Голова, полная призраков

Глава 1

– Мередит, тебе наверно сейчас тяжело?

Рэйчел Невилл, писательница – автор бестселлеров, одета в идеальный наряд для осени: синяя шляпа в тон подобранной со знанием дела юбке по колено и бежевый шерстяной жакет с пуговицами величиной с голову котенка. Она всеми силами пытается не оступиться на неровной дорожке. Каменная тротуарная плитка с выступающими из-под земли краями местами перекосилась и качается под ногами Рэйчел, как готовые выпасть молочные зубы. В детстве я обвязывала шатающийся зуб красной зубной нитью. Нить оставалась там много дней, пока зуб не был готов покинуть мой рот добровольно. Марджори гонялась за мной по всему дому, пытаясь ухватиться за вощеную нитку и заявляя, что я сама ее провоцирую. В ответ я визжала и плакала. Меня эти игры не только веселили, но и пугали. Я опасалась, что если я позволю ей вытащить хотя бы один зуб, то она не удержится от удовольствия вырвать и все остальные.

Неужели так много воды утекло с того времени, когда мы жили здесь? Мне всего двадцать три года, но на вопрос о моем возрасте я отвечаю, что мне без двух лет уже четверть века. Мне нравится наблюдать, как люди начинают мучаться с расчетами.

Сойдя с плитки, я шагаю к дому по запущенному газону с его диким разнотравьем, весной и летом разрастающимся буйным цветом. Теперь же растения смирились с приближением очередной прохладной осени. Кончики листьев и сорняков щекочут щиколотки и цепляются за кроссовки. Если бы Марджори была здесь сейчас, она наверняка рассказала бы мне о копошащихся под подгнившей растительностью червяках, паучках и мышах, которые готовятся напасть на девушку, сдуру покинувшую безопасную дорожку.

Первой в дом заходит Рэйчел. У нее, в отличие от меня, есть ключ. Я немного отстаю, соскабливаю с входной двери полосочку белой краски и кладу ее в карман джинсов. Почему бы мне не взять что-нибудь на память? Судя по ободранной двери и крыльцу, усыпанному белой пылью наподобие перхоти, таким сувениром порадовала себя далеко не я одна.

Я не осознавала, насколько сильно скучала по этому месту. Никак не могу отделаться от мысли о том, каким серым выглядит дом. Неужели он всегда был таким серым?

Я осторожно проскальзываю внутрь, чтобы не задеть готовую в любой момент заскрипеть входную дверь. Стоя на потертом паркете холла, я закрываю глаза, чтобы лучше запомнить первые мгновения моего возвращения домой после долгого отсутствия. Потолки здесь такие высокие, что мне никогда ни до чего не удавалось дотянуться. Чугунные радиаторы, попрятавшиеся по углам комнат, выжидают момента, когда смогут снова гневно выпустить пар. Прямо передо мной – столовая, рядом – кухня, где нам строго-настрого запрещено слоняться, и коридор, ведущий к задней двери; справа от меня – гостиная и другие коридоры, простирающиеся в разные стороны, как спицы на колесе; подо мной – подвал с фундаментом из известки и камня и с холодным земляным полом, который я даже сейчас ощущаю между пальцами ног. Слева от меня открывается проем с лестницей; белые балясины и перила чередуются с черными ступеньками и пролетами, как клавиши на рояле. Лестница вздымается тремя пролетами через две площадки на второй этаж. Поднимаешься по ней так: шесть ступенек наверх, площадка, поворот направо, на этот раз до следующей площадки всего пять ступенек, еще один поворот направо и шесть ступенек наверх до коридора на втором этаже. Меня всегда забавляло, что к моменту подъема на второй этаж человек совершал почти полный оборот вокруг собственной оси. При этом я неустанно жаловалась, что на среднем пролете не хватало шестой ступеньки.

Я открываю глаза. Все выглядит ветхим и заброшенным, но в некотором смысле – абсолютно таким же, как прежде. Пыль, паутина, полопавшаяся штукатурка и облупленные обои кажутся почему-то поддельными. Фальшивые признаки течения времени, бутафория для очередного пересказа истории, которая из-за столь частых повторов утратила смысл даже для тех из нас, кто ее пережил.

Рэйчел сидит на дальнем конце длинного дивана в почти пустой гостиной. Чехол от пыли защищает обивку дивана от любого, кто решится плюхнуться на него. А может быть чехол ограждает Рэйчел от контакта с заплесневевшим диваном. У нее на коленях устроилась ее шляпа – хрупкая птичка, изгнанная из гнезда.

Я наконец-то решаю ответить на ее риторический вопрос, пусть момент для ответа уже упущен.

– Да, мне тяжело. Прошу, не называй меня Мередит. Я предпочитаю, чтобы меня звали Мерри[1].

– Прости, Мерри. Может быть возвращение сюда было плохой затеей, – Рэйчел встает. Шляпа медленно опускается на пол, а Рэйчел убирает руки в карманы жакета. Мне в голову приходит мысль: не прячутся ли и у нее в карманах кусочки отвалившейся краски, обрывки обоев или другие осколки прошлого этого места? – Мы можем провести интервью в любом другом месте, где тебе будет комфортнее.

– Да нет. Все нормально. Я сама пошла на это. Просто…

– Нервы. Понимаю тебя.

– Нет. – Я произношу это слово нараспев, как моя мама. – Как раз напротив, ничего общего с нервозностью. Я поражена тем, насколько комфортно я себя ощущаю. Как ни странно это прозвучит, неожиданно приятно снова оказаться дома. Не знаю, есть ли в этом хоть какая-то логика. Да и я обычно так себя не веду. Может быть я и в самом деле нервничаю. В общем, садись, пожалуйста. Я к тебе присоединюсь.

Рэйчел садится обратно на диван и произносит:

– Мерри, я понимаю, что ты не очень хорошо меня знаешь. Обещаю, мне можно доверять. К твоей истории я отнесусь с тем уважением и пониманием, которых она заслуживает.

– Спасибо, верю тебе. Правда, – говорю я и сажусь на другой конец дивана, мягкого, как шляпка гриба. Я благодарна, что между диваном и мной есть чехол, на котором я восседаю. – Я на самом деле не уверена полностью в самой истории. Это определенно не моя тема. Сюжет не мой, и нам временами будет сложно исследовать эту терра инкогнита. – Я улыбаюсь, гордая метафорой.

– Воспринимай меня как твою спутницу в этом путешествии. – Ей улыбка, в отличие от меня, дается легко.

Я спрашиваю:

– Как ты достала его?

– Что именно, Мерри?

– Ключ от входной двери. Ты купила дом? Недурная идея, в самом деле. Конечно, у прошлого владельца не получилось заработать на экскурсиях по печально известному дому Барреттов, но это не значит, что не получится в этот раз. Это будет отличная реклама для книги. Ты или твой агент могли бы возобновить экскурсии и приправить их чтениями и раздачей автографов в столовой. В холле можно организовать магазинчик, продавать пользующиеся спросом жутковатые сувениры и книги. Я могла бы помочь со сценами и трюками в комнатах на втором этаже. В качестве – как у нас там записано в договоре? – «творческого консультанта» я могла бы поработать с реквизитом и постановкой… – Я теряю нить шутки в уже порядком затянувшейся попытке сострить. Перестав наконец болтать, я поднимаю руки, складываю большие и указательные пальцы в рамку и, исполняя роль воображаемого режиссера, направляю фокус на Рэйчел на фоне дивана.

Рэйчел вежливо смеется на протяжении всей моей тирады.

– Для ясности, Мерри, мой дорогой творческий консультант: твой дом я не покупала.

Я осознаю, что говорю слишком быстро, но, кажется, я не в силах замедлиться.

– Это, скорее всего, разумно. Кто знает, насколько обветшало здание. К тому же, как говорится, покупая дом, приобретаешь и чужие проблемы.

– Следуя твоей более чем обоснованной просьбе о том, чтобы нас никто не сопровождал сегодня, я договорилась с крайне доброжелательным агентом по недвижимости, он одолжил мне ключ и дал нам возможность провести в доме некоторое время.

– Мы наверняка нарушаем какие-нибудь правила жилищных органов. Впрочем, я никому не проболтаюсь, сохраню твой секрет.

– Ты умеешь хранить тайны, Мерри?

