Ручной Привод
Пролог
– Кончай мухлевать, брат Бандера!
– Обломись, брат Бизон, я играю как обычно!
– Обычно ты два одинаковых туза из рукава не тянешь!
– Трефового еще не было!
Партию два лоботряса разыгрывали в морге, с ногами забравшись на анатомический стол и азартно хлопая по гладкой металлической поверхности изрядно потрепанными картами. Деньги – кучка мятых купюр – валялись тут же, придавленные бутылкой пива, к которой по очереди прикладывались парни. Записи, в силу простоты правил, не вели. Партия шла с переменным успехом, напрямую зависящим от личности сдающего, а потому периодически прерывалась недовольными воплями временно проигрывающей стороны.
– Был трефовый туз! У меня был!
– Врешь!
– Он вышел уже!
– Какой же дурак туза сбрасывает, брат Бизон?
– Он мне мешал!
– Тебе дурь твоя мешает!
– А теперь, уважаемые харьковчане и харьковчанки, прослушаем программу «В научный полдник», – хрипло произнес висящий на стене репродуктор. – В прошлый раз мы остановились на том, что современные принципы космического полета, основанные на инверсии торсионных пирамид внутри гипотетического шара, были изложены еще в работе Архимеда Помпейского «Классическое финикийское движение в вопросах и ответах»…
Бандера вытащил из кармана джинсов нераспечатанную колоду карт и ловко метнул ее в осмелившийся заголосить приемник. Тот обиженно закашлял, и передача оборвалась.
– Все равно ты шулер, брат Бандера!
– А ты кретин, брат Бизон!
Длинную стену морга занимал холодильник, прямоугольные дверцы которого высокомерно поблескивали в белом электрическом свете. Пятнадцать индивидуальных ячеек, расположенные в три ряда, и на каждой дверце – черная пластиковая коробочка электронного табло, на которой приятным зеленым цветом сообщалось о комфортной внутренней температуре. Пять столов, гладких и блестящих. Помимо них – пара каталок в углу, пара металлических стульев и столики для инструментов. Одним словом, самый обыкновенный морг. Тем не менее существовала одна деталь, стабильно вызывающая удивление у впервые попавших в помещение людей. Деталь эта располагалась в углу и являла собой причудливую конструкцию, напоминающую сюрреалистическую помесь парового двигателя и самогонного аппарата. В основании устройства сплетались десятки медных трубочек, часть которых почему-то уходила в пол, а рядом стеклянные и металлические колбы, шестеренки, ременные передачи и тумблеры. Венчал же агрегат небольшой котел, из клапана которого изредка вырывалась тоненькая струйка пара.
Управлял хитроумным механизмом усатый мужчина лет пятидесяти на вид, одетый в рабочую спецовку когда-то бордового цвета. Поминутно изучая показания установленных на лицевой стороне машины термометров и манометров, мужчина то принимался подкручивать гаечки, прячущиеся в недрах агрегата, то переставлял в иные положения рычаги, а однажды добавил масло в какой-то узел, чем вызвал благодарное шипение насоса и дружелюбное бульканье в котле.
Одним словом, механик был по-настоящему занят, однако скандал заставил его отвлечься от конструкции:
– Вы можете играть тихо?
– Можем, – немедленно отозвался Бандера. – А зачем?
Картежники походили друг на друга исключительно поведением, длинными волосами и манерой одеваться. Оба предпочитали высокие баскетбольные кроссовки, широченные джинсы и запоминающиеся футболки: на груди Бандеры красовался шитый золотом неприличный жест, Бизон же остановил выбор на фразе: «Запустим вручную!» В остальном, несмотря на обращение «брат», ничего родственного в парнях не наблюдалось. Пухлый светловолосый Бандера был высок, широкоплеч и вял жестами. Волосы он вязал в хвост, а на округлом лице навсегда застыло выражение: «Как же вы меня достали». Низенький Бизон, напротив, был чересчур подвижен, если не сказать – суетлив. Казалось, он пребывал в постоянном движении, и взгляд его наглых синих глаз редко задерживался на чем-то дольше пяти секунд.
– Вы мешаете! – продолжил механик. – Орете громко.
– Инкубатор еще сильнее тарахтит, – заметил Бизон.
– Вы мешаете мне, а не машине!
– Беруши вставь! – нахально предложил Бандера.
– Я тебе сейчас вставлю!
– Брат Черепаныч, прикинь, мы тут выяснили, Бандера – шулер! – Бизон попытался перевести разговор в другое русло. – Будешь свидетелем?
– Вы меня достали!
– Ты сам шулер!
– А ты меня за руку ловил?
– Я и так знаю!
– Обоих выгоню!
– В подвале у себя командовать будешь!
Ответить разозленный механик не успел. Скрипнула входная дверь, и в морг шагнул невысокий худощавый мужчина, одетый в растянутый серый свитер, весьма потертые голубые джинсы и видавшие виды кроссовки. Услышав последнюю фразу, мужчина даже голову не повернул в сторону картежников, но безразличным тоном, каким бросают ничего не значащие замечания о погоде, произнес:
– Черепанычу мешать не надо.
Слова прозвучали приказом.
Удовлетворенный механик вернулся к машине, а парни сползли со стола и замерли, почтительно уставившись на пришельца.
На совершенно непримечательного пришельца.
Внешность мужчины была столь же невзрачна, как и одежда. Лицо узкое, с резкими чертами, напоминало птичье. Серые, словно подобранные в тон свитеру, глаза. Черные с проседью волосы, прямые и мягкие, неспособные надолго улечься в прическу. Тонкая горизонтальная полоска – рот. Тонкая вертикальная полоска – нос. И лишь с правой стороны шеи, бросая вызов обыденной внешности, чернела татуировка: простой крест, обрамленный идущей овалом надписью. При желании, подойдя совсем близко, можно было разобрать слова: «Caelum, non animum mutant, cui trans mare current».[1]
Отпустив замечание, мужчина сделал еще пару шагов к механику, но затем остановился, повернулся к замершим картежникам и вопросительно поднял брови. В ответ Бандера сглотнул и очень вежливо сообщил:
– Мы просто разговаривали.
Бизон, который непостижимым образом успел прибрать со стола и спрятать деньги, карты и бутылку, присоединился к приятелю:
– Мы немного вспылили, но никого обидеть не хотели. А уж Черепанычу мешать – тем более. Вы ведь нас знаете, Карбид.
– В том-то и дело, что знаю, – хмыкнул мужчина.
Устройство оглушительно свистнуло и принялось пыхтеть с удвоенной энергией. Карбид посмотрел на часы, затем снова перевел взгляд на картежников.
– Какого черта явились?
– Заняли места в зрительном зале, – с приятной улыбкой ответил Бизон.
– Ждем, – добавил Бандера. – Такое шоу не каждый день показывают.
– Мы ведь всегда, везде, всем постоянно помогаем, – напомнил Бизон. – И с Инкубатором тоже. Ящик выдвинем, чтобы вам лично не возиться и руки не пачкать. С приездом поздравим. А то и реанимацию сделаем, ежели чего, вы ведь знаете – мы умеем.
– Хотел бы я посмотреть, как вы будете делать реанимацию, – хмыкнул Карбид.
– Только скажите на ком! – заулыбался Бизон, сообразив, что выгонять их невзрачный не собирается. – Хотите, я брата Бандеру реанимирую? Он все равно шулер, так что не жалко.
– Ты сам шулер!
Карбид приподнял левую бровь, и парни мгновенно умолкли.
– Сидите тихо, делайте что велят.
– Есть!
– Будет исполнено!
Бизон выудил из-под стола пару брезентовых рукавиц и натянул их. Бандера последовал его примеру.
Карбид покачал головой, дошел наконец до пыхтящего устройства и осведомился:
– Как дела, Черепаныч?
– Агрегат работает штатно, – доложил тот, поглядывая на манометр. – Тридцать секунд. Отсчет пошел.
Вопреки ожиданию, ЭТО не походило на падение. Но не было и полетом. Самое интересное, что ЭТО напоминало восхождение. Именно восхождение.
Виктор давно впитал в себя ощущение полета, сроднился с ним, полюбил. Как и ощущение почти мгновенного перемещения в пространстве, позволяющего дотянуться до любой звезды. Расстояние, как и время, потеряло смысл, осталось в прошлом, но ЭТО заставило вспомнить о них. Пробудило забытые воспоминания.
Расстояние и время.
Некогда, еще в прошлой жизни, Виктору довелось взбираться на высокую, считавшуюся неприступной гору, имея в качестве снаряжения лишь посох, моток веревки да неукротимое желание достичь вершины. Наверное, именно оно, желание, и позволило ему достичь цели. Ободрать лицо и руки, сломать ребро, но подняться наверх. И теперь, переживая то ли полет, то ли падение, Виктор неожиданно вспомнил то давнее восхождение. Вспомнил, как легко и непринужденно начиналось путешествие и как тяжело заканчивалось. С каким трудом давались ему последние шаги к вершине, последние метры, сантиметры… Вспомнил, как верил сначала в свои силы, а потом – в свое упрямство. Потому что в какой-то момент вперед его повели не подгибающиеся ноги, а стиснутые зубы.
