты нашел мой номер?

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

— Мои люди и не такое могут, Кая.

И в этот момент я почувствовала это — резкий, колющий удар взгляда, словно молния, вонзившееся мне между лопаток. Я инстинктивно обернулась. В углу, поглощенный тенью размашистого фикуса, сидел мужчина. Неподвижный, как надгробие. Его темная одежда впитывала свет, но я знала — он смотрел прямо на меня.

— Кто это? — мой голос прозвучал сдавленно, почти как шепот.

Сильван не повернул головы.

— Не обращай внимания. Просто тень. Он всегда рядом.

Я уставилась на него.

Это его… друг? Партнер? Охранник? Не то, чтобы это имело какое-либо значение для меня.

— Но в тот вечер... в баре... его не было.

— Ошибаешься, — он посмотрел на меня, и в его глазах, цвета грозового неба, мелькнула знакомая сталь. — Я же сказал: всегда.

Меня бросило в озноб, несмотря на духоту. Странно, но я была абсолютно уверена — тогда, среди дыма и шепота, этого человека не было. Или он был настолько хорош, что стал частью интерьера? Решив не зацикливаться, я с силой откинулась на спинку дивана, заставляя себя встретиться с его взглядом.

Сильван молчал несколько секунд, будто собираясь с мыслями, и в тишине между нами звенело натянутое, как струна, ожидание, едва слышное позвякивание ложек и далекий смех.

— Кстати, о том вечере... в баре, — наконец начал он, и в его голосе впервые за все время прозвучала неуверенность. — Мое поведение было... недостойным. И то, во что я втянул тебя… — Он замолчал, уставившись в свою черную, как деготь, чашку. — Это не было игрой с тобой. Это была проверка Хлои.

Я медленно подняла бровь, давая ему продолжать. Внутри все сжалось в ледяной ком.

Шикарное кафе, летний день, и вот мы снова там, в той душной, зеркальной комнате.

— Мне нужно было увидеть, на что она способна. — сдавленно произнес он. — Ее преданность... или ее слабость. Нужно было увидеть, на что она готова пойти. И до какой степени. Ты была... идеальным катализатором.

Его взгляд стал прямым, пронзительным.

— Я использовал тебя. И приношу свои извинения.

Воздух застыл. Я изучала его лицо, искала в нем привычные маски — манипулятора, хищника, кукловода. Но видела перед собой просто человека. Уставшего, раздавленного собственными сомнениями, признающегося в собственной низости. И в этом признании была дикая, неприкрытая уязвимость.

Что-то дрогнуло внутри, тот лед, что сковал меня после нашего последнего взаимодействия. Он извинился. Показал свое грязное белье. Было бы подло не ответить тем же. Не из жалости. А из странного, новообретенного уважения к его отчаянной, уродливой попытке быть честным.

— Ты говорил о правде без купюр, — тихо начала я, отводя взгляд к окну, где в солнечных лучах кружились, словно золотая пыль, желтые листья. — Ты свою показал. Пусть и не самую красивую ее часть. Думаю, теперь моя очередь.

Я почувствовала, как его внимание стало острым, почти физическим. Воздух снова сгустился, как в той комнате, но на этот раз по другой причине.

Я подняла палец, коснулась тонкой белой нити, рассекающей правую бровь. Затем медленно, давая ему рассмотреть каждую деталь, повернула ладонь — бледный, изуродованный рубец на нежной коже смотрелся как чужеродный узор. Потом оттянула платье, оголяя декольте, обнажив еще одну тонкую белую линию, уползающую вглубь ткани. И, наконец, провела пальцами по едва заметному шраму у линии волос, обычно скрытому прядями.

— Это не напоминание о невезении, Сильван. Это напоминание о том, что я когда-то была другой. Наивной. Доверчивой. Глупой.

Я сделала глубокий вдох, и слова потекли сами, холодные и четкие, как отполированные волнами камни.

— Это было два года назад. Мы возвращались с дачи. За рулем был мой муж, Джон. Шел сильный дождь. Он был смертельно уставшим, а дорога — скользкой, как черный лед. А я... я уснула.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, но я с силой выровняла его, впиваясь ногтями в ладони. Память услужливо подкидывала картины того рокового вечера.

— Проснулась от его крика и звука... звука рвущегося металла. Фура. Ее вынесло на нашу полосу... Это была не его вина. Просто статистика. Обстоятельства. Неудачный поворот руля в самый ненужный момент.

Я смотрела в окно, но видела не уютную улочку Манхэттена, а осколки стекла, разбросанные по мокрому, черному асфальту, и слепящий, немигающий синий свет мигалки.

— Он умер мгновенно. Мне сказали, что это хорошо, что он не мучился. А я... — я сглотнула ком в горле, — я мучилась достаточно. Полгода больниц, операций, гипса и этой... всепоглощающей физической боли. Она была единственным, что доказывало — я еще жива. Что я не испарилась тем вечером, с ним.

Я поправила платье, пряча шрам, завершая историю. Я выдохнула и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни жалости, ни ужаса. Только бездонная, сосредоточенная тишина. И в этой тишине я почувствовала странное, щемящее облегчение.

Его лицо было каменным, лишенным всякой мимики. Он не перебивал, не сыпал пустыми соболезнованиями, от которых тошнит. Он просто... слушал. Впитывал каждое слово. И в этой тишине было больше настоящего уважения, чем во всех сочувственных речах на свете.

— Эти шрамы... — я провела пальцем по невидимому, но вечному рубцу на груди, — они снаружи. А внутри… — Голос сорвался, и я сжала кулак, заставляя себя продолжать. — Там выжжено дотла. Я научилась контролировать каждый свой шаг, каждое слово, потому что в тот миг поняла — я не контролирую вообще ничего. Теперь я стараюсь следовать плану. Всегда. Потому что цена импровизации…— Я не договорила, просто с силой покачала головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Мы сидели в молчании. Шум кофейни доносился как из-за толстого стекла.

И тут мир взорвался.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки ХЛОПОК прокатился по залу. Затем второй. Окно соседнего с нами столика звонко осыпалось. Крики. Грохот падающих стульев.

Я не поняла, инстинкт или чья-то рука резко дернула меня вниз, на липкий от пролитых напитков пол. Сильван, тот мужчина из темного угла, который материализовался из ниоткуда, и я — сплетенные в клубок конечностей и страха. Над нашими головами, с оглушительным треском, разлетелось вдребезги зеркало, и мелкие осколки, словно холодный дождь, брызнули нам в спины.

— Голова вниз! — прошипел над ухом чей-то голос. Голос «тени».

В хаосе падающих тел, сдавленных стонов и звена бьющейся посуды я инстинктивно повернула голову. Его лицо было в сантиметрах от моего. И в полумраке, под свист очередной пули, я увидела его глаза. Не просто темные. Холодные, пронзительно-синие, как осколок январского неба. И до боли знакомые.

Откуда?

Мысль пронзила мозг, как ток, но ужас происходящего не дал ей зацепиться.

Мужчина, не выпуская Сильвана из-под себя, рывком головы указал мне на служебный выход. Мы, пригнувшись, поползли, спотыкаясь о чьи-то ноги.

Позже, уже на улице, в оглушительной какофонии сирен, они посадили меня в такси. Сильван, бледный, с рассеченной бровью, что-то сказал своей тени. Тот кивнул, его лицо снова было бесстрастной маской, но его синий взгляд на мгновение задержался на мне, буравящий и оценивающий. Я отвернулась, дрожа, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

Дома я заперла все замки, прислонилась к двери и попыталась отдышаться. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную слабость и щемящую тревогу.

Синие глаза. Откуда я их знаю?

Внезапный, резкий звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось. Я подошла к двери, дрожащей рукой коснулась экрана домофона. Никого. Только… темный, блестящий пакет на пороге.

Осторожно открываю дверь, слышу, как шуршит упаковка. Распахиваю ее полностью и высовываюсь в коридор. Смотрю направо — никого. Налево — ни души. Тишина в подъезде была зловещей и густой.

Опускаю взгляд. Аккуратно, словно разминируя бомбу, отодвигаю складки темно-синей, отливающей бархатом бумаги.

И замираю, перестаю дышать.

Цветы. Огромный букет.

Орхидеи.

Роскошные, бело-лиловые, пугающе красивые.

В висках застучало, и я силой подавила поднимающуюся, иррациональную панику. Я резко оглянулась.

Так же пусто.

Ком в горле сдавил дыхание. Еще раз окинула взглядом холл. Глубоко вздохнула, пытаясь заглушить панику.

Наверное, Сильван... Наверное...

Сжав зубы, я втащила тяжелую корзину в квартиру и поставила посреди гостиной. Невероятно красиво. И от этого еще страшнее.

Сначала стрельба в кафе. А теперь прислали цветы.

Что это? Предупреждение? Насмешка? Игра кошки с мышкой?

Но целью покушения был Сильван. Это в него стреляли.

Не так ли?

Я отступила на шаг, обхватив себя руками. Сладкий, удушливый аромат орхидей пополз по комнате, наполняя ее ядовитым запахом страха. И та хрупкая надежда, что теплилась в груди последние несколько лет, грозит с хрустом рассыпаться в прах.

Нет.

Я уверена, это Сильван. На семьдесят шесть процентов. Точно он.

Посчитал, что словесных извинений недостаточно. И, очевидно, если он с такой легкостью раздобыл мой номер, то найти адрес для него не составило бы труда.

Уверенность возросла до восьмидесяти девяти.

Цифры и факты вертелись в голове, пытаясь навести порядок в хаосе чувств.

Глубоко вздыхаю, пытаясь унять лихорадочный бег мыслей. Это все только в моей голове. Сплошные паранойи и страхи. Никто не может знать. Я все продумала.

И когда я завершаю мысленный диалог, я уверена, что в безопасности.

На девяносто девять процентов.

Но один предательский процент сомнения колется где-то глубоко внутри, словно заноза.

Глава 15

Лучше б меньше вы другими занимались И больше за собой вы наблюдать старались.

Жан-Батист Мольер

Прошло три дня. Три дня, за которые я почти перестала вздрагивать от каждого стука в подъезде. Три дня, за которые роскошные орхидеи в гостиной поникли, их лепестки опали на полированную поверхность темного пола, словно капли яда. Я так и не выбросила их. Они служили мрачным напоминанием: красота – всего лишь иная форма опасности.

Вы захотите спросить: почему ты так реагируешь, Кая? Тебе ли бояться? Ты же сама калечишь людей и купаешься в кровище, скажете вы.

Это бесспорно. Но есть один маааленький нюанс.

Я не стреляю им в головы и не хороню под грудой осколков. И обычно дуло страха и угрозы не направлено в мою сторону. Я — охотница, а не жертва.

Так что да, думаю, у меня есть право похандрить.

Телефон завибрировал, разрывая тишину моего утра. Неизвестный номер. Сердце екнуло, предвосхищая новую угрозу.

Но это был он.

— Кая, привет. — Голос Сильвана звучал ровно, но без прежней бархатной самоуверенности, в нем слышалась усталая сдержанность. — Я понимаю, что мои приглашения несут на себе не самый приятный шлейф. Но я хотел бы… исправить это. В более спокойной обстановке. Сегодня в полдень, гольф-клуб. Чистая формальность, свежий воздух и хорошая компания.

Я хотела отказаться. Возмутиться. Захлопнуть дверь перед этим миром, который он олицетворял. Но в памяти всплыли его глаза в солнечном кафе – уставшие, лишенные маски. И другие глаза, беспокойные и синие, пришедшие мне на помощь в хаосе.

— Только если гарантируешь, что единственное, что будет лететь в мою сторону – это мячи для гольфа, — сухо ответила я, сама удивляясь своему согласию.

— Обещаю.

Клуб был оазисом насильственного спокойствия. Изумрудные лужайки, подстриженные с хирургической точностью, разделяли густые рощицы кипарисов и серебристые ручьи. В воздухе витал запах свеже скошенной травы и дорогого парфюма. Тихий стук клюшек и приглушенные голоса создавали звуковой фон абсолютного порядка. Сильван ждал меня на стартовой площадке. Он был одет в простую белую рубашку и бежевые брюки, выглядел… обычным. Почти. Серая усталость затаилась в уголках его глаз.

— Спасибо, что приехала, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. — После того, что произошло… мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Лично.

Он замялся, его серо-голубые глаза встретились с моими — с голубыми линзами, за которыми я пряталась, — и, наконец, произнес:

— В той суматохе я не успел поблагодарить… — его голос был тихим и начисто лишенным привычного вызова. — Спасибо. За правду, которой поделилась со мной.

— Не за что, — ответила я, и уголки моих губ сами собой дрогнули в слабой, почти невесомой улыбке. — Просто... ответная любезность. Честность за честность.

Ложь, но он этого не узнает.

— И я должен снова извиниться. За бар. За кафе. За то, что мои войны задевают тех, кто не должен в них участвовать.

— Твои войны, Сильван? — вздох облегчения просвистел меж моих губ, и я взяла предложенную клюшку, чувствуя ее неестественную, сконцентрированную тяжесть. — Или ты стал мишенью?

Он метнул на меня быстрый, оценивающий взгляд, затем уставился на белый мяч, установленный на деревянную колышку-ти.

— В моем мире это синонимы. Но да. В кафе целью был я. Конкуренция принимает… уродливые формы.

Он сделал замах. Движение было выверенным, отточенным и мощным, выдавшим в нем спортсмена, привыкшего к контролю. Мяч с тихим щелчком улетел вдаль, описав идеальную парящую дугу на фоне безоблачного неба.

— Я разобрался с этим.

Фраза прозвучала так же спокойно, как если бы он сказал «я заказал еще кофе».

Меня снова бросило в озноб.

— И, пожалуйста, зови меня Сильве, — повернувшись ко мне, добавил он. — Сильван звучит слишком официально для... человека, который уже дважды подвел тебя.

Вдоль поля к нам подкатил гольф-кар за рулем которого сидел мужчина с взъерошенными темными волосами и в рабочей жилетке, забрызганной краской. Он выглядел так, будто заблудился по пути в свою мастерскую.

— Сильве! Я чуть не проспал, прости, засиделся с новым холстом, — он выпрыгнул из машины, и его энергия была резким контрастом нашему напряженному спокойствию. Его глаза, ярко-зеленые и живые, сразу же нашли меня.

— Кая, это Аларик, — представил Сильван, и в его голосе впервые появились теплые нотки. — Мой друг и единственный человек, который может назвать меня идиотом в лицо, не рискуя жизнью. Аларик, это Кая.

— Художник, — уточнил Аларик, пожимая мою руку. Его ладонь была шершавой от краски. — Тот самый, чью выставку ты так грубо проигнорировала в баре, погрузившись в мрачные дебри с этим типом. — Он подмигнул мне, и я невольно улыбнулась.

— Простите, меня тогда отвлекли, — парировала я.

— Не страшно, ты ничего не потеряла. Те работы были… предсказуемы, — он скривился, будто от вкуса несвежего лимона. — А вот то, что происходит сейчас… Это нечто. Хаос, пойманный в ловушку структуры. Очень похоже на тебя.

Я подняла бровь, глядя на Сильвана.

— Он всегда так проницателен с незнакомцами?

— Только с теми, на кого он уже написал три эскиза в своем блокноте, — сухо заметил Сильве и в его глазах мелькнула искорка привычного сарказма.

Мы пошли по полю. Аларик оказался тем буйным, хаотичным ветром, что развеял гнетущую атмосферу. Он болтал без умолку, смешил нас абсурдными историями из мира искусства и безжалостно подтрунивал над Сильве, доводя его до редкого, открытого смеха. Игра превратилась в фон, декорацию к странному, но затягивающему общению.

И все это время, пока мы шли, смеялись шуткам Аларика, следили за идеальными ударами Сильвана, я… искала.

Мои глаза, привыкшие выискивать угрозы, скользили по периметру поля, выискивая в тени кипарисов, среди безупречно одетого обслуживающего персонала, знакомую неподвижную фигуру. Темную одежду. Маску бесстрастия. И глаза цвета морских глубин, в которых читалась бездонная, холодная мощь.

Но его нигде не было.

Напротив, за нами по полю следовал другой охранник — молодой, крепко сбитый парень с пустым взглядом. Профессионал, но… просто наемник. Без той гипнотической, почти зловещей ауры присутствия.

И я почувствовала крошечный, но отчетливый укол разочарования. Глупый, иррациональный, опасный. Почему мне должно быть дело до этого теневого призрака? Он был частью мира Сильве, частью опасности. И все же его отсутствие ощущалось как прореха в реальности, как недостающий элемент в картине, которая, как я уже начала понимать, странным образом меня притягивала.

Я сама себя одернула, заставив сосредоточиться на разговоре.

— …так что я сказал этому критику, — говорил Аларик, размахивая клюшкой, как кистью, — если вы видите в моих мазках только технику, вам нужно не на выставку, а к окулисту. Искусство должно бить в живот, а не ласкать сетчатку!

Сильван слушал его с редкой, неприкрытой нежностью. Здесь, в окружении зелени и под солнцем, с другом, он был другим. Менее титаном, более человеком — уязвимым и настоящим.

Когда мы дошли до последней лунки, Аларик отозвал меня в сторону, пока Сильве с азартом выцеливал свой мяч.

— Сильве рассказал про нападение в кафе, — тихо начал парень. Его веселье куда-то испарилось, взгляд стал серьезным. — Мне жаль, что ты там оказалась. — Он понизил голос до шепота. — Жаль, что ты, а не Хлоя.

О?

— Почему ты так говоришь? Чем тебе не угодила его девушка?

— Девушка!? — Он залился злостным безрадостным смехом. — Нет, Хлоя — не девушка Сильве. Она скорее … увлечение? Может даже развлечение. Наш Сильве холостяк, причем завидный.

На этих словах он подмигнул мне и по-дружески поддел плечо.

Интересно.

В глазах Хлои я прочла ревностное собственничество; вероятно, она все же считает их парой. Но если она не девушка Сильве, то зачем он устроил для нее ту проверку в баре? Вопрос повис в воздухе, добавляя новую загадку к и без того сложному пазлу.

По дороге назад, уже прощаясь, Аларик неожиданно обнял меня.

— Заходи в мою студию, когда надоест этот мрачный тип, — прошептал он на ухо. — У меня есть пара картин, которые… будут тебе интересны. Они о силе, рожденной из трещин.

Я кивнула, ошеломленная его прямотой и странным ощущением, что он видит меня насквозь.

Сильван помог мне сесть в машину, его пальцы на мгновение задержались на ручке двери.

— До свидания, Кая. И будь осторожна.

Уезжая, я в последний раз взглянула в зеркало дальнего вида и увидела их, стоящими вдвоем — темный, утонченный Сильве и яркий, неугомонный Аларик. Два полюса одного мира, в который меня втянуло не силой, а странной, токсичной гравитацией, против этой силы у моего разума не было иммунитета. Наконец, я вбила номер Сильве в записную книжку, возлагая крошечную надежду на что-то хорошее.

Но в голове, вопреки всему здравому смыслу, упрямо всплывала одна мысль: а где же тот, чье отсутствие я почувствовала сильнее, чем чье-либо присутствие? Где хмурая тень с глазами, темными как звездное небо накануне бури?

Глава 16

Действию всегда есть равное и противоположное противодействие.

Третий закон Ньютона

Воздух здесь — это не просто отсутствие кислорода. Это субстанция, состоящая из выдыхаемого страха, пота и сладковатого, тошнотворного запаха свежей крови. Он оседает в лёгких тяжёлой плёнкой. Под одинокой лампочкой, чья тусклая нить накаливания едва не выжигала сетчатку, плясали густые, искажённые тени. Они извивались по голым бетонным стенам, сходясь в центре комнаты на фигуре, которая уже мало напоминала человека.

Мужчина висел на цепях, прикованный за запястья к балке под потолком. Его тело представляло собой ландшафт боли, который я создавала последние несколько часов: багровые полосы от ударов ремнём, тёмные озёра кровоподтёков, ожоги от сигарет, аккуратно расположенные в самых чувствительных местах. Голова бессильно склонилась на грудь.

Я не садист. Я — архивариус. Я вношу в протокол его собственные преступления, используя его кожу как бумагу.

Его зовут Кэмерон Райт. «Коллекционер». Я даю им имена, чтобы не забывать, кто они. Не их паспортные данные, а саму их гнилую душу, вывернутую наизнанку. Внешне — успешный вычурный капиталист из Бостона, выпускник Гарварда. Внутри — насекомое, которое считало женщин трофеями. Он не просто насильник. Он коллекционировал их. Записывал на камеру. А потом шантажировал, вынуждая молчать, напоминая, что их репутация, их жизнь будут уничтожены, если они посмеют издать звук. Его особенная страсть — ломать тех, кто казался сильным и неуязвимым. Карьерных женщин, спортсменок, тех, кто думал, что контролирует свою жизнь. Он обожал отнимать у них эту иллюзию контроля.

Мои внутренние звери рычат и скалятся, скребя когтями черепную коробку. Они нашептывают мне, как еще я могу причинить ублюдку боль.

Я сидела напротив в старом кожаном кресле, поправляя перчатку. Мой взгляд был холодным и изучающим, будто рассматривала не живое существо, а интересный, но испорченный экспонат.

— Просыпайся, — голос был ровным, беззвучным, но он сработал лучше ушата ледяной воды.

Мужчина застонал и попытался поднять голову. Его левый глаз заплыл и был закрыт, правый, дикий от ужаса и мокрый от слез, уставился на меня.

— За что? — просипел он, его губы потрескались и кровоточили.

Глупец. Всегда один и тот же вопрос. Они никогда не видят связи между причиной и следствием. Между своим удовольствием и чужой болью.

— Я заплачу...

О, все верно.

Ты уже платишь.

Прямо сейчас Клара обчищает твои активы.

Но некоторые счета можно покрыть только кровью.

Я медленно поднялась и подошла к нему. В руке появился тонкий, почти изящный стилет.

— Ты любил записывать, — мой голос режет тишину, как скальпель. Я поднесла к его щеке стилет. Лезвие холодное, как мои мысли. — Любил слушать их мольбы в объектив. Считал, что плёнка делает тебя безнаказанным. Любил наблюдать, как другие страдают. Особенно те, кто не мог дать тебе сдачи.

— Я… я не… — он попытался вырваться, но цепи лишь глухо звякнули.

— Ты, — отрезала я.

Стилет плавно скользнул вниз и упёрся ему под ноготь на указательном пальце.

— Ты любил смотреть, как гаснет свет в их глазах.

Я не испытываю ненависти. Лишь холодное, методичное отвращение. Начинаю вводить остриё. Медленно. Чтобы он прочувствовал каждый микрон стали, разрывающей живую плоть.

Вспоминаю досье. Эмма. Молодой юрист. Она думала, что встречается с принцем. А он подмешал ей наркотик в клубничный коктейль в баре отеля «Ритц». На плёнке видно, как гаснет огонёк в её глазах, когда она понимает, что происходит, и видит красную точку камеры. Потом был шантаж. Она молчала. Слишком боялась потерять всё, над чем работала годами.

Его крик сорвался с губ высоким, женственным визгом, полным такого животного ужаса, что, казалось, стены содрогнулись. Это визг разрываемого металла, вопль чистой, животной боли. Он брыкался, пытаясь отшатнуться, но стальные оковы держали его на месте.

Это за Эмму.

Я провернула лезвие. Хруст хрящей и новый, уже хриплый рёв наполнил комнату.

Я заставляю его страдать не из мести, а как акт восстановления справедливости. Я — то самое зеркало, в котором он вынужден увидеть отражение собственной жестокости.

Его тело обмякло, рыдания стали глухими, захлёбывающимися. Сейчас в нём нет того ухоженного хищника с Северного берега. Передо мной — просто мешок с болью и страхом. И в этом есть своя, извращённая правда.

Перехожу к следующему этапу. Достав из кармана шприц с мутной жидкостью, ввожу ему инъекцию в шею.

— Это адреналин, — поясняю, наблюдая, как его сердце начинает колотиться с новой силой, а сознание становится ясным и обострённым. — Чтобы ты ничего не пропустил. И не смог отключиться.

Очищающий огонь для нервной системы. Он не даст ему забыться, не позволит уйти в блаженный шок. Он должен всё чувствовать. Должен осознавать.

— Ты же любишь, когда всё детально запечатлено.

Последующие полчаса стали для Кэмерона воплощением ада, который он сам создавал для других.

Я предоставляю ему главное шоу в его жизни. Его собственное. Становлюсь режиссёром его агонии.

Я ломала ему пальцы, один за другим, спокойным, размеренным движением. Каждый хруст кости — это имя из его «коллекции». Каждый новый ожог — это судьба, которую он сжёг. Я не кричала, не злилась. Я была спокойна. Эта комната — мой храм, а моя работа — это богослужение. Я — жрец испорченной справедливости, совершающий кровавую мессу.

Он начинает молить о смерти. Его голос срывается, слова превращаются в детский лепет. Но я не могу ему этого позволить. Слишком просто. Слишком милосердно. Милосердие — это привилегия, которую он ни разу не предоставил другим.

Наконец, я остановилась. Он висел без сил, его дыхание было прерывистым хрипом. Слёзы и слюна стекали по лицу.

Я отошла к столику, где лежали мои инструменты, и потянулась за монтажной монтировкой, когда меня отвлек вибрирующий телефон.

Снимаю перчатку и открываю сообщение:

Джекс:

Глава 17

Сильные умы никогда не бывают послушными.

Джек Лондон

Кабинет Джексона втянул меня, как болотная трясина — гнетущей тишиной и тягучим, испытующим взглядом хозяина. Он не предложил сесть. Злился, что я заставила себя ждать. А мне было плевать на его спешку. Мне требовалось смыть с себя не просто запах, а саму суть того подвала: привкус чужого страха, въевшуюся в поры металлическую ноту крови и пыль распада.

— Кая. — Его голос прозвучал обволакивающе тихо, и это было в тысячу раз опаснее любого крика. Так разговаривают с обречёнными. — У меня к тебе всего один вопрос. Ты работаешь в стороне?

Живой и цепкий ужас сдавил горло ледяными пальцами. Сердце замерло, а потом взорвалось бешеной дробью, оглушительно стуча в висках.

Как?

Пули проносились в голове, прошивая насквозь каждую деталь, каждую тщательно продуманную схему последних недель.

Мы были как тени, чёрт возьми! Ни единого следа.

Кто нас сдал?

Ледышка в животе шевельнулась, превращаясь в глыбу: не могли же Клара или Марк …?

Или могли?

Нет. Не верю. Не могу и не хочу.

Но от одной этой мысли стало так холодно, что даже тёплая кофта не спасала, будто я стояла голая посреди ледяного шторма. Их лица, их смех, их доверие... всё это вдруг покрылось ядовитым инеем предательства.

Нет. Только не это. Я готова была ко всему, но не к этому.

Я впилась ногтями в ладони, до боли, до крови, готовая отрицать, готовая лгать, пока хватит дыхания. Но Джекс выбил землю из-под ног одним предложением.

— Тебя видели в компании Сильвана Ричардсона. Несколько раз.

Воздух с шипением вырвался из моих лёгких. Каменная глыба с грохотом обрушилась в пустоту, оставив после себя секундную, пьянящую лёгкость.

Сильван. Не мы.

Я позволила себе расслабиться на четыре удара сердца. Ровно на столько, чтобы мозг, извращённый годами лжи, снова взвыл сиреной.

— При чём тут Сильван? — мой голос был чужим хрипом.

— Сильван Ричардсон на данный момент наша главная цель.

Я нахмурилась, не понимая, как это имя и "наша цель" могли вообще оказаться в одном предожении.

— Джекс, ты взял не того. Он…

— Откуда у тебя такие… познания о человеке, с которым ты незнакома? — он мягко подчеркнул последнее слово, вонзая его, как иглу.

— Я не говорила, что незнакома, — я сглотнула ком в горле, пытаясь осмыслить этот взрыв.

Сильван взят в работу? Что он мог сделать? Тот, что извинился передо мной (дважды!) за то, в чем в большей степени не было его вины? Чьи глаза были чистыми, без намёка на ту грязь, что я привыкла видеть в наших «целях»?

Нет. Не верю.

— Мы случайно пересеклись. Я понятия не имела, что он «проект».

Джексон изучал меня долгим, тягучим взглядом, в котором читалось разочарование, смешанное с ядовитым подозрением. Я чуть не сорвалась, не выкрикнула:

«ОН НЕВИНОВЕН!», но вовремя остановилась. Откуда я, простая исполнительница, могу знать о невиновности одного из главных целей Организации? Это было бы равносильно признанию.

Он тяжело вздохнул и откинулся в кресле, будто снимая с себя груз.

— Солнышко, заходи.

Дверь за моей спиной бесшумно приоткрылась. Я услышала почти невесомый стук каблуков по паркету. А потом… уловила запах. Розы, ванили и перца. Изысканный, дорогой, знакомый.

Да ну нахрен.

Я медленно обернулась и столкнулась взглядом с бездной её тёмных глаз.

Хлоя.

Она стояла, изящно скрестив руки, и смотрела на меня с таким высокомерием, будто я была букашкой, которую она вот-вот раздавит каблуком. Я была выше её настолько, что могла видеть ее макушку, но ей все равно удавалось смотреть на меня свысока.

— Хлоя — наш специальный агент по работе над Сильваном, — голос Джексона прозвучал как молот, забивающий последний гвоздь в крышку моего гроба. — Та, что месяцами ведёт сложнейшие операции, не прикрываясь чужими именами.

Прямой укор. Шпилька в мою сторону.

Мир вокруг поплыл. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь ледяное онемение. Хлоя. Работает над Сильваном. Значит, все её взгляды, улыбки и собственничество в глазах это не ревность и не зарождающиеся чувства. Это задание. Игра. Рассчитанные ходы.

Я не помню, как оказалась перед ней. В ушах стоял оглушительный рёв, а внутри всё полыхало холодным, белым огнём.

— Ты с ним … спишь? — вырвалось у меня, и в голосе звучала не просто горечь, а отчаянная попытка оградить что-то чистое от надвигающейся грязи.

Хлоя медленно, с сладострастной насмешкой, провела кончиком языка по губе.

В её глазах вспыхнул торжествующий, хищный блеск.

— Завидуешь? — прошептала она, растягивая слово, словно пробуя его на вкус.

Это было хуже удара. Это было плевком в душу. Признание в том, что она не просто выполняет работу. Она баловалась. Она оскверняла самое интимное оружие, какое только есть, против человека, которого я… которого я считала нормальным. А нам было запрещено такое взаимодействие. Чтобы не терять хладнокровия. Чтобы не привыкать….

Я резко обернулась к Джексону, и слова вылетели из меня с ледяной яростью:

— Нам же запрещено спать с объектами!

Он лишь пожал плечами, отъехал от стола и с театральным стоном оперся локтями о стол.

— Хлоя вправе использовать любые методы для достижения цели.

Он потянулся, растирая шею. И Хлоя тут же кинулась к нему и, как верная змея, окутала его своими руками, принявшись массировать его плечи. Он расслабился под её прикосновениями, бормоча что-то благодарное.

— Он не виноват, — прошипела я, глядя прямо в её триумфальный взгляд. — Ты ищешь не там. Ты ломаешь не того.

— Если бы это было так, мы бы не знали его имени, Кая, — парировал Джексон, и в его голосе не было ни капли сомнения. Потом он открыл глаза, и его лицо озарила та самая, предательски-отеческая улыбка. — Но я верю тебе. Ведь Хлоя узнала, что ты назвалась ему своим именем. Значит, это была случайность. Ты бы никогда меня не предала.

И в этот миг я всё увидела. Всё поняла. В его карих, всегда таких тёплых глазах, не было ни любви, ни доверия. Я была для него всего лишь ещё одной сломанной куклой в его театре масок. Ниточки, которые он дёргал, когда хотел и как хотел. Удобный инструмент. И не более.

Никакого доверия. Никакой справедливости. Одна большая, грязная игра, где я была всего лишь пешкой.

Я отступила на шаг, окинув их обоих взглядом — Джексона, утопающего в ласках своей фаворитки, и Хлою, эту ядовитую розу, цветущую на гнили. Лёд внутри сменился сталью. Острой, закалённой и беспощадной.

Хорошо. Пусть будет так.

Я кивнула, больше себе, чем им, развернулась и вышла из кабинета, не сказав больше ни слова. Каждая клетка моего тела выла от ярости и чувства чудовищной несправедливости. Но теперь у этой ярости был чёткий, ясный вектор.

Я достала телефон, пальцы сами собой вывели сообщение в наш общий, тайный чат с Кларой и Марком:

Фантастические твари и где им наливают :) :

Глава 18

Переоценивать противника подчас не менее опасно, чем недооценивать.

Сьюзен Коллинз

Воздух в гостиной Клары был густым и сладким, как только что испеченный мадлен, но под этой сладостью скрывался привкус чего-то горького и неизбежного. Я сидела в глубоком бирюзовом кресле-капельке, утопая в нем, и смотрела, как за огромным панорамным окном дождь выписывает замысловатые узоры на стекле. В отличие от моей берлоги, квартира Клары всегда напоминала витрину эксцентричного музея: стены цвета спелого манго, повсюду диковинные растения с причудливыми листьями, а с потолка свисала гирлянда из крошечных зеркал, отбрасывающая по стенам радужные зайчики.

Когда я приехала сюда, чтобы убедить своих друзей помочь уберечь Сильвана от лап нашей организации, меня ожидал неприятный сюрприз.

— Дорогая, он — просроченный йогурт в красивой упаковке! — Клара, похожая на тропическую птицу в своем платье с гигантскими лимонными цветами, металась по комнате, ее босые ноги шлепали по мягкому розовому ковру. — Снаружи вроде бы ничего, а внутри — бомба замедленного действия!

Я вцепилась пальцами в бархат обивки, пытаясь найти в его текстуре хоть какую-то опору, островок стабильности в рушащемся мире. На коленях лежал файл. Я перечитала его раз двадцать, но мозг отказывался воспринимать эти слова как реальность. Я снова опустила глаза и пробежалась по выученным наизусть строчкам:

«Сильван Ричардсон,

Возраст: 25 лет,

Рост: 187 сантиметров,

Цвет волос: светло-русые,

Цвет глаз: серо-голубой,

Размер обуви: 44й,

Размер члена — неизвестен.

Семейное положение: холост.

Миллиардер, меценат, филантроп …

Для друзей - Сильве, но Ричи или ричи Рич — для настоящих друзей, которых, кроме художника, у него нет.

И семьи нет.

Выросший в детском доме Сильван был проблемным ребенком … но в конечном счете, ему повезло, его усыновила одна из богатейших семей страны — Ричардсоны.

Через шесть лет, когда Сильвану исполнилось 18, он серьезно заболел в то время, как семья отправилась в ежегодное плавание…

… И трагически погибла — утонула на яхте посреди Атлантического океана.

Таким образом, Сильван — оставшись единственным наследником, унаследовал весь капитал семейства Ричардсонов.

Говорят, это удачное стечение обстоятельств и неимоверное везение, ведь семейка Ричардсонов были настоящие душегубы…

… расследование кораблекрушения подтвердило несчастный случай. Но наше новое расследование установило: яхта «Кассандра» потонула не случайно. Кто-то намерено вывел ее из строя.»

Я тяжело вздохнула, закрыв глаза и потирая переносицу, пытаясь сдержать нарастающую мигрень. Это не укладывалось в голове. Не вязалось с тем человеком, которого я успела узнать.

Второй лист гласил о его причастности к нескольким эпизодам жестокого сексуального насилия. Но ни одному из дел не дали ход. Все девушки забрали свои заявления и как будто испарились с этой планеты.

Я сжала кулаки, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки.

— Он... извинился, — выдохнула я. — Дважды. Искренне.— И мои слова прозвучали жалко даже в моих ушах. — А мерзавцы никогда не извиняются. Ни за что.

Марк, как всегда, был глыбой спокойствия в этом ярком хаосе. Он сидел на нелепом диване в виде ладони, попивая какой-то зеленый смузи, и его темный костюм казался инородным телом в этой радужной вселенной.

— Кая, это классический цикл насилия, описанный еще Ленор Уокер. Напряжение — инцидент — примирение — затишье. Извинения и подарки — не раскаяние, а инструмент удержания контроля. — Он тяжело вздохнул. — Но мы говорим не просто об абьюзе. Файл рисует портрет человека с глубоким антисоциальным расстройством. Для них извинения — социальная маска, еще один способ манипуляции.

— Но он прислал цветы... — я цеплялась за этот хрупкий образ другого Сильвана.

— О, срань господня! — Клара с размаху шлепнулась на диван-губу напротив, заставив его жалобно вздохнуть. — Цветы! Он играет в игру, Кая! Сначала делает тебе больно, а потом играет в доктора. Марк прав!

Марк молча протянул мне свой планшет. На экране светилось лицо девушки с пустыми, невидящими глазами.

— Сара Леннокс. Единственная, чьи следы мне удалось найти. Бар, уединенная комната два месяца назад. Результат: кататонический ступор. Она до сих пор в психиатрической клинике под жестким наблюдением. Не говорит, не реагирует.

Я отвела взгляд к витрине, где среди кучи безделушек стояла смешная керамическая свинка-копилка. Ее глупая улыбка вдруг показалась мне зловещей.

— Но даже после перестрелки в кафе…ему было жаль…

— Вот именно! — Клара подпрыгнула с дивана и схватила со стола ананас, используя его как экспрессивный акцент. — В него стреляли! Милая, скажи мне, как часто, по-твоему, стреляют в невинных овечек? Никогда! А в волков — постоянно! И вообще, если человек предал один раз, он предаст и снова. Это как закон гравитации!

Марк отставил свой смузи.

— В него стреляли, — голос Марка стал жестким. — И это факт. Но все его «жертвы» — женщины, слабее его физически и социально. А стреляли в него явно не случайные грабители. Он вращается в опасных кругах. Невинные овцы редко оказываются на линии перекрестного огня.

Он поднялся, его тень погасила радужного зайчика на стене.

— Кая, мы пришли в тот бар не случайно.

Я непонимающе уставилась на него.

— Что ты имеешь в виду?

Мои друзья обменялись взглядами. Снова этот безмолвный диалог.

— Джексон давно пытается «обработать» Сильвана, но все операции проваливались, — начал Марк. — Хлоя продвинулась дальше всех, но и у нее ушли месяцы.

— А мы... мы давно хотим забрать этот «проект» себе, — добавила Клара, на мгновение потеряв свою театральность. Ее голос стал серьезным.

— Но тогда у нас не было тебя, — взгляд Марка стал тяжелым и прямым. — И только сейчас ты стала готова.

— Готова к чему? — мой собственный голос прозвучал чужим.

— По данным, которые мы стащили у Джекса, Сильван — лакомый кусок. Джекс трясется над ним и никого близко не подпускает. Готов поспорить, если бы он сам мог его... «убедить», он бы сделал это в одиночку, лишь бы ни с кем не делиться.

— Марк! — вздохнула я, шокированная его выводами.

— Ты слишком хорошего мнения о нашем боссе, Сливка.

— Уже нет, — тихо пробормотала я.

— Так вот, Хлоя — на особом контракте. Мне не удалось выяснить детали, но по какой-то причине Джекс платит ей сущие копейки. Что делает ее для него идеальным инструментом.

— Но на самом деле, — Клара подошла ко мне и присела на подлокотник кресла, — нет никого лучше тебя, Кая.

Они хотят, чтобы я его обокрала? Покалечила?

— Вы с ума сошли... — у меня перехватило дыхание. — Я же пытаюсь доказать, что эти файлы — ложь!

— Без обид, — мягко сказал Марк. — Но ты знаешь его сколько? Неделю?

Он кивнул на планшет, где все еще светилось лицо искалеченной девушки. Мое сердце упало и разбилось о розовый ковер.

— Сильве не такой...

Или такой?

Голос в голове звучал настойчиво и противно.

Когнитивный диссонанс разрывал меня на части. В одной руке — теплая память о его смехе, о искренне сожалеющем взгляде и о проявленной человечности. В другой — леденящий душу файл с показаниями искалеченных девушек. Мой мозг отказывался складывать эти две картинки в одну. Либо он гениальный актер, либо я — слепая дура, которую купили на дешевую рыцарскую позу. Третьего не дано. И от необходимости сделать этот выбор меня тошнило.

— Почему бы тебе не продолжить общение с ним и не убедиться в этом самой? — предложила Клара, и в ее голосе снова зазвучали нотки азарта. — Окончательно и бесповоротно. Либо доказать его невиновность... либо доказать его вину.

И тогда они выложили мне все. Весь их план, от начала до конца. Как они последние недели оттачивали мои навыки, мою выдержку. Как специально нарушили дресс-код в тот день, чтобы я выделялась. Чтобы он заметил. Как я удачно не искала его внимания и была резка с ним.

Чтобы все выглядело как случайность, потому что Сильван слишком умен, чтобы купиться на подставное знакомство.

Они поняли, все стандартные схемы с ним не работают. Нужен был новый, неочевидный подход. Нужно было создать то, чего раньше никогда не существовало.

Я горько усмехнулась.

— Вы хотите, чтобы я стала его темным зеркалом? Чтобы отразила ему его же грязь?

— Нет, — Марк покачал головой. — Мы хотим, чтобы ты сделала то, что у тебя получается лучше всего. Защитила тех, кто не может защитить себя. Для этого тебе нужно будет выйти на его внутренний круг и найти цифровые доказательства. Те записи, которые он, мы уверены, хранит. Без них все истории этих девушек — просто слова.

Клара и Марк переглянулись.

— Тебе не нужно притворяться кем-то другим, — сказал Марк. — Ты должна быть собой, но сыграть его идеальную жертву.

— Мы изучили его паттерны, — подключилась Клара. — Все его «жертвы» были сильными женщинами, которые демонстрировали неуязвимость. Он ломал их. А ты... — она посмотрела на меня со странной нежностью, — ты покажешь ему другую сторону. Ты будешь играть на его ожиданиях, показывая уязвимость, но не слабость.

— Тень, а не стену, — продолжил Марк. — Мы создадим «усиленную» версию тебя — такую, которая будет привлекательна для его патологии. Это не честность. Это высшая форма лжи.

Я медленно поднялась и подошла к стене, увешанной дурацкими полароидными снимками. Вот мы с Кларой корчим рожицы. Вот Марк с невозмутимым видом держит розового фламинго. Вот мы все трое... семья.

— Он начал мне доверять, — прошептала я.

— Нет, дорогая, — Клара обняла меня за плечи. — Он изучает тебя. Как хирург изучает анатомический атлас перед операцией.

Я посмотрела на наши с Кларой смеющиеся лица на фотографии, а потом на свое бледное отражение в ближайшем зеркале в раме из ракушек. И увидела, как последние сомнения тают, как мороженое на солнце, оставляя после себя холодную, твердую решимость. А потом там не осталось ничего. Ни Каи-убийцы, ни Каи-спасительницы, ни Каи-жертвы. Пустота, на которую можно надеть любую маску.

— Ладно. Я сделаю это. Но не для вашего "проекта", а для Сары Леннокс и для всех, чьи имена есть в этом файле. И для себя, чтобы наконец узнать правду.

Я протянула руку и взяла со стола керамическую свинку-копилку. Она была удивительно тяжелой.

— Только я еще не решила, — добавила я, глядя на их удивленные лица, — кем я буду в этом спектакле. Палачом? Жертвой? Или кем-то третьим... Мне еще предстоит это выяснить.

Я перевернула свинку, и из нее с грохотом посыпались монеты, катясь по розовому ковру, как слезы.

Это будет тяжело. Но тяжело — не значит невозможно.

Особенно, когда тебе нечего терять.

Особенно, когда ты уже и сама не знаешь, кто ты.

Глава 19

... Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле. Умение лавировать – вот что нам здесь понадобится более всего.

Томас Харрис

Я стояла перед зеркалом в своей гардеробной, примеряя маски. Буквально. Сегодняшняя встреча с Сильваном была запланированной, он пригласил меня на бал-маскарад в свой семейный особняк.

Я перебирала платья, пытаясь подобрать не просто наряд, а доспехи.

Сообщение от Сильвана пришло в виде тяжелого конверта из плотной бумаги, доставленного курьером. Внутри лежала бархатная карта с витиеватой надписью:

«Бал Хрустальной Луны. Маска обязательна».

Мой палец скользнул по золоченому шрифту. Бал. Идеальная сцена для его мира — театральная, притворная, скрывающая лица. И безупречный шанс для меня.

На пригласительном было выгравировано:

Кая Смит +1

Что давало возможность взять с собой друга. О том, что ему известна моя фамилия, я подумаю потом.

Набрала номер Клары.

— Надевай самое блестящее, что есть в твоем безумном гардеробе. Нас ждет светский раут у принца Тьмы.

В ответ раздался долгий, драматический вздох.

— Кая, дорогая, ты хочешь, чтобы я, хрупкий цветок анархии, добровольно погрузилась в эпицентр буржуазной пошлости? Там же будут люди, которые обсуждают винные погреба и яхты. У меня от этого аллергия. В виде сыпи.

— У тебя аллергия только на здравый смысл, — парировала я. — А теперь слушай. Ты нужна мне. Мои глаза за спиной.

И, выдохнув, произнесла фразу самую близкую к истинному проявлению чувств:

— Ты — моя ближайшая подруга.

— Я — твоя единственная подруга. — парировала она. — О, и не надо давить на больное! — всхлипнула. — Ты знаешь, я не могу устоять перед твоими попытками эмоционального шантажа. Ладно. Но я надену такое, от чего у его гостей сведет скулы. В прямом смысле.

Вечером мой черный «Астон Мартин» припарковался перед ослепительным особняком Сильвана, больше похожим на дворец. Особняк Ричардсонов вздымался в ночное небо, как айсберг из света и мрамора. За его сияющими витражами бушевало море огней, музыки и приглушенного гула голосов. Бал-маскарад. Идеальная охота для хищников в шелковых масках.

Клара, выходя из машины, тяжело вздохнула.

— Ну всё, мы в аду. Чувствуешь? Пахнет деньгами и отчаянием.

Ее наряд был шедевром провокации: костюм «расплавленного золотого фондю» — платье-комбинация, усыпанное стеклярусом, поверх которого был наброшен прозрачный плащ с приклеенными по всей поверхности перьями павлина. Ее маска — позолоченная, с длинным носом, как у Пиноккио.

Мой же образ был противоположностью: простое шелковое платье глубокого изумрудного цвета с открытой спиной и длинные черные перчатки того же материала. Лицо скрывала полу-маска, обшитая сверху черным шелком и вуаль, ниспадающая от переносицы до подбородка. Ее украшало единственное перо цапли.

Хищница, притворяющаяся стеной.

— Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то застрелить, а не танцевать, — оценивающе сказала Клара.

— Резюме принято к сведению, — буркнула я, чувствуя, как под маской холодеют щеки.

Я стояла на пороге, чувствуя, как учащенно бьется сердце. Не от волнения, а от холодной концентрации.

Миссия. Доказательства. Сара Леннокс.

Эти слова отстукивали в висках ритм, заглушая вальс, доносящийся изнутри.

— Ну что, готова сыграть самую важную роль в жизни? — прошептала Клара, поправляя мою маску.

Сильван встретил нас у входа. И... обомлела даже Клара.

Он был в костюме Арлекина. Но не ярком и кричащем, а в исполнении готической сказки — черно-серебряные ромбы, облегающие его фигуру, и маска из черного вельвета, скрывающая нижнюю половину лица, что позволяло видеть его искрящиеся небесные глаза. Он выглядел как падший ангел, затерявшийся на карнавале.

— Кая. Ты... сияешь, — его голос был низким, предназначенным только для меня. Он взял мою руку, и его губы коснулись моей кожи сквозь шершавую ткань. Игольчатый импульс пробежал по руке.

— Это Ванесса, — представила я, ее любимым псевдонимом. Достаточно того, что яработала без маски.

Ну… образно.

Я почувствовала, как Клара замерла рядом, изучая Сильве с видом энтомолога, нашедшего новый вид ядовитого паука.

— Очарован, — Сильван кивнул ей, и в его глазах мелькнула искорка любопытства. — Нестандартный подход к маскараду.

— Я считаю, что если уж носить маску, то она должна говорить правду, — парировала Клара, звонко щелкая золотым веером. — Моя, например, говорит: «Я здесь, чтобы судить вас всех».

Сильван рассмеялся — искренне, что было странно.

— Тогда вам определенно понравится наша «ярмарка тщеславия». Позвольте быть вашим гидом.

Он повел нас в бальный зал. И у меня перехватило дыхание.

Интерьер особняка подавлял своим размахом: хрустальные люстры, отражающиеся в полированном паркете, фрески на потолках, изображающие сцены из греческих мифов. Воздух был густым от аромата дорогого парфюма, увядающих белых орхидей в гигантских вазах и сладковатого дыма сигар. Гости — шикарные манекены в костюмах Шутов, Герцогинь, Рыцарей, Домино, Венецианских дожей — порхали по залу, их смех звенел фальшиво, как разбитое стекло. Где-то среди них должна была быть Хлоя.

Надо стараться не попадаться ей на глаза, чтобы она опять не сдала меня Джексону. Вряд ли она узнает меня в маске, но рисковать не стоило.

Сильве не отпускал мою руку, ведя через толпу. Он что-то говорил, комментируя гостей, шутя. Я кивала, улыбалась, играла свою роль — польщенной, немного заинтригованной гостьи. Внутри все было пусто и холодно.

— Боже мой, — прошептала Клара. — Это не бал. Это аквариум для золотых рыбок с деньгами. Смотри, вон тот мужчина в костюме Юлия Цезаря, кажется, только что предложил купить остров.

Мы прошли дальше, к столу с угощениями. Это была не еда, а инсталляция: башни из устриц, фонтаны с шампанским, миниатюрные десерты в виде музыкальных инструментов.

— Что будешь? — спросила Клара, тыча веером в многоярусный торт.

— Ничего. Я не могу есть, когда внутри все сжалось в комок.

— Глупости. Надо подкрепиться перед битвой. Смотри не перепутай: черная икра — это друг, шампанское — наш враг.

Внезапно к нам подкатила дама в костюме Марии-Антуанетты с живой розой в волосах.

— Дорогой Сильван, ты нас совсем забыл! — прощебетала она, хватая его за рукав.

Он извиняюще улыбнулся мне и был увлечен в толпу.

Мы остались одни.

— Ну что? — спросила Клара, глотая устрицу. — План? Видишь свою соперницу?

Я провела взглядом по залу и... да, увидела. Хлоя. В облегающем платье цвета крови и маске кошки.

— Вижу, — выдохнула я.

— Отлично. Значит, действуем по схеме: ты — загадочная незнакомка, сливающаяся со стеной. Я — отвлекающий маневр. Пойду пообщаюсь с местной фауной.

Она упорхнула, оставив меня одну. И вот, оставшись без ее защитного сарказма, я почувствовала всю тяжесть ситуации. Я должна обокрасть этого человека. Должна лгать ему, глядя в его глаза, которые сейчас кажутся такими... честными.

Мое дыхание участилось. Маска внезапно стала невыносимо тесной, ткань платья — обжигающей. Зеркала вокруг множили мои отражения — десятки испуганных женщин в изумрудном, затерявшихся в этом дворце иллюзий.

И тут я его увидела.

Не Сильвана. Другого.

На самом краю бушующего праздника, прислонившись к косяку двери, стоял мужчина. Высокий. Очень высокий. Его костюм был прост — черный фрак, безупречно сидящий на широких плечах. Но маска... его маска была цельной, из темного, матового металла, скрывающей все лицо. Он смотрел на меня.

Что-то внутри меня сжалось, а потом рванулось навстречу этому взгляду с такой силой, что у меня закружилась голова. Это было физическое ощущение — магнит, гипнотизирующая бездна, зовущая упасть в нее.

И все. Музыка смолкла. Исчез Сильван, испарилась Хлоя, растаял тревожный шепот Клары. Весь этот хрустальный ад перестал существовать.

Была только эта фигура. И тишина, оглушительная и полная, будто перед бурей.

Кто он?

Острая и навязчивая мысль пронзила мозг. Все планы, страхи и подозрения — все смело одним этим вопросом.

Нет.

Я заставила себя опустить взгляд. Впилась ногтями в ладонь, чувствуя, как боль прорезает дурман.

Миссия. Сильван. Сара Леннокс.

Я повторяла это как мантру.

С силой подняла голову и сделала шаг в сторону, отворачиваясь от незнакомца, разрывая этот невидимый канат. Это потребовало всех моих сил, будто я отрывала от себя кусок плоти.

«Просто усталость, — убеждала я себя, пробираясь к выходу на балкон. — Нервы. Нужен глоток воздуха».

***

Ночной воздух был прохладным и влажным, пахнущим дождем и дорогими сигарами. Я оперлась о каменные перила, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Звуки бала доносились сюда приглушенными, как из другого измерения.

Я не услышала его шагов. Просто почувствовала, как пространство вокруг сгустилось, наполнилось другим присутствием. А потом до меня донесся запах. Не парфюма, а чего-то дикого и первозданного — соленый бриз, влажное дерево палубы, дымок далекого шторма и что-то еще... темное, пряное, неуловимое. Запах кораблекрушения в буйных морских глубинах.

Я обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, его высокая фигура заслоняла свет из зала. Металлическая маска была обращена ко мне.

— Бегство с поля боя? — прозвучал его голос.

И все во мне замерло.

Это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала. Низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, будто от долгого молчания. Он был похож на старую виниловую пластинку с любимой песней — той, что проникает в самую душу и заставляет трепетать каждую клетку.

Я не нашлась что ответить. Способность к связной речи покинула меня. Я могла только смотреть на него, на эту загадку в маске, пьянея от его голоса и того опьяняющего, опасного аромата, что витал вокруг него.

Он сделал шаг ближе.

— Или, может быть, поиск более... интересной компании?

Глава 20

Я обо всем подумаю потом, когда найду в себе силы это выдержать.

Маргарет Митчелл

Его вопрос повис в застывшем воздухе, растворившись в соленом дыханье моря и мраке ночи. Я лихорадочно рылась в своем арсенале, искала отравленную колкость, ледяную отговорку, маску безразличия, но на дне нашла лишь зияющую пустоту. Его присутствие было единственной подлинной вещью в этом царстве миражей, слишком реальным, слишком плотским.

— Более интересная компания? — хриплый шепот вырвался из пересохшего горла. — Пока что мой единственный собеседник — лунный свет. И он подозрительно молчалив.

Маска скрывала его лицо, но в ее прорезях тлели угли живого интереса.

— Луна — лживая спутница. Она показывает лишь твое собственное отражение, — его бархатный бас окутал меня, как ядовитый туман. — Позвольте предложить нечто… более осязаемое.

Он протянул руку, обтянутой черной кожей перчатки.

Каждый инстинкт вопил: «Беги!».

Но древние звери, дремавшие во мне, прошептали: «Рискни».

Темное и всепоглощающее любопытство вложило мою руку в его ладонь. По спине пронеслась молния, обжигая каждый позвонок.

В бальном зале оркестр заиграл медленный, томный вальс. Он ввел меня в кружащуюся толпу, и его рука легла на мою талию с такой неоспоримой уверенностью, будто это место было создано для него. Мы не говорили. Мы парили. Он вел безупречно, его шаги были мощными и точными, как у хищника. Я, всегда контролирующая каждый мускул, каждый вздох, позволила себе раствориться в этом ритме. Пестрые маски вокруг сплелись в калейдоскоп, музыка утонула в гуле крови в висках. Весь мир сузился до вихря: его рука, впивающаяся в мою спину, его дурманящий запах и невидимый, но жгучий взгляд из-под холодного металла.

Это было похоже на погибель. Слишком сладкую погибель.

И тут мой взгляд, скользя по залу, наткнулся на Сильвана. Он стоял у края танцпола, и его глаза, видимые поверх маски, были прикованы к нам. Даже на расстоянии я ощутила исходящий от него холодный гнев.

Миссия.

Слово вонзилось в сознание, как лезвие.

Сара Леннокс. Файл.

Реальность обрушилась на меня ледяным потоком.

Что я творю? Танцую с загадочным незнакомцем, пока моя истинная цель наблюдает за мной с нарастающим подозрением?

Я застыла, как вкопанная, сбившись с ритма. Музыка внезапно оглушительно зазвучала в ушах.

— Что-то не так? — его голос прозвучал прямо у уха, низкий, словно гул подземной реки.

— Мне… нужно в уборную, — выдохнула я, отстраняясь с усилием, будто отрывая магниты. Глаза метались, смотря куда угодно, лишь бы не на него. — Простите.

Я не смотрела на него, не оглядывалась. Я просто растаяла в толпе, как дым, оставив его одного в центре зала. Сердце колотилось в висках, выбивая дикий ритм: «проклятье, проклятье, проклятье».

Пробившись к краю зала, я прислонилась к прохладной стене, пытаясь заглушить панику. Она отступала, уступая место знакомой, холодной и отточенной решимости. Хищница просыпалась. Романтический бред заканчивался.

Взглядом я нашла Клару. Она, с видом знатока разбирая абстракцию на картине с кем-то в костюме рыцаря, поймала мой сигнал. Мой едва заметный кивок в сторону парадной лестницы был встречен мгновенным, блестящим подмигиванием. Отвлекающий маневр был запущен.

Пользуясь моментом, когда Сильван был поглощен беседой с важным стариком в мантии, я скользнула в тень за тяжелой портьерой и оказалась у подножия мраморной лестницы, уводящей во тьму верхних этажей. Охранник у ее основания на секунду отвлекся на планшет. Мне хватило и этого.

Я взлетела наверх, где шелковый ковер поглощал звук шагов. Второй этаж тонул в гробовой, давящей тишине, так контрастирующей с буйством внизу.

Двери. Десятки одинаковых, темных, лакированных дверей, словно гробы, стоящие в ряд.

Кабинет. Должен быть кабинет.

Я двигалась быстро, полагаясь на нюх хищника. Одна дверь отличалась от других – массивная, из темного дуба, с тяжелой бронзовой ручкой, похожей на скорпионий хвост. Я прикоснулась к ней. Замок. Современный, электронный, с синим мерцающим глазком.

Из крошечной сумочки я извлекла тонкое устройство, которое Марк с гордостью именовал «цифровой отмычкой». Приложила его к считывателю. Несколько секунд тихого жужжания – и зеленый светодиод мигнул, словно глаз демона. Глухой щелчок прозвучал как выстрел.

Я проскользнула внутрь и прикрыла дверь, прислонившись к ней спиной.

Кабинет Сильвана Ричардсона. Пространство было выдержано в эстетике минимализма: панорамное окно в бездну ночного города, огромный письменный стол из черного дерева, несколько стеллажей с книгами. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать его сущность.

Я подошла к столу. Компьютер был мертв. Я провела пальцами по столешнице, мысленно примеряя его логику, куда бы я спрятала свои самые грязные тайны.

Записи. Файлы. Доказательства.

Мои пальцы скользнули по кромке стола, выискивая невидимые глазу неровности. Ничего. Я открыла ящики. Канцелярия, документы, на первый взгляд, легальные. Все слишком чисто. Слишком стерильно.

И тогда мой взгляд упал на старинный глобус в углу. Не такой большой, как в кабинете Сильве в баре, но он не стоял как музейный экспонат – им явно пользовались. Я подошла и осторожно провела ладонью по прохладной, гладкой поверхности.

Атлантический океан. Там, где навсегда замолкла «Кассандра».

Я нажала.

Тихий щелчок. Сектор с океаном отъехал в сторону, обнажив узкую нишу. Внутри лежал маленький, черный, ничем не примечательный флеш-накопитель.

Бинго.

Я схватила его, и, дрожа от адреналина, из груди вырвался выдох. Я и не заметила до этого, что задерживала дыхание.

У меня в руках была разгадка.

Или же ключ к новой, еще более страшной загадке?

Пора было возвращаться в ад.

С добычей.

Но образ мужчины в металлической маске и привкус морской бури преследовали меня, как укор совести. И в ту же секунду я услышала шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. И голоса. Один из них был голосом Сильвана.

Я бесшумно захлопнула панель глобуса, сунула флешку в укромное место между грудями и вжалась в стену за дверью, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его эхо разнесется по всему коридору.

Дверь приоткрылась.

— «…убежден, это лучший вариант», — доносился голос Сильвана.

Кислая паника подкатила к горлу.

Я отчаянно дернула ручки ближайших шкафов, и, хвала всем книжным богам, одна створка поддалась. Я проскользнула внутрь, в густую тьму, вжавшись в стойку с книгами, как раз в тот миг, когда дверь кабинета распахнулась.

Я обернулась, пытаясь осмотреться — я оказалась в небольшой личной библиотеке. Воздух был спертым и пах пылью и старой бумагой, пока его не перебил он – запах ливня и грозы, ударивший в ноздри. Я присела на корточки и прильнула к замочной скважине.

В кабинете были двое. Бледный и напряженный Сильван стоял у своего стола. Напротив него, спиной ко мне — высокая, мощная фигура в черном фраке.

Их голоса доносились приглушенно, слова были неразборчивы. Но по резкой жестикуляции Сильвана было ясно – они яростно спорили. Он отвернулся к окну, потом резко стукнул ладонью по столу, выкрикивая что-то собеседнику, и, не дожидаясь ответа, сорвался с места и стремительно вылетел из комнаты, хлопнув дверью.

Другой мужчина тяжело облокотился руками на стол, его плечи напряглись. Он медленно покачал головой. Затем его руки поднялись к голове, пальцы нашли ремешки на затылке. Я замерла, наблюдая, как он снимал маску, эту полую темную личину. Сначала я увидела лишь черные, непослушные волосы. Он запустил в них пальцы и запрокинул голову, будто взывая к небесам, полным безразличия.

Резким, почти яростным движением он схватил маску со стола и развернулся, встретившись со мной взглядом через замочную скважину.

Будто знал. Все это время знал, что за ним наблюдают.

Я отшатнулась так резко, что звонко шлепнулась на пол, ударившись копчиком. Воздух вырвался из легких свистящим хрипом. В висках застучало, в глазах помутнело.

Но этого было достаточно. Одной секунды. Одного взгляда.

Теперь я поняла. Вспомнила.

Осознание ударило под дых, едва я столкнулась с его глазами, полными мрака. Осознание не пришло — оно ворвалось, сокрушительное, парализующее, как разряд молнии, выжигая все на своем пути.

Синие глаза.

Холодные, как осколок январского неба.

Глаза, которые я видела в баре, в полумраке, полные дьявольской насмешки. Глаза, что смотрели на меня из-под стола в кафе, когда вокруг свистели пули.

Призрак, чье присутствие я ощущала кожей, задолго до того, как находила взглядом.

Чьи руки изучали мою фигуру, а губы разгорячали плоть.

Тот, в чьих объятиях я только что танцевала, забыв о долге и рассудке.

Та самая греховная фантазия из бара, которая я думала, существует лишь в моей голове.

Глаза «Тени» Сильвана.

Он вновь скрыл лицо под металлической маской и покинул кабинет, оставив меня наедине с хаосом вопросов, которых стало еще больше.

Я сидела на холодном полу потайной библиотеки, обхватив себя руками, трясясь в немом, всепоглощающем шоке. Воздух, который я вдыхала, был густым и терпким, как испорченное вино. Мир, который я пыталась обмануть, только что обманул меня. Игра началась задолго до моей разыгранной партии. И я даже не знала правил.

Один танец едва не стал моей погибелью.

Больше никаких слабостей.

Выйдя из укрытия и осторожно выглянув в коридор, я убедилась, что он пуст. Я спешно покидала поместье вместе с Кларой, но уверенность, что я заполучила разгадку, испарилась, сменившись тя