Красная королева

1

Задание

Джону Гутьерресу лестница не нравится.

И дело тут не в эстетике. Лестница старинная (здание 1901 года, как указано на входе), ступеньки скрипят, стоптаны по центру – за сто девятнадцать-то лет, – но прочны, ухожены и покрыты лаком.

Света мало, а тридцативаттные лампочки на потолке только сгущают тени. Из-за дверей на этажах доносятся иностранные слова, экзотические запахи, диковинная музыка диковинных инструментов. Ну а что ж, здесь район Лавапьес, сейчас вечер воскресенья и близится час ужина.

Не из-за этого Джона раздражает лестница: ему не привыкать бороться с предметами прошлого века (он живет с матерью), с темнотой (он гей) и с иностранными гражданами в сомнительном положении и с сомнительными доходами (он инспектор полиции).

Что действительно бесит Джона в лестнице, так это то, что по ней надо подниматься.

Чертовы старые здания, думает Джон. Негде лифт установить. В Бильбао такое и представить себе нельзя.

Джон не то чтобы толстый. По крайней мере не настолько толстый, чтобы комиссар поставил это ему в укор. У инспектора Гутьерреса туловище напоминает бочонок с прикрепленными к нему руками. А внутри – хоть с виду и не скажешь – мускулы аррихасоцайле[1]. Подъем 293 килограммов – его личный рекорд, ни много ни мало, и это без особых-то тренировок, так, чисто хобби. Просто чтобы занять субботнее утро. Чтобы коллеги не докапывались из-за того, что он педик. Ведь Бильбао есть Бильбао, а полицейские есть полицейские, и у многих склад ума еще древнее, чем эти гребаные столетние лестницы, которые даются Джону с таким трудом.

Нет, Джон не настолько толстый, чтобы начальник на него ругался, да к тому же у комиссара есть причины и посерьезнее, чтобы разнести его в пух и прах. Разнести и вынести вон со службы. Вообще-то, Джон официально отстранен от должности с лишением жалования.

Не такой уж он и толстый, но вот ножки, на которых держится бочонок его туловища, кажутся на контрасте зубочистками. Так что, будучи в здравом уме, вряд ли кто мог бы заподозрить в Джоне особую проворность.

На четвертом этаже Джон обнаруживает чудесное изобретение предков: лестничную площадку. В углу прибита скромная полукруглая дощечка. Джон плюхается на нее – настоящий рай. Надо восстановить дыхание, надо подготовиться к отнюдь не желанной встрече и поразмышлять над тем, какого черта он так резко оказался по уши в дерьме.

Ну и влип же я в историю, думает он.

2

Флешбэк

– …в хреновую историю, инспектор Гутьеррес, – заключает комиссар. Сам красный как рак и пыхтит, будто скороварка.

Бильбао, отделение Национальной Полиции на улице Гордонис; день до того, как Джон должен справиться с лестницей семиэтажного дома в районе Лавапьес города Мадрида. Пока что справляться приходится с серьезными правонарушениями: фальсификацией документов, подменой доказательств, препятствием правосудию и халатностью. И сроком от четырех до шести лет лишения свободы.

– Если прокурор взбесится, может и до десяти лет попросить. И ты их получишь, судья будет только рад. Полицейских-взяточников не любит никто, – говорит комиссар и хлопает ладонью по металлической поверхности стола. Они сидят в комнате допроса, а это такое место, куда никому не хочется попасть в качестве почетного гостя. Инспектору Гутьерресу достался прямо пакет «премиум»: отопление, усиленное до той комфортной температурной отметки, когда давящая жара уже грозит смертью от удушья; плюс яркий свет и пустая бутылка из-под воды в поле зрения.

– Я не взяточник, – говорит Джон, борясь с желанием ослабить галстук. – Я ни разу ни сантима себе в карман не положил.

– А кого это на хер волнует? Ты вообще о чем думал?

А думал Джон о Дезире Гомес. Дезире, она же Деси, она же Брильос. Деси неполных девятнадцать лет, и три из них она провела на улице. Она там и бодрствует, и спит, и прорастает всей своей сущностью. Салонная куколка, змеиные стринги[2]. И вроде бы ничего в ней такого особенного. Но некоторые из этих девушек почему-то западают тебе в сердце, и внезапно все становится песней Хоакина Сабины. Ничего серьезного. Улыбка, приглашение на кофе в шесть часов (не утра). И вот уже ты переживаешь, что ее поколачивает сутенер. И ты говоришь ему, чтобы прекратил. А он не прекращает, потому что у него в мозгах, как и в зубном ряду, деталек не хватает. И вот она тебе плачется и ты распаляешься. И прежде чем успеваешь хоть что-то сообразить, подбрасываешь ему в машину полторы четверти герыча. Достаточно, чтобы ему дали от шести до девяти лет.

– Ни о чем я не думал, – отвечает Джон.

Комиссар проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть свое недоверчивое выражение. Не получается.

– И ладно еще, если бы она тебе нравилась, Гутьеррес. Но ведь ты у нас не по женщинам, разве не так? Или сейчас ты уже на оба фронта?

Джон качает головой.

– А каков был план, – иронизирует комиссар. – Убрать этого уличного отморозка – охрененная идея. Триста семьдесят пять граммов героина – билет в колонию строгого режима. Без смягчающих обстоятельств, безо всяких историй. Без долгих процедур.

План был отличный. Проблема лишь в том, что Джон счел его настолько хорошим, что решил рассказать о нем Деси. Чтобы она знала, что этот ее фингал под глазом, и синяки, и сломанное ребро – все это в последний раз. А Деси, будучи под кайфом, возьми да и пожалей своего бедняжку-сутенера. И все ему рассказала. И сутенер велел Деси спрятаться за углом и снимать все на телефон. А видео продали Шестому каналу за триста евро – нате, заберите – на следующий день после задержания сутенера за наркотрафик. И узел затянулся. Новость появилась на первых полосах всех газет, видео – во всех информационных выпусках.

– Я не знал, что меня снимают, комиссар, – смущенно говорит Джон. Почесывает голову, вытягивая рыжие завитушки. Пощипывает густую бороду, дергая за седые волоски.

И вспоминает.

Руки у Деси жутко дрожали, и кадр получился никудышным, но все необходимое она сумела заснять. И ее кукольное личико потом очень хорошо смотрелось в телевизоре. Она бы «Оскара» могла получить за роль девушки невинного бедняги, оклеветанного полицией. А что до сутенера, то его ни в дневных, ни в вечерних передачах не показали в привычном обличье – в майке-алкоголичке, с коричневыми зубами. Нет, они выставили его фотографию десятилетней давности с первого причастия, еще не переваренного. Прямо сбитый с пути ангелочек, во всем виновато общество и прочая чушь.

– Ты опустил репутацию нашего комиссариата ниже плинтуса, Гутьеррес. Надо же быть таким дебилом. Наивным дебилом. Ты правда ни о чем не догадывался?

Джон снова качает головой.

Он обо всем узнал, когда получил видео по «Ватсапу» между мемами. Не прошло и двух часов, как оно уже разлетелось по всей стране. Джон сразу явился в комиссариат, где прокурор уже громко требовал его голову c яйцами на гарнир.

– Я сожалею, комиссар.

– Ты сейчас еще больше будешь сожалеть.

Комиссар, сопя, поднимается и выходит из помещения – прямо не может усидеть на месте из-за праведного негодования. Сам-то он, конечно, никогда не подменял улик, не обходил уголовный кодекс, не жульничал по мелочам. Так предполагается. Ведь ему-то хватило ума не попасться.

Джона оставили повариться в собственном соку. У него забрали часы и телефон – стандартный прием, чтобы он потерял ощущение времени. Остальные его личные вещи запечатаны в конверт. Занять себя нечем, время тянется медленно, и остается только мысленно карать себя за тупость. Общественность его уже осудила, так что вопрос теперь лишь в том, сколько лет ему придется гнить в Басаури[3]. Там, где его уже поджидают дружбаны – трое на одного – со стиснутыми кулаками и желанием расправиться с полицейским, упекшим их за решетку. А может, его отправят подальше отсюда, чтобы защитить: куда-нибудь, где маменька не сможет его навещать. И приносить ему по воскресеньям свои знаменитые кокочас[4] в контейнере. Девять лет, пятьдесят воскресений в год, получается четыреста пятьдесят воскресений без кокочас. Плюс-минус. Это как-то чересчур жестоко. А ведь его маменька уже пожилая. Она родила его в двадцать семь, практически невинной, как Бог велит. А сейчас ему уже сорок три, а ей семьдесят. Когда Джон выйдет из тюрьмы, некому уже будет готовить ему кокочас. А может, она вообще сразу умрет от ужаса, когда обо всем узнает. Растреплет ей эта шельма с третьего этажа, болтливая курица, и разразится гром.

Проходит пять часов, а Джону кажется, что все пятьдесят. Ему никогда еще не доводилось долго сидеть на одном месте, так что будущая жизнь за решеткой просто не укладывается в голове. О самоубийстве он не помышляет: Джон ценит жизнь превыше всего, будучи неисправимым оптимистом. Он один из тех, над которыми Бог охотно потешается, высыпав им на голову тонну кирпичей. Но только совсем неясно, как теперь выбираться из петли, которую он сам же себе на шею и накинул.

Джон сидит, погрузившись в эти мрачные раздумья, когда дверь вдруг открывается. Он ожидает вновь увидеть комиссара, но вместо него заходит высокий худой человек. Лет сорока, смуглый, с залысинами на висках, тонкими усиками и кукольными глазами, которые кажутся скорее нарисованными, чем живыми. В костюме. С портфелем. Все дорогое.

Улыбается. Плохой знак.

– Вы прокурор? – удивленно спрашивает Джон.

Они никогда раньше не виделись, и при этом незнакомец держится так, словно домой к себе пришел. Со скрежетом двигает металлический стул по бетонному полу и садится по другую сторону стола, все так же улыбаясь. Достает из портфеля какие-то бумаги и принимается их изучать, словно Джона тут и нет вовсе.

– Я спрашиваю, прокурор ли вы, – настаивает Джон.

– Хм… Нет. Не прокурор.

– Значит, адвокат?

Незнакомец на это фыркает – не то его обидели, не то рассмешили.

– Адвокат. Нет, я не адвокат. Можете называть меня Ментор.

– Ментор? Это имя или фамилия?

Незнакомец продолжает рассматривать свои бумаги, даже взгляда не поднимает.

– Ситуация ваша весьма плачевна, инспектор Гутьеррес. Начнем с того, что вас отстранили от должности с лишением жалованья. И к тому же вам тут предъявлены кое-какие обвинения. А теперь перейдем к хорошим новостям.

– У вас есть волшебная палочка, чтобы все стало как прежде?

– Что-то в этом роде. Вы работаете в полиции больше двадцати лет. Задержали многих преступников. Несколько жалоб из-за несоблюдения субординации. Недостаточное уважение к власти. Предпочитаете выбирать прямые пути.

– Не всегда возможно досконально следовать правилам.

Ментор невозмутимо кладет бумаги обратно в портфель.

– Вы любите футбол, инспектор?

Джон пожимает плечами.

– Иногда могу посмотреть матч «Атлетик». Без особого энтузиазма. Просто «Атлетик» есть «Атлетик».

– Вы когда-нибудь смотрели итальянский футбол? У итальянцев есть такая установка: второго никто не помнит. Им не так важно, как выиграть, главное – выиграть. Ничего нет позорного в том, чтобы симуляцией заработать пенальти. Незаметно пнуть противника – тоже часть игры. Один ученый назвал эту философию говнизмом.

– Какой ученый?

Теперь уже Ментор пожимает плечами:

– Вот вы говнист, судя по вашим последним деяниям, связанным с багажником сутенера. Ясно же, что вы не хотели, чтобы арбитр это увидел, инспектор Гутьеррес. И уж тем более, чтобы повтор момента оказался в социальных сетях с хэштегом #ПолицейскийПроизвол.

– Послушайте, Ментор, или как вас там, – говорит Джон, кладя свои огромные ручищи на стол. – Я устал. Моя карьера катится ко всем чертям, а моя мама, наверное, сейчас с ума сходит от волнения, потому что я не пришел домой ужинать, и у меня еще не было возможности сообщить ей, что ближайшие несколько лет мы не увидимся. Так что либо переходите к делу, либо валите на хер отсюда.

– Я предлагаю вам договор. Вы сделаете то, что я вам скажу, а я за это вытащу вас из этой… как там выразился ваш начальник? Из этой хреновой истории.

– Вы пойдете говорить с прокуратурой? Со СМИ? Ладно вам. Я не вчера родился.

– Понимаю, что непросто поверить незнакомцу. Наверняка у вас есть кто-нибудь получше, к кому вы могли бы обратиться.

У Джона нет никого получше, к кому обратиться. Ни получше, ни похуже. За пять часов он это осознал.

И он сдается:

– И что же вы хотите?

– Я хочу, инспектор Гутьеррес, чтобы вы наведались к одной моей старой подруге. И позвали ее потанцевать.

Джон взрывается хохотом, впрочем, без малейшей тени веселья.

– Послушайте, боюсь, вас плохо проинформировали относительно моих предпочтений. Не думаю, что вашей подруге понравится со мной танцевать.

Ментор снова улыбается. От этой новой улыбки до ушей становится еще тревожнее.

– Разумеется, нет, инспектор. Я на это и рассчитываю.

3

Танцы

Так что Джон Гутьеррес принимается за последний лестничный пролет дома номер 7 улицы Меланхолии (район Лавапьес, Мадрид) в весьма мрачном настроении. Комиссар тоже не захотел ничего объяснять, когда Джон спросил его насчет Ментора:

– Откуда, черт побери, он взялся? Из НЦР[5]? Из МИДа? Из команды «Мстителей»?

– Делай, что тебе говорят, и не спрашивай.

Джон по-прежнему отстранен от должности с лишением жалованья, однако дело против него приостановлено. Видео, на котором он подбрасывает герыч в сутенерскую машину, раз – и испарилось как с экранов, так и из газет.

Все произошло в точности так, как и обещал Ментор, – при условии согласия на его странное предложение.

Люди все еще обсуждают тему в социальных сетях, но Джона это мало волнует. Это всего лишь вопрос времени: пока гиены «Твиттера» не найдут себе другую падаль, чтобы обгрызть до костей.

Тем не менее инспектор Гутьеррес тяжело дышит, а сердце у него сжимается. И дело тут не только в лестнице. Просто Ментору недостаточно того, чтобы Джон познакомился с его подругой Антонией Скотт. В обмен на помощь он потребовал еще кое-что. И, судя по сжатым пояснениям Ментора, эта вторая часть задания будет самой сложной.

На последнем этаже он оказывается перед дверью в квартиру.

Дверь зеленая. Древняя до жути. С облупившейся краской.

Открыта. Настежь.

– Есть кто дома?

Джон осторожно заходит внутрь. В прихожей пусто. Ни мебели, ни вешалок, ни даже пепельницы со скидочным купоном из магазина Carrefour. Ничего, кроме кучи контейнеров с засохшими остатками пищи. От них пахнет карри, кускусом и специями других шести-семи стран. Все те же самые запахи, что исходили от квартир на других этажах, пока Джон поднимался по лестнице.

За прихожей начинается коридор – тоже пустой. Ни картин, ни стеллажей. По одну сторону две двери, по другую одна и еще одна в глубине. Все открыты.

Первая дверь ведет в ванную. Джон заглядывает внутрь и видит только зубную щетку «Колгейт» с клубничным вкусом, кусок мыла. Флакон геля для душа. Полдюжины тюбиков антицеллюлитного крема.

Ого, так она, значит, верит в магию, думает Джон.

Справа только спальня. Пустая. Встроенный шкаф открыт, внутри виднеется несколько вешалок. В основном без вещей.

Джон недоумевает – что же за человек тут живет с такой-то жалкой горсткой вещей. А вдруг она куда-то уехала? А вдруг он пришел слишком поздно?

Дальше налево – крохотная кухня. Гора посуды. Столешница белеет океаном кварца. Грязная десертная ложка потерялась на полпути к раковине.

В глубине коридора гостиная. С мансардным окном. Стены кирпичные, балки из темного дерева. Тусклые лучи пробиваются сквозь потолочные световые люки между ними. И сквозь окно.

Снаружи садится солнце.

А внутри – посреди комнаты – сидит на полу Антония Скотт в позе лотоса. Лет тридцать с лишним. На ней черные штаны и белая футболка. Ноги босые. Перед ней лежит айпад, подключенный к розетке очень длинным проводом.

– Ты мне помешал, – говорит Антония. Поворачивает айпад, кладет его экраном на потертый паркет. – Ты очень плохо воспитан.

Джон один из тех, кто, обидевшись, моментально переходит в контратаку. В превентивном порядке. Из спортивного интереса. Чтобы показать другим, что он парень не промах.

– А ты всегда оставляешь дверь открытой? Разве не знаешь, в каком районе живешь? А если маньяк-насильник придет?

Антония на это моргает в замешательстве. С сарказмом ей справиться непросто.

– Ты не маньяк-насильник. Ты полицейский. Баск.

То, что он баск – кто угодно поймет по его акценту, тут Джона не провести. Но вот то, что она угадала род его занятий, – удивительно.

Обычно от полицейских прямо несет полицией. А Джон, которому не нужно платить за квартиру и который тратит все деньги на одежду, скорее напоминает директора по маркетингу в своем костюмчике-тройке индивидуального пошива из тонкой шерсти и итальянских ботинках.

– Откуда ты знаешь, что я полицейский? – спрашивает Джон, прислоняясь к дверному косяку.

Антония указывает на левую сторону его пиджака. Хоть портной и старался обеспечить незаметное ношение оружия, ничего у него не получилось. Да и режим питания Джона не слишком-то помог.

– Я инспектор Гутьеррес, – соглашается Джон. Он уже собирается протянуть ей руку, но вовремя сдерживается. Его предупреждали, что этой женщине не нравится физический контакт.

– Тебя прислал Ментор, – говорит Антония.

И это не вопрос.

– Он тебя предупредил о моем визите?

– Я это и так поняла. По другой причине сюда никто не приходит.

– Твои соседи приходят, приносят тебе еду. Должно быть, они очень тебя ценят.

Антония пожимает плечами.

– Это здание принадлежит мне. Ну, то есть моему мужу. Еда – это плата, которую я беру с них за жилье.

Джон прикидывает. Пять жилых этажей, три квартиры на этаж, тысяча евро с квартиры.

– Да уж. Недешевый получается кускус. Надеюсь, хоть вкусный – за такую-то цену.

– Я не люблю готовить, – с улыбкой говорит Антония.

И в этот момент Джон замечает, что она очень симпатичная. Не то чтобы ослепительная красавица, нет. На первый взгляд лицо Антонии кажется неприметным как чистый лист. Да и черные прямые волосы средней длины не очень-то ее выделяют. Но стоит ей улыбнуться, и ее лицо озаряется, словно новогодняя елка. И ты вдруг обнаруживаешь, что ее глаза на самом деле не карие, как тебе казалось, а оливково-зеленые; и что на щеках и подбородке у нее появляются ямочки, образуя идеальный треугольник.

Но вот она снова серьезна – и эффект исчезает.

– А теперь уходи, – говорит Антония и резко взмахивает рукой в сторону Джона.

– Не уйду, пока ты меня не выслушаешь, – отвечает инспектор.

– Ты что, думаешь, ты первый, кого сюда прислал Ментор? До тебя было еще трое. Последний приходил всего полгода назад. И всем я отвечаю одно и то же: мне неинтересно.

Джон почесывает голову, по привычке вытягивая свои рыжие завитушки, и делает глубокий вдох на несколько секунд. Чтобы наполнить это огромное туловище, требуется изрядное количество воздуха. На самом деле Джон просто пытается выиграть время, потому как понятия не имеет, что говорить этой странной и замкнутой женщине, с которой он познакомился три минуты назад. А указание Ментора было следующим: сделай так, чтобы она села в машину. Обещай, что хочешь, ври, угрожай, задобри ее. Но сделай так, чтобы она села в машину.

Чтобы она села в машину. А что должно быть потом – неизвестно. И эта мысль не дает ему покоя.

Что же это за баба, почему она такая важная персона?

– Если бы я знал, принес бы тебе кускус. Что случилась? Ты работала в полиции?

Антония недовольно цокает языком.

– Он тебе ничего не сказал, не так ли? Ничего не объяснил. Велел тебе усадить меня в машину, не уточнив, куда мы поедем. И все это ради очередного дурацкого задания. Нет уж, спасибо. Мне и так хорошо.

Джон широким жестом обводит пустую комнату и голые стены.

– Оно и видно. Кто же не мечтает спать на полу.

Антония слегка съеживается и прикрывает глаза.

– Я не сплю на полу. Я сплю в больнице, – выдает она.

Я нащупал больное место, думает Джон. А когда ей больно, она говорит.

– А что с тобой? То есть нет, не с тобой. Видимо, что-то с твоим мужем, да?

– Это не твое дело.

Детали вдруг начинают складываться воедино, и Джон уже не может остановиться.

– С ним что-то случилось, он болен, и ты хочешь быть с ним. Это можно понять. Но поставь себя на мое место. Мне велено уговорить тебя сесть в машину, Антония. Если ничего не получится, для меня это чревато последствиями.

– Не моя проблема, – голос Антонии становится ледяным. – Меня не волнует, что будет с толстым некомпетентным полицейским, который настолько облажался, что его отправили за мной. А теперь убирайся. И передай Ментору, чтобы прекратил свои попытки.

Инспектор Гутьеррес с каменным лицом делает шаг назад. Без понятия, что еще можно сказать этой сумасбродке. Он проклинает себя за то, что ввязался в это дело и потерял кучу времени. Остается лишь вернуться в Бильбао, встретиться с комиссаром и расплатиться за свою тупость.

– Ладно, – говорит Джон, прежде чем повернуться и, поджав хвост, уковылять в коридор. – Но он просил тебе передать, что в этот раз все иначе. В этот раз без тебя не обойтись.

4

Видеозвонок

Антония Скотт смотрит, как огромная спина инспектора Гутьерреса исчезает в коридоре. Считает удаляющиеся шаги – медленные и тяжелые. Досчитав до тринадцати, переворачивает айпад.

– Теперь мы можем поговорить, бабушка.

На экране видна старушка с добрыми глазами и пышной прической. Лицо ее настолько морщинистое, что борозд на нем не меньше, чем на виноградном поле Ла-Риохи. И старушка сейчас как раз опустошает бокал вина.

– Почему ты мне позвонила? Ведь десяти еще нет.

– Я позвонила, когда услышала, что он поднимается. Я хотела, чтобы ты была здесь, а то мало ли что.

Они говорят на английском. Джорджина Скотт живет в Чедворте, на окраине Глостера, в крошечной английской деревушке, где время остановилось несколько веков назад. Городок с почтовой открытки. Римская вилла. Стены, покрытые мхом. И высокоскоростной интернет, благодаря которому бабушка Скотт разговаривает с Антонией два раза в день.

– Мне показалось, что он красив. У него был голос красивого мужчины, – говорит бабушка.

Ей очень хочется, чтобы ее внучка выбралась из своей паутины.

– Он гей, бабушка.

– Глупости, милая. Стоит лишь ему прикоснуться к тебе, и он уже не гей. Я в свое время вылечила нескольких таких.

Антония закатывает глаза. Бабушка Скотт твердо убеждена, что «политкорректность» – это про Уинстона Черчилля.

– Бабушка, ну ты и скажешь…

– Мне девяносто три года, милая, – говорит в свое оправдание старушка и наливает себе еще вина.

– Ментор хочет, чтобы я вернулась на работу.

Струя бордо слегка подрагивает, и несколько капель проливаются на стол. Невероятно. Бабушка Скотт едва способна расписаться, не выходя за края страницы, но когда дело доходит до наливания вина, рука ее тверда, как у пластического хирурга.

– Но ты этого не хочешь, не так ли? – спрашивает бабушка. Голос прямо как у невинной овечки, за которой почти не разглядеть волка.

– Ты же знаешь, что нет, – отвечает Антония. Ей не хочется снова затевать спор.

– Конечно, дорогая.

– Из-за меня Маркос уже три года лежит в больнице. Из-за меня и из-за этой работы.

– Нет, Антония, – возражает бабушка, понизив голос. – Не из-за тебя. А из-за того ублюдка, который нажал на курок.

– И которого я не сумела остановить.

– Пусть я просто выжившая из ума старуха, – говорит бабушка (волк уже начинает показывать зубы), – но мне кажется, что раз уж ты себя обвиняешь в грехе бездействия, то это должно относиться и к твоему безвылазному сидению дома.

На секунду Антония замолкает. Этого хватает для того, чтобы обезьяны у нее в голове активизировались и стали отчаянно пытаться выбраться из западни.

– Почему ты так со мной, бабушка? – возмущается она.

– Потому что мне надоело смотреть, как ты гниешь там в одиночестве. Потому что не используешь свой дар. Но прежде всего я говорю это из чистого эгоизма.

– Из эгоизма? Ты, бабушка? – удивляется Антония.

В девятнадцать лет Джорджина Скотт записалась добровольцем в качестве медсестры и высадилась в Нормандии спустя семьдесят часов после Дня «Д» – в огромной каске, сползающей на брови, и в обнимку с картонным чемоданчиком, набитым ампулами морфина. Нацисты в двух шагах – а она без устали отрезает ноги, зашивает раны, колет обезболивающее.

Антония и вообразить себе не может, что ее бабушке свойственна хоть капля эгоизма.

– Из эгоизма, именно. Ты стала ужасно скучной. Сидишь взаперти все дни напролет, про ночи вообще молчу. Я скучаю по тому времени, когда ты работала. И все мне рассказывала. Что мне еще остается в жизни? Вот это, – говорит бабушка, поднимая бокал. – И ты. А вино мне уже не приносит такого удовольствия, как раньше.

Антония прыскает со смеху. И при этом-то бабушка говорит, что у воды только два предназначения: для купания и для варки морепродуктов. Но Антония понимает, куда идет этот разговор. После того, что произошло,

^{после того, что ты сделала}

мир продолжил вращаться вокруг своей оси. Но уже, конечно, без нее. В этом мире ей больше нет места. В этом мире – признает она скрепя сердце – просто тянутся бесконечной вереницей дни, наполненные виной и скукой.

– Возможно, ты и права, – говорит Антония после секундной паузы. – Возможно, мне пойдет на пользу занять чем-то голову. Но только на этот вечер.

Бабушка отпивает еще немного вина и изображает ангельскую улыбку – словно из рекламы леденцов.

– Только на этот вечер, милая. Что ж тут может быть плохого?

5

Два вопроса

Джон спускается по лестнице почти так же медленно, как и поднимался. Ситуация непривычная. При иных обстоятельствах он бы взял свое на спуске, разогнался бы со всей дури, пользуясь значительной массой своего тела (он, конечно, не то чтобы толстый). Но теперь, после проваленного задания – такого абсурдного и такого обманчиво простого, – ему неясно, что делать дальше, и нерешительность замедляет его шаги.

Когда он оказывается на четвертом этаже, рядом с лестничной площадкой, у него звонит телефон. Джон садится, чтобы ответить на вызов. Он никогда не разговаривает на ходу, дабы не было слышно его тяжелого прерывистого дыхания.

Номер неизвестный, однако Джон уже знает, кто звонит.

– Она сказала нет, – говорит он, едва сняв трубку.

На том конце провода Ментор недовольно фыркает.

– Вы меня разочаровали, инспектор Гутьеррес.

– Не знаю, на что вы рассчитывали. Эта женщина с головой не дружит. Живет в пустой квартире, вообще без мебели. Соседи ее кормят из жалости. И еще она что-то несет про больного мужа.

– Ее муж в больнице. Он в коме уже три года. Скотт винит во всем себя. Это можно бы было использовать, чтобы подтолкнуть ее к действию, но лучше не стоит. В следующий раз, когда будете с ней разговаривать…

– Что, простите? Послушайте, я уже выполнил свою часть договора и передал ей то, что вы просили. Так что теперь извольте выполнить свою.

Ментор вздыхает. Вздох глубокий, полный драматизма.

– Если хотеть все время шоколадных тортиков, инспектор, то и растолстеть недолго. Выкручивайтесь, как можете, но нам нужно, чтобы она оказалась в машине прямо сейчас.

Джон кидает монетку в игровой автомат.

– Если бы еще вы оставили всю эту секретность и рассказали мне, что замышляете…

На другом конце провода молчание, долгое молчание. Джону прямо слышно, как крутятся барабаны внутри игровой машины.

– Вы должны понимать, что все это конфиденциально. И для вас это может быть чревато серьезными последствиями.

– Разумеется.

И тут, вопреки ожиданиям, выпадают три картинки с клубничками.

– Я хочу, чтобы Антония помогла мне в одном очень сложном деле. Сейчас я вам все разъясню.

И Ментор начинает рассказывать инспектору Гутьерресу. Рассказ занимает меньше минуты, но этого достаточно. Джон сначала слушает его со скептическим настроем, а затем просто не верит своим ушам. Сам того не замечая, он поднимается с места. И, вопреки своей прочно укоренившейся привычке, принимается машинально наматывать круги.

– Понял. Вы хотя бы скажете мне, на кого работаете?

– Это сейчас неважно. Когда придет время, я скажу то, что вам нужно знать. А пока что единственная ваша забота – это доставить Антонию Скотт по адресу, который я только что отправил вам на мобильный.

Джон чувствует ухом вибрацию телефона.

– Почему Скотт так необходима? Я уверен, что в отделе анализа поведения найдется шесть-семь экспертов криминалистики, которые могли бы…

– Найдется, – перебивает его Ментор. – Но они – не Антония Скотт.

– Что же такого прямо охеренно особенного в этой сеньоре? Может, она Кларисса Старлинг, а я не врубился? – не унимается Джон. Он уже начинает выходить из себя.

Ментор покашливает, словно прочищая горло. Отвечает как будто через силу. Упрямится. Создается впечатление, что ему не хочется делиться тем, что он собирается сказать. И так оно и есть.

– Инспектор Гутьеррес… Эта сеньора, как вы ее назвали, не из полиции и не из криминалистической службы. Она никогда не держала в руках оружия, не носила значков, и тем не менее она спасла десятки жизней.

– Каким образом?

– Я бы сказал, но не хочу портить вам сюрприз. Так что пусть она сядет в машину и приступит к работе. Прямо сейчас.

Ментор вешает трубку. Джон уже собирается повернуться и снова начать подъем, но тут раздается голос.

– Инспектор.

Джон перегибается через перила. Тремя этажами ниже, в полумраке стоит Антония и машет ему рукой.

Эта женщина просто ведьма, колдунья, черт бы ее побрал! думает Джон. Он частенько ругается про себя, а иногда и вслух.

Когда Джон до нее добирается, она встречает его улыбкой.

– Я задам тебе два вопроса. Если ответы меня устроят – поеду вместе с тобой.

– Что?…

Антония поднимает один палец. Она едва доходит Джону до груди, роста в ней не больше ста шестидесяти сантиметров, да и то с учетом обуви. Но при этом она кажется внушительной. Теперь, на близком расстоянии, Джон замечает у нее на шее несколько шрамов, похожих на крупные ссадины. Шрамы давние. Под футболкой их почти не видно.

– Вопрос первый. Что ты сделал? Я знаю, что ты очень облажался. Ментор выбирает тех, кому не остается другого выбора. По его абсурдной теории, никто не станет работать со мной добровольно.

– И правда, абсурдная теория, – отвечает Джон.

Сарказм скользит по Антонии, словно дождь по новенькой водонепроницаемой куртке GoreTex. Она просто выжидающе смотрит, оттягивая плечевой ремень своей сумки-почтальонки, перекрещенный на груди. Джону ничего не остается, кроме как ответить.

– Я… подкинул одному сутенеру триста семьдесят пять граммов героина в багажник.

– Это плохо.

– Этот подонок избивает одну из своих девушек. Он ее когда-нибудь убьет.

– Это тоже плохо.

– Я знаю. Но я не жалею о сделанном. Я жалею, что попался. Я ужасно сглупил и все рассказал этой проститутке, а она все записала на видео. Поднялась шумиха. И я могу сесть в тюрьму.

Антония соглашается:

– У тебя однозначно проблемы.

– Ты однозначно очень проницательна. А второй вопрос?

– Подобные нарушения для тебя в порядке вещей? Мешают ли они твоей работе и сказываются ли отрицательно на твоем мышлении?

– Конечно. Я при каждом удобном случае стараюсь подкидывать ложные улики, врать, бить свидетелей, подкупать судей, чтобы добиться обвинительного приговора. А как, ты думаешь, я стал инспектором?

Антония аж замерла. Однако что-то в голосе Джона наводит ее на мысль, что, возможно, значение его слов не стоит воспринимать буквально.

– Я задам тебе вопрос в более простой форме. Ты хороший полицейский?

Джон игнорирует ее оскорбление. Потому что вопрос слишком важный. По сути – самый важный.

– Хороший ли я полицейский?

Он и сам не раз себя об этом спрашивал, с тех пор как закрутилась вся эта история. И глупая ошибка, которую он совершил, не позволяла ему до этого момента ответить правдиво.

– Да, хороший. Я офигенный полицейский.

Антония изучает его не моргая. У нее в глазах гири, весы, измерительные рулетки. Джон чувствует, что его оценивают, и так оно и есть.

– Хорошо, – заключает она. – Я с тобой сегодня поеду. А потом вы оставите меня в покое.

– Подожди-ка. Сейчас мой черед задать тебе вопрос. Каким чертовым образом ты спустилась, и почему я тебя не увидел?

Она указывает за спину.

– За этой дверью есть лифт.

Джон, открыв рот, смотрит на дверь, за которую не додумался заглянуть. Ну ее почти не видно. Тем более при свете этих дрянных лампочек. Опомнившись, он бросается вдогонку за Антонией, которая уже направляется к выходу.

– Надеюсь, что не потрачу время впустую. Раз уж я иду на это еще один раз, надеюсь, что оно того стоит.

– Что оно того стоит?

– Что будет интересно.

Джон про себя улыбается, вспоминая все то, что Ментор рассказал ему по телефону. Интересно, говоришь?

– Эх, красотка. Да ты обалдеешь.

6

Поездка

Антония улыбается, увидев, что за машина их ожидает (тремя колесами на тротуаре – такова привилегия полицейских). Огромная «Ауди A8». Черный металлик, тонированные стекла, литые диски, сто с лишним тысяч евро. Джона никогда особо не интересовали дорогие машины (у него самого электрический «приус», чтобы не отставать от миллениалов), но эту улыбку он понимает.

– Тебе нравится машина, которую мне одолжил твой друг Ментор?

Антония кивает.

Пользуясь моментом, Джон потряхивает перед ней ключами – словно погремушкой перед младенцем. Чего ему меньше всего хочется после изнурительной поездки из Бильбао, так это снова сесть за руль машины, даже такой, как эта, – более просторной, чем гостиная его маменьки.

– Хочешь повести?

Антония качает головой.

Вот и весь их разговор за целую поездку. И вовсе не потому, что инспектор Гутьеррес не прилагает усилий. Как же, он то и дело пытается выведать у нее информацию, задавая невинные, на первый взгляд, вопросы. Но Антония на это не клюет, черт возьми, сидит себе молча, закрыв глаза и прижав голову к стеклу.

Прямо как детишки: посадишь их в машину – так они сразу и засыпают, думает Джон. Все свои знания о детях он почерпнул из сериала «Американская семейка».

Спустя двадцать минут «ауди» мягко притормаживает в том самом месте, которое Ментор указал по «Ватсапу». Антония распрямляется.

– Уже добрались?

– Почти.

Впереди шлагбаум. Из будки появляются двое охранников и подходят к машине с обеих сторон. Резкий поток света выхватывает из темноты уставшие глаза Джона и заспанное лицо Антонии.

– Дорогие мои, не могли бы вы фонарик опустить? – говорит Джон, протягивая через окно свой полицейский значок.

Охранник подходит ближе. Лицо его почти неразличимо в темноте, да и фуражка надвинута до самых бровей, однако Джон чувствует, что он очень нервничает. Значок он разглядывает внимательно, но в руки так и не берет. Спустя несколько секунд жестом показывает своему напарнику, чтобы тот поднял шлагбаум.

– Можете проезжать.

– Вы были тут позапрошлым вечером?

Пауза.

– Нет, у меня был выходной.

Врет, либо что-то скрывает, подозревает Джон.

– А ваш напарник?

– Здесь никто ничего не видел. Езжайте прямо, до второго кругового перекрестка, а там направо и до конца.

Джон предпочитает не настаивать и трогается с места – шлагбаум уже поднят. Ксеноновые фары освещают отшлифованную стальную табличку с названием места:

ЛА-ФИНКА

Проехав пару сотен метров по этим ухоженным, аккуратным частным улицам, Джон понимает, что от Лавапьеса они отдалились на расстояние в несколько миров.

Последнее место на земле, где можно носить розовое поло, не будучи при этом торговым представителем Evax[6].

Поначалу вдоль дороги видны плотно стоящие друг к другу таунхаусы, но постепенно расстояния между ними увеличиваются, на смену им появляются дизайнерские коттеджи, чем дальше, тем все более массивные и дорогие. Их окна кажутся теплыми островками света в море темноты.

– Тут написано про это место. Район премиум класса для миллионеров, ревностно оберегающих свою частную жизнь, – говорит Антония. Она достала из сумки айпад и теперь ищет информацию в интернете. – Бизнесмены, футболисты. Цена на недвижимость доходит до двадцати миллионов евро. Говорят, это самое безопасное место в Европе.

У Джона осталось смутное воспоминание об одном телерепортаже про Ла-Финку. Половина состава «Реал Мадрид» живет в этом макете рая в масштабе 1: 1. Хотя в репортаже ничего особенного не показали: те же прилизанные ярко освещенные улицы, по которым они сейчас едут. Разве что ночью у этого приватного рая несколько зловещая атмосфера.

– Не уверен, что здесь так уж безопасно, как считают, – говорит Джон, вспоминая о телефонном разговоре с Ментором.

Он ведет медленно, внимательно вглядываясь сквозь открытые автомобильные окна и пытаясь понять, что же это за мир, в который они проникли. Вокруг не видно ни души. С безупречных газонов доносится лишь стрекотание сверчков, и ветер слегка волнует гладь искусственного озера, когда Джон на втором круговом перекрестке поворачивает направо – согласно указаниям охранника. Здесь на их пути оказывается еще один шлагбаум, который мгновенно опускается, едва они проезжают.

Видимо, что-то вроде зоны VIP внутри района VIP, думает Джон.

В этой зоне расстояния между подъездными дорогами увеличиваются. Уличные фонари, освещающие тротуары, становятся все более редкими, а стены и ворота, ограничивающие доступ к домам, – все более высокими. Проехав полкилометра от шлагбаума, Джон уже различает конец дороги. Впереди, перед воротами последнего дома, поперек улицы стоит черная «Ауди А8» – в точности такая же, как та, что ведет Джон.

– Для вас тут подарочек, – говорит Джон, паркуясь рядом с бордюром.

Ментор стоит, прислонившись к машине, и с наигранным нетерпением смотрит на часы. На нем тот же костюм, что и накануне, но рубашка свежая и выглаженная. И тем не менее ничто не может скрыть ни пепельной серости его усталого лица, освещенного фарами, ни остекленелости его кукольных глаз.

Джон заглушает двигатель и выходит из машины. Антония не следует его примеру.

– Хорошая работа, инспектор Гутьеррес, – говорит Ментор, не сдвинувшись с места.

Джон подходит к нему ближе и кивает в сторону Антонии. Миссия выполнена.

– Вот вам ваш талисман. Мы в расчете.

– Если смотреть с чисто формальной точки зрения, – покашливая, отвечает Ментор, – то да, мы с вами действительно в расчете. Но я предполагаю, что ваше профессиональное любопытство умоляет вас разобраться, в чем же тут дело, не так ли? И ни ваш начальник комиссар, ни я не хотим, чтобы это любопытство осталось неудовлетворенным.

Джон раздраженно фыркает, мысленно проклиная себя за тупость. Этот мерзавец и не думал так просто оставить его в покое. Можно было догадаться.

– Вы говорили, что все, что от меня требуется, – это посадить ее в машину. Из всех тех, кто подвергся вашему шантажу, я первый сумел достучаться до этой женщины.

– Вот поэтому-то я и не могу отпустить вас домой, инспектор, – объясняет ему Ментор. При этом отчетливо произносит каждый слог, словно его довод для изменения условий договора очевиден, как прыщик на носу.

– Она мне обещала, что этим вечером поработает вместе с вами. А потом вернется домой. После этого вечера я вряд ли могу быть вам чем-то полезен.

Ментор пожимает плечами.

– Мое чутье подсказывает, что, когда Скотт увидит то, что там внутри, она захочет продолжения. И я хочу, чтобы вы заботились о ней, пока она будет в процессе работы. У нее самой это не слишком получается.

– Это я уж понял.

– Значит, договорились.

Джон даже ответить сразу не может. Желчь так и жжет ему горло. Но то, что Ментор его обманет, вполне можно было ожидать. Среди тех немногих вещей, которым научил его отец перед тем как смыться, была одна, которую он особенно хорошо запомнил и которой никогда не следовал: «Когда сделка кажется тебе слишком удачной, чтобы быть правдой, представь, что будет дальше».

Но ведь и выбора особого у него нет. Он не знает, что сделал этот элегантный и таинственный человечек, чтобы видео Деси перестало быть главным предметом общественного обсуждения, но можно предположить, что, как бы там ни было, стоит этому человечку щелкнуть пальцами – и все как по волшебству вернется на свои места. И тогда хрен ему, а не карьера, хрен, а не кокочас его маменьки.

И в одном Ментор прав. На этом этапе инспектору Гутьерресу уже просто необходимо узнать, к чему вся эта таинственность.

– А что мне остается? Раз меня держат за яйца, – сдается Джон.

– Рад слышать, что вы это осознаете.

Джон поворачивается к машине, в которой так и сидит Антония.

– Почему она не выходит?

Ментор берет Джона под локоть и отводит подальше от «ауди».

– Не смотрите на нее сейчас. Она готовится. Для нее это будет непросто.

7

Игра

Сидя одна в машине, Антония дышит с трудом. За то время, что она ехала сюда с закрытыми глазами, ей едва ли удалось успокоиться.

Она испробовала некоторые свои приемы, как например:

– посчитать количество оборотов, сделанных колесами машины во время поездки (приблизительно 7300);

– повторить в обратном порядке список готских королей (она два раза сбилась на Гезалехе, потому что Джон говорил без умолку);

– мысленно прочертить самый короткий путь от дома до парка Эль-Ретиро, избегая улиц, названия которых начинаются на гласную (плюс 11 минут, если есть пробки).

Все это не слишком помогло. Сердце колотится, дыхание сбилось. Сейчас, когда Джона нет рядом, ее охватывает паника. Или, скорее, она сама позволяет панике завладеть собой именно теперь, когда никто этого не видит.

Она так долго пыталась бежать от самой себя, но реальность все же настигла ее. У Антонии черный пояс по самообману, но даже она способна себе признаться, что, несмотря на страх, ей сейчас очень хочется выйти из машины и вернуться к своей прежней работе.

Пусть даже это не очень хорошая идея.

Пусть даже она поклялась себе никогда больше этого не делать – после той трагедии, что произошла с ее любимым человеком.

Пусть даже свинцовая тяжесть под ложечкой так и просит ее пересесть на водительское место, завести машину, вжать педаль газа в пол и уехать из этой золотой клетки. Рвануть как следует под визг покрышек.

Пусть даже она разочарует бабушку Скотт.

Она смотрит в окно и с удивлением останавливает взгляд на искусственном озере.

Mångata.

По-шведски это значит лунная дорожка на поверхности воды.

У них с Маркосом была игра – и сейчас есть, есть, есть, повторяет она сама себе почти в полный голос. Нужно было находить необычные слова – те, что обозначают прекрасные и непереводимые чувства; слова, которые на испанском можно передать только целым абзацем. Когда кто-то из них отыскивал такое слово, то дарил его другому как драгоценность. И вот сейчас как раз подул ветер, из облаков выглянула луна, и одно из ее любимых слов воплотилось в жизнь прямо у нее на глазах: серебристая, дрожащая, неровная линия.

Mångata.

Этот знак свыше означает то, что хочется Антонии. Ведь для того-то вселенная и посылает нам знаки, чтобы мы толковали их так, как нам удобно.

Тяжесть в груди ослабевает, дыхание выравнивается. Обезьяны в голове кричат уже не так громко. Это лучшее, что может нам дать уверенность, пусть и временная. Она наполняет нас спокойствием.

Антония делает глубокий выдох и открывает дверь машины.

8

Место преступления

Вдоль дороги к дому сияют светильники, встроенные в крупные каменные плиты. По мере подъема Джон все яснее видит, насколько же огромный перед ним особняк: неудивительно, что цена на недвижимость в Ла-Финке доходит до двадцати миллионов евро, как вычитала Антония. В окнах горит свет, а мерцающая подсветка золотит белый фасад. От главного входа частично виден бассейн – метров десять в длину как минимум. Его внешняя часть, будто парящая над искусственным озером, полностью сделана из стекла. Джон предполагает, что, если смотреть на бассейн при дневном свете из окна, создается иллюзия его слияния с озером.

– Мы обойдем сзади, – говорит Ментор, показывая дорогу.

С Антонией они не поздоровались. Она просто вышла из машины и молча пошла за ним следом.

Тропинка, выложенная тем же камнем, что и дорога, и фасад, огибает дом и ведет к бассейну. За углом они видят столовую на открытом воздухе: дизайнерские стулья под черной стальной перголой. Деревянный настил соединяет зону бассейна со столовой и подводит к гостиной с открытой стеклянной дверью внушительных размеров. Внутреннее убранство скрыто за тяжелыми складчатыми занавесками.

На одном из стульев столовой сидит высокая женщина в классическом защитном комбинезоне эксперта-криминалиста. В одной руке сигарета, в другой телефон.

– Это вас погубит, доктор, – приветствует ее Ментор.

Женщина бубнит в ответ что-то невнятное, не отрывая взгляда от телефона, и делает очередную затяжку.

Ментор раздосадовано цокает языком и поворачивается к Антонии. Та смотрит на него выжидающим взглядом, переминаясь с ноги на ногу, словно бегун перед стартом. Наклонившись совсем близко к ее уху, Ментор спрашивает:

– Как звучит хлопо`к одной ладони?

Антония ничего не отвечает, просто молча заходит в ярко освещенную гостиную.

Что, черт возьми, тут вообще происходит? – думает Джон.

Он уже собирается пойти за ней следом, но Ментор преграждает ему путь.

– Подождите. Прежде чем вы туда зайдете, хочу вас предупредить: то, что вы сейчас увидите, – строго конфиденциально, никто не должен знать ни об этом расследовании, ни даже о моем существовании, равно как и о существовании сеньоры Скотт. Вы увидите и услышите то, что вам покажется странным, и то, с чем вам сложно будет согласиться. Вы готовы быть хорошим солдатом?

– Меня на поводке вести не нужно, – отвечает Джон, отталкивая его с пути.

Ментор оказывается гораздо сильнее, чем кажется в своем безумно дорогом костюмчике, но все же противостоять физической мощи Джона непросто, и ему приходится отступить. Что до инспектора Гутьерреса, то он и так уже два дня мечтает врезать ему как следует, а теперь, после попытки Ментора его попридержать, это желание только усиливается.

– Не вынуждайте меня, – настаивает Ментор. – Ведь я о многом вас не прошу. Просто молчать и следовать правилам.

Теперь они меряются взглядами. И на этот раз весы склоняются в другую сторону. Джон вынужден взять себя в руки и подавить ярость. Ничего, он еще ему покажет, просто момент пока не настал.

– Что ж, попробую, – отвечает он, хотя его взгляд говорит об обратном.

Ментор довольствуется временным прекращением огня и отходит в сторону.

Ночь довольно теплая. Но внутри жуткий холод. Кто-то установил термостат в морозильный режим, – догадывается Джон, едва раздвинув занавески.

Когда он зашел в гостиную, увиденное слегка пошатнуло его представление сразу о двух вещах.

Прежде всего, раньше он думал, что знает – хоть и опосредованно, – что такое роскошь. Его мать, учительница младших классов, всегда работала по призванию, и денег едва хватало, чтобы сводить концы с концами, с учетом тех грошей, что посылал им отец, после того как ушел к другой. Но у маменьки были состоятельные друзья, которые время от времени звали их в гости: несколько человек из Бильбао и еще парочка из Алавы. Двойные фамилии, земельные участки, машины. Тонко нарезанный хамон «Хоселито» на закуску, вино «Вега Сицилия» почти каждый вечер, охота по воскресеньям – вот три составляющие их богатства. И ты потом возвращаешься к себе домой, на другой берег Нервьона[7], и засыпаешь, думая, что прикоснулся к небесам.

А много лет спустя ты заходишь в эту гостиную и понимаешь, что даже приблизительного понятия не имел, как выглядят небеса.

Пространство кажется необъятным, хотя архитектор явно старался обустроить его по человеческим меркам. Открытый взгляду второй этаж, световой купол на потолке, окно в четыре метра высотой. В стороне расположена столовая с камином, отделенная стеной от холла, декоративного фонтанчика и всего прочего. Картины развешаны со вкусом. Джон узнает одну работу Ротко и две Миро. Пытается вспомнить автора еще одной, его имя так и вертится на языке, это точно какой-то голландец. В конце концов Джон сдается и просто тихонько подсчитывает, что картины в этой гостиной стоят раз в десять больше, чем весь дом.

Тот, кто здесь живет, однозначно не имеет ни малейшей связи с реальностью, ни даже самого смутного представления об обычной человеческой жизни. Эта мысль приходит ему в голову и тут же улетучивается, оставляя после себя лишь легкое недоумение.

В другом конце зала находится непосредственно гостиная. Восьмидесятидюймовый телевизор настолько тонкий, что кажется, будто его нарисовали на стене. Диваны, обитые прочной гладкой кожей. А в углу – то, что во второй раз колеблет мировоззрение Джона.

Полицейские в чем-то похожи на собак: один год у них идет за семь.

За двадцать с лишним лет Джон вдоволь насмотрелся на смерть. Героинщик, зарезанный в переулке; паренек, спрыгнувший с моста Мирафлорес; две старушки, изрешечённые своими соседями-подростками. Когда ты уже столько всего повидал, начинает казаться, что все эти смерти ничем друг от друга не отличаются. Угасание пульса, звон стекла и наконец одиночество[8]. Ты постепенно черствеешь и начинаешь думать, что ничто уже не способно удивить тебя или задеть за живое.

И вдруг ты видишь на диване мертвого подростка и понимаешь, насколько же ты ошибался.

– Черт возьми! – вскрикивает Джон.

Парню было лет шестнадцать-семнадцать, не больше. На нем белые брюки и рубашка, которые практически сливаются по цвету с кожей дивана и его собственной кожей – когда-то смуглой, а теперь мертвенно бледной, почти прозрачной. Жизнь полностью покинула его невероятно худое тело, и тем не менее он все еще сидит – с прямой спиной, нога на ногу, правая рука на колене, а в левой бокал, наполненный до краев чем-то густым и очень темным. На нем нет ни обуви, ни носков; босые ступни приобрели небесно-голубой оттенок – равно как и губы. Глаза открыты, белки отдают желтизной.

Самое ужасное – его открытый рот, искривленный в подобии улыбки. От нижней губы к ямочке на подбородке тянется сгусток крови.

Джон сдерживает мгновенную безжалостную тошноту: к горлу подступает призрак несъеденного ужина. Он сжимает кулаки, разрываясь между яростью и состраданием, и изо всех сил пытается сохранить содержимое желудка внутри, а профессионализм снаружи.

Когда ему удается успокоиться, он обращает взгляд на Антонию: та сидит на корточках возле трупа и внимательно разглядывает его лицо. При этом она приблизилась к нему настолько, что кажется, будто они вот-вот поцелуются.

– Скотт, – ласковым голосом зовет ее Ментор, – расскажи нам, что ты видишь.

Джон даже не заметил, как он вошел, а сейчас этот загадочный персонаж уже стоит позади, всего лишь в паре шагов. Его голос производит двойной эффект: успокаивает Джона и возвращает Антонию из ее мира в реальность. Или, по крайней мере, находит с ней связь в ее мире.

– Признаков насилия нет, – говорит она настолько тихо, что Джону приходится подойти к ней ближе, чтобы что-то услышать. – Без поверхностных ран и следов борьбы, как на руках, так и на ногах.

Она снова замолкает, как будто слова стоят ей неимоверных усилий.

– Причина смерти, – подсказывает Ментор.

Антония достает из сумки нитриловые перчатки, надевает их и сжимает большой палец трупа.

– Гиповолемический шок, или гипоксемия, или и то и другое. Почки, видимо, отказали в тот момент, когда сердцу больше нечего было качать. Медленная и болезненная смерть. Цианоза совсем мало: синюшность присутствует только на губах и пальцах ног. По всей видимости, мальчик был под воздействием седативных препаратов и находился в лежачем положении, иначе цианоз проявился и на руках. От головной боли и тошноты он бы весь скрючился и сложился пополам. На коже бы остались следы от его собственных пальцев.

– А если попроще? – спрашивает Джон.

– Он умер от потери крови, – говорит кто-то у него за спиной.

9

Сын

– Представляю вам доктора Агуадо – это наш судмедэксперт. Она со вчерашнего дня работает на месте преступления, – говорит Ментор.

К ним присоединилась женщина, сидевшая снаружи. Она сняла полиэтиленовую шапочку, и теперь видны ее белокурые длинные волосы, собранные в хвост. На вид ей около сорока. Длинные ресницы, размазанный макияж; в носу пирсинг, на губах усталая улыбка, во взгляде лукавая томность. Руку для приветствия она не протягивает, и Джон ей за это очень благодарен. Руки судмедэкспертов вызывают у него отвращение.

– Потеря крови? Каким образом – от ножевого ранения, от выстрела?

– Убийца ввел ему канюлю в сонную артерию и выпустил кровь, – отвечает доктор.

– Он делал это очень медленно, – добавляет Антония, скорее для себя самой, чем для них. – Спокойно, не торопясь.

Теперь понятно, почему он настолько худой. В человеческом теле циркулирует четыре-пять литров крови. Если ее вылить, останется вот такая пустая скорлупка, как сейчас перед ними. Джона Гутьерреса охватывает волна жалости к этому мальчику при мысли о его последних мгновениях.

– Следов борьбы, говорят, нет. Как же убийце удалось усмирить жертву? – спрашивает он.

– Я взяла образцы слизистой, и там обнаружились следы бензодиазепинов. Это все, что я могу вам сказать, раз вскрытие сделать нельзя.

– Мы уже обсуждали это, Агуадо. У нас нет согласия семьи, так что не надо настаивать, – говорит Ментор.

Джон ничего не понимает. Когда они разговаривали по телефону на лестнице в доме