Что увидела Кассандра

Размер шрифта: 13

Gwen E. Kirby

Shit Cassandra Saw

Cover illustration © by Lydia Ortiz

Designed © by Alexis Farabaugh

* * *

моей сестре Клэр

ты важнее всех

ты важнее всего

– Вы говорите как героиня, – с презрением сказал Монтони, – посмотрим, сумеете ли вы страдать как героиня!
Анна Рэдклифф. Удольфские тайны

Всякое дерьмо, которое Кассандра увидела, но не рассказала троянцам, потому что пошли они уже в жопу

Лампочки.

Пингвины.

«Бад Лайт».

Застежки на липучке.

Пластилиновая анимация. Луна из сыра.

Чечетка.

Йога.

«Твизлерс»[1]. «Маунтин Дью». Желе. Цвета, от которых слюнки текут.

Метамфетамин.

Футболки. Мягкие, тонкие, они переходят из рук в руки, от мужчин к женщинам, и каждый владелец накидывает на себя разные команды – «Янкиз», «Уорриорз» – и снимает без кровопролития, не думая ни о преданности, ни о племени. А слова! Какое изобилие бессмыслицы. Погода В Порядке, Надеюсь, С Тобой Всё Солнечно. Химики Занимаются Этим Периодически Под Таблицей. Раскрывайте Себя, Не Вскрывайте Лягушек. Слова везде и для всех, только ради шутки, ради удовольствия; мир, небрежно разбрасывающийся словами. И не только на футболках. Постеры. Бутылки воды. Газеты. Спам. Наклейки на бампер. Списки. Топ-10 костюмов на Хэллоуин для вашей собаки на примере этой корги. Топ-10 раз, когда лицо макаки идеально отражает ваши мысли насчет финансового рынка. Топ-10 вещей, которые твой бойфренд хотел бы попробовать с тобой в постели, но стесняется попросить. Кассандра не замечала, чтобы у мужчин были какие-то проблемы со стеснением. Возможно, это одно из наслаждений будущего – мужское желание, которое не произносится. Желание, которое остается желанием, а не превращается в приказ.

А еще все эти словечки из любовных романов, детективов, триллеров, научной фантастики, фэнтези. Вздымающиеся груди, астронавты и люди-обезьяны. Книги в мягких обложках, которые живут коротко, но обжигающе: следующий поток слов уже подпирает, так что их остается либо продать, либо сжечь; места хватит только новым.

И, конечно, жизни. Кассандра предпочла бы видеть только фантазии и предметы, яркие пластиковые прибамбасы из будущего, но ей приходится наблюдать и за жизнями тоже. Вот две девочки. Они сидят в грязи и выкапывают валун. Когда они наконец его выкопают, кто знает, что они под ним найдут! Спуск в подземный мир, сокровище, рой фей – что угодно, но не грязь. Очень важно, чтобы у них не получилось, чтобы они никогда его не откопали, и, конечно, у них ничего не выходит. Их пластмассовые лопатки разрывают землю; мелкая пыль летит в глаза. Одна из девочек становится инженером. Другую, когда она учится в универе, насилует ее парень. Эта другая откроет пекарню на острове, где любит ходить в походы. У нее будет трое детей, все мальчики, и она умрет уже довольно старой, но совершенно не готовой уходить. У ее мальчиков тоже будут свои жизни. Как и у всех. Жизни на перемотке, в беззвучном режиме, даже лучшие жизни, даже ее собственная, быстро наскучивают.

Кассандре надоело бежать к деревянным коням с одной лишь спичкой в руках.

Ей надоело говорить в слушающие уши. В слушающие уши мужчин, которые своей уверенностью в ее сумасшествии сводят ее с ума. Она мечтает убежать куда-то далеко, на остров, и завести птицу. Она никогда этого не сделает, потому что знает: никогда такого не случится. Рассказывают, что Аполлон дал Кассандре дар провидения, – и это правда. Рассказывают, что, когда она отказала ему, он плюнул ей в рот, чтобы никто ей больше не верил. Девственница – то же, что соблазненная женщина, оскверненная женщина, готовая на все женщина, то же, что и все женщины, открывающие рты и наблюдающие, как из них выползают змеи.

Кассандру все заебало, целиком и полностью, душа ее стонет.

И все же, пока Трою захватывают, пока она хватается за холодные мраморные ноги Афины в священном храме, она не может смириться с известной ей правдой. С тем, что скоро придет Аякс и изнасилует ее. Он уничтожит статую богини, которой она молится, и навлечет на себя вечное проклятие; и что хуже всего, богиня не поможет ей, отвернет свое разбитое лицо. Кассандру увезут за море, сделают наложницей другого мужчины, она выносит двойняшек, мальчиков, и будет убита Клитемнестрой. Но пока это еще впереди, Кассандра горит желанием поделиться с женщинами Трои своими видениями.

Женщины Трои могут услышать ее. Они знают, что проклятие Кассандры – это и их проклятие тоже. Что Аполлон плюнул ей в рот, но это была лишь слюна.

Вот что она может им показать.

Тампоны.

Джинсы.

Стиральные машины.

Беспроводной вибратор «Хитачи».

Резинки для волос.

Перцовый баллончик.

Эпидуральную анестезию.

И, наконец, самое прекрасное, то, что заставляет Кассандру улыбаться, пока мужчины врываются в ее храм, то, о чем она всегда знала: однажды слово «троянец»[2] не будет говорить о храбрости или поражении, предательстве или стойкости, о самой прекрасной женщине или самых глупых мужчинах. Троянца будут с надеждой носить в каждом кошельке, доставать смущенно, но уверенно, надевать на головку, раскатывать до яиц. Возможно, мужи Трои рассмеялись бы, если бы об этом узнали, а может, почувствовали бы себя униженными или на минуту задумались бы, как равнодушна история и как спесив человек, желающий, чтобы его помнили. Но женщины, увидев, как раскрывается синяя упаковка, женщины возрадовались бы и принялись бы размахивать ею над головой, как флагом, как обещанием лучшего будущего.

Несколько обычных историй, которые случаются постоянно

Женщина идет по улице, и мужчина говорит ей, что неплохо было бы улыбнуться. Она улыбается, обнажая клыки. Откусывает мужчине руку, хрустит костями, выплевывает их. Но случайно проглатывает обручальное кольцо, от которого потом мучается изжогой.

Женщина ждет на остановке автобуса, вплотную к ней встает мужчина. Он кладет руку ей на задницу, не зная, что эта женщина – участница секретного научного проекта и испытания прошли успешно. Она направляет на мужчину свои глаза-лазеры и превращает его в проездной с ровно двумя долларами и семьюдесятью пятью центами на счету – стоимостью поездки.

Женщина в магазине, в отделе заморозки мужчина говорит ей: «Классные ноги». Он идет за ней мимо брокколи и гороха. «Что такая красивая девушка делает в таком месте совсем одна?» Мимо взбитых сливок. «Парень есть?» Мимо тортов-мороженых. «Ничего не ответишь?» Она останавливается у стеллажа в конце прохода. На чипсы и сальсу скидка. Вчера она бы сделала вид, что его не замечает. Пошла бы дальше, делано восхищаясь сырами, останавливаясь подолгу у соусов для пасты, пока ему не наскучит. Она бы ушла, ничего не купив, по бесконечной ночной парковке, где каждая машина таит опасность.

Но, к счастью, вчера вечером ее укусил радиоактивный таракан. Под одеждой у нее броня. Он спрашивает: «Ты скромняга или просто сучка?» Чувства обостряются. Она шипит на таких децибелах, что банки с сальсой лопаются и мужчине в грудь впиваются осколки стекла. Сальса разлетелась по всему магазину, кусок помидора приземлился ей на юбку – что, конечно, обидно, юбка только из химчистки. Женщина идет в темноте, в ее руках пакеты с продуктами; парковка выглядит прекрасно, а она раньше и не замечала. Лампы мерцают сквозь моросящий дождь. Асфальт блестит, машины не таят ничего.

Женщина сидит в квартире одна и слышит, как по коридору шатается пьяный сосед. Она не проверяет замок, не дергает дверную цепочку. Вместо этого берет пульт, подаренный ведьмой. Если кто попробует пробраться в квартиру, она просто направит пульт на дверь и выключит того, кто за ней стоит.

Женщина на пробежке в морозный день; мужчина бежит на расстоянии пятнадцати, девяти, шести метров за ней. Они одни на этой дороге, тонкой ленточке вдоль берега реки. Ее любимое место для пробежки. Она ускоряется, он за ней. Сердце начинает стучать громче, и она клянет себя: тупая сука, тебе же говорили не бегать в одиночку, могла бы подумать головой, тупая ты сука, но затем вспоминает: слава богу! Совсем недавно ее поцарапал оборотень! Женщина слегка перевоплощается, поворачивается к мужчине и снимает перчатки. Ее руки покрыты мехом, подушечки лап черные и жесткие, и, когда она выпускает когти, мужчина вскрикивает и убегает. Женщина потирает замерзшие щеки мягкими меховыми лапами. Она глубоко вдыхает и возвращается в размеренный темп.

Женщина едет в метро, мужчина садится рядом, хотя вокруг еще полно мест. Женщина кладет свои маленькие ручки на колени. Мужчина достает член и начинает дрочить. Женщина встает и выходит на следующей остановке. Ее сердце не бьется чаще, ее не мутит, она не думает о том, что бы сделала, если бы мужчина пошел за ней.

Нет, как только она ступает на платформу и за ней закрываются двери вагона, женщина забывает об этом мужчине навсегда. Это ее суперспособность, унаследованная от матери-инопланетянки. Она чувствует себя абсолютно нормально, даже успевает немного поработать вечером, пока не решает, что устала и пора заказать китайскую еду. Она спит глубоким сном.

Женщина отправляется на свидание с мужчиной, и по пути в ресторан они видят, как другая женщина откусывает руку другому мужчине. Первый мужчина бросается к истекающему кровью. Его спутница спрашивает, где кусающаяся женщина достала клыки. «Они тебе так идут», – говорит она.

«Правда? – отвечает другая женщина. – Они – все, чего мне не хватало для полной уверенности в себе».

Остаток свидания мужчина с обеими руками ведет себя крайне почтительно.

Женщина-таракан идет в банк, надеясь, что кто-нибудь его ограбит и у нее наконец появится повод применить свои новые невероятные способности. Вместо этого она видит, как мужчина разговаривает с женщиной и перебивает ее: «Дело в том, – говорит мужчина, – что это слишком большое обобщение, понимаешь?» Женщина-таракан думает, не оторвать ли ему руку, но это было бы слишком. Она обналичивает чек и угрюмо идет на работу, недавно выросшие усики раскачиваются на ветру.

Мужчина, о котором шла речь раньше, снова достает в метро свой член. На соседнем месте – женщина с полным ртом клыков. Она застывает на секунду, не веря, но это правда происходит, правда происходит, так что она наклоняется и откусывает ему хуй. Выплевывает. Костей там нет, ломаться нечему. Она оставляет этот уже безвредный предмет на полу и выходит на следующей остановке. Ее лицо спокойно – она привыкла игнорировать крики и кровь, – но вкус держится на языке до самого дома.

Женщина с волшебным пультом везде носит его с собой, он лежит в сумочке рядом с перцовым баллончиком и полупустой, туго завернутой пачкой M&M’s. Она ни за что не воспользуется пультом на людях: а вдруг промажет? Ее преследует кошмарная картина: мужчина орет на нее за неправильно собранный заказ – двойное молоко половина кофеина обезжиренное латте тупая ты пизда, – и она со злости выключает всю кофейню, весь район, весь мир, нажимает на перемотку, назад, назад, но уже слишком поздно.

Женщина идет по улице и с наслаждением представляет, как опускает ладонь в сумочку и нажимает на паузу. В застывшем городе она может делать все, что захочет. Она наматывает километры, шагает по узким переулкам, через лесистые парки, заворачивает за угол, где бездомный мужчина выкрикивает ругательства – но, как видите, он уже утих. Она принесла покой и ему, и себе.

Женщине-оборотню раньше было неуютно в своем теле, а теперь она часто ходит по дому в одной волчьей шкуре. Без одежды она чувствует себя такой могущественной. Иногда, поздней ночью, она отправляется на задний двор и воет – не от печали, но потому, что у нее сильные легкие, а превращать воздух в звук – чистое удовольствие. Муж видит, как она счастлива, и просит его поцарапать, чтобы он тоже обратился. Она хочет этого хотеть. Пытается объяснить ему, что это типа ее фишка и должна остаться ее и больше ничьей. Она не решается ему признаться, что на самом деле не хочет, чтобы именно он ее получил. Он говорит, что понимает, но она чувствует, что он никогда до конца ее не простит.

Женщина с клыками сидит на скамейке в парке и ест пончик. Клыки ужасно мешают. У нее плохое настроение. Ноет язык, щеки обкусаны изнутри, весь пиджак в сахарной пудре. Очень хочется, чтобы какой-нибудь мужчина сказал что-то не то и она могла бы его укусить, но никто ничего не говорит. Клыки все-таки очень заметны.

Она звонит своей подруге, той женщине, которая умеет забывать.

– В целом со мной все хорошо, – говорит она, слегка присвистывая на шипящих. – Но в такие дни я устаю.

– Звучит ужасно, – говорит ее подруга, хотя и мечтает, чтобы они поговорили о чем-нибудь другом, кроме мужчин. Подруга, которая забывает, пытается подцепить семечко, застрявшее между ее обычных скучных зубов. Женщина с клыками стряхивает крошки с пальцев и говорит, что ей пора идти.

Вечер, женщина идет по коридору большого университетского корпуса. Ей восемнадцать, она на первом курсе, минимум раз в неделю ей приходит студенческая рассылка об очередном случае сексуального насилия в районе. В конце каждого письма перечислены способы себя обезопасить. Несмотря на советы не оставаться одной по вечерам, она пришла сюда, чтобы забрать бумаги из почтового ящика своего научрука. Но дверь в нужную комнату заперта. Все зря, и опять перед ней лестница. Когда ей было четырнадцать, мужчина остановил ее на лестничном пролете, якобы чтобы задать вопрос, прижал к стене и схватил за грудь. Она бежит вниз по пустой лестнице – пустой, если не считать всех тех мужчин, которыми она ее наполнила, – их руки тянутся к ней, как ветви Темного леса в сказке про Белоснежку. Она ненавидит себя – за трусость и за то, что обвиняет себя в трусости.

Если бы ее воображение не было так перегружено, она бы заметила двадцатидолларовую купюру в последнем пролете. Она бы взяла эти деньги и потратила их на книгу или фильм, а может, вернула бы другу долг за обед. Через несколько часов парень-второкурсник найдет эти деньги, спокойно спускаясь по лестнице. Он думает о фильме, который сделает с друзьями: они собираются упороться и снять его в парке ночью. Фильм войдет в конкурс студенческого кинофестиваля и займет второе место. Годы спустя он станет режиссером независимого кино.

Женщине везет, она добирается домой без происшествий, и на следующий день ее кусает радиоактивный таракан. Радиоактивные тараканы наводнили город. Она в восторге от своих новых способностей, но не знает, как сказать о переменах в своем теле бойфренду. Они расстаются. Женщина, которая видела, как женщина с клыками откусила руку мужчине, тоже делает себе клыки. Она цыкает ими на свое отражение в зеркале. На клыках кровь, как она и представляла, только из ее собственных десен, которые всё еще ободраны и саднят.

Правительство наконец замечает радиоактивных тараканов: во сне укушена жена мэра. Сам мэр, хоть и лежал рядом, остался нетронутым. Как странно! Что происходит? Никто не знает! Инфекция распространяется быстро. Жену мэра забрали для проведения анализов. Пресса сообщает, что она заболела и собирается провести некоторое время вне поля зрения общественности. На реддите растут и переплетаются конспирологические теории, как побеги виноградной лозы.

Женщина идет по улице, и никто ее не беспокоит. Она улыбается женщине, проходящей мимо. Та улыбается в ответ. Что-то изменилось.

Женщина надевает пару фальшивых усиков, чтобы вынести мусор в переулок за домом, куда ей всегда было слишком страшно выходить ночью. Никто ее не беспокоит, кроме разве что большой, упитанной и недовольной крысы.

Теперь, когда она может притворяться тараканом, женщина с клыками думает их удалить, но, в конце концов, она слишком привыкла к чувству безопасности. Что, если радиоактивные тараканы не окажутся решением проблемы? Что, если кто-нибудь изобретет специальный тараканий шокер? Или какие-нибудь трудолюбивые ученые разработают лекарство? Она решает оставить клыки и смириться с тем, что ее рот всегда будет немного побаливать.

Продажи фальшивых усиков зашкаливают. Мужчины в городе чувствуют себя неуютно. Женщины развлекаются вовсю. Они набирают ванну и опускаются под воду на тридцать минут, проверяя на прочность новые легкие. Они напиваются пивом, которое так любят их тараканьи тела, и идут домой под звездами: завидев мужчину, они шипят на него, и он убегает, а они всё смеются и смеются. «Ты что, шуток не понимаешь?» – визжат они, и им почти стыдно, ведь злом на зло отвечать нельзя. Но все-таки разок ответить злом на такое количество зла… От этого женщина-таракан правда чувствует себя счастливой, беззаботной и свободной.

Мужчины не выходят по вечерам из дома без баллончиков Raid. Спасти их это точно не спасет, даже близко, но мужчины сжимают баллончики в руках, как талисманы. Теперь, когда у всех женщин усики, невозможно понять, какая из них действительно опасна.

Женщина, которая умеет забывать, и женщина с клыками заказывают кофе, и первая говорит второй, что не понимает этой моды на усики.

– Я пробовала их носить, – говорит она, – но от них волосы приминаются и голова болит.

Женщина с клыками сидит на антибиотиках. В одном из зубов образовался абсцесс.

– Головные боли меня просто убивают, – говорит она и начинает рыдать.

Мужчина отрезает голову своей тараканьей девушке, пока та спит. Она вскакивает и убивает его, у нее в запасе еще целая неделя жизни. Она идет по улице, держа свою голову под мышкой, чтобы видеть, что впереди. Она пишет на Buzzfeed колонку о принятии неизбежного и скоротечности жизни, но, по правде говоря, ее перерезанное горло сжимается в ужасе. Она бы предпочла умереть на три дня раньше, когда еще не стала тараканом. Нет ничего хуже, чем знать, что парень, которого она любила, отрезал ей голову, – хуже этого лишь то, что даже месть не вернула ей былую цельность.

Две женщины-изобретательницы сидят в своей секретной лаборатории, полной радиоактивных тараканов. У них длинные белые халаты и толстые очки. Красные резиновые перчатки доходят до локтей.

– Надеюсь, мы поступили правильно, – говорит одна из них, вкалывая сыворотку в таракана, затем кладет его в банку #В872.

– Мне кажется, пеленальный столик – идеальный подарок для Марианны, – отвечает другая, склонившись над мензуркой; она ждет, пока оранжевая жидкость остынет.

Они работают допоздна и всегда отправляются домой с облегчением. Обсуждают планы на вечер, снимая очки, перчатки и халаты. Их тела под одеждой – мозаика провалившихся экспериментов. Шрамы на щеках, когти на пальцах, участки кожи, обратившиеся в камень, шерсть или чешую. У одной на спине – панцирь броненосца. У другой – крыло, которое она не может до конца расправить; дома перья застревают в стоке душевой.

Женщины выходят, надевают фальшивые усики и отправляются домой, держась за руки. Навстречу идет мужчина – он уважительно кивает и уступает дорогу. Они улыбаются друг другу, улыбками не злыми и не добрыми. Им хорошо и спокойно – но не настолько, как они ожидали. От звезд и ночной прохлады их отвлекают те места на теле, которые болят, и ноют, и постоянно зудят. Они гордятся тем, что сделали. Но порой все еще мечтают вновь стать гладкими и целыми – вернуть себе былую нежность.

Крабовая лавка Джерри: одна звезда

Гэри Ф.

Балтимор, Мэриленд

Пользуется Yelp[3] с 14 июля 2015 года

Отзыв на: Крабовая лавка Джерри

Отзыв оставлен: 15 июля, 2015 в 2:08

Заглянув на сайт этого ресторана и прочитав положительные отзывы на Yelp, мы с женой сегодня вечером сходили в «Крабовую лавку Джерри». Наш опыт оказался неудачным. Это едва ли можно назвать «трехочковым», как выразился один из рецензентов. Я не знаю, куда обычно ходят есть авторы других отзывов, и опущу спекуляции по этому поводу, которые напечатал и затем удалил, потому что они были нелестными и, смею сказать, настолько точными, что могли бы причинить кому-то боль, а это не входит в мои планы. Я лишь хочу восстановить истину.

Я напишу отзыв на «Крабовую лавку Джерри» методично и спокойно, чтобы остальные пользователи этого сайта, такие же новички в этом городе, как я и моя жена, которые полагаются на этот сайт, чтобы составить планы на ужин, могли точно знать, во что ввязываются, и принять соответствующие решения. Если ты тратишь на что-то время, как говорит моя жена, делай это хорошо – либо не ввязывайся вообще и просто, как обычно, дай ей сделать все за тебя (ха-ха).

*Местоположение

«Крабовая лавка Джерри» находится около Феллс-Пойнта (не в историческом Феллс-Пойнте, как написано у них на сайте). На самом деле «лавка» – которая и не лавка вовсе, а обычное помещение на первом этаже, зажатое между салоном красоты и магазином матрасов, – находится на несколько кварталов к востоку, в крайне неаппетитной части района. Если вы, будущие пользователи Yelp, после прочтения этого отзыва все равно решите наведаться в «Крабовую лавку Джерри», я бы предложил вам не парковаться рядом с ней. Оставьте машину в Феллс-Пойнте на нормальной парковке, а дальше идите пешком. Даже если вас ограбят, преступники заберут только кошелек, иначе вы можете – как произошло с нами – лишиться еще и водительского стекла, навигатора и пяти дисков, включая двухдисковую подборку Smithsonian Folkways[4] «Ритмы экстаза: священная музыка гаитянского вуду», которую собирались послушать по дороге домой.

*Интерьер

На первый взгляд «Лавка Джерри» выглядит вполне прилично. Я уже говорил, что это будет честный отзыв, – держу свое слово. Многие люди не умеют отделять собственные чувства от объективных представлений, но я вполне на это способен. Даже если мне не понравилось смотреть «Аватар» в 3D и даже если я не могу понять, в чем смысл пробежек, я все-таки могу признать, что эти вещи обладают объективной ценностью. И если яйца, сваренные вкрутую, могут провонять весь холодильник и их запах вызывает у меня рвотный рефлекс, это не мешает мне допускать, что у некоторых людей другое мнение и они любят есть яйца на завтрак каждый день. На вкус и цвет… и так далее.

Заведение Джерри вполне соответствует заявленной морской тематике. Над баром висит очаровательная рыбацкая сеть с пластиковыми морскими звездами и картонной русалкой. На стенах – изображения парусных лодок, без рамок, углы свернулись и пожелтели, словно побывали в настоящем морском воздухе. В конце бара лежит резиновый краб, с большой любовью прижавшийся к бутылке пива «Бад Лайт». Рядом табличка, на которой написано «Держись за “Бад Лайт” обеими клешнями!» (Уверен, это совершенно ни к чему. Учитывая, сколько в мире пива получше, я бы даже сказал, что лучше держать свои клешни подальше от «Бад Лайт». Еще я бы добавил, что раз уж работникам «Крабовой лавки Джерри» так важен статус «коренных» балтиморцев, им стоило бы поддержать бизнес Мэриленда и подумать над продажей местного пива.)

Восемь столиков накрыты скатертями в красно-белую клеточку. В нашей были дыры, через которые просвечивала белая клеенка. Мы больше ожидали «ресторана-ресторана» (слова моей жены), чем «бара с парой столиков» (тоже ее). Фото на сайте не очень точно отображают интерьер этого места, так что это не моя вина. Я готовился скорее к атмосфере морского бистро, хотя моя жена настаивала, что «никто так не говорит». Штука в том, что я пообещал жене особенный ужин. Я сказал, что это место будет «квинтэссенцией Балтимора». Я надеялся, что мы наконец-то сможем расслабиться и насладиться вечером вне дома, подальше от полуразобранных коробок и полупустых комнат.

*Чистота

Не очень чисто.

Пока мы ждали, что нас проведут к столику (до того как мы поняли, что это место из тех, где можно сесть где угодно), я смотрел, как моя жена снова и снова поднимает и опускает ногу, проверяя, насколько пол по клейкости похож на липучку для мух. Ее лицо приобрело хорошо знакомое мне выражение. «Это так аутентично», – сказал я в попытке на корню пресечь любое негативное впечатление. (Я как раз заметил и оценил уже упомянутую рыболовную сеть, а также таблички на туалетах, гласившие «Для пиратов» и «Для леди-пиратов», что мне показалось весьма эгалитарным.) Если Джанет – мою жену зовут Джанет – вобьет себе в голову, что ей что-то не нравится, ее уже ничем не переубедить. Эта женщина может быть недовольна вечеринкой в честь собственного дня рождения (что и случалось, причем неоднократно). И что такого, что место не самое чистое! Как по мне, слово «лавка» в названии должно было стать достаточным предупреждением.

По полу не помешало бы пройтись шваброй – «отдраить палубы». Но наш стол явно протерли, и не было видно ни одного таракана. Моя жена сказала, это довольно низкая планка для определения чистоты, так что добавлю, что видел знак, на котором указано, что ресторан прошел гигиеническую инспекцию. Он располагался на самом виду, в окне, где и должен быть по закону.

*Обслуживание

Обслуживание поначалу было нормальным. Женщина – слишком пожилая, чтобы носить костюм разбитной пиратки, – поприветствовала нас и приняла наш заказ – два крабовых сэндвича (если верить Yelp, «звездное» блюдо заведения) и салат коулслоу на гарнир. Ее грудь переполняла весьма откровенный корсет (хотя, возможно, стоит сказать «корсет леди-пирата») из черной искусственной кожи, но не так, как это делают молодые груди, поднимая край лифа и переваливаясь через него, а как слегка сдувшиеся воздушные шарики трехдневной давности.

(Я хотел бы сделать небольшое отступление и отметить, что обычно не предъявляю претензий к обслуживанию в ресторанах. Будучи сыном человека, который постоянно, громко и до тошноты жаловался на медленных, недружелюбных или шлюховатых официанток, – да, будучи мальчиком, которому слишком часто приходилось стыдиться этой нетерпеливой и бесчувственной авторитарной особы, я обычно спокойно переношу плохое обслуживание. Официантки тоже люди, и не каждое блюдо, которое я ем, должно быть лучшим в мире. Не один ужин я проглотил давясь, но без единого слова упрека. Моя жена, возможно, не такая снисходительная: иногда она жалуется, если еду приносят холодной или я забываю купить молоко, хотя обещал, что не забуду, но если она проявляет недовольство, то для этого действительно есть повод. Она не дает людям «унижать ее достоинство» – и «так же следовало бы поступать и мне». То, что случилось сегодня, произошло не по вине официантки. Я не знаю, откуда у моего отца такие ожидания. Официантки – не волшебницы. Все, чего я от них жду, – транспортировка еды от одной точки до другой, можно даже обойтись без улыбки, потому что чему, черт возьми, вообще улыбаться, если ты работаешь в «Крабовой лавке Джерри» и твой менеджер засунул тебя в корсет на два размера меньше положенного, дома у тебя трое детей, на ногах мозоли, и вот люди в черных костюмах садятся за столик и спрашивают, местные ли у вас крабы, а они, конечно, местные, и именно поэтому та женщина посмотрела на нас как на идиотов – сразу видно, что мы не отсюда, хотя у нас теперь здесь и есть дом.)

Еду мы ждали сорок пять минут. Хотя скорее я бы сказал, что после сорока пяти минут над столом повисло напряжение. Мы были усталые и голодные. Переезд – довольно трудное дело. Не одну ночь мы провели на полу, поедая остывшую пиццу, потому что стол, который мы заказали онлайн, застрял на складе в Сент-Луисе, и даже когда моя жена позвонила в компанию и заговорила в трубку своим самым страшным голосом, они сказали подождать и что они «решают эту проблему». Так что мы оба ждали этого ужина с нетерпением.

«Они что, сначала посылают кого-то ловить этих крабов?» – сказала Джанет, и я понял, что она уже готова встать и спросить, где еда. Так что первым встал я, чтобы не устраивать сцену. Ненавижу скандалы в ресторанах. Просто терпеть не могу. Я, может, и огрызнулся на Джанет перед тем, как направиться к бару, но это в каком-то смысле ее вина, потому что она прекрасно знает, как меня раздражает, когда люди достают официантов.

(Вообще, у моей жены очень много хороших черт. Надо это сразу сказать. Это не отзыв на мою жену.)

Но если бы этот отзыв был на мою жену, я бы оценил ее исходя из следующих качеств:

1) поддержка;

2) эмпатия;

3) стабильность;

4) чувство юмора;

5) внешность;

6) готовность меня терпеть.

Джанет очень меня поддерживает. Когда я захотел пойти в магистратуру по музыковедению, она одобрила это решение, а потом оплатила мою учебу, хотя мы тогда даже не были женаты. (Джанет – адвокат.) Мне кажется, что готовность поддержать идею своего парня пойти учиться на музыковеда также свидетельствует о высоком уровне эмпатии. Когда говоришь людям, что ты музыковед, они обычно смотрят на тебя как на психа или будто ты эту профессию выдумал. Она так не делает. Ей нравится, что я люблю музыку и что я работаю в Smithsonian Folkways – для меня это работа мечты, и какая разница, что теперь я живу в полутора часах езды от работы мечты и вечером не могу провести время со своими коллегами, потому что ей хочется, чтобы у нас были дети и дом, а в Вашингтоне это нам не по карману.

Само собой, я хочу того же.

Джанет очень стабильная. Как настоящий валун. Валун с плоским дном. Не то чтобы она сама внизу была плоская. (За внешность я бы поставил ей 10 с двумя плюсами.) Я имею в виду, что такой валун устойчивый, его не скатишь с горы. Если она говорит, что что-то сделает, она это сделает. Если бы она сказала, что мы идем в хороший ресторан, мы бы пришли в «Лавку Джерри» и обнаружили белые полотняные скатерти и коктейли из местных ингредиентов. Иногда мне кажется, что она просто материализует вещи силой мысли.

А еще у нее прекрасное чувство юмора. Когда она вошла в «Крабовую лавку Джерри» и увидела резинового краба, она улыбнулась.

Единственный пункт, по которому у меня есть сомнения, это 6 – готовность меня терпеть, – и то речь только про недавнее время. Она «целиком за» переезд в Балтимор. А если у меня «были какие-то сомнения», мне надо было бы «сказать что-нибудь до того, как мы перетащили туда все наше барахло». Не спорю. Она просто не понимает, что я тоже целиком за – в том смысле, что уверен: ей лучше знать, но все-таки не целиком за – в том смысле, что не уверен, к чему все это приведет и понравится ли мне это.

*Обслуживание (бар)

Вот мы и подошли к сути проблемы. Не знаю, где Джерри нанимал барменов, но это самые грубые и неприятные люди во всем мире.

Я подошел к барной стойке и вежливо спросил бармена, когда будет готова наша еда. И этот парень, которого явно отпустили поработать из местной тюряги или выгнали из байкерской банды за неподобающее поведение, говорит мне, что еда «будет готова, когда будет готова». Затем он довольно угрюмо посмотрел на окно заказов и сказал: «Скоро, наверное». Понимаю, что звучит не так уж плохо. Задним числом ответ кажется вполне приемлемым. Но я не мог вернуться к Джанет и сказать, что наша еда будет «скоро, наверное». Мне нужен был примерный отрезок времени. Или причина, по которой еды нет так долго. Пожар на кухне, кто-то умер в семье шефа, в Чесапике случился внезапный крабовый дефицит. Я уже продолбал ужин, теперь надо было действовать решительнее. Сделать хоть что-нибудь правильно. Поэтому я сказал: «Не могли бы вы зайти на кухню и проверить? Или найти нашу официантку?» А он ответил: «Чел, мне за баром следить надо. Если ты не собираешься выпивать, у меня тут есть другие люди, которых нужно обслуживать». Другие мужчины за стойкой начали поглядывать на меня. Я видел, как они осуждают меня, мой костюм и мою осанку – она и правда немного странноватая, знаю. У меня слишком длинные руки. Я сказал: «Это просто неприемлемо», – опять же, не потому что так считал, просто хотел порадовать Джанет. Кажется, я попросил позвать самого Джерри. Мой голос, возможно, повысился на пару децибел. И вот тогда бармен сказал мне «сесть, блядь, на свое место в своем пидорском столичном костюмчике и подождать, как все остальные». Другие мужчины у бара засмеялись этим бурлящим маскулинным уханьем, будто произошло что-то смешное, и опять засмеялись, когда бармен уличил меня в том, что я «покраснел». Я ничего не сказал, потому что на такое поведение и ответить-то нечего. Ничуть не жалею, что просто молча пошел к своему столику.

Не знаю, чем людям в этом городе так не угодил Вашингтон. Не все, кто оттуда, сволочи. А я вообще из Огайо.

Ну вот, рассказал, и сразу полегчало. Не хочу лгать тебе, будущий читатель Yelp. Мне кажется, у нас появляется некая связь, мы облегчаем бремя, которое на нас лежит. Расскажу тебе еще пару вещей. Сейчас я пью пиво, третье по счету, и оно только начало помогать. Моя жена уже несколько часов как спит. Я сижу перед компьютером, вокруг пустые бутылки и маленькая лампа на деревянном полу комнаты, которая станет гостиной, потому что у меня пока нет стола и я не хочу идти наверх. Не здесь хотелось бы мне быть. Я надеялся на «экстраособенную» ночь. И под «экстра» я имею в виду, что надеялся в это время заниматься сексом. Вот, я сказал это. Мне легко говорить о естественных желаниях и о том, что происходит между мужем и женой. В отличие от бармена, я не настолько сомневаюсь в своей ориентации, чтобы выкрикивать гомофобные оскорбления. Мне не понравилось, что меня назвали «пидорком» при моей жене. Я почувствовал себя дерьмово. И мне не нравится, что этот комментарий бармена все еще крутится у меня в голове.

Вообще-то иногда мне сложно говорить о сексе. Я бы мог сказать, что выше использовал эвфемизм, чтобы не шокировать более консервативных пользователей Yelp разговором о звере с двумя спинами, но правда в том, что есть такие моменты (как вот сейчас), когда пребывать в собственном теле невыносимо. Все органы работают в едином ансамбле: повторяющиеся непроизвольные ритмы, чудо скоординированности. Тела странные, такие плотские, их легко проткнуть. Иногда, когда я бесконечно долго еду на работу, я думаю о деталях моей машины, которые пронзят меня насквозь, если случится авария. Рулевая колонка. Ручной тормоз. Осколок другой машины. Мне не нравится думать о том, насколько тонка моя кожа, но когда мысль закрадется в голову, ее не остановить. Вот почему потеря дисков меня так расстроила.

Вы когда-нибудь слушали гаитянскую музыку вуду? Совсем не то, чего ждешь. Барабан повторяет ритм дождя. Не песня, а песнопение: женщина ведет, деревня следует за ней. Зов и ответ. Они приглашают духов и управляют ими. Но в конце концов музыка правит тобой.

Не знаю, как я дошел до этой темы.

У Джанет пупок торчит наружу. Это мило, похоже на маленький поросячий хвостик на животе. Она ненавидит его. И ей не нравится, когда я дотрагиваюсь до пупка. Она говорит, что от этого у нее «странное чувство», будто я тыкаю в чувствительный провод, который посылает разряды в то место внутри ее тела, которое она не может назвать, – секретное гнездышко между животом и маткой. Сложно с кем-то трахаться и не дотрагиваться до пупка. И из-за того, что я знаю, что трогать его мне нельзя, иногда я только об этом и думаю.

Джанет не пользуется сайтами типа Yelp. Она не такая, как мы. Не доверяет случайным людям и их мнениям. Она читает критиков, смотрит рейтинги. С тех пор как мы переехали, она стала читать Baltimore Sun. Она все внимательно изучает, и у нее высокие стандарты. Мне это в ней нравится.

Интересно, если бы Джанет писала отзыв обо мне, по каким критериям она бы меня оценивала? Думаю, она бы сказала, что я ее смешу. И что она «считает меня красивым», – вместо того чтобы сказать, что я и есть красивый. Она бы использовала слово «разочарована» и вспомнила бы всякие мелкие детали: вынести мусор, выкинуть просрочку из холодильника, запланировать свидание. Надеюсь, она скажет, что я верный и что она ставит это превыше всех остальных качеств, потому что мне кажется – это лучшее, что во мне есть. Если бы она это понимала, думаю, она бы знала, почему я ни слова не сказал против переезда, почему я всегда с ней соглашаюсь, даже в тех случаях, когда, может быть, стоило бы возразить. Боюсь, что это мое качество ей нравится меньше всего.

*Еда

После инцидента у бара мы ушли. Когда я сел за стол, никто из нас не проронил ни слова. Мы подождали еще пять минут. Я надеялся, что она устроит сцену, хотя раньше никогда бы такого не захотел, но она просто молча крутила в руках салфетку. Я сказал, что, наверное, нам пора закругляться, мы заехали в «Вендис» по дороге домой и поели в машине. Так что не могу ничего сказать насчет качества еды в «Крабовой лавке Джерри». Если там действительно лучшие крабы в городе, значит, мы никогда их не попробуем. Мы всегда будем довольствоваться вторым сортом и, скорее всего, не заметим разницы.

Боудикка, великая королева бриттов, контактный хиттер[5] и запасной аутфилдер[6], 61 год н. э.

Мне приятно думать, что если бы я родилась сегодня и – раз это мой воображаемый сценарий – родилась бы мужчиной, то была бы профессиональным бейсболистом. Я играю за «Милуоки Брюэрз», и когда я беру биту, фанаты кричат «Бу-у-у-у-у-у», такая шутка, знаете, Бу-у-у-у-удикка, прекрасная Бу-у-у-у-удикка, и хотя это то же имя, что кричат мужчины, когда мы идем в бой, здесь никто не умирает, а я выбиваю дабл и оказываюсь на второй базе. Вы думали, я скажу «хоумран»?[7] Нет. Если вы угнетенный народ, сражающийся с римскими завоевателями, вы не пытаетесь размахнуться посильнее, не рискуете страйкаутом[8] ради возможного хоумрана, потому что страйкаут означает, что вы мертвы, мертвы и еще раз мертвы, а смертей и так хватает.

Не то чтобы я хочу быть мужчиной, просто, если бы я занималась бейсболом профессионально, длинные волосы лезли бы в глаза, а сиськи мешали бы бить по мячу. Шутка! Они нисколечко мне не мешают, когда я пронзаю римлян. Или когда я трахаюсь, или готовлю, или делаю колесо под полной луной. Нет, мне просто не хочется допридумывать все эти подробности, поэтому я представляю себя мужиком с мужской походкой, такой враскачку, будто он боится ненароком прищемить свой член. Я играю за «Сиэтл Маринерз», и когда я беру биту и фанаты кричат «Бу-у-у-у-у-у», я знаю, что не подведу их и выбью сингл, но с игроком на третьей позиции, и он примет удар так легко, что ему даже не придется падать, чтобы достать мяч. Такие сражения мне нравятся больше всего – ты уже все сделала, а они еще даже не додумались схватиться за оружие.

Не то чтобы я хочу быть мужчиной, хотя есть очевидные преимущества. К примеру, когда мой муж король Прасутаг оставил королевство мне и моим дочерям, римляне принялись высматривать у меня слоновий хобот между ног и, обнаружив вместо него гораздо более затейливую конструкцию, сразу решили выразить свое замешательство через убийство

да, убийство, но даже ради прекращения всех этих смертей я не хочу быть мужчиной и не захочу им быть, сколько бы жизней это ни спасло, потому что это нечестно, что мне нужно подстраиваться под желания других. Так что я иду отбивать мяч как женщина, на мне броня, и, когда я подхожу на позицию и поднимаю биту за «Сан-Диего Падрес», толпа кричит «Бу-у-у-у-у-у» и «Боу-у-у-у-у-удикка», и я выбиваю хоумран, и все в шоке, ведь я хороший контактный хиттер, играю во славу команды и готова к тому, что мяч попадет в меня, чтобы отправиться на базу, – но сегодня я решила рискнуть, размахнулась как можно шире и бегу по базам, разрываясь боевым кличем, пока не пересохнет в горле.

«Маунт-Адамс» играет с «Мар-Вистой» в гостях

Школьная команда по софтболу[9] «Маунт-Адамс» разминается на правом поле, желтые мячи летают туда-сюда солнечными арками. Девочки пытаются вести себя тихо, но, как только плечи расслабляются, начинаются разговоры. Поле неплохое. Трава коротко подстрижена, базы яркие, скамейки запасных выкрашены в красный и темно-синий, цвета́ хозяев поля. Лучше, чем стадион в Маунт-Адамсе, где сквозь скамейки запасных пробивается бурьян, а вокруг все усыпано шелухой. Девочкам нравится проверять, как далеко долетит семечко: они слизывают соль и плюются, целясь в ячейки рабицы.

Идеальный день для игры – не считая того, что все идет не так. Всю неделю их доставали взрослые. «Что думаешь об игре с “Мар-Вистой”? Хочешь поговорить об этом? Это же так скоро…» – и в этой паузе прячутся слова, которых они не произносят. Стрельба, смерть. У мисс Мэтисон, преподавательницы химии, все время глаза на мокром месте, и она слишком пристально смотрит на учеников, будто пытается взглядом вмуровать их в янтарь и так сохранить. Мистер Грейтер, учитель английского в одиннадцатых классах, говорит, что, когда они станут старше, то многое поймут лучше и совсем иначе; им это кажется правдивым, но ведь так можно сказать вообще о чем угодно. Что они знают точно, так это то, что каждый такой разговор служит в первую очередь предостережением. Девочкам нужно – намекают взрослые каждым своим придыханием – быть чуткими к трагедии. Нужно вести себя хорошо. Отнестись с уважением, вниманием и почтительностью к стойкости команды-противника. Им дали абсолютно четко понять: то, что те девочки вообще играют, – уже победа. «На этом поле сегодня все – победители», – говорит тренер Джефф, пока девочки распаковывают экипировку, вешают биты и отряхивают пыль со шлемов. Перед началом матча эти слова еще могут быть правдой, но когда игра закончится – уже нет.

Девочки из «Мар-Висты» разминаются на левом поле.

Что же на самом деле происходит в головах у девочек из «Маунт-Адамса»? Молли испытывает сочувствие, но не более того. На этот раз стреляли ближе, чем раньше (в Орегоне и в Филадельфии), но, в конце концов, это все-таки произошло не в ее школе. Когда она пытается заставить себя грустить, ничего не получается, если не подумать о смерти бабушки. Ничего трагичнее в ее жизни еще не случалось, и она благодарна за это, хоть ей и стыдно. Лиза переживает, что родители стали часто ссориться. Симону переполняют чувства, когда она глядит на фотографию одного из погибших: он слишком напоминает ей брата. Она часто смотрит на это фото. Но слезы текут легко и спокойно, а когда она не видит фотографию, ей нормально. Анне кажется, что она стала плохо отбивать мяч, – и, хоть это и неправильно, она расстроена не из-за стрельбы, а потому что теперь будет шестой, а не второй в списке отбивающих. Если все будет идти в том же духе, тренер поставит в защиту на третью базу Бекки. Анна ненавидит Бекки: у нее длинный блондинистый хвост, и она приходит на тренировки накрашенной. И что хуже всего, Анна уверена, что и Бекки ее недолюбливает.

А еще все девочки из «Маунт-Адамса» чувствуют, что хотят выиграть матч. Это желание их смущает, но никуда не уходит. Три старшеклассницы, которые вместе едут в Мар-Висту не на автобусе, а на машине, делятся друг с другом, пока их никто не слышит:

– Мы не виноваты. Не виноваты в том, что это случилось.

– Если уж мы будем играть, – говорят они, – нам нужно сыграть по-настоящему. Не знаю, чего еще они от нас ждут.

Точно не слить игру: это будет так же неуважительно, как и победа. «Особенно учитывая, что в софтболе они ни в зуб ногой». Они говорят друг другу, что не сомневаются: девочки из «Мар-Висты» хорошие, даже если не умеют играть в софтбол.

Тренер Джефф бросает Лизе тренировочные мячи, замах у нее мощный и уверенный. Никаких скидок на то, что это просто разминка. Один из мячей разлетается пополам и падает на землю, раскрывшись, как птица. «Еще разок», – говорит тренер, и она чувствует гордость, ей хочется разнести все тренировочные мячи мира. Лиза обожает держать биту, быть в самом центре игры, чувствовать, как наливаются силой руки и опорная нога, как быстр и тяжел ее удар. Она хочет выбить мяч, который закончит игру, попасть в зазор между игроками защиты, когда раннер будет на второй базе. Вот почему из Анны плохая отбивающая. Все видят, уж Лиза-то точно, что Анна выходит на позицию неуверенно, будто просит разрешения, будто, случись что, кривой удар ее убьет. Нет, неудачное слово. Лизе хочется думать только об игре. Размахнуться битой и увидеть, как мяч взлетит так далеко и быстро, что покажется, будто он безмятежно завис в воздухе. И тогда она побежит по базам, будто они безраздельно ей принадлежат.

Тренер Джефф посылает в сторону Бекки граундболы[10]: мяч несется по земле. Обычно Бекки не боится мяча, но сегодня вдруг вздрагивает так, что перчатка не касается поля и мяч проскакивает под ней. Джефф напоминает себе, что она может быть расстроена из-за последних событий, но куда больше его волнует слабое звено на третьей базе. Анна играет все хуже; он такое уже видел. Игрок становится все более робким, ошибка за ошибкой – и страх побеждает окончательно. Но Бекки обычно бесстрашна. Странный сегодня день, печальный. Тренер немного ослабляет замах, дает мячу удариться о землю несколько раз, прежде чем он долетит до Бекки, и вот она снова ловит чисто, с прежним замкнутым и немного сердитым лицом – воплощение целеустремленности.

Бекки не боится мяча. Любая девушка из команды знает, как выглядит синяк от него – припухший фиолетовый рубец вроде следа от автомобильной шины. Когда Бекки было восемь, ее старший брат погиб в аварии. Она об этом не рассказывает, потому что расскажи один раз – и никогда не забудут. Бекки удивлена, как сильно ее отвлекают девушки из «Мар-Висты». Все время посматривает на них, задаваясь вопросом, понимают ли они, как и она, что жизнь несправедлива? А как иначе? Даже не так – слово «несправедлива» предполагает, что есть некий стандарт, что-то, на что можно надеяться. Но жизнь к таким стандартам не имеет никакого отношения. Жизнь – лишь физическая активность, которую выполняет тело до тех пор, пока не перестанет. Ее тело выполняет бросок с третьей базы на первую. Тренер говорит, что у нее хорошая рука. Хорошая, конечно, означает «сильная». Анна права: Бекки ее недолюбливает. Бекки кажется, что Анна считает, будто заслужила выходить в основном составе просто потому, что так было раньше. Но с каждой новой игрой все начинается заново. Однажды в старте выйдет Бекки – и, когда это случится, она вцепится в свое место когтями. Когда она выйдет на позицию, она нападет прежде, чем нападут на нее.

Девушки собираются в круг. Тренер Джефф снова говорит, что все на этом поле – уже победители. А потом добавляет: «Молли, когда подойдет восьмерка, сместись влево, это ее запутает. Она их лучший хиттер. Всегда отбивает в правую часть центрального поля». Когда тренер уходит, девушки смыкают круг – и вдруг им становится непонятно, что делать дальше. Перед обычным матчем они бы закричали и затопали, поорали бы кричалку, которой их научили девочки из прежнего состава. А сейчас капитан просто говорит: «Нам не хватает двух побед до первого места». И ничего не добавляет. Они бьют бутсами по грязи, складывают тренировочные мячи в рукавицы, счастливые, что капитан дала добро делать то, что они и так собирались.

Прежде чем игра начинается, команды встают в два ряда на базах и снимают бейсболки. Минута молчания. Лиза представляет, как выбьет мяч, и начинает молиться об удачном ударе, но потом, смутившись, думает: «Простите. Надеюсь, что это нормально. Нет, я знаю, что это не нормально. Простите». Симоне кажется, что она вот-вот заплачет, но она сдерживается, потому что это было бы ужасно, как будто она хочет перетянуть на себя внимание. Анна и Бекки стоят бок о бок, им неприятно быть рядом друг с другом, и каждой неприятно быть с самой собой. Молли внимательно наблюдает, ее глаза сухи. Она вырастет женщиной, которая хорошо держится в трудные минуты, но всегда немного холодна и сдержанна, особенно когда сама того не желает. Молли первой замечает, как девушка из другой команды начинает плакать. Не навзрыд, лишь пара слезинок, затем еще, и вот остальная команда окружает ее, чтобы закрыть от чужих взглядов. В этот момент девушки из «Маунт-Адамса» понимают, что случилось что-то настоящее, ужасное и реальное, неотменяемое и непостижимое; правый филдер и левый филдер берутся за руки, потом берут за руку Симону, которая берет за руку Лизу, и так весь ряд, и взрослые выдыхают, видя этот жест – столько понимания и уважения, – но девушки делают это для себя, чтобы стать частью чего-то: не частью чужой трагедии, которая им не принадлежит, но частью своей команды именно в этот день, частью чего-то большего, чем они сами. Через поле они смотрят на ту, которая видела страшное, что боятся однажды увидеть и они, и в присутствии этой плачущей девушки и победа, и поражение, и сама игра кажутся чем-то неправильным – когда мир вокруг настолько настоящий.

А потом игра начинается. Первыми слегка неуклюже идут отбивать мяч девушки из «Маунт-Адамса». Им одиноко без привычной болтовни и криков поддержки со скамейки запасных. Громкий звук удара биты по мячу – он рикошетом отскакивает за линию фола. Девочка из «Мар-Висты» с мокрым от слез лицом плетется ко второй зоне. Анна плохо отбивает мячи. Никогда ей так не хотелось стать невидимой. Когда объявляют третий аут – Анна выбивает слабенький граундбол в сторону шортстопа[11], – все чувствуют облегчение пополам со стыдом. Тренер Джефф ничего не говорит. Уже в рукавицах они выбегают на поле, как их учили: не идите пешком, бегите, пересекая четкие меловые линии, прочерченные по мягкой земле и траве, такой ровно подстриженной и зеленой. Встают на позиции, и, когда питчер[12] отправляется на горку, все поправляют бейсболки. Они ждут, присев, слегка покачиваясь на пятках.

Когда питчер бросает мяч, игроки «Маунт-Адамса» следят за траекторией полета – от руки до биты, и вот мяч в игре, а они в движении. Мяч летит быстро, но никто не встает в полный рост, пока не поймает его, не почувствует в рукавице. Выпрямляясь, они достают мяч из перчатки. Анна, и Лиза, и Молли, и Бекки не знают, как держать мяч, не поворачивая его в ладони, не подыскивая идеальное расположение – один шов под большим пальцем, другой под указательным и безымянным. Взмах руки – и мяч снова в воздухе. Симона вытягивается, распрямляет тело, опорная нога твердо стоит на базе, она готова услышать резкий хлопок, когда мяч встретится с ее перчаткой. Объявлен первый аут. Затем, как и всегда, они перебрасываются друг с другом, у каждой есть шанс поймать мяч – важно оставаться разогретыми, – они вытягивают руки, тянутся за ним.

Мяч возвращается к Симоне, круг замкнулся. Руку приятно покалывает – значит, жизнь продолжается. Она хлопает перчаткой по ноге, говорит: «С одним справились, осталось еще два», – и кидает мяч обратно питчеру.

Вечер пятницы

Мы с мужем уже должны были делать ребенка, но вместо этого спорим, дойти до мексиканцев или заказать пиццу; наши позиции неизменны: ему нравится мексиканское местечко неподалеку, он обзывает его неплохим, а я, конечно, понимаю, что мексиканцы около дома нормальные, но неплохо – это все еще недостаточно хорошо, чтобы не заказать средненькую пиццу домой, и раз уж мы ее ждем, о, точно, у меня овуляция, вперед; я снимаю лифчик, чтобы показать серьезность своих намерений, но он надевает ботинок, потому что в последнее время у моего мужа должно быть подходящее настроение, ему надо, чтобы секс был о любви и о нас, а не просто ради того, чтобы меня обрюхатить, на что я отвечаю: а что, бессмысленный секс уже не возбуждает, и, кстати, оплодотворение женщины – это отдельный фетиш, я была на реддите, я знаю, так что просто представь себе, как я наливаюсь, и зрею, и разрываюсь семенем, как гнилая дыня, выброшенная в поле катапультой и растекающаяся внутренностями по траве или что-то типа того, плевать, не мне здесь давать инструкции по поднятию хуя, но я знаю, что мое возбуждение тает, пока муж сидит на диване, одна нога в ботинке, другая босая, и говорит, что нам надо почаще выходить в люди, на что я отвечаю, что мексиканский ресторан на нашей же улице за «выходить в люди» не считается, и знаешь что, знаешь что, ты просто хочешь куда-то пойти, потому что не хочешь со мной ебаться, и он говорит, что это неправда, и мне не обязательно так грубо выражаться, и вот тут я уже срываюсь, потому что не то чтобы секс всегда был только о любви, или о нас, или о чем-либо кроме того, чтобы мой муж спустил, поэтому я замахиваюсь на него другим ботинком и говорю, что теперь твоя очередь взять себя в руки, как большой девочке, и он говорит, как мне, блядь, заставить хуй стоять, если я беру себя в руки, как большая девочка, и я говорю, ну представь на моем месте другую, чего проще, ты типа вообще догоняешь, что такое секс, и это, видимо, уже перебор, но, как я уже сказала, мои яичники начинают разгоняться, как Хитрый койот[13], пробежавший десять метров над обрывом, гравитация вот-вот испортит ему всю малину, и мой муж уходит из комнаты и хлопает дверью, я слышу, как он говорит твою ж мать, слышу, как берет телефон и заказывает пиццу, вегетарианскую со свежими овощами, и не просит добавить пепперони на одну из половин, потому что знает, как я люблю пепперони, а он обижен, обижен достаточно, чтобы устроить мелкую пакость, такую, которую невозможно будет не заметить, когда пицца наконец приедет, и когда он заходит в комнату, я не говорю ему, что все слышала; он садится рядом со мной на кровать и берет меня за руку, он выглядит измотанным, мы касаемся плечами, и даже пока я думаю, чем мы вообще занимаемся, как мы можем позволить себе ребенка, если нам даже не выдают кредит, а вино мы покупаем в аптеке[14], если мы постоянно ссоримся и заказываем в интернете слишком дорогие футболки с остроумными надписями, которые нам не нужны, если я пью антидепрессанты, а он хронический ковырятель в носу, да, даже пока я думаю о том, что мы еле-еле держимся за клочок земли, отделяющий нас от раскаленной лавы, мой муж кладет меня на икеевскую кровать, одна ножка которой подперта книгами, и целует мое лицо, потом грудь, и это не эротично, но мило, и его тяжелое тело нависает надо мной, и, какая радость, он заставляет свой член встать, думая о незнакомках: женщинах в латексе, лопающих воздушные шары, и он входит в меня, а пицца приедет через час, и мы откроем коробку, а там, погляди-ка, пицца без пепперони, и, боже, что бы мы ни делали вместе, что бы мы ни сделали вместе, когда мы откроем коробку, нет никакой уверенности, что там вообще будут пепперони или овощи, может, там будет чикен барбекю, которое не нравится ни мне, ни ему, или размокшая тайская лапша, или рыба, мертвые глаза и холодная чешуя, и почему я вообще хочу, чтобы мой муж прижимал меня к этой кровати, пока мы ждем этой пиццы без пепперони, пока он представляет на моем месте кого-то еще, и закрывает глаза, и ввинчивается в меня, но именно этим мы и занимаемся, и он кончает с тихим стоном, говорит мне в волосы, он всегда так делает, что любит меня, и уходит мыться, я знаю, что он думает о пицце без пепперони, жалеет о содеянном, надеется, что мы просто посмеемся и забудем, как будто, когда она приедет, у меня будет какой-либо выбор, кроме как съесть ее, потому что и мне часто нужно великодушие, потому что я люблю его, и поэтому, когда мы откроем эту коробку, я закачу глаза, улыбнусь, но не скажу больше ни слова, не испорчу нам ужин разговорами об отсутствии пепперони и о пустоте внутри меня, которая настаивает, неутомимо и беспричинно, чтобы ее заполнили, не разбираясь, готовы ли мы, готова ли я или нет.

Его последняя проповедь

Впервые призрак Джорджа Уайтфилда[15] приходит ко мне, когда я трахаюсь со своим соседом Карлом. У нас это получается скорее бодро, чем ловко, как часто бывает, когда что-то делаешь в первый раз. Я приподнимаю голову, собираюсь поцеловать или, может быть, укусить шею Карла – и тут вижу Джорджа, сидящего на краю кровати в панталонах, церковном облачении и длинном плаще, волосы затянуты в крысиный хвостик. Шлюха, – шепчет призрак, и, ух, он угадал, что меня заводит. Шлюха шлюха шлюха, – и я кончаю так сильно, что у меня сводит ступню, а Карл говорит: ох, блядь, да. Он Джорджа не видит. У Карла отсутствует воображение. Это одно из его лучших качеств.

Никогда раньше мне не являлся призрак, но, с другой стороны, и интрижек у меня раньше не было. С Карлом мы знакомы несколько лет – я преподаю в академии английский, а он физику. Карл, безусловно, красавчик, и мы сто лет назад однажды целовались по пьяни после вечеринки на кафедре, глупые и нелепые, как подростки, которых мы учим. Никто из нас больше эту тему не поднимал. Секс у нас случился, когда я пригласила его зайти ко мне, чтобы дать почитать книгу. Я стояла у книжного шкафа, он – у кровати, затем я сделала шаг, и вот мы уже друг на друге. Сейчас Карл лежит на моей груди, тяжело дыша, а Джордж Уайтфилд смотрит слегка вверх и в сторону от наших сп�

Продолжить чтение