Усилия и Упрямства, вот чего требовало от Виктора ЭТО.
Падение, сменившееся восхождением. Легкая прогулка, превратившаяся в испытание.
Необычно.
Восхитительно.
Виктор наслаждался каждым мгновением.
Наслаждался до тех пор, пока не пришла боль.
В первую секунду он растерялся.
И даже запаниковал.
Боль?!
Откуда боль?!
Виктор едва не повернул назад, едва не прервал восхождение, потребовавшее от него невероятных для последнего времени усилий. Он понял, что отвык стараться, отвык рвать жилы. Он едва не сдался. Но справился. Выдержал волну необъяснимой, непонятной, в принципе бессмысленной боли и в следующий миг понял, что это была не боль.
Не физическая боль. Ведь ей неоткуда было взяться.
Виктор понял, что теряет силу и вечность. Теряет сбывшуюся мечту. Сила и вечность, ставшие его сутью, уходили и на прощание дарили боль. Не физическую, но от того не менее страшную. Свободная «искра» противилась приближающейся тюрьме, инстинктивно сопротивлялась, скручивалась в жгут, пыталась вырваться, уйти. Хотела оказаться как можно дальше от вершины, на которую, падая, взбирался Виктор. «Искра» не хотела терять силу, даже часть ее. «Искра» не хотела расставаться с вечностью. «Искра» хотела быть сейчас и всегда. Звала назад.
Повернуть?
До вершины близко.
Или до дна пропасти?
Я падаю или поднимаюсь? Что я? Как я? Кем стану я, из Вечности вернувшийся в Мгновение? Из сейчас во вчера? Кем стану я?
Зачем я делаю это? Стоит ли падающее восхождение моих мучений?
«Искра» по имени Виктор не знала ответа на эти вопросы, и поэтому ей было страшно. «Искра» звала назад.
А Виктор, бывший «искрой», рвался вперед. К ответам на вопросы. К поиску. К жизни. Виктор, бывший «искрой», неожиданно понял, что теперь у него снова будет завтра, а не бесконечное сейчас. Дно, на которое он падал, вершина, на которую он взбирался… цель… вопрос поставлен просто: сейчас или завтра?
«Да», – прошептал Виктор, оставляя позади силу и вечность.
И закричал, потому что распахнул глаза.
А люди всегда кричат, когда впервые видят свет.
Бульканье в главном котле Инкубатора достигло апогея. Звук превратился в непрерывный шум, разноцветные жидкости в прозрачных колбах кипели, а стрелка манометра ушла далеко вправо. Стоящий посреди помещения Карбид не спускал глаз с гремящей машины. Руки в карманах, плечи опущены, взгляд напряжен. Лохматые замерли у одного из холодильников: Бандера – держась за ручку, Бизон – в предвкушении потирая защищенные рукавицами руки. Ждут сигнала. Даже Черепаныч перестал суетиться, остановился у лицевой панели и что-то бормотал, глядя на манометр.
– Двадцать шесть, – прошептал Бизон. – Двадцать семь…
Моргнула и лопнула одна из ламп белого света. Осколки стекла посыпались на пол. Сразу после этого открылась дверь, и в морг вошел седой старик в траурном черном костюме и черной же рубашке. У его ног чинно вышагивал упитанный енот.
– Двадцать восемь…
Завибрировал здоровенный холодильник, показалось, даже поехал вперед, на лохматых, но только показалось – крепко прикрученный длинными болтами, он мог отправиться в путешествие только в компании несущей стены. Енот, обдумав происходящее, счел за благо укрыться под столом. Старик в черном, также проявив осторожность, остановился у самой двери.
– Двадцать девять…
Черепаныч, внимательно прислушивавшийся к издаваемому Инкубатором звуку, резко потянул на себя один из рычагов и рявкнул:
– Давай!
Клапан котла выплюнул особенно длинную струю пара, оставившую на потолке мокрый круг. Карбид глубоко вздохнул. Бандера рывком распахнул дверцу холодильника, Бизон схватился за ручки и молниеносно выдернул на свет его содержимое – прозрачный цилиндр красного стекла, венчаемый с двух сторон медными «подстаканниками», опутанными сетью медных же трубочек.
– Есть!
Внутри цилиндра, из которого медленно вытекал вязкий гель, корчился в конвульсиях обнаженный мужчина.
– Орет, – удовлетворенно пробормотал Бандера. – Значит, живой.
Толстые стенки цилиндра не пропускали звуки, однако мимика мужчины не оставляла сомнений в том, что он заходится в крике.
Енот вперевалочку подобрался к цилиндру, встал на задние лапы и стал с интересом изучать пришельца. Старик в черном подумал и тоже подошел ближе.
– В крике и в страданиях, – пробормотал Бизон, разглядывая мужчину, – приходим мы в этот мир.
Рот перекошен, глаза широко распахнуты, но взгляд невидящий. Безумный взгляд. Полный боли и тоски. Скрюченные пальцы царапают стекло, коленки бьют в гладкие стенки цилиндра.
– Операция прошла штатно, господин комендант, – официальным тоном доложил Черепаныч, отключая устройство. – Жидкость удалена. Напряжение отключено.
– Хорошая работа, – кивнул Карбид.
– Спасибо.
Пар больше не вырывался из котла, стрелка манометра медленно, но целеустремленно тащилась влево, ременные передачи крутились все тише и тише. Машина успокаивалась.
Тем временем Бизон, вооружившись внушительных размеров гаечным ключом, споро отвернул один из медных «подстаканников» цилиндра и резко выдвинул внутренний «поднос» с мужчиной. Слишком резко: продолжавший корчиться от боли мужчина потерял равновесие, упал на пол и закричал еще сильнее.
Енот порскнул к Инкубатору. Старик в черном потер переносицу. Карбид поморщился.
– Осторожнее, – прикрикнул Черепаныч. И бросил Бизону заранее приготовленную простыню.
Карбид достал пачку сигарет, щелчком выбил одну и закурил, невозмутимо глядя на происходящее.
– Господин старший помощник, как вы себя чувствуете? – заботливо поинтересовался Бандера, склоняясь к кричащему мужчине. – Господин старший помощник, вы говорить можете?
– Это вообще вы, господин старший помощник? – осведомился Бизон.
– А кто еще? – презрительно спросил Бандера.
– Ну, мало ли? Вдруг по ошибке чужая «искра» прилетела? – Бизон потрогал мужчину за плечо: – Господин старший помощник, вы пароль помните?
– Какой еще пароль? – недоуменно спросил Бандера.
– Не мешай! Я его на понт беру.
– Дубина ты, брат Бизон.
– На себя посмотри, брат Бандера.
Мужчина неуверенно поднялся на ноги, мутным взором оглядел старика в черном, Бизона, Бандеру, Черепаныча и наконец сфокусировал взгляд на Карбиде.
– Гкх… кх…
– Что вы сказали, господин старший помощник? – уточнил Бандера. – Вам холодно?
Вынырнувший откуда-то енот попытался потянуть за простыню, но был отогнан Бизоном.
– Как вы себя чувствуете, господин старший помощник?
– Гкх…
Мужчина оттолкнул поддерживающего его Бизона и неуверенным жестом расправил плечи, пытаясь принять горделивую позу. В сочетании с едва прикрывающей тело простыней и остатками геля на теле попытка выглядела комичной, однако присутствующие остались серьезны.
– Гкх… меня… гкх… Меня зовут… Виктор. Это значит – Победитель.
Слова давались мужчине с большим трудом, но он старался.
– Победитель, ясно, – негромко повторил Карбид. – Все ясно. А я – Герман, победитель. – Он выдохнул облако дыма, а потом вдруг лукаво прищурился, словно вспомнив какую-то шутку, и с улыбкой произнес: – Поздравляю с возвращением на Землю, Ясень.
Глава 1
Где-то капала вода. Не подтекала, выливаясь из прохудившейся трубы тоненькой струйкой, а именно капала.
Данс… данс… данс…
Не реже четырех, а то и пяти ударов в минуту.
Данс… данс… данс…
Капли получались тяжелыми, успевали набрать вес перед полетом, к тому же приземлялись на что-то дребезжащее, будто специально подложенное под трещину, и в результате каждый удар становился похожим на звук маленького гонга. А потому не «кап-кап», а именно…
Данс… данс… данс…
Раздражает.
В свое время Черепаныч искал утечку по всему зданию, уверяя, что вокруг дежурки труб нет, даже отопительных, а потому проблема прячется в другом месте. Переложил весь водопровод, нашел вмурованный в стену скелет и шкатулку с дукатами, на четыре месяца оставил Подстанцию без воды и тепла, но подлую трубу не нашел. Как капала, так и капает.
Данс… данс… данс…
С тех пор механик еще несколько раз брался за ремонт, но эти всплески активности напоминали контратаку обреченного на поражение боксера: Черепаныч не верил, что справится, и не справлялся.
А Карбида больше всего удивляло то, что капала вода не постоянно, а лишь в особые, редкие моменты, когда воздух в дежурке казался наэлектризованным, а звенящая тишина давила напряженной пустотой. Когда шорох уподоблялся грому небесному, а шепот – Божьему гласу, и где-то рядом…
Данс!
Где-то рядом что-то не справлялось с напряжением и начинало выдавливать из себя тяжелые капли.
Данс… данс… данс…
За тридевять земель или совсем неподалеку, в соседнем здании, врачи, или спасатели, или самые обыкновенные люди, прохожие, отчаянно боролись за чью-то жизнь. Кричали, ругались, подбадривали, вдыхали в чужой рот свой воздух, делились силой, били кулаками по грудной клетке, выжимали из легких воду, запрещая себе даже думать о том, что смерть может оказаться сильнее. Или же человек тихо угасал в одиночестве, кривился в сердечном припадке, рыдал от полученных ран, мешая сладкое красное с прозрачным соленым. Где-то боролась или страдала, цеплялась за жизнь или покорно принимала неизбежное находящаяся в равновесии «искра». И в эти мгновения дежурку Подстанции накрывала абсолютная тишина, которую нарушало только тяжелое:
Данс… данс… данс…
Не бывает простых операций. Эту нехитрую аксиому вам подтвердит любой хирург, любой врач. Даже элементарное удаление аппендицита способно обернуться непредсказуемым образом, чего уж говорить о более сложных и опасных вторжениях в человеческое тело: об операциях на мозге или сердце, печени или кишечнике…
– Ну, что, еще десять минут и будем зашивать.
– Похоже на то, – поддержал коллегу второй хирург. – Зажим, пожалуйста.
– Леша, собираешься куда на выходные?
– Еще не решил, Вагит.
– А варианты есть?
Хирурги разговаривали, не отвлекаясь от лежащего на столе пациента, не отрывая взгляды, не теряя концентрацию. Да, они чуть расслабились, потому что основная, самая сложная часть операции осталась позади, но именно чуть. Они были профессионалами и прекрасно знали, что следует оставаться в рабочем тонусе до самого конца.
И в том, что произошло минутой позже, вины хирургов не было.
– Хочешь чего предложить?
– Да я думал шашлык на даче устроить.
– И баньку?
– А как же.
– Заманчиво…
– Вагит Рустемович! Сердце!
Возглас опытной медсестры на полсекунды опередил писк прибора. Организм пациента не выдержал.
Почему? Из-за чего? Сейчас не важно.
– Он уходит!
– Работаем, вашу …!
Ярко освещенная комната, еще несколько секунд назад спокойная, тихая, превратилась в муравейник. Не было суеты, не было хаоса – каждая медсестра, каждый врач прекрасно знали, что они должны делать и как, и от этого сходство с муравейником только усиливалось. Точные движения, короткие приказы, еще более короткие ответы. Сосредоточенные лица.
И тонкая ровная линия на мониторе.
Он уходит.
Данс… данс… данс…
Когда-то грохот жирных капель безумно раздражал Германа, выводил из себя. Звук, появляющийся в моменты напряженной тишины, казался неуместным и неприличным. Карбид считал, что дребезжание оскорбляет, вносит нечто недостойное, а то и постыдное, в мрачное величие натянутых нервов. Однако шло время, и постепенно Герман осознал, что бесится зря. Капли не имели отношения к происходящему, не смеялись над причиной, вызвавшей мрачную тишину, они просто падали… проверяя на прочность тех, кто сидел в этой самой тишине.
– Что случилось? – спросил вошедший в дежурку Ясень. – Чего вызывал?
– «Непонятка», – негромко отозвался Карбид.
– «Непонятка» – это…
– Это когда не ясно, куда направится «искра», – прежним тоном объяснил Герман. – В этом случае, согласно инструкции, оба коменданта должны присутствовать на рабочем месте, с целью избежания и для предотвращения, так сказать.
Пару мгновений Виктор разглядывал сидящего за столом напарника, затем осторожно поинтересовался:
– Прикалываешься?
– Чуть-чуть, – честно ответил Карбид. – А что касается инструкции, то это истинная правда.
– Я уже понял, что по инструкциям ты действуешь только тогда, когда тебе это выгодно.
– Было бы странно, если бы я соблюдал инструкции, когда мне это невыгодно.
Ясень вздохнул, хмуро глядя на Германа, но промолчал, отвернулся.
И его взгляд – в какой уже раз за три последних дня! – цепко ощупал дежурку. Помещение, в котором ему придется провести изрядную часть ближайших ста лет.
В большой, площадью почти сорок квадратных метров, комнате были две двери: основная, которой пользовались все сотрудники, и как бы запасная. Как бы потому, что узенькая и низенькая дверка была заперта на амбарный замок и забита двумя досками, на которых сияла выполненная красной краской надпись «Убью!». Многословная в своей элегантной краткости. Рядом с «запасным» ходом, в углу, возвышалась винтовая лестница черного металла, упирающаяся в блестящий люк. В его центре крепились современный электронный замок и ушко, из которого свисала на цепочке деревянная ручка. Следует добавить, что люк пребывал в режиме «Постоянно заперт», а на вопрос «Куда он ведет?» Герман что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и сменил тему разговора.
В центре старого письменного стола с двумя тяжелыми тумбами гордо возвышалось облезлое полукресло – сейчас его занимал Карбид. Посетителям предлагались скрипящие венские стулья. Украшенную подозрительными пятнами столешницу делили арифмометр, механическая пишущая машинка, настольная лампа, пачка листов, несколько карандашей, чернильница и пресс-папье. Позади и чуть левее письменного стола к стене прижимался накрытый клетчатым пледом диван, над которым кривовато крепилась полочка с книгами.
Но все самое интересное, привлекающее взгляд любого посетителя, располагалось вдоль длинной стены дежурки. В двух ее углах стояли древняя радиола в деревянном корпусе и громоздкий телеграфный аппарат на тумбочке, а между ними были развешаны часы с кукушкой, массивный морской барометр, тревожная лампа в металлической сетке и пять металлических шкафчиков в ряд. На черном, прямоугольном, сиял знак радиационной опасности, на следующим за ним квадратном, хромированном – знак биологической опасности, третий, с закругленными углами, мог похвастаться прикрученным саморезами дорожным треугольником «Прочие опасности», четвертый шкафчик какой-либо маркировки избежал; а замыкал последовательность синий почтовый ящик, поперек которого шла крупная надпись: «Не вынимается». Над шкафчиками висели слегка полинявшие плакаты: «Медицинский работник! Смело увеличивай показатели своего заведения!» и «Оборудование класса А не отключать ни при каких обстоятельствах!». В уголке первого черным маркером были нарисованы десять крестов, а ко второму от руки добавлено: «За питание долбить Черепаныча, пока не вырвет».
«Кто же обставлял дежурку?»
– У нас еще почетные грамоты есть, – не открывая глаз, сообщил Карбид. – Руки не доходят повесить.
– Грамоты от кого? – машинально спросил Ясень.
– От разных.
– Ясно.
Виктор уселся на диван – на стуле он оказался бы лицом к лицу с Германом, чего не хотелось, почесал в затылке и буркнул:
– Трубу починить надо.
– Надо, – согласился Карбид. – Черепанычу скажи. А то он, бездельник, только обещает.
– Вагит Рустемович, десять минут, – робко проговорила одна из медсестер.
– Работаем!
– Вагит, реанимация не помогает. – Алексей демонстративно снял маску. – Все.
Хирург тяжело посмотрел на остановившуюся команду, на пациента, на приборы, бесстрастно зафиксировавшие смерть, и совсем другим, не рабочим, не напряженным, а глухим тоном проигравшего спросил:
– Время?
Медсестра посмотрела на настенные часы:
– Шестнадцать десять.
– Укажите.
Вагит отвернулся и медленно вышел из операционной.
Просто сидеть, терпеливо ожидая результата, как это делал Карбид, у Ясеня не получалось. Пробыв на диване меньше минуты, Виктор вскочил на ноги и нервно прошелся по дежурке. Остановился у винтовой лестницы, развернулся, сделал еще пару кругов, а затем уставился на Германа.
– Какого черта Черепаныч не разберется с водой?
Карбид промолчал. Секунд двадцать Ясень пронзительно смотрел на напарника, а когда понял, что тот не собирается отвечать, поинтересовался:
– Чего молчишь?
– Не люблю зря языком трепать. – Герман достал из кармана пачку сигарет, закурил. – Когда прояснится, тогда поговорим.
Не удержался, выделил тоном слово «прояснится». Ясень чуть порозовел.
В отличие от блеклого Карбида, Виктор выбрал едва ли не идеальную внешность. Высокое, мускулистое, подтянутое тело, тип «Любитель яхт и верховой езды». Шелковистые каштановые волосы, высокий лоб, мужественное лицо… Одним словом, ходячее воплощение романтических женских грез. Одевался он соответственно, уделив посещению лучших московских магазинов целый день.
– Дурная привычка, – холодно заметил Виктор, разглядывая курящего напарника.
– Молчать?
– Курить!
– Хочешь прочесть мне мораль?
Вопрос был задан спокойно, без вызова, Карбид просто попросил Ясеня обратить внимание на тон. Виктор понял. Покраснел еще больше, но вновь сдержался. Отвернулся, однако дальнейший разговор вел без прежнего нерва.
– Как мы узнаем, что действительно прошла «непонятка»?
– Они сообщат.
– Как?
Карбид кивнул на телеграфный аппарат. Ясень удивленно приподнял брови:
– Оно работает?
– Ага, – подтвердил Герман.
– Не врешь?
– Нет.
– Чтоб я лопнул! – Виктор оглядел древнюю конструкцию, после чего перечитал плакат и кисло осведомился: – И такую рухлядь вы называете «оборудованием класса А»?
– Как видишь.
– Оно же устарело лет сто назад!
– А мне с ним наперегонки не бегать, – усмехнулся Карбид. – Работает, и ладно. К тому же финансирование Подстанции постоянно урезают, говорят, инфляция. – Он аккуратно затушил окурок в пепельнице. – Да коррупция, едрить ее… будь неладна.
– Ходят слухи, что вы фонды пропиваете, – нейтрально сообщил Ясень.
– Слухи на пустом месте не рождаются, – вздохнул Герман.
Виктор кашлянул – такого ответа он не ожидал. То ли прямого, то ли издевательского.
– Но доказать сложно, – спокойно закончил Карбид.
– А пытались?
– Не-а… Всех пугает грандиозность проекта.
Ясень хотел было придумать что-нибудь уместное в ироническом ключе, но запищал мобильный.
– SMS!
– Поздравляю.
– Предлагают принять участие в акции… – Виктор выругался, но телефон не убрал. – Сколько прошло времени?
– Двенадцать минут.
– Они обалдели? Это же грубейшее нарушение!
– Считаются, – пожал плечами Герман. – Никто не хочет уступать.
– А у нас очередное чудо!
– Бюрократия. Такая же хрень, как и коррупция.
Ясень подозрительно посмотрел на Карбида.
– Тебе точно SMS не приходила?
– Я их всех как нежелательных абонентов пометил.
– Зачем?
– Чтобы SMS-ми не задолбали.
– Извини! – Виктор поднес к уху зазвонивший телефон: – Да! Я слушаю… – Разочарованно: – Вы ошиблись, здесь таких нет! Нет, я сказал!
И со злостью запихнул телефон в карман.
– Ошиблись, обычное дело, – прокомментировал Карбид.
– Не вовремя ошиблись, – уточнил Ясень.
– Как смогли.
Виктор сделал пару очередных шагов, после чего ткнул пальцем в телеграфный аппарат.
– Может, твоя тарахтелка накрылась?
– Моя тарахтелка нас с тобой переживет.
– Да ну?
– Ты уж мне поверь.
Спорить Ясень не рискнул. Зато на оживший телеграфный аппарат среагировал молниеносно: сделал резкий шаг вперед, протянул руку, но в то же мгновение замер. Повернул голову и посмотрел на Карбида.
– Спасибо, – улыбнулся тот.
Герман медленно поднялся на ноги, неспешно приблизился к стрекочущему аппарату и потянул бумажную ленту:
– Все правильно: «непонятка».
– Признали?
– Ага. И подтвердили.
– А чего так долго?
– Объясняться они не обязаны. – Карбид скомкал ленту и швырнул ее на пол. – Ни вашим, ни нашим, Ясень. – Помолчал. – Разочарован?
Вместо ответа Виктор демонстративно посмотрел на часы:
– Четырнадцать минут. Он не вернется.
– Вернется, – пообещал Герман. – Ручной Привод и не таких возвращал.
Карбид подошел к немаркированному шкафу, открыл его, повернув ручку на дверце, и посмотрел на спрятанный внутри рычаг.
– Черепаныч, слышал?
– Да, Карбид. У меня все готово.
– Ставлю на возврат.
Герман резко дернул рычаг, опустив его до предела вниз, и привычно поморщился, услышав хорошо знакомый скрежет.
И в этот миг что-то на Земле изменилось. Что-то важное, но незаметное. Бесценное и обычное. Вплелся в ткань новый рисунок, стало чуть светлее и…
Рука выскользнула из-под простыни, пальцы сжались в кулак.
Разжались.
Сжались снова.
В слабый, едва обозначенный кулак, но ведь не это главное. Не драться собирался владелец руки, не сжимать что-то. Он просто двигался. Он…
– Он жив! – Задержавшаяся в операционной медсестра выскочила из комнаты. – Вагит Рустемович, он жив!
Неотключенные еще приборы подали голос. Врачи бросились к столу:
– Работаем!!
– Четырнадцать минут… – Ясень покачал головой. – Плохо.
– Бюрократия, – повторил Карбид, закрывая немаркированный шкаф.
– У них бюрократия, а у нас нездоровые сенсации. – Виктор постучал указательным пальцем по символу биологической опасности: – Применялось?
– Желтой прессе никто не верит, так что на сенсации всем плевать. – Герман посмотрел на привлекший внимание напарника шкафчик, прищурился, припоминая, после чего покачал головой: – Локально.
– Когда?
– Было.
– Ух, ты! – У Ясеня вспыхнули глаза. – А…
– Журнал читай.
– Ну, расскажи! Жалко, что ли?
– Тараканов на Подстанции травили.
– Э-э… – Виктор понял, что продолжения не будет. – Ясно.
И чертыхнулся. Карбид хмыкнул. Ясень смутился еще больше и, подумав, продолжил прежнюю тему:
– Короче, эти воскрешения могут нам боком выйти.
– Напиши докладную.
– Пожалуй… – Виктор внимательно посмотрел на Германа. – А поможет?
– Нет.
– Там тоже всем плевать на желтую прессу?
– Ага.
Добро пожаловать в реальный мир. Где всем на всё и на всех плевать. И поэтому это «всё» катится куда попало как придется.
– Я не думал, что наши относятся к этому столь несерьезно.
– Гораздо серьезнее они относятся к дележу «искр». Никто не хочет уступать.
– И как ты справляешься?
– Я не справляюсь. – Карбид снова закурил. – Я просто делаю свою работу.
* * *
– Ну, давай, давай, – бормотал Олег, лихорадочно нажимая на кнопки клавиатуры. – Теперь сюда… Прячься, придурок!
Тяжеловооруженный боец несся по лабиринту, отважно расстреливая попадающихся по дороге врагов. Монитор полыхал зарницами, колонки плевались перестрелкой и бодрой музыкой, тихонько подвывал DVD-привод. Очередная «стрелялка», один из последних уровней, и Олег, с детства обожающий подобные игры, был полон решимости пройти его в ближайшие двадцать минут.
Дождь за окном, делать нечего, почему бы не поиграть?
– Что, гады, попались?!
В колонках загрохотали выстрелы, забабахали разрывы гранат и послышались крики умерщвляемых врагов. На секунду даже показалось, что единственную комнату небольшой квартиры затянуло пороховым дымом. Лежащая на тахте Юля прикрыла ладонью микрофон телефонной трубки и попросила:
– Олег, сделай, пожалуйста, тише.
– Что?!
– Тише сделай!
– А… Сейчас!
– Олег!!
Однако девушке пришлось подождать, пока молодой человек не разнесет в пух и перья очередную толпу нарисованных злодеев – до этого он просто не мог оторвать пальцы от клавиатуры. Расправившись с врагами, довольный Олег поставил игрушку на паузу и, потянувшись, уменьшил громкость.
– Пожалуйста.
– Спасибо! – саркастически отозвалась Юля и вернулась к телефонному разговору: – Так когда, говоришь, это случилось? Сегодня днем? Да, очень интересно…
Олег побарабанил пальцами по столешнице, задумчиво глядя на монитор, однако продолжать игру не стал, дождался, когда Юля закончит разговор, после чего с улыбкой посмотрел на поджавшую губы девушку:
– Я немного увлекся.
Фраза прозвучала извинением. Которое, впрочем, не было принято.
– Ты постоянно увлекаешься!
– Согласен, бывает.
Юля, демонстрируя обиду, уткнулась в экран ноутбука. Олег помялся.
– Пожалуйста, не дуйся, я ведь не заметил, что тебе позвонили.
– Ты вообще ничего не замечаешь.
– Неправда. – Олег осторожно пристроился на краешек тахты.
– Даже меня!
– Я только на тебя и смотрю.
Он не обманывал подругу: худенькая девчонка с коротким каре каштановых волос давным-давно похитила сердце молодого человека. Выпуклый лобик, тонкий нос, чуть припухлые губы и большие васильковые глаза – Олег мог любоваться ею часами. И, как это обычно бывает, совершенно не понимал, что он в ней нашел? Почему другие девчонки вызывали лишь поверхностный интерес на ночь или месяц встреч, а Юлька прикипела к сердцу так, что не вырвешь? Почему она? Вечный вопрос любого мужчины.
– Извини.
Тишина. Девушка делала вид, что полностью поглощена текстом.
– Пожалуйста, извини… – Олег нежно погладил Юлю по ноге.
– Отстань!
– Юла, пожалуйста, не обижайся.
Ласковый голос и мягкие движения Олега постепенно сделали свое дело: мир был восстановлен, скреплен несколькими крепкими поцелуями, и…
Через некоторое время Олег и Юля в обнимку лежали на тахте, бездумно разглядывая потолок. Хотелось курить, но они давным-давно договорились не дымить в единственной комнате квартиры – оба не любили спать в прокуренном помещении.
– Кто звонил? – поинтересовался Олег.
– Ревнуешь?
– Просто интересно.
Однако такой ответ Юлю не устроил:
– А в принципе ревнуешь?
– В принципе, разумеется, ревную, – признался Олег.
Признался абсолютно серьезным тоном, ибо глупо сообщать женщине, что ты уверен в ней на сто процентов.
Юля поерзала, поудобнее устраиваясь в объятиях Олега, и ответила:
– Ольга звонила. Помнишь, Костик ее в клуб приводил?
Костика, двоюродного брата Юли, Олег знал хорошо, а вот образ его подружки из памяти выветрился.
– Костик вроде с Женей сейчас? – неуверенно протянул молодой человек.
– А раньше была Оля.
– Гм… возможно. – Олег зевнул. – Ты с ней до сих пор дружишь?
– Я ведь журналистка, – напомнила Юля.
– Будущая, – уточнил молодой человек, напоминая, что подруге еще предстоит окончить университет.
– Не важно. – Юля прищурилась. – А поскольку я журналистка, то должна везде искать источники информации. На будущее пригодится. Это аксиома, мой дорогой Ольгерд.
Девушка частенько переделывала имя молодого человека то ли на фэнтезийный, то ли на скандинавский манер. Иногда Олег поправлял подругу, иногда нет. Сегодня решил не обращать внимания, в конце концов, только-только помирились.
– То есть Ольга для тебя источник информации?
– Ага.
– И что за источник? Она секретарь президента?
– Ольга окончила медицинский и сейчас работает в Михайловской больнице.
– Крутой источник.
– Зря смеешься, между прочим. Во-первых, больницы – это в принципе кладезь информации, а такая известная, как Михайловская, – тем более. А во-вторых, Ольга уже сообщила мне интересный факт.
– Какой?
– Все тебе расскажи.
– Не хочешь – не надо, пойду еще пару монстров убью.
– Я тебе пойду! – Юля вздохнула и улыбнулась. Она и сама прекрасно знала, что не удержится, расскажет Олегу о том, что ее увлекло. – Одним словом, Ольга рассказала, что в Михайловской больнице самый высокий по стране процент возвращений после клинической смерти.
– Каких еще возвращений? – не понял молодой человек.
– После клинической смерти, – повторила Юля. – Пациент умирает на операционном столе или еще где-нибудь, спасти его не могут, записывают в покойники, а потом проходит некоторое время, и он воскресает.
– Такое бывает? – недоверчиво спросил Олег.
– Бывает.
– Я понимаю, что бывает все… – Молодой человек покрутил головой. – Но ведь без кислорода мозг умирает. То есть они возвращаются овощами?
– Нет, возвращаются нормальными, иначе кому это интересно? – Девушка почесала кончик носа. – После смерти есть сколько-то времени до того, как мозг погибнет, несколько минут, кажется… я спрошу у Ольги. Одним словом, такие ситуации случаются, а в Михайловской их больше всего. Я статистику видела.
– Ну и что?
– Это же интересно! Загадка! Почему так много возвращений в одной больнице?
Олег изобразил на лице скептическую гримасу.
– Где-то больше, где-то меньше. Если все так, как ты рассказала, то процент возвращений зависит исключительно от самих людей, в смысле от пациентов. Если врачи зафиксировали смерть, то воскреснуть могут только сильные люди с сильным организмом. Получается, в Михайловскую привозят крепких ребят.
– Если бы все зависело только от людей, не было бы такой статистики, – не согласилась Юля. – В Михайловской возвращаются на двадцать процентов больше, чем в среднем по стране. Прикинь, на двадцать процентов! Это аномалия!
– И ты хочешь ее расследовать?
– Ага.
Последний курс журфака, а что дальше? Родители Юли связей не имели, толстым кошельком похвастаться не могли, приходилось рассчитывать только на свои силы, а чтобы заметили, чтобы обратили внимание, помимо всего прочего нужно принести «в клюве» хороший материал. В издательствах и крупных телекомпаниях это любят.
– Я, конечно, мало чего в вашей кухне смыслю, – медленно произнес Олег. – Но мне кажется, что ничего интересного ты с этой мистикой не добьешься. Ну, воскресают, ну, многие воскресают, ну и что? Обычное дело: крепкие больные, хорошие врачи. К тому же, если я правильно помню, Михайловская рядом с большим парком находится, у реки, экология в том районе нормальная, даже несмотря на то, что центр, – вот и возвращаются пациенты. Опять же, люди рядом с Михайловской живут не бедные, им есть зачем возвращаться. Жить им нравится.
– А тебе не нравится?
– Мне… – Молодой человек пожал плечами. – Мне тоже хорошо. С тобой хорошо… Но ведь я говорю о тех, кто… там.
Девушка рассмеялась, но тут же приняла серьезный вид:
– Не доверяешь моему чутью?
– У тебя еще нет чутья.
– Хм… – Ссориться с Олегом по-настоящему Юле тоже не хотелось, а потому, подумав, она не стала протестовать против столь низкой оценки ее профессиональных способностей. Вместо этого игриво прижалась к другу и проворковала: – Что же мне тогда делать? Как найти хорошую работу?
– Придумай что-нибудь другое, – предложил молодой человек.
– Придется с кем-нибудь переспать.
– Правильно, – одобрил Олег. – Так надежнее.
– Так ты врал, что ревнуешь!
– Ревную, – признал молодой человек. – Но сейчас мы не о развлечениях говорим, а о бизнесе. А это совсем другое дело.
– Бестолочь!
Они любили подкалывать друг друга подобным образом, шутили, смеялись, но никогда не говорили в открытую, что сейчас – по крайней мере сейчас! – за этими словами ничего нет и быть не может. Сейчас они смотрели только друг на друга. И им это нравилось.
Олег поцеловал девушку в щеку и тихо сказал:
– Не жалеешь, что отказалась от предложения НТВ?
– Быть светским репортером? Нет, не для меня.
– Опыта набралась бы. Нужные знакомства завела.
– Нужно сразу штурмовать серьезные крепости, Олег. С хорошим материалом.
– Честно говоря, эти возвращения не кажутся мне серьезной темой.
Юля упрямо выпятила нижнюю губу:
– Посмотрим.
* * *
Фургон «Шевроле» с орегонскими номерами, цельнометаллический, темного цвета – словно взятый напрокат из дешевого голливудского боевика, – стоял у тротуара, напротив дверей навсегда закрытой прачечной. Двигатель машины тихонько урчал на холостом ходу, выплевывая тоненькую струйку выхлопа, однако свет был выключен, а «дворники», несмотря на довольно сильный дождь, не работали. И даже те двое, на передних сиденьях, переговаривались тихим шепотом, словно опасаясь привлечь к себе лишнее внимание прохожих.
– Погода как испортилась, а? Прямо на глазах, – пробормотал водитель. – А ведь еще утром жара дикая стояла.
– Нам же, мать твою, лучше, – с характерной техасской тягучестью отозвался второй. – Гребаных свидетелей не будет.
– А если клиент сегодня не появится?
Водитель, судя по всему, слегка нервничал.
– Как это не появится? – с легким пренебрежением пробурчал техасец. – Зря, что ли, мы его пасли целую неделю? – Он почесал указательным пальцем левую бровь. – Никуда, мать твою, клиент не денется: сорок минут назад закончилась смена, получается, с минуты на минуту будет здесь.
– А если в бар зайдет по дороге?
– Подождем лишний час и возьмем пьяным.
Водитель кивнул, отвернулся, провел рукой по рулю, однако успокоиться ему не удалось, уверенность, что сквозила в голосе техасца, на шофера не действовала.
– Хорошо, что он одинокий, да? Получается, никто не станет его искать до завтрашнего вечера.
Техасец покачал головой, но, верно оценив состояние напарника, смеяться над ним не стал: зачем дергать человека, с которым идешь на опасное дело? Лишь кивнул:
– Верно.
– Вот и я говорю, – оживился водитель. – А еще…
– Тихо!
В правом зеркале заднего вида, на которое периодически поглядывал техасец, появилась фигура мужчины.
– Он?
– Он.
– Лицо его помнишь?
На этот раз пренебрежения в голосе техасца было значительно больше:
– Разумеется, помню, мать твою.
– Ну, тогда…
– А он не спешит.
– Кто не спешит? – не понял водитель.
– Клиент не спешит, – прищурился техасец.
Остановившийся в нескольких шагах от фургона мужчина принялся раскуривать сигарету. Получалось у него не очень ловко, поскольку одновременно приходилось удерживать зонтик.
– Закуривает, – сообщил техасец.
– Остановился?
– Угу.
Водитель нервно погладил рулевое колесо.
– Может, он нас заметил?
– Даже если и заметил, что с того? Наш клиент – обычный, мать его, лох, живущий тихо и размеренно. Ему и в страшном сне не может присниться, что кто-то собирается его похитить.
– Тогда почему он остановился?
– Он чует, – объяснил техасец. – Они всегда чуют. Как быки перед бойней. Только быки, мать твою, понимают, а эти – нет. У быков, мать твою, инстинкты, а у этих – телевизор, пиво и мысль, что они никому на … не нужны. Мысль, мать твою, правильная. Они с ней живут. Привыкают. Верят. И никогда, мать их, от нее не откажутся. У нашего лоха, мать его, небось мурашки по коже и внутри холодно. Ему бежать надо, а он стоит и ни черта не понимает. Сделает пару затяжек… – Мужчина шагнул вперед. Техасец усмехнулся. – И тупо пойдет на бойню.
– Он идет?
– Идет.
В тот момент, когда мужчина поравнялся с фургоном, техасец спокойно открыл свою дверцу – никаких резких движений! – и дружелюбно произнес:
– Извините, сэр, мы из службы доставки, немного заплутали в вашем районе, вы не подскажете дорогу?
– Дорогу куда? – осведомился мужчина.
– Тут у меня написано.
Техасец взял в руку лист бумаги, медленно вышел из кабины фургона и приблизился к мужчине.
– Кажется, какой-то «драйв», но почерк у нашего диспетчера тот еще! Как курица лапой!
– Дайте я посмотрю.
Мужчина сделал шаг вперед, и в этот момент техасец нанес классический «прямой встречный в голову», умело поймав жертву на движении. Мужчина даже не вскрикнул – нокаут, просто обмяк, начал оседать и рухнул бы на землю, не подхвати его техасец под мышки.
– Двери!
– Уже!
Боковая дверца съехала в сторону, и два бандита, дожидавшиеся своего часа в чреве фургона, ловко втащили тело внутрь.
Техасец подхватил упавший зонтик, закрыл его и вернулся в кабину. Водитель надавил на газ, «Шевроле» быстро отъехал от тротуара и через несколько мгновений растворился в дождливом вечере, оставив после себя лишь сигарету, медленно умирающую на мокром тротуаре.
* * *
Михайловской эту московскую больницу называли по старой памяти, в честь графа Михайлова, выстроившего общедоступную лечебницу еще в восемнадцатом веке и завещавшего потомкам поддерживать заведение вечно. Потомки, надо отдать им должное, волю предка соблюдали неукоснительно, до самого переворота не жалели денег на больницу, не приносящую им никакой выгоды, кроме благодарности простых людей. Но разве это мало – благодарность? Разве мало для нормального человека, который любит свою землю, свою страну и свой народ? Для того, кто чувствует себя их частью? Третьяков, Морозов, Михайлов… Они остались в памяти не только потому, что хотели остаться и стремились к этому, а потому, что делали то, что считали правильным. А когда не мыслишь себя вне страны и народа, совесть сама подскажет, что правильно, а что нет. Ибо совесть появляется, когда живешь не только ради себя.
После Октябрьского переворота, унесшего в небытие графов Михайловых, больница несколько раз меняла название. Сначала стала «городской № 3», затем – «им. тов. Нахамсона», который то ли лечился в ней, то ли командовал ею. Но тут получилась неувязка: тов. Нахамсон оказался плохим тов. То есть сначала он был тов. как тов. – зверствовал во время Гражданской войны не хуже других тов. За рвение получил высокую должность, ездил на длинном автомобиле, жил в отнятой у «эксплуататоров» квартире и украшал супругу отнятыми у «эксплуататоров» бриллиантами. Однако в какой-то момент врожденный флюгер тов. Нахамсона неправильно указал направление ветра, результатом чего стало звание «врага народа» (вполне заслуженное, учитывая «шалости» тов. Нахамсона во времена Гражданской), и больницу вновь пришлось переименовывать. Причем спешно. Ей выделили порядковый номер, однако в памяти народной больница навсегда осталась Михайловской, и даже через сто лет после исчезновения графского рода упрямые москвичи продолжали называть ее только так, и никак иначе.
Ольга предупредила Юлю, что пробиться на прием к главврачу окажется не простой задачей:
«Он у нас академик, еще советский академик. Искренне считает, что над ним только Господь Бог стоит».
«Все врачи так считают».
«В общем, да. Но над Иваном Алексеевичем действительно – только Бог».
Тем не менее в главный корпус подруга Юлю провела. Назвала этаж, на котором находился кабинет главврача, показала, где лифт, и ушла: «Дальше сама».
Сама так сама, не привыкать. Пусть профессионального опыта у Юли действительно маловато – тут Олег прав, – но как проникнуть к нужному человеку, девушка представляла. Умела войти без доклада, начать разговор так, чтобы не выгнали – нахальства и уверенности хватало. А вот над тем, как преодолеть главный барьер – секретаршу, нужно думать, ибо на эту должность настоящие, выросшие еще в советские времена, академики брали исключительно стерв. Понимали, что это их главная линия обороны, что только опытная секретарша способна с одного взгляда определить, следует ли пускать посетителя к небожителю или пусть со своим вопросом идет в какой-нибудь отдел. Собственно, именно по тому, кто сидит в приемной: длинноногая «Ниночка, сделайте кофе» или холодная «Валентина Петровна, посмотрите, пожалуйста, кто у нас следующий?» – можно сделать вывод о том, что из себя представляет хозяин кабинета. Секретарша главврача, по словам Ольги, являла собой идеал второго типа, защищала шефа, как Брестскую крепость, и преодолеть ее означало сделать даже не полдела, а девять десятых. Ибо наивный вид, который блестяще умела напускать на себя Юля, мог растопить сердце любого монстра, да и нравится дедам оказывать услуги молоденьким девочкам.
Но как пройти секретаршу?
И тут Юле сказочно повезло. Едва она подошла к дверям с табличкой «Приемная академика Митина И.А.», как из них вышла высокая полная женщина в строгом деловом костюме.
«Она!»
Женщина внимательно посмотрела на Юлю – примерно таким взглядом Зевс разглядывал копошащихся под Олимпом людишек – и осведомилась:
– Вы сюда?
– Нет, – пискнула сообразительная девушка. – Секретариат ищу.
– Новенькая?
– Стажировка.
– Прямо по коридору, третья дверь направо.
Не удостоив Юлю прощальным взглядом, женщина повернулась и царственной походкой направилась к уборной.
«Отлично!»
Юля дождалась, пока мегера скроется за дверями туалета, даже пару шагов сделала по направлению к секретариату, после чего проскользнула в приемную и, вежливо постучавшись, приоткрыла дверь в кабинет самого.
– Иван Алексеевич?
– Кто там еще?
Хозяин кабинета встретил девушку, сидя во главе монументального стола, раскинувшегося во всю длину далеко не маленькой комнаты. «Советский еще» академик оказался невысоким, кругленьким стариком, абсолютно лысым и ушастым, что делало его похожим на постаревшего Чебурашку. На Юлю он смотрел недовольно, но без раздражения – наличие во взгляде этой эмоции девушка умела улавливать мгновенно.
– Юлия Соболева, корреспондент. – Пока девушка дошла до кресла, она успела выбрать, а самое главное – натянуть на лицо подходящее случаю выражение: «Смелая девчушка № 2». – Добрый день, Иван Алексеевич.
И протянула руку. Причем ладонью вниз.
Академик замешкался, с сомнением разглядывая девичью руку, после чего вздохнул и поинтересовался:
– Вам назначено?
– Не припоминаю.
– Я тоже.
– Но ведь вы меня не выгоните, правда?
– Почему? – оживился Митин. – Я, знаете ли, человек занятой. Вот возьму и выгоню.
И даже пальцами пошевелил, демонстрируя, что не чурается физических упражнений.
– Раз я сумела к вам прорваться, вы должны признать поражение и уделить мне десять минут. Иначе получится нечестно.
Выражение лица Юли говорило о том, что она искренне верит в хороших людей, и отказать ей в такой малости, как десять минут, значит полностью перевернуть мировоззрение замечательной девчонки. Какой злодей способен на такую пакость?
– Вам говорили, что вы очень шустрая мамзель? – осведомился Митин.
– Да, Иван Алексеевич, – радостно подтвердила Юля.
– Вас не обманывали.
Академик привстал, элегантно поцеловал Юле руку, после чего вернулся в кресло и прохладно сообщил:
– Десять минут.
Хватка у этого Чебурашки была железной.
– Спасибо огромное, Иван Алексеевич!
– Время пошло.
Девушка расположилась напротив главврача.
– Иван Алексеевич, только вы способны ответить на вопрос, который мучает меня целый месяц.
– В вашем возрасте это срок, – кивнул Митин. – У меня, к примеру, есть вопрос, который мучает меня уже двадцать три года.
– Какой? – навострила уши Юля.
– Из тебя получится хороший журналист, шустрая мамзель, – рассмеялся академик. – Спрашивай, а то время закончится.
– У меня есть кое-какая статистика. – Юля положила перед главврачом лист с таблицей. – Обратите внимание на цифры. Показатели вашей больницы выделены красным маркером.
Несколько секунд Митин изучал распечатку, после чего поднял взгляд на девушку и пожал плечами.
– В чем вопрос?
– В вашей больнице чрезвычайно высокий процент возвращений.
– И о чем это говорит?
– Я всю голову сломала.
– Сочувствую, – улыбнулся академик. – Что-нибудь надумали?
– Ничего.
– Я не удивлен.
Юля проглотила иронию главврача. Продолжила внимательно смотреть Митину в глаза, показывая, что терпеливо ждет ответ. Академик развел руки.
– Юля, возможно, факт аномально высокого числа возвращений в моей больнице меня и заинтересовал бы, но есть одно «но»: здесь работают лучшие хирурги города. А возможно, я подчеркиваю: возможно, у меня работают лучшие врачи страны. – Митин откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся. – Поймите, шустрая мамзель, я потратил годы, чтобы собрать этих ребят. Одних вел с института, других сманивал… Я ведь командую здесь, понимаете, и я должен делать все, чтобы в моей больнице пациенты получали самое лучшее лечение. В этом смысл моей жизни, шустрая мамзель. Вам знакомо понятие: смысл жизни? – Ответа академик не ждал. – Ну, по крайней мере, вы его слышали. Так вот, я не хочу быть министром здравоохранения, понимаете? И советником президента по здравоохранению не хочу быть. Я уже академик. Я горжусь тем, что сделал. И еще я горжусь тем, что выше меня только звезды и Господь Бог. Потому что я здесь спасаю жизни. И делаю это, скажу без ложной скромности, неплохо. И не надо меня перебивать. Вы за интервью пришли или дискутировать? Дискутировать будете со сверстниками. А если вам нужно интервью, то слушайте.
– Я и хотела сказать, что у вас очень хорошо все получается, – пробормотала Юля.
– У меня в каждом отделении доктора наук и кандидаты. У меня любая медсестра в разы лучше и опытнее любого врача из районной поликлиники. И вы, шустрая мамзель, удивляетесь, что у нас частенько оживают пациенты? Это наша работа, вот и все. – Митин помолчал, давая возможность Юле усвоить сказанное, а потом, подумав, добавил: – Да и не воскрешения это вовсе.
– А что?
По выражению глаз академика девушка поняла, что время пропаганды закончилось и сейчас она услышит главную мысль. Слишком умен Митин, чтобы аномальная статистика прошла мимо его внимания. И убеждать самого себя в профессионализме врачей академик не будет, это для журналистов. Для себя Иван Алексеевич на этот вопрос уже ответил. И теперь не прочь поделиться им с «шустрой мамзелью».
– Когда до людей доходит, что мы не шутим, что на кону их жизнь… Вся их жизнь: прошлое, настоящее, будущее, всё, одним словом. Так вот, когда люди это понимают, то меняются кардинально. Зубами цепляются, лишь бы остаться. Лишь бы на солнышко еще раз посмотреть. Любовью заняться. На речку сбегать… Жажда жизни, она ведь в каждом из нас крепко сидит. И некоторым удается остаться. – Митин демонстративно посмотрел на часы. – Ваши десять минут истекли, шустрая мамзель.
– Спасибо, Иван Алексеевич.
– Не за что.
Юля поднялась.
– Иван Алексеевич, вы позволите мне походить по больнице?
– Зачем?
Девушка вздохнула:
– Ну, раз не получилось с возвращениями, попробую сделать материал для газеты.
«А может, еще чего разузнаю».
Спросила Юля потому, что разгуливать по территории просто так, – это одно, а если: «со стариком все согласовано», то это уже совсем другое.
– Пожалуйста, – пожал плечами Митин. – Хорошей прессе мы всегда рады.
* * *
В солнечную погоду посетители Михайловской больницы предпочитали встречаться с родственниками в парке. Одни оккупировали многочисленные скамейки, другие располагались прямо на траве, третьи прогуливались по дорожкам. Кто-то громко смеялся, кто-то тихо обсуждал последние новости, а некоторые молчали, держались за руки и молчали, поддерживая друг друга теплом прикосновений. Потому что этим некоторым говорить было не о чем.
Большая часть пациентов встречала посетителей на небольшой площади с веселым фонтаном, у главного, самого вместительного и современного корпуса больницы. По выходным здесь было особенно многолюдно, что делало площадь идеальным местом для злых каверз.
– Как тебе вон те?
Бандера указал на двух мужчин лет сорока, судя по всему – близнецов, компанию которым составляла пара женщин.
– Слишком серьезные, – покачал головой Бизон. – Не пройдет.
– Как скажешь.
Вышедшие на охоту парни специально привлекали к себе внимание толпящихся на площади людей. Задевали плечами, извинялись, улыбались… Бизон в докторском халате и шапочке, на шее стетоскоп, в руках – тонкая папка с украденным из регистратуры списком больных, Бандера в зеленоватых брюках и рубашке санитара, на первый взгляд – что может быть обыденнее для больничного двора? Однако спины обоих украшала крупная надпись: «Морг», которая заставляла окружающих коситься. В этом заключалась первая часть плана приятелей – показать надпись как можно большему числу людей. Пусть все видят, кто они такие.
– Как тебе эти?
Пожилая женщина опирается на трость и держится за руку взрослого мужчины, судя по всему – сына.
– Дряхлая старушка пришла навестить такого же дряхлого мужа. Если у нее сердце не выдержит, Карбид нас с потрохами съест.
– А эти?
Женщина лет пятидесяти, тяжелый лоб, тяжелая челюсть – очень характерная внешность, подтверждающая теорию Дарвина. Отчаянно похожая на нее женщина лет тридцати с субтильным спутником примерно того же возраста.
Бизон внимательно изучил кандидатов и кивнул:
– Берем.
Бандера плотоядно улыбнулся.
Парни напустили на себя сосредоточенный вид и быстрым шагом подошли к жертвам.
– Добрый день, – сухо и мрачно произнес Бизон.
– Э-э… драсьте, – добавил Бандера.
– Добрый день, – настороженно отозвалась старшая женщина.
– Мы тут разыскиваем кое-кого, – печально продолжил Бизон. – Вы, извините, к кому пришли?
– К Поликарпову.
Бандера судорожно вздохнул. Женщина побледнела. Дочь вцепилась в руку мужа, тот поправил очки.
– Поликарпов… – Бизон углубился в списки.
– Вы нас искали?
– Вы господину Поликарпову жена? – участливо поинтересовался Бандера, не позволяя женщине мешать приятелю.
– Да.
– Зовут вас?
– Елена Сергеевна.
– Ох…
– Что?
– А меня Бандера. – Каверзник потряс похолодевшую руку женщины. – Будем знакомы.
– Что случилось?
Бандера вопросительно посмотрел на Бизона, но тот с увлечением просматривал список пациентов, беззвучно шевеля губами, и на вопрос не среагировал.
– А это дочка ваша, да?
Елена Сергеевна машинально кивнула.
– Будет вам опорой и поддержкой, – резюмировал Бандера.
Дочь закусила губу.
– Послушайте, мы…
– Поликарповых у нас несколько, – ободряюще произнес Бандера. – Крепитесь.
Елена Сергеевна побелела. У ее дочери увлажнились глаза. Очкарик принялся напускать на себя печальный вид. Но длиться пауза будет недолго, еще секунда – и оцепенение спадет, они взорвутся вопросами, возможно, всхлипами, то есть ситуация выйдет из-под контроля и приведет к непредсказуемым последствиям. Однако Бизон хорошо знал свою роль.
– Поликарпов Петр Геннадьевич? – поинтересовался он, не отрывая взгляд от списка.
– Да, – подтвердила женщина.
– Из второй хирургии?
– Да.
– Та-ак, – протянул Бизон.
– Неужели? – прошептал Бандера.
– Палата номер девять? – продолжал уточнять Бизон.
На Елену Сергеевну было страшно смотреть.
– Да.
Щелчок авторучки прозвучал раскатом грома. Зять вздрогнул. Дочь прошептала нечто вроде «ах!», мать вскинула подбородок, готовясь с достоинством принять страшную весть.
Бизон аккуратно поставил галочку напротив какой-то фамилии, поднял взгляд на Елену Сергеевну и мило улыбнулся:
– У нас такой не числится.
Женщина всхлипнула.
– Вот видите, все в порядке, Елена Сергеевна, – радостно завопил Бандера. – У нас все точно: или числится, или не числится. Ошибок не допускаем.
– Вы…
Трудно поверить, что тебя жестоко разыграли. Очень трудно. Тем более ни Бизон, ни Бандера не собирались задерживаться и давать жертвам время на размышление.
– Извините, нам пора.
– Счастливо оставаться!
И растворились в толпе.
– Сволочи!
– Мерзавцы!
Но крики ударили в спины. Даже не в спины приятелей, а других людей, что сомкнулись, спрятав за собой каверзников.
– Ты видел, как бабуля побледнела?
– У мужика аж очки вспотели!
– А дочка? По-моему, она обрадовалась.
– С чего ты взял?
– Эй, вы, двое!
Лохматые остановились и одновременно обернулись. Кричал санитар, стоящий около подъехавшей к приемному покою кареты «Скорой помощи».
– Помогите!
– Мы торопимся, – махнул рукой Бандера. – Потом поможем.
– У меня все люди заняты!
– Ну и что?
– Других найди! Работящих!
Бандера заржал.
– Вы с «Малой Земли», я вас узнал. – Санитар набычился. – Если не поможете, расскажу вашему начальнику, что вы врачами прикидываетесь.
Бизон и Бандера переглянулись. Вмешательство Карбида в их планы не входило. Комендант, естественно, знал, что приятели далеко не ангелы, и допускал, что они изводят посетителей злыми шутками, но одно дело знать, и совсем иное – получить жалобу от сотрудника другого подразделения больницы. По всему выходило, что ссориться с некстати оказавшимся на пути санитаром не следовало.
– Так бы и сказал, что дело срочное.
– Мы ведь не поняли.
– Помочь всегда рады.
– Все-таки коллеги.
Продолжая болтать, приятели подошли к «Скорой помощи» и ловко извлекли из нее каталку.
– Ну и что тут у нас такого срочного?
– ДТП, – с видом знатока ответил Бизон, изучая перевязанную ногу лежащего на носилках мужчины. – Это ему дверцей вмазало. В смысле – в бок шибануло, а дверца – в него.
– Вы врач? – осведомился мужчина.
– А как вы думаете?
– Они не врачи, – перебил Бизона санитар. – Придуриваются.
– Можно подумать, ты всегда соблюдаешь правила!
– Я посетителей не пугаю.
– Мы тоже не пугаем, – не согласился Бандера. – Мы проверяем их чувства. Предвкушая трагические известия, родственники начинают искренне любить своих близких.
– Или искренне радоваться.
– Идиоты.
– Да уж, – согласился мужчина. – Кретины.
За разговорами каталку успели вкатить в подъезд, провезти по коридору, и теперь процессия встала у дверей смотровой.
– Может, мы и кретины, – задумчиво обронил Бизон, – но ты, умник, не жилец.
– Согласен, – кивнул Бандера.
Мужчина побледнел.
– У него нога сломана, грамотеи! – прикрикнул на приятелей санитар.
– Да, придурки, у меня всего лишь нога сломана, – приободрился пострадавший в ДТП.
– У тебя нога сломана, а мы в морге работаем, понял? Раз сказали не жилец, значит, так оно и есть.
Бандера согласно кивнул.
– Вы еще большие идиоты, чем я думал, – буркнул санитар.
– На что спорим?
– Тысячу рублей ставлю!
– И я тысячу! – поддакнул мужчина.
– Договорились! – осклабился Бандера. – С нашей стороны, стало быть, две штуки.
– Только ты, мужик, деньги санитару сейчас отдай, – предложил Бизон. – С покойника ведь хрен свое получишь.
– Размечтались!
Стоящая у кофейного автомата Юля услышала последнюю, самую интересную часть разговора. Необычный спор заставил девушку повернуться и удивленно рассмотреть мужчин.
* * *
– Как тебе наш главный? – поинтересовалась Ольга.
– Крепенький старичок, – улыбнулась Юля.
Не ожидавшая столь короткого ответа, Ольга удивленно посмотрела на подругу:
– «Крепенький»? Это все, что ты можешь о нем сказать?
– Я плохо знаю вашего академика, – пожала плечами Юля. – И десятиминутное интервью ничего не изменило.
Подруги расположились на одной из лавочек в дальнем конце больничного парка, неподалеку от забора примыкающей к Михайловской подстанции «Скорой помощи». Сюда не часто забредали пациенты с родственниками, а потому девушки могли говорить и громко и свободно.
– Крепенький? Ха! Иван Алексеевич не крепенький, он железобетонный! Ему ведь еще в советские времена предлагали собственный институт возглавить, в министры звали, а он отказался. Для него больница – смысл жизни. – Горячность Ольги не оставляла сомнений в том, что в ее личном рейтинге Митин находится именно там, где ему хочется, – чуть ниже Бога. – Старик, конечно, мужик жесткий, в Михайловской у него порядок флотский, зато работает больница, как часы. И даже в девяностые работала так же, как в советские времена. Старик Михайловскую тянет, как бульдозер. Финансирование находит, фонды выбивает, врачей сманивает.
– Площади в аренду сдает, – язвительно добавила Юля. – И себя не забывает.
– А ты его деньги не считай, – буркнула Ольга. – А площади старик сдает только стоматологам, потому что у нас такого отделения нет. И, между прочим, у всего персонала больницы там страховка.
– Прямо ангел.
– Нет, – после короткой паузы ответила Ольга. – Не ангел. Иван Алексеевич мужик очень жесткий, работать с ним тяжело. Но он честный, справедливый, и на первом месте у него дело. А дело такое: людей спасать. Поэтому ни одного дурного слова ты о старике не услышишь.
Потому что только умных, честных и принципиальных уважают все: и друзья, и враги, и подчиненные, и партнеры. Именно уважают, поскольку оно, уважение, появляется только там, где есть честь. Воры его вызвать не способны.
Юля помолчала, а затем примирительным тоном произнесла:
– Да я не на старика вашего материал собираю, помнишь?
Ольга вытащила из пачки тонкую сигарету, чиркнула зажигалкой и кивнула.
– Помню. – Затянулась. – Что он тебе сказал про возвращения?
– Да ничего не сказал, – призналась Юля. – Мол, для любой больницы это нормально, а для Михайловской вообще в порядке вещей, потому что она лучшая.
– Правильно сказал, – кивнула Ольга.
Как это обычно бывает, патриотизм лидера полностью передавался подчиненным. А спорить с человеком, влюбленным в свою работу, – бессмысленно. Остается или завидовать, или злиться.
Юля тоже закурила и поинтересовалась:
– У кого последний раз был случай возвращения?
– У доктора Халидова.
– Он хирург?
– Ага.
– Что о нем скажешь?
– Звезда, – невозмутимо ответила Ольга. – Не восходящая, а уже состоявшаяся. Врач от бога.
Еще один аргумент в пользу «теории случайности». Но…
– Возвращения бывали у разных врачей, – продолжила Ольга. – И не только в хирургии.
Как и говорил Митин: «цепляются».
«Всё? Идею можно выбрасывать?»
Юля стряхнула пепел и грустно произнесла:
– Похоже, я еще не научилась отыскивать действительно интересные темы.
– Придет со временем, – махнула рукой Ольга.
И в этот момент взгляд Юли уперся в небольшое строение, что выглядывало из-за плеча подруги. Возможно, девушка не обратила бы на домик внимания, но уж больно отличался он от остальных корпусов больницы. Двухэтажное бежевое здание явно дореволюционной постройки.
– А что это за дом?
– «Малая Земля», – обронила Ольга, всем своим видом давая понять, что эта тема такая же пустая и бесперспективная, как и возвращения.
Юля посмотрела на план – плакат висел напротив скамейки, и удивленно заметила:
– Ее нет на схеме.
– Ну и что? – Ольга сосредоточенно разглядывала кончик сигареты. – Старый корпус, сейчас почти не используется. Там котельная резервная, морг, склад вроде какой-то…
* * *
– Исполняя надлежащие инструкции, ЗПТ…
Телеграфный аппарат послушно застрекотал, однако стоящий около Карбид остался недоволен придуманным.
– Отменить.
Енот, вертевшийся у ног Германа, громко фыркнул и потянул на себя отмененную бумажную ленту. Стрекотание сменилось коротким шуршанием.
– Агава, хватит!
Ноль внимания. Карбид вздохнул и продолжил:
– Действуя в соответствии с инструкциями, ЗПТ…
Машинка прощелкала измененное сообщение и задумалась, ожидая продолжения.
– Отменить.
Вновь шуршание. Агава подхватил ворох черновиков и потащил добычу за диван.
– Гм… – Карбид почесал в затылке. – Проверка показала, ЗПТ, что автоматика сработала штатно. ТЧК. Сбой в распределении «искры» вызван естественными причинами. ТЧК. Возврат «искры» осуществлен включением Ручного Привода, ЗПТ, о чем произведена запись в журнале Подстанции. ТЧК. Капитан подводной лодки Сигизмунд Кузяев. ТЧК.
Ясень, который появился в дверях дежурки на последней фразе Карбида, хмыкнул:
– И у тебя принимают такие доклады?
– А куда им деваться? – Герман провел рукой по аппарату. – Других не будет.
– Не по форме.
Из-за дивана, пятясь, выбрался енот. Увидев Ясеня, животное сначала удивилось, а затем, судя по всему вспомнив, что за мужик стоит в дверях дежурки, принялся с любопытством разглядывать стильные кожаные штиблеты старшего помощника. Издалека.
Ясень же состроил умильную физиономию и чуть наклонился: