Танкист №1. Бей фашистов!
© Большаков В. П., 2016
© ООО «Издательство «Яуза», 2016
© ООО «Издательство «Эксмо», 2016
Глава 1. В тылу врага
Украина, Киев. Сентябрь 2014 года
– Падлюка кацапська!
Лезвие «финки» мелькнуло мимо глаз Геши Репнина, и здоровенный бандеровец в камуфляже, грязный, потный, вонючий, развернулся махом, открывая правый бок.
Геннадий тут же двинул кулаком, «пробивая» вражине печенку. Добавил носком ботинка в колено, заваливая бандерлога.
– Заполучи, фашня!
Но были еще двое – один метался впереди, кроя «москаля» матом с безопасной дистанции, а вот другой как-то извернулся, заходя со спины и локтем охватывая Репнина за шею.
– Сдохни, вата!
Геша саданул его локтем по ребрам и той же рукой ударил за плечо, попадая в нос обратной стороной кулака. Этого хватило, чтобы освободиться, развернуться и врезать от души по небритой роже. Нокаут.
А матерщинник-то засуетился, задергался, потащил из кармана… Что у него там?..
Приглядываться Геннадий не стал, не до того было. В два прыжка одолев метры, отделявшие его от любителя нецензурщины, он с разбегу заехал тому ногой по мотне. Выкрутил руку, синюю от татушек, и отобрал пистолет. Травмат? Как же… «Вальтер, «П-38».
Сунув трофей за пояс, Репнин отшагнул, наблюдая за полем боя.
Враг повержен, шипит от боли и ругается. Шепотом.
– Контрольные бы вам всем, – процедил Геша.
– Ни! Ни! – проскулил хозяин финского ножа, елозя, как личинка в дерьме.
– С-суки…
Репнин развернулся и скрылся за углом пятиэтажки – жилого дома, где на балконах сохло белье, а окна до самой крыши были заделаны разномастными решетками. Тюрьма со всеми удобствами.
Перебежав улицу, Геннадий пошел дворами, пока не выбрался к скверу. Репнин уже вполне успокоился, да и что такого особенного случилось? По спальным районам Киева гопники ходили толпами, тормозили людей и вымогали деньги на революцию. С женщин снимали серьги, мужиков лишали наличности. Революционный держали шаг…
Геша взглядом мазнул по облезлой стене с размашистым граффити: свастика, автомат Калашникова и вопрос в стиле «гидности»: «Каждой хате автомат. А у тэбэ?»
Репнин поморщился. Еще весной приметы обыкновенного фашизма кололи глаз, царапали душу, вызывая боль своим окаянством, а теперь… А теперь он привык.
Вон, в запущенном скверике – клумбы из покрышек от «КрАЗа». На одной из них, взявшись за руки, прыгали два отрока и пара отрочиц, выпевая: «Хто не скаче, той – москаль!»
Геша усмехнулся. Бытие определяет сознание.
Лично ему хватило месяца, чтобы притерпеться к жизни в фашистском царстве-государстве. Адаптировался.
Запущенный скверик вывел к базарчику – с кривых столиков и занозистых ящиков торговали салом, книгами, хрусталем, утюгами, вязаными салфетками и носками, чищеными орехами и ношеными костюмами. Продавцы – бабы в платках и толстые мужики в вышиванках – представляли тот же колоритный типаж, что и лет девяносто назад, при Петлюре. И разговоры они вели те же:
– Да, б…, я сам на Донбасс поеду им ухи резать! – кипятился заросший селюк. – Я их стрелять, б…, лично буду, кацапов-предателей!
– На ножи ватников! – сурово рубанул его сосед.
Молодой хлопец с чубом негромко говорил покупателю с выстриженными висками:
– …Добробатовцев х…т под Донецком. Какая, в п…, война? Да на х… она кому нужна? Я никуда не собираюсь.
– Пра-ально! А повестки пусть в жопу себе засунут!
Тетка в шапочке с козырьком из синтетики сделала обоим замечание:
– Як же ж вам нэ соромно у цэнтри Кыива размолвляты российскою мовою?
– У москалей мова быдляча! – визгливо рассмеялась густо накрашенная девица.
Парень с чубом вызверился на нее, да с матюгами, но дивчина попалась горластая – отгавкалась…
Геша шагал, словно разведчик в тылу врага, – таясь ото всех, растворяясь в толпе. Камуфляж, что ладно сидел на нем, не бросался в глаза – чуть ли не половина мужского населения Киева щеголяла в «пятне» разной степени бэушности. И солдат полно – бритая пацанва, кандидаты в каратели.
«Слава Украини! Героям слава!»
Репнин притормозил у витрины, за которой висело большое зеркало – отразился молодой мужчина, невысокий, широкий в плечах и узкий в бедрах. Голова была обрита наголо – лет пять назад Геннадий еще зачесывал волосы. Зачесывал, пока не обнаружил, что лоб становится все выше и выше. Короче, залысины пошли.
Дожидаться плеши не стал – остригся «под Котовского» и засверкал голой башкой. Экономия, однако, – расчески ни к чему, да и в шампунях нужда отпала. Руки моешь – тут же и голову обтер. Вот и вся гигиена.
За витриной висел плакат: «Не купуй российскэ!»
П-патриоты майданутые…
Репнин припомнил, как обрадовался однажды летом, натолкнувшись в одном из дворов на следы старой, полузабытой жизни – качельки, бабушки с колясками, ленивый кот на лавке вылизывает свое хозяйство… Классика!
Через неделю ревнители «гидности» выкрасили в цвета петлюровского флага и лавки, и качельки…
Геннадий поморщился, шагая вдоль желто-голубого забора, мимо «жовто-блакитных» столбов и урн. Даже стволы деревьев были не побелены, а вымазаны державным колером.
Это уже не благоустройство, это диагноз.
Заиграл телефон, и Репнин поспешно вытащил свою старенькую «Нокию». Звонил, однако, не дед, и Геша сразу насторожился: у него была симка от тутошней «Киевстар», и никому, кроме старого, он номера не давал.
– Алё?
– Привет! Не узнал?
– Жека, ты? А как…
Женька довольно хохотнул:
– Я с Донбасса звоню, понял? А как вычислил… Хе-хе… Военная тайна! Слушай, я чего звоню. Тут танкистов ценят, понял? Укропы, когда драпали, кучу техники бросили, а сажать на нее некого. Так что… Намек понял?
– Да понял, понял. Только… Не могу я сейчас, Жека. Я тут в самом логове врага. Дед болеет, понимаешь? А помочь больше некому. Лекарства контрабандой тащу, да и сам, как лазутчик, через границу шастаю. А скоро холода. Буржуйку я поставил, дровами запасаюсь. А если опять погром?
– Как все запущенно… – вздохнул Женька и добавил витиеватой нецензурщины.
– Не то слово! Если бы я не постригся, шапку носить не смог – волосы бы дыбом стояли. Зигуют все! Вчера, вон, маршировали правосеки. Знаешь, какая у них запевка? «Зиг хайль! Рудольф Гесс! Гитлерюгенд СС!»
– Дурдом… Ну, ладно. Если что, найдешь меня. Пока!
– Пока…
Геша сунул сотовый в карман и вздохнул. Привет с родины…
* * *
Гешин дед проживал в старенькой высотке, балконы которой были заставлены «тарелками» антенн – те самые «укропы», что орали на улицах «Слава Украине!», дома смотрели «Первый», «Россию» и прочие запрещенные каналы.
Хлябавшие двери подъезда были заклеены объявлениями о сборе средств помощи бойцам АТО – у жильцов выпрашивали белье, обувку, стиральный порошок, зубную пасту, минералку – и далее по списку.
Из подъезда как раз выходил явный западенец в кожухе. Прикладывая к уху сотовый, он бурчал:
– Ты мене чуешь чи ни?
Пройдя тамбур, Репнин скривился – из мокрого угла под лестницей воняло мочой. Наверняка этот чертов гуцул отметился.
Вернуть – и ткнуть носом? Геннадий заколебался, но махнул рукой – не стоит привлекать внимание, «явочную квартиру» засвечивать…
Поднимаясь (лифт, само собой, не работал), Репнин перебирал в памяти дорогие ему моменты – тут все располагало к неспешным воспоминаниям. Дом не ремонтировался десятки лет, и весь «культурный слой» оставался нетронутым – имена, вырезанные на перилах; дверь тридцатой квартиры, отделанная досточками от ящиков из-под апельсинов; кафель, плафоны, облезлая краска…
Когда Гена-первоклашка приезжал к деду на каникулы, все тут выглядело точно так же. Тогда еще жива была баба Аня…
Родителей Репнин помнил плохо. Папа с мамой погибли, когда он перешел в шестой класс. Пришлось переводиться в киевскую школу…
Нет, с дедом ему было хорошо. Просто… Паршиво было. Погано. Пусто и холодно. Но даже со смертью свыкаешься.
Когда дед с бабой сообщили о гибели родных, Генка кричал: «Неправда! Я вам не верю!» Плакал, и баба Аня плакала, а дед сидел, сгорбившись, и бубнил: «Вот, так оно и бывает… Так и бывает…»
Иногда у Геши мелькали «крамольные» мыслишки – о том, что все тогда к лучшему вышло. Неизвестно, что с ним стало бы при живых родителях, а дед его живо наставил на путь истинный.
Не сказать, что старый был строг, нет. Он и говорил-то редко, но уж если скажет, то по делу, да так, что взовьешься.
Дед всю войну оттрубил – начал мехводом на «тридцатьчетверке», а закончил командиром танковой роты. До Берлина дошел, на рейхстаге отметился.
После школы Геша вернулся в Россию. Хотел поступить на инженера, да провалился. Призвали в армию – попросился в танковые войска. Командование вняло, а тут и Вторая чеченская подоспела…
Так и вышло, что отцу воевать не пришлось, а вот деду и внуку выпал кровавый жребий.
В «зоне КТО» Геннадий многое понял про жизнь и про себя. После дембеля поступил в танковое училище… и лишь прошлой осенью капитан Репнин уволился в запас.
И вот, похоже, что судьба опять готовит ему пакость, снова жизненный путь выписывает зигзаг. Деду девяносто пять, а тут мало что хвори одолевают, так еще и душа страждет.
Каково это фронтовику, победившему гитлеровцев, стариться при фашистах? Мало того что бандеровцы памятники рушат, они людей убивают на востоке! Дранг нах остен…
…Геннадий тихонько открыл дверь дедовой квартиры и окунулся в привычную ауру – пахло лекарствами и сухим теплом. С утра Репнин протопил буржуйку, изгоняя ночную сырость.
Разувшись, Геша протопал в спальню.
Дед будто усох, стал похож на мумию, только глаза у него были живые, цепкие.
– Это ты? – сказал Антон Гаврилович дребезжащим голосом. – Хорошо, что пришел, а то я… ухожу. Хе-хе…
– Дед… – начал Репнин и смолк. Говорить бодрые слова ему было противно – старый все прекрасно понимал.
Старик улыбнулся впалым ртом:
– Да чего там, Гешка… Все путем. Я свое прожил. Всякого навидался… Намиловался… Плохо, что вся эта мразь вылезла, когда я уже не годен к строевой. Мне и автомат-то не удержать. А ты, Гешка, пообещай мне, что не спустишь этой нечисти, что будешь бить ее, пока не сдохнет.
– Обещаю, дед, – твердо сказал Репнин.
– Вот и славно… – выдохнул старик.
Улыбнулся и умер.
Сводка с фронтов ЛНР на 26 июля 2014 года:
«Минувшей ночью и сегодня утром противник подверг массированному обстрелу столицу Луганской Народной Республики. Агрессор обстреливал город со своих позиций в районе старого кладбища у поселка Металлист и РЛС, применяя самоходные орудия и крупнокалиберные минометы «Тюльпан».
Также велся прицельный обстрел из установок «Град» по пригородному селу Роскошное, в результате которого многие дома разрушены. Данные по жертвам среди сельчан уточняются.
Противник предпринял попытку обойти Луганск с запада, прорвавшись к Роскошному. Однако, по последней информации, был отбит огнем мобильно выдвинутой навстречу ему артиллерии.
Овладев Роскошным, украинская армия могла рассчитывать на прорыв к луганскому аэропорту, до которого от села всего 15 км.
В ответ армия ЛНР провела успешный обстрел позиций противника в луганском аэропорту, расположенные на его территории аэромобильные части понесли серьезный урон, после чего интенсивность обстрела Луганска войсками противника заметно снизилась.
Во второй половине дня на территории Луганска продолжили работать диверсионные группы украинской армии. Приблизительно в 15.00 был нанесен минометный удар по Южному району города, сильно повреждена школа № 51, детский сад, фасады жилых домов. В школе погибла женщина.
В Свердловске 41 солдат противника добровольно сдался в плен бойцам армии ЛНР.
Очевидцы передают, что в Георгиевке произошел следующий инцидент: нацгвардейцы застрелили 6-летнего ребенка, случайно или специально – пока неизвестно. После чего местные жители из охотничьих ружей и другого стрелкового оружия застрелили около пятнадцати нацгвардейцев и покинули населенный пункт».
Глава 2. Донбасс
Донецкая Народная Республика, ноябрь 2014 года
После похорон Геннадий задерживаться в Киеве не стал – последняя ниточка, связывавшая его с «Укропией», лопнула.
Темной ночью перейдя границу «самостийной та незалэжной», Репнин вернулся в Россию. Но заряд ожесточения был слишком силен, чтобы возвращаться к мирной жизни, – забыть бесчинства, творимые «майдаунами», Геша не мог. Да и не хотел.
Зря он, что ли, слово деду давал?
Да нет, слово тут ни при чем. Будь он женат, имей детей, то трижды бы подумал, а стоит ли соваться на Донбасс. Там же и убить могут. Идет война, самая настоящая, та самая – народная и священная.
И тут Гешка не выискивал поводов, все было проще.
Ленинская национальная политика на деле была провальной, повторявшей ошибки «царизма». Вон, Николай I и Александр II тоже баловались, прививая государственность окраинам империи – вместо того чтобы закрепиться в Привислинском крае, образовали Царство Польское, а неблагодарному народцу Великого княжества Финляндского и сейм даровали, и конституцию. Зачем?
Зачем было пестовать национализм? И чем это кончилось? И финны, и поляки устраивали облагодетельствовавшим их русским резню, затевали войны, а теперь вовсю подгавкивают америкосам.
Ильич пошел тем же неверным путем, наплодил элит, а те и рады стараться, быстренько развалили Союз, порезали на уделы и теперь грызутся между собой, клан на клан.
И все же Геша надеялся, что это пройдет. Разбогатеет Россия, отпавшие сами к ней потянутся.
Он не признавал ублюдочного СНГ и распад СССР считал преступлением. Рано или поздно Советский Союз, пускай и в ином обличье, вернется – народы, испробовав демократии, выкопают пограничные столбы.
Репнину портили настроение нелады в «братских республиках», но он не считал их бывшими – СССР для него продолжал существовать.
И выходило так, что недобитые бандеровцы захватили власть на Украине, маленькой части России или СССР, что одно и то же. И как полагается поступать в этом случае кадровому офицеру?
Правильно. Уходить добровольцем на фронт.
И Репнин отправился в Ростов – в тот, который на Дону. Здесь собирались группы охочих людей и каждые пять дней отъезжали на Донбасс. Бить фашистов.
Прибыв на Дон поездом, Геша сразу перебрался на автовокзал – тот располагался напротив железнодорожного. Здесь и камера хранения была дешевле, да и в гостинице можно было устроиться на ночь. А долго задерживаться в Ростове Репнин не собирался.
Сняв номер, Геша позвонил куда надо.
– Геннадий Репнин? – уточнили на том конце провода.
– Так точно.
– Ваша группа пока еще собирается, но ждать недолго – скоро должен прибыть автобус из Воронежа. Мы обязательно свяжемся с вами сегодня, ближе к вечеру.
– Понял. А почем билеты?
– Дешевые билеты надо брать заранее, хотя бы за день. Проезд до Донецка обойдется в 500–700 рублей, на маршрутке – 1000. Для вашей группы будет подан «микрик» – билет будет стоить 1200, зато доставят без проблем, водитель опытный.
– Годится. Оружие, я так понимаю, с собой лучше не брать?
– Не стоит, лучше сдать нашему представителю в Ростове – пограничники все равно отберут.
– Украинские?
– Там нет украинских пограничников. – Голос в трубке стал прохладней.
– Понял, – кротко сказал Репнин. – Последний вопрос. До «Военторга» тут далеко? Я на автовокзале.
– Есть магазин рядом с вокзалом, другой – в начале Большой Садовой, тоже недалеко.
– Спасибо. Жду звонка.
– Пожалуйста.
Ладно, подождем… А пока следовало собрать нехитрый скарб добровольца: термобелье, разгрузку, носки, перчатки, нож, флягу, индпакет да прочие мелочи.
«Светить» трофейный «вальтер» Гена и не думал – пригодится в хозяйстве…
Не расставаясь с телефоном, Репнин подкрепился в ближайшем кафе и отправился гулять. Дышать свежим воздухом.
На прогулке ему всегда хорошо думалось – мысли текли плавно, цепляясь друг за друга. Всплывали воспоминания, рождая новые думки, переплетая образы с реалом.
О войне, о коллективном психозе, обуявшем бывшую УССР, Геша не размышлял – это или ушло, или еще не пришло, не подступило, не накрыло.
Репнин думал о жизни. Когда мужику давно за тридцать, пора подумать о будущем. О доме, о семье, о детях. Так сказать, о слагаемых счастья. Вот только все эти слагаемые суть производные от главного неизвестного в житейском уравнении.
От неизвестной.
Будет у него любимая женщина, будет и семья. А дом… Ну, что такое – дом? Это ведь не жилье, не квадратные метры.
Это убежище, надежный тыл, место, где тебя всегда ждут. Вот только пока некому его ждать…
Тогда чего тут размышлизмы разводить? «Первым делом, первым делом – самолеты», то бишь танки. Ну, а девушки? А девушки потом…
Геша вздохнул. Нельзя сказать, что он тосковал о семейной жизни, уюте, покое и прочих радостях бытия. Наблюдая за женатыми товарищами, Геннадий прекрасно видел, насколько тяжко достается уют. А уж покой…
Чтобы ощутить блаженство ничегонеделанья, надо сперва повкалывать – дачу, к примеру, выстроить. Машину купить. Приехал на дачу и отдыхай. С лопатой. Или с молотком.
Ну, это в том случае, ежели ты уже закончил ремонт в квартире, обставил ее, «как у людей», купил жене шубку и так далее. Вот когда все это у тебя складывается, вот тогда и уют будет, и покой.
Ближе к пенсии, когда дети сами переженятся…
Зазвонил телефон.
– Да?
– Геннадий Репнин?
– Он самый.
– Ваша группа отправляется завтра, со стоянки возле «Ашана», что на Аксайском. Знаете, где это?
– Знаю, бывал.
– Вас будет ждать «микрик» – белая «Тойота» с черной дверцей багажника. Водитель – Жора.
– Понял, спасибо.
– До свидания.
– До свидания.
Ну, вот тебе и определенность. Осталось что? Поужинать и спать.
– Балда! – проворчал Геша.
Рюкзачок-то он купить забыл! Что ему, по карманам все причиндалы распихивать? И бритву надо взять. И пену для бритья…
Ворча на свою житейскую несостоятельность, Репнин затеял мелкий шопинг. Время позволяло.
* * *
До гипермаркета на Аксайском проспекте Геша добрался на автобусе. Стоянка была большая, но искомый «микрик» Репнин нашел быстро – рядом кучковалось человек пятнадцать. Плотно сбитых, молчаливых, спокойных. «Вежливые люди».
Кивком поздоровавшись со всеми, Геннадий нашел рыжего Жору, и тот зачеркнул в списке буквы «ГР», небрежно сунув плату в карман.
Отправлялись на двух микроавтобусах, оба – с украинскими номерами. Ну, пока суть да дело, Репнин «забил» себе место впереди, рядом с водителем – хоть ноги вытянешь.
И обзор получше.
Полчаса спустя Жора дал отмашку. Все живо погрузились, и «микрики» отъехали, покидая Ростов-на-Дону и выбираясь на Таганрогское шоссе.
Время в пути Геша провел, то задремывая, то любуясь окрестностями. Пейзажи шли унылые – предзимье.
Но холодно не было, юг все-таки.
Границу пересекли возле Успенки, через КПП «Матвеев Курган».
Досмотр российские погранцы учинили обстоятельный, но особо не зверствовали, даже отметки в паспорте не ставили.
На нейтральной полосе обнаружился магазин «дьюти-фри», где мужики с обоих «микриков» разжились сигаретами – по два блока в одни руки.
На стороне ДНР добровольцы пересели в потрепанный «пазик».
Водитель автобуса, как и его пассажиры, был упакован в камуфляж и пуховик. Репнин, единственный из группы, напялил на голову вязаную «чеченку».
– Что, мерзнет черепок? – оскалился водила.
– Хорошо тебе, лохматому, – пробурчал Геша, плюхаясь на свободное сиденье.
– Поехали!
Двухпутная дорога была основательно разбита – киевским властям было не до ремонтов, успеть бы закрома родины пограбить, а теперь и вовсе войнушка.
– Есть такие, кто не служил? – зычно поинтересовался водитель.
– Есть! – отозвался молодой голос.
– Тогда тебе лучше до военкомата сразу, до республиканского. Там призывной пункт.
Растолковав, как туда добраться, шофер смолк. «Пазик», подвывая мотором, заскакал дальше, на каждый бугорок и ямку отзываясь дребезгом стекол.
Дорога вышла недолгой – Репнин даже утомиться толком не успел, а автобус уже подкатывал к Южному автовокзалу.
– Приехали! Мужики, вам сейчас сразу в отдел комплектования. Это на Университетской, дом 112, кабинет 215.
– А успеем?
– Должны. Они до семи принимают. Увидите там такое здание розовое, метров полтораста от улицы. Доберетесь на 10-м троллейбусе или автобусе, тоже 10-м. Их туда много ходит – 17-й номер или 25-й… До остановки «ПромстройНИИпроект».
– Спасибо, – ответил за всех Репнин.
– Бывайте…
Всей толпой добровольцы потопали на остановку, а пару минут спустя уже влезали в троллейбус № 10.
Лишь теперь, глядя за грязноватое окно, Геша рассмотрел приметы войны – оспины на стене пятиэтажки, оставленные осколками, подозрительно круглые латки асфальта на заделанных воронках, расщепленное дерево, буквально измочаленное поражающими элементами.
Да и вон, объявление прямо на дверце троллейбуса: «МВД ДНР напоминает: комендантский час с 23.00 до 5.00»…
Выйдя на остановке, никто не блукал, сразу добрались до штаба Республиканской гвардии, и впрямь выкрашенного в гламурный розовый цвет.
Репнина, как офицера, направили на третий этаж, в отдел кадров. Там сидел весьма обстоятельный пожилой мужчина в камуфляже и при майорских погонах. Было видно, что левую руку ему оттяпали почти до локтя, однако майор был бодр.
Ознакомившись с документами Репнина, он довольно кивнул:
– Танкист? Эт хорошо… Звание?
– Капитан запаса.
– С какими танками знакомы?
– «Т-64», «Т-72». Немного «Т-90» и… Ну, это так…
– Что именно? «Т-80»?
– Нет. «Т-34».
– Правда, что ли?
– Да я ж говорю, так… К параду готовились, и я где-то с месяц с «тридцатьчетверкой» возился.
– Здорово… В боевых действиях участвовали?
– Да. Чечня.
– Оч хорошо…
Однорукий остро посмотрел на Гешу:
– Не примите за цинизм, товарищ капитан. Просто тут у нас война, и каждый опытный военспец нужен и ценен.
Репнин улыбнулся и молча кивнул. Он уже малость освоился, «погрузился» в здешнюю жизнь, где люди под обстрелами налаживали немудреный быт, растили детей и ждали счастья вопреки всему.
«Романтика» 2014-го, когда местные ополченцы больше партизан напоминали, миновала, теперь в ДНР настоящая армия, со всеми ее порядками, и причиндалами. Та же Республиканская гвардия правильно называлась 100-й Отдельной мотострелковой бригадой 1-го Армейского корпуса.
Не хухры-мухры!
– Вот что я вам предлагаю, – сказал майор. – Танкисты требуются батальону «Сомали»…
– Звучит, – улыбнулся Геннадий.
– …1-й отдельной батальонно-тактической группе. Там есть 4-я танковая рота – семь или восемь «Т-64» и парочка «Т-72Б». Знакомые машинки?
– Вполне.
– Тогда вам лучше всего к «сомалийцам». Командует ими подполковник Толстых, позывной «Гиви».
Репнин кивнул:
– Слыхал.
– Ну, тогда желаю хорошо послужить, товарищ капитан!
Сводка политотдела МО ДНР:
«На 1 сентября 2014 года в Иловайском котле незачищенным остался только район Моспино, бои идут под Еленовкой и под Луганском.
За последние сутки произошли значительные изменения с конфигурацией котлов, в которые попали украинские каратели. В частности, фактически не осталось в окружении украинских силовиков под Иловайском: часть добровольческих отрядов прорвалась к своим. С боем вырвался генерал-лейтенант Руслан Хомчак.
Но часть карательных отрядов, не успевшая уйти, сдались в плен, и сегодня этих пленных доставили в Донецк. Ни в одном населенном пункте Старобешевского района больше нет бойцов ВСУ. Эту информацию нам подтвердили жители Марьяновки, Старобешево, Нового Света, Стылы, Новоекатериновки, Комсомольского.
Из последнего села в субботу в райцентр в Старобешево было доставлено минимум 170 тел военных. По состоянию на сегодняшнее утро в котле под Иловайском украинские военные остались только в районе Моспино. На южном направлении бои сегодня идут под Еленовкой: здесь еще остаются силы и техника ВСУ. Село Мангуш пока остается ничьим – там ДНР контролирует лишь трассу на Мариуполь.
Продолжаются бои в ЛНР, но здесь ситуация пока без изменений. Боестолкновения со взаимными потерями в течение дня шли в районе населенных пунктов Переможное, Веселая Гора, Георгиевка, Счастье, Нижняя Ольховая, Белогоровка и Лесное».
Глава 3. Серая зона[1]
ДНР, Донецк. Ноябрь 2014 года
Подполковнику Толстых его фамилия не шла – Михаил Сергеевич был худым и чернявым, и вправду имея кавказские корни. А позывной он взял в честь деда, воевавшего в Великую Отечественную.
В чистеньком «пятне», без фуражки, «Гиви» выглядел немного несерьезно, однако даже мимолетное знакомство выявляло в нем тот самый незримый стержень, что скрепляет характер.
Сила в подполковнике чувствовалась, и воли тоже хватало.
– Танкист? – оживился Михаил Сергеевич. – Капитан? Замечательно! Пойдем, покажу…
«Гиви» провел капитана Репнина под крышу холодного бокса, где громоздился «Т-72», выложенный «кирпичиками» – контейнерами навесной динамической защиты. Вдоль борта было выведено белым: «Сомали».
Крышка люка была поднята, и из утробы танка доносилось смутное бурчание да звяканье ключей.
– Эй! – возвысил голос «Гиви». – Экипаж машины боевой! Вылазь.
Первым над башней воздвигся молодой парень с роскошным чубом, торчавшим из-под танкового шлема.
– Здравия желаю, товарищ подполковник! – ухмыльнулся он и глянул на Репнина.
– Позвольте вам представить, товарищ капитан, – сказал Толстых, – сам Рома Сегаль! Наводчик.
– Здрасте! – расплылся Сегаль.
Лязгнул передний люк, и в него высунулся некто щекастый, тоже в шлеме.
– Знакомьтесь – Юрий Рудак, мехвод.
Кряхтя, механик-водитель вылез из люка по пояс и отдал честь.
– А это ваш командир, капитан Репнин, Геннадий Эдуардович. Прошу любить и жаловать.
– Ну, любить – это необязательно, – усмехнулся Геша.
– Оставляю вас на съедение, товарищ капитан! – оскалился Толстых и покинул бокс.
Репнин поглядел на мехвода – тому было явно за сорок, а лычки сержантские.
– Давайте сразу договоримся, – сказал он, – будем на «ты», чтобы никакой путаницы. Если придется фашистов бить, «выкать» некогда будет. Сержант Рудак, вас как по батюшке?
Рудак заулыбался, словно радуясь командирской непоследовательности:
– Михайлович. Юрий Михайлович.
– Сороковник есть уже?
– Полтинник, товарищ капитан!
– Поздравляю.
– А я – Роман Романович! – проявил инициативу наводчик.
– Рад за тебя. Как машина?
– Зверь!
Репнин, однако, кивать начальственно не стал – мол, принимаю к сведению, а облазил танк сверху донизу, осмотрел, ощупал все, от пушки до ленивца.
В общем, впечатление у него сложилось неплохое. Машина была, конечно, не новая, но ухоженная. Воевать можно.
Отобедав с экипажем, Геша взялся за квартирьерские заботы. По совету бывалых товарищей отправился на окраину Донецка, на Киевский проспект, где можно было снять комнату чуть ли не даром – случались обстрелы.
Рядом, сразу за чертой города, пролегала «серая зона», ничейная территория, где постоянно шарились каратели – то из минометов обложат, то артиллерией приветят.
Здесь, на окраине осажденного города, война наследила изрядно. В паре мест, даже рядом с остановкой, торчали хвостовики реактивных снарядов, внедрившихся в асфальт. На углу ржавел остов сожженного автобуса, давно разбитые витрины были заколочены досками, а дома зияли черными провалами – это взрывались снаряды, вырывая «пещеры» в железобетоне и кирпичной кладке.
Найдя нужный дом, на стене которого была намалевана громадная кривая стрела, указующая вход в бомбоубежище, Репнин поднялся на четвертый этаж и позвонил.
Ему открыла моложавая женщина с крашеными волосами, за спиной которой маячил отрок лет пятнадцати.
– Здравствуйте, я по поводу комнаты.
– А-а, проходите, проходите!
Хозяйка квартиры, назвавшись Тамарой Алексеевной, провела Гешу, сильно хромая, и показала угловую комнату. Ничего особенного – диван-кровать, шкаф, стол, стул.
Торговаться Репнин не стал – цена была смешная. Тамара обрадовалась и этим деньгам.
– Вова, поставь чайник!
– Тамара Алексеевна… Я же вас объем.
– Да бросьте! Я с утра пирожков напекла целый тазик.
– А с чем?
– Лук-яйцо. И яблоки.
Геннадий вздохнул:
– Вот тут я слаб!
После второй чашки (и четвертого пирожка) Репнин разомлел.
– Страшно тут? – спросил он, кивая на развороченный когда-то и кое-как починенный балкон.
– Привыкли уже, – вздохнула Тамара. – Вот в первый месяц было… Жуть! Помню, штурмовик украинский над самой крышей пролетел. Школу бомбанул, а тут его наши и «спустили»! Канонада каждый день и каждую ночь, тряслось все… Детей в ванных укладывали. А как я однажды на дачу съездила! Малина зреет, собирать пора, а тут война. Все равно поехала! В жизни никогда я так быстро ягоду не собирала! А тут грохот – танковая колонна заблудилась, заехала в наш кооператив. Вылезает из люка танкист, спрашивает дорогу в Стукалову балку, а наша соседка к нему бросается. «Родненькие, – кричит, – вы только не сдавайтесь!» И тут видит трезубы украинские… У нее аж лицо перекосилось! Ох… Я теперь точно отличу, что стреляет – гаубица или танк. По звуку «прилетов» – опыт есть. Вот сюда, – она показала на балкон, – попал снаряд из гаубицы. Это тогда мне ногу оторвало. Осколок здоровый был, со сковородку, отрезал мигом.
– Так вы…
– Это протез, – вздохнула Тамара.
– Вот же ж сволочи…
Женщина кивнула:
– Больно было – жуть. Хорошо еще, что соседка поспела, живо меня в больницу доставили. Намучалась, конечно. Сейчас привыкла уже… На протез чуть ли не всем кварталом собирали. Да! У нас, вообще, сейчас хорошо жить. Майданутые все на запад подались, трусы – на восток, а мы остались.
– Самые стойкие.
– Самые упертые! Тут же по-всякому бывало, люди-то разные. Вон, в соседнем доме развелись – жена в Полтаву уехала, а муж остался. «На хрен мне, говорит, бандеровка эта? Любы тебе эти фашисты – езжай! А я их тут бить буду!» Ой, всякое бывало. Помню, когда Путиловский рынок горел, сосед принес обгорелых кур и колбасу. Пока дети спали – мы копоть счищали. А когда снаряд угодил в пруд, вся рыба всплыла – да здоровая вся такая! Всем двором ее жарили…
…Вечером Репнин долго ворочался, никак уснуть не мог. В Чечне было иначе – там война шла с бандосами, а здесь самый настоящий фронт. Киевский проспект, продолжаясь, упирался в передовую, и с той линии фронта бьют орудия, целясь по жилым домам, по школам и детсадам, котельным и подстанциям – лишь бы побольше «сепаров» истребить или хотя бы нагадить.
– Наше дело правое, – прошептал Геша, не раскрывая глаз. – Враг будет разбит, победа будет за нами…
И уснул.
* * *
А на другой день началась служба. Особых различий между армиями России и Новороссии Репнин не наблюдал. Да, на вооружении ополченцев стояли старые танки, советское наследие, оставленное Украине, хватало и других отличительных черт, но основа оставалась той же. Армейщина.
К декабрю все устоялось и внутри «Т-72», командовать которым поставили Гешу. «Сержант Рудак» стал «Михалычем», а «старшина Сегаль» – «Ромкой». Или «Сигалом». Или «Ромуальдом». В зависимости от настроения.
Репнин в бытность свою капитаном Российской армии командовал танковой ротой, но обид за то, что его «понизили в должности», не держал. Во-первых, командующий 1-м Армейским корпусом лучше знает, кто и где ему нужен. Во-вторых, прошлые заслуги на войне не котируются. Бой все расставит по своим местам, покажет, кто чего достоин.
Да и не рвался Геша особо в командиры. Напротив, ему нравилось его место в боевом отделении танка, справа от пушки[2].
Еще бы пострелять из нее, поглядеть, как хохляцкую бронетехнику рвут выпущенные снаряды. Он-то приехал на Донбасс фашистов бить, а не танк обихаживать.
После нового, 2015 года его цель приблизилась вплотную – ВСУ перешли в наступление.
Сводка политотдела МО ДНР:
«По словам Э. Басурина, подразделения ополчения уже утром в среду, 28 января, смогли закрепиться на северо-восточной окраине Дебальцево и весь день вели боевые действия по вытеснению украинских военных из города. Замглавы штаба армии ДНР также сообщил, что ополченцы полностью контролируют автодорогу Артемовск – Дебальцево.
«Там порядка 10 тысяч военнослужащих Украины, но котел еще не захлопнулся. Мы заметили вывод подразделений. Хотелось бы побыстрее захлопнуть котел, чтобы избежать жертв», – заявил журналистам начальник политуправления Минобороны ДНР Эдуард Басурин. Он также пояснил, что пока трудно прогнозировать сроки закрытия котла, но ополченцы пытаются форсировать этот процесс. «С Дебальцево уже обстрелов меньше, но с Артемовска еще идут», – сказал он.
Басурин также привел данные штаба ДНР о потерях украинской стороны за сутки: шесть танков, две бронемашины пехоты (БМП), пять автомобилей, 12 орудий и минометов, а также 89 человек личного состава. По его словам, в общем и целом с момента возобновления активных боевых действий в Донбассе (за последние 12 дней) «противник потерял 106 танков, 81 БМП, 47 орудий и минометов, 36 автомобилей и 1194 человека убитыми».
Армия Новороссии продолжает наступление на Дебальцево. Сегодня передовые отряды ополчения ворвались в город и ведут уличные бои с оккупантами.
Напомним, ранее стало известно, что бригада А. Мозгового «Призрак» закрепилась на северо-восточной границе Дебальцево».
Глава 4. Дебальцевская дуга
ЛНР, Чернухино, 28 января 2015 года
Клокоча мотором, танк пересекал поле, черно-белое из-за снега и проталин. Лесополоса слева не вызывала особых подозрений – голые деревья сквозили, не задерживая взгляд. Укрыть технику они точно не могли, разве что снайпера.
Левее и правее взрыкивала еще пара танков батальона «Сомали», пехота поспешала следом, прячась за броней.
Держась за крышку люка, Репнин еще раз огляделся и вернулся в башню, откуда несло теплом. Над головой лязгнула сталь, отсекая легкий морозец.
– Михалыч! Держи на эту… что там… водокачку, короче!
– Вижу, командир!
– За ней дорога, – вступил наводчик. – О-па! Друзья показались!
– Конкретней!
– Две бээмпэшки и танк! Шестьдесят четвертый!
– Точно не наши?
– Да у них флаги на антеннах задраны!
– Ну, мало ли… – отозвался механик-водитель. – Может, это они трусы на просушку вывесили…
– Ссут, с-суки!
Автомат заряжания затолкал в камеру бронебойный снаряд, затем гильзу-картуз.
– По танку? – азартно уточнил Сегаль.
– По нему, Ромуальд! В задницу ему, в задницу!
Роман навел перекрестие прицела, плавно вращая маховички, и пушка, стабилизированная в двух плоскостях, «запомнила» цель.
– Огонь!
Танк сильно вздрогнул, грохот и дым заполнил башню.
– Есть!
Снаряд угодил «Т-64» в корму, и тот встал колом. Вспыхнул, загорелся движок, чадя копотным дымом. Из люков полезли «укропы», попадая под перекрестный огонь пехотинцев.
Пара БМП тормознула, бронемашины развернулись, задолбили пулеметы.
– Ромка! Бери ту, что правее! Левую уделает пехота!
– Есть!
Наводчик нажал кнопку, и автомат заряжания загудел, залязгал. Репнин улыбнулся, вспоминая, как гордился своим танком, узнав, что снаряды в пушку хваленого «Абрамса» пихает танкист-заряжающий. Отстой!
Правда, инфракрасные прицелы у штатовцев хороши – ночью они приметят наш танк за три тысячи метров, а мы их только с полукилометра разглядим. Ну, это временно. Отдельные недостатки…
– Огонь!
Танк качнулся на гусеницах, посылая бронебойный, и Геша довольно осклабился. Молодец, наводчик!
Снаряд вошел БМП-1 в борт, огнем вскрывая люки. Готов!
Фигурки ополченцев, спешившие вдоль лесополосы, попадали в снег, уберегаясь от пулеметных очередей, и лишь один безбашенный картинно встал на колено, направляя трубу гранатомета. Выстрел! Попал!
БМП газанул, распуская перебитую гусеницу, развернулся и перекособочился. Вторая граната, выпущенная чуть ли не в упор, пробила борт.
– Молодец! – крикнул Сегаль. – Так их!
– Сто второй, я Первый! – послышалось в наушниках.
– Сто второй на связи, – отозвался Репнин.
– Подсобить надо. Силосную башню видите?
– А, так это силосная? Такая, с полукруглым верхом?
– Она. Там, рядом, засели пулеметчики, не дают нам выйти к дороге. Шуганите их!
– Вас понял, Первый. Шуганем. Осколочно-фугасным, по башне!
– Есть!
– Огонь!
Гром толкнулся в уши, танк сотрясся, взвыли вентиляторы, отсасывая клубы вонючего дыма. Снаряд пробил тонкую стенку силосной башни и рванул внутри, вышибая листы оцинковки и детали каркаса.
Перебитое сооружение накренилось и рухнуло, погребая под собой пулеметную точку.
– Командир! Там еще один засел, с другой стороны! Что-то типа дзота!
– Вижу. Михалыч, давай на пригорок!
– Понял!
Взревев двигателем, «Т-72» одолел пологий подъем, выбираясь наверх насыпи или природного вала, поросшего кустарником да молодыми деревцами. Отсюда дзот был виден куда лучше – укрепленный парой бетонных блоков-«ФЭСок» и мешками с песком, он держал под обстрелом большую площадь, не пуская ополченцев к дороге. Саму гладь асфальта было не видно, но два ряда тополей, которыми обсадили трассу Знаменка – Луганск – Изварино, выдавали ее местонахождение.
– Сто первый! Сто третий! Я – Сто второй! У дороги – дзот. Шваркнем залпом?
– А чего ж не шваркнуть? – бодро отозвался командир 103-го.
– Тогда огонь!
Первым рванул снаряд, выпущенный Репниным, затем дуплетом ударили фугасы «соседей». От дзота только одинокий блок железобетона остался, все прочее разворотило взрывами, раскидало, разбросало, расхреначило…
– Вперед, Михалыч, к дороге!
– Чует мое сердце, – проворчал мехвод, – сейчас хохлы зашевелятся…
И хохлы «зашевелились» – тут и там стали вспухать разрывы 122-миллиметровых снарядов, вздымая грязный снег и комья мерзлой земли. Один из снарядов поднял на воздух остатки силосной башни, и целый ворох оцинкованных листов, рваных и крученых, разлетелся кругом, как стая вспугнутых инопланетных птиц.
– Арта[3] бьет! – крикнул Сегаль.
– А то мы не видим… – проворчал Рудак, выворачивая на дорогу.
По асфальту танк сразу ускорился. Впереди завиднелись окраины Дебальцево – от Чернухино до этого городишки километров восемь. Над домами тянулись столбы дыма, по косой восходившие к серому небу.
Украинские артиллеристы не отличались умением, поэтому снаряды падали куда попало. Случилось попадание и по шоссе – 122-миллиметровая болванка разворотила асфальт, вскидывая веер из щебенки и пыли. По броне танка дробно простучали камешки, изображая осколки.
Репнин покривился. Чертова война!
Самое поганое, что ее можно было задавить в любой момент. Стоило президенту России дать отмашку, и «сушки» с «мигарями» быстренько бы навели тут порядок, раскатав ВСУ. Ополченцам бы осталось тогда малость перенести границы, охватив властью народа Донбасса всю территорию Луганской и Донецкой областей.
Но российское руководство все медлило, осторожничало, то ли опасаясь пущего гнева Вашингтона, то ли играя в поддавки с Киевом. «Не понимаю, – с раздражением подумал Геша, – какая им разница? Все равно на Западе нас дерьмом измажут с ног до головы! Так пусть хоть повод будет…»
Ну, что это за война, когда в небе пусто? Американцы даже на карачках не поползут в бой, если авиация не проутюжит противника бомбами и прочим, а тут… Где-то на аэродроме под Луганском стоит единственный «Су-25» – и это все ВВС ополчения. Украинцы, правда, тоже свою авиацию в бой не бросают. Да там и бросать уже нечего. Почти все, что хоть как-то держалось в воздухе, ополченцы посбивали. Странная война…
Порошенко, он же Поросенко, он же Потрошенко (нужное подчеркнуть), до того заврался, что уже, похоже, сам уверовал в собственную брехню о «бурятах в Донбассе», а всякие «жоппозиционеры» ему только подсерают, живот готовы положить за «общечеловеческие ценности». Ну, не свой, конечно, живот…
Вопрос: как отличить представителя «несистемной оппозиции» от обычного болтуна?
Ответ: по невнятности речи – оппозиционеры до того всяческих задниц нализались, что у них языки опухли…
– Командир, танки!
Репнин пригляделся. Четыре… Нет, шесть «коробочек». Развернулись, прут. Между ними пехота, БМП и БТР.
По танку хлестнула очередь из пулемета – словно молотками прошлись по корпусу.
Сто первый вырвался вперед, стреляя на ходу. По танку наводчик промахнулся, зато угодил в БТР – бронемашину подбросило и перевернуло.
В следующую секунду сто первому очень не повезло – сразу три танка противника сосредоточили на нем огонь. В двух случаях помогла ДЗ, подорвав снаряды снаружи, а вот третий расколотил гусеницу вместе с ведущим колесом.
Обездвиженный «Т-72» замер, и тут же в него влепился еще один снаряд. Не похоже, однако, что танк от этого сильно пострадал, – башня сто первого развернулась и послала подкалиберную ответку.
– Ромка! Бронебойный!
– Есть!
– Огонь!
Снаряд угодил в башню фашистскому танку, но не остановил его. Хотя… Да, поворачиваться башня перестала, и стабилизатор, похоже, гавкнулся. Ну, хоть что-то.
– Ромка!
– Уже!
– Огонь!
Промашка вышла – бронебойный усвистел, мелькнув по-над башней с жовто-блакитной кляксой. Ла-адно…
– Ромуальд!
– Бронебойным, командир?
– Чего спрашиваешь? Клади!
– Поклал!
– Огонь!
Выстрел получился куда удачней, хотя и рикошетом – украинский танк скатывался с небольшого возвышения, и бронебойный, оставив борозду, ударил под башню. Ту сорвало с погона и переклинило. Все, не жилец.
– Михалыч! Видишь, там что-то вроде склада?
– Вижу. От того склада одни стены остались.
– Во-во! Загоняй машину туда, будем из засады бить.
– Понял.
Скрываясь за насыпью, «Т-72» вынесся к складу, развернулся на месте и заполз в широкие ворота, от которых проем только и сохранился.
Полуобрушенные щербатые стены скрывали танк по самую башню. Его орудие могло стрелять прямой наводкой в широком секторе, скользя по-над каменной кладкой. Должно хватить.
Тут как раз один из укрофашистских «Т-64» вздыбился над осыпью, сверкая днищем. Туда-то Репнин и влепил снаряд.
Боевая машина ВСУ так и не перевалила насыпь, осталась торчать как памятник.
– Героям слава, – процедил Геша.
Глава 5. Последний костер
ДНР, Дебальцево. 28 января 2015 года
По гребню вала побежали «укропы», и Репнин, поминая их по матери, выбрался из люка, хватаясь за «Утес»[4] и выпуская пару очередей. Пули выбрасывали фонтанчики, когда чиркали по насыпи. Людей они ломали и рвали, нанося травмы, несовместимые с жизнью.
– Заряжай!
– Бронебойные вышли!
– Осколочно-фугасным!
– Есть!
Над валом, словно рубка подлодки над волнами, вздыбилась башня «семьдесятдвойки». Стала разворачиваться, показался борт…
– Огонь!
Осколочно-фугасный, выпущенный чуть ли не в упор, разворотил украинскому танку всю ходовую, и тот сполз с насыпи.
– Надо добить!
За валом внезапно полыхнуло пламя и ударил гром – рванул боекомплект.
– Кто это его приголубил? Впрочем, хрен с ним! Михалыч! Выбираемся отсюда!
– Правильно… Обнаружили нас, чего сидеть зря?
– Как там наши? – поинтересовался Сегаль.
– Сейчас увидим.
Взрыкивая мотором, танк выбрался из своего закутка, поводя башней – точь-в-точь как кот, выглядывающий из-за двери: ушли эти гадские собаки?
– Обратно, Михалыч.
– Ага…
«Т-72» вывернул и проехал назад по своим следам. Там, где недавно находился дзот, теперь догорал украинский танк, свернув башню набок и уткнувшись пушкой в землю. Рядом весело пылал «КамАЗ» со сбитой кабиной. Тент, прикрывавший кузов, уже обсыпался, и покривившиеся дуги торчали черными ребрами. Трупы в украинской форме валялись на истоптанном снегу, запакощенном копотью и кровью. Их было много, десятки и десятки.
– Да-а… – протянул Михалыч. – Наши на месте не сидели.
– Эт точно…
– Гляди, командир! Сто первый подбит!
– Вижу. Ты лучше хохлов высматривай!
– Вот как это называется? – пробурчал мехвод. – У меня жена – хохлушка, самая что ни на есть, из-под Ровно. В Луганске сейчас, в больнице…
– Лежит?
– Лечит! Уложишь ее, пожалуй.
– Наш человек.
– А то!
– Командир! – напрягся Роман. – В лесополосе! Левее сто первого!
В лесополосе разворачивалось орудие. Какое именно, Репнин не разглядел. Может, гаубица, может, противотанковая «Д-44». Не хотелось бы…
– Осколочно-фугасным! Огонь!
Рвануло, как в голливудском боевике, – красиво, с разлетом чего-то горящего и дымящего. Видать, снаряд не только саму пушку покорежил, но и боеприпасы «списал».
И тут Геннадий заметил краем глаза шевеление чуть дальше подавленной «арты».
– Осколочно…
Поздно. Полыхнул выстрел. Снаряд ударил танку в башню. Пробить ее в лоб – никаких шансов, но контузить экипаж может легко – Геша ощутил себя внутри огромного колокола, по которому ударили кувалдой весом в тонну.
Роман все же успел нажать нужную кнопку, и автомат заряжания сработал, как надо.
Оглохнув, мотая головой, гудевшей, как тот колокол, Репнин выстрелил, накрывая артиллеристов. При этом он прекрасно видел, как, «змейкой» вывернув между тремя подбитыми «Т-64», выезжает «семьдесятдвойка». Ствол ее пушки был направлен, казалось, прямо Геше в лоб. И грянул гром.
125-миллиметровый «ЗВМ-15» ударил в башню, попадая в орудийный щиток. Разрушив дневной прицел стрелка, он разорвал раму люка и срикошетил в картузы. Адское пламя хлынуло сразу со всех сторон, взвихрилось ревущими, всепожирающими клубами.
Репнин закричал, но не услышал своего крика, вскинул к лицу горящие руки…
…И ударился лбом о резиновый нарамник прицела.
Боли не было. Совсем. Не было и огня.
И уши прекрасно все слышали – рев дизеля, лязг падавшей гильзы. В нос ударил резкий запах кордита.
И сидел он слева от орудия.
Геша словно выпал из реальности. В голове пустота, в душе леденящий холод. Тяжело это – умирать, но и воскресать не легче.
А ты что, воскрес, Геннадий Эдуардович? Ну, ты ведь жив-здоров, верно?
Но минуту назад он сгорал в чудовищном костре!
Репнин замычал, затряс головой, словно зуб разболелся.
– Что, товарищ лейтенант? – послышалось в наушниках.
– Н-ничего, – обронил Геша и чуть язык не прикусил.
Это был не его голос.
Так, может, он умер? Ага, и оказался в раю для танкистов! Что за бред…
Репнин с силою зажмурил глаза и открыл их. Ничего не изменилось. Но в голове началось просветление.
Когда человек гибнет и ему нет спасения, то глядеть вокруг бывает некогда. Не до того как бы. А вот когда воскресает…
Действительность напирала со всех сторон. Он находился в танке, только это был не «Т-72». Геша мог поклясться, что занимает место командира «тридцатьчетверки».
И в его экипаже вовсе не трое, а четверо. Механик-водитель и стрелок-радист сидят пониже, а они с заряжающим – повыше, в тесной и «слепой» башне.
Мехводом у него старший сержант Бедный, а радистом – сержант Ванька Борзых. Заряжающим – рядовой Федотов.
Он сошел с ума?..
Милый, когда сгорают картузы с порохом, с ума не сходят, а просто сгорают. До обугленных костяков.
Стало быть, это переселение душ.
«Хорошую религию придумали индусы: что мы, отдав концы, не умираем насовсем…»
Неизвестно, до чего бы додумался Геннадий, но тут заряжающий крикнул:
– Товарищ командир, вижу танки!
И у Репнина будто рефлекс какой сработал. Он приник к нарамнику прицела и различил впереди полузнакомый силуэт.
Геша содрогнулся – это был немецкий танк «Т-III». Танк времен Великой Отечественной…
Геша закусил губу. Трындец!
И тут же озлился. Молчать, капитан! Истерики оставим на потом.
– Бронебойным, заряжай!
– Есть бронебойным!
– Короткая!
Бедный мигом затормозил, останавливая танк – на «тридцатьчетверке» стабилизаторов нету. Тут, если на ходу стрелять, попадешь в белый свет, как в копеечку, только боеприпас зря истратишь. Остановиться надо…
– Бронебойным готово!
– Выстрел!
Прицелившись, Репнин вжал педаль. Грохнуло.
Горячая гильза забрякала, напуская синего дыму.
– Рви!
– Попал, командир! Горят фрицы!
– Так им и надо… – еле вымолвил Геша, чувствуя себя, как самодеятельный артист, приглашенный на съемки фильма про войну.
Отмахнувшись (про себя) от назойливых мыслей, Репнин начал крутить маховик башни, поворачивая орудие по горизонту. В прицел вплыли парочка полугусеничных «Ганомагов» и три тентованных грузовика с тупыми мордами-капотами.
«Опели», кажется. «Опели-Блиц».
– Заряжай осколочным! Короткая!
Геннадий живо накрутил маховички, наводя орудие. Треугольная марка совместилась с «Ганомагом», и Репнин нажал на спуск.
– Вперед!
Снаряд развалил бронетранспортер, еще и грузовику досталось – осколками посекло кабину, превратив ее в коробчатый дуршлаг.
Немцы посыпались из кузова, падая и роняя карабины.
– Ванька! Чего ждешь?
Тут же зачастил пулемет, прореживая гитлеровцев.
– Товарищ лейтенант! – позвал Борзых. – Комроты приказал отходить к Дебальцево!
Сердце Геши дало сбой.
– Куда-куда?
– К Дебальцево! Да вон, отсюда видно уже!
Репнин глянул в прицел. Поле… Знакомое такое поле… И насыпь, только повыше. И склад, тоже разваленный… Да нет, этот просто не достроен – вон, камней куча и прочий стройматериал. Война помешала достроить…
«Ты веришь в это безумие?» – устало спросил себя Геша. И сам себе ответил: «Да».
Письмо ст. лейтенанта Д. Лавриненко домой:
«Привет из лесу!
Здравствуйте, мама, Нина, Люба, бабушка, Толя, Тая, возможно, Леня (если не уехал)!
Сообщаю, что жив, здоров и невредим, чего и вам желаю.
Пишу письмо в лесу, около землянки. Уже темнеет. Сегодня получили подарки от москвичей… Мы защищаем подступы к Москве.
Вы уже, наверное, знаете из газет о нашей части, и в частности обо мне. Мама, Нина, возможно, вы и отвечали на мое письмо, которое я писал в лесу под Орлом, но я его не получил, так как вскоре мне пришлось сменить место. Я один ехал на своем танке, отдельно от части. Был в Москве, смотрел улицы, дома и опять – на фронт. В части меня хорошо встретили и представили к правительственной награде.
Поздравляю вас с праздником 24-й годовщины Октября. Мы его справляем у костра, выпили по сто согревающих граммов и беседуем, а на рассвете – в бой…
6.11.41 г.»
Глава 6. Танковый ас
Дебальцево, Южный фронт. 28 сентября 1941 года [5]
Командир танковой роты, сонно моргая от недосыпу, тыкал сучковатым пальцем в карту, расстеленную прямо на броне танка, и бубнил:
– Вчера наша 9-я армия и Таганрогский боевой участок в составе трех дивизий нанесли контрудар и потеснили передовые части противника, где на десять, где на все пятнадцать километров…
Зенков, командир «КВ», крякнул довольно.
– Зря крякаете, товарищ Зенков, – пробурчал комроты. – Подходят главные силы 1-й немецкой танковой армии Клейста, и Ставка приказала нам отступить на рубеж Красный Лиман – Дебальцево. Ох, чуть не забыл… Лейтенант Лавриненко!
Поводив глазами, он глянул на Гешу:
– Вижу… Вы ж с 15-й танковой дивизии?
Репнин механически кивнул, не слишком вникая в суть.
– Вашему взводу, товарищ Лавриненко, приказано грузиться и отправляться под Москву, а то вы задержались тут не по делу… Из личного состава 15-й и 20-й танковых дивизий формируется 4-я танковая бригада. Командовать ею будет полковник Катуков. Собирайтесь, документы получите у начштаба.
– Есть!
Геша не знал, где тут штаб, но ноги сами повели его. Остановившись возле землянки, на сруб которой был приделан большой осколок зеркала (видать, тут было место для бритья), Репнин поглядел на свое отражение.
Да, на него смотрел Дмитрий Федорович Лавриненко, танковый ас. За два с лишним месяца боев Дмитрий Федорович поучаствовал в двадцати восьми схватках, уничтожив пятьдесят два немецких танка!
Его не призывали на фронт, Дмитрий Федорович сам пошел в армию, добровольцем, еще в 34-м. Почему? Видать, было что-то изначально заложено в его характере, что-то боевое, воинское.
Ведь начинал Лавриненко как учитель в школе, и у него это очень хорошо получалось. Почему же он променял сугубо мирную профессию на другую – Родину защищать? Может, как раз в этих двух словах и кроется ответ?
В 38-м Дмитрий Федорович окончил Ульяновское бронетанковое училище. Науки постигал легко – учитель все-таки! Вот там-то, в Ульяновске, и проявилась истинная натура Лавриненко – из всех видов оружия он стрелял на «отлично». Его звали «Снайперский глаз».
В 39-м Дмитрий Федорович участвовал в освободительном походе на Западную Украину, в 40-м – на Бессарабию. В Станиславе познакомился с хорошей девочкой Ниной, на которой и женился летом 41-го.
Командир взвода танков «БТ-7» Лавриненко отступал с боями вместе с остальной 15-й танковой дивизией, пока та не растаяла вовсе в Уманском котле.
«БТ-7» очень маневренные, но с хлипкой броней. Другое дело – «Т-34». Когда лейтенанта Лавриненко назначили командиром танкового взвода «тридцатьчетверок», Дмитрий Федорович сказал: «Ну, теперь я с Гитлером рассчитаюсь!»
Репнин криво усмехнулся. Дмитрий Федорович!
Ныне это ты и есть, Геннадий Эдуардович!
Забудь про капитанские погоны, про «Т-72Б». 41-й год на дворе.
Война идет!
О