– Лучше, чем многие. – После паузы я добавляю, просто из желания сказать что-то загадочное и многозначительное: – Чаще всего это они хранят меня.

– Ты не против, если я включу запись, Мерри?

– Как? Ты не будешь делать заметки от руки? Я представляла тебя наготове с ручкой и маленьким черным блокнотом, который ты держишь на почетном месте, в кармане куртки. Блокнотик с цветными разделителями и закладками, которыми помечены страницы с результатами сбора информации, зарисовками персонажей и произвольными, но глубокими наблюдениями о любви и жизни.

– Ха! Нет, это абсолютно не в моем стиле. – Рэйчел, заметно расслабившись, наклоняется ко мне и трогает за локоть. – Поделюсь, если можно, моей собственной тайной: я не могу разобрать собственные каракули. Мне кажется, что я стала писательницей назло всем учителям и детям, которые высмеивали мой почерк.

Ее улыбка искренняя и робкая, и я чувствую, что она мне начинает все больше нравиться. Меня радует и то, что она не красит седеющие волосы, что у нее правильная, но без лишней демонстративности осанка, что она кладет левую ногу поверх правой, что ее уши не выглядят слишком большими для ее лица, и что она все еще не сделала замечание по поводу того, каким жутковатым, пустым и старым стал дом, где прошло мое детство.

Я говорю:

– Я знаю, как ты можешь отомстить всем! Мы назовем твои будущие мемуары «К черту красивый почерк!»[2]. Мы разошлем экземпляры книги твоим смущенным учителям, уже давно вышедшим на пенсию. И каждый экземпляр, разумеется, снабдим нечитабельным автографом красными чернилами.

Рэйчел распахивает жакет, из которого достает смартфон.

Я медленно наклоняюсь и поднимаю с пола ее синюю шляпу. Вежливо смахнув с полей шляпы пыль, торжественно водружаю ее себе на голову. Она мне мала.

– Та-дам!

– Тебе она больше идет, чем мне.

– Ты правда так думаешь?

Рэйчел снова улыбается. Эту улыбку мне не удается истолковать. Ее пальцы быстро летают по экрану телефона. Пустое пространство гостиной оглашает короткий «бип!» телефона. Неприятный звук. Холодный, окончательный, безвозвратный.

Она говорит:

– Давай начнем с Марджори. Какой она была до того, как все произошло?

Я снимаю ее шляпу с головы и верчу на пальце. Центробежная сила вращения либо позволит шляпе удержаться, либо отправит ее в полет на другую сторону комнаты. Я задаюсь вопросом, в каком месте этого обширного дома может очутиться шляпа.

Я произношу:

– Моя Марджори… – Пауза. Я не знаю, как объяснить ей, что моя старшая сестра так и не повзрослела за последние пятнадцать с чем-то лет, и что момента «до того, как все произошло» никогда не было.

Глава 2

Самая последняя девушка

Да, это всего лишь БЛОГ! (Как старомодно!) А может быть САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ДЕВУШКА[3] – лучший блог из всех существовавших!?!? Исследуем все, связанное с хоррором и ужасами. Книги! Комиксы! Компьютерные игры! Телепрограммы! Фильмы! Уроки! Все, от кровавых, чернушных и аляповатых ужастиков до напыщенного и заумного артхауса. Опасайтесь спойлеров. Я БУДУ ВАС СПОЙЛЕРИТЬ!!!!!

Автор: Карен Бриссетт

Понедельник, 14 ноября 20__ г.

«Одержимая». 15 лет спустя:

Эпизод 1 (Часть 1)

Знаю, в это трудно поверить, но любимое всеми (ну, по крайней мере мной) реалити-шоу «Одержимая», потерпевшее полное фиаско, вышло на телеэкраны пятнадцать лет назад. Блин, пятнадцать лет назад, представляете? Хорошее было время: слежки со стороны АНБ[4], торренты, краудфандинг и докризисная экономика!

Нам потребуется лодка побольше[5], чтобы разобрать все шесть эпизодов этого шоу. Нам будет о чем поговорить. Да обсуждения одного только пилотного выпуска хватило бы на целую диссертацию. Все, не могу больше ждать! Вы тоже не можете больше терпеть! Карен, прекрати дразнить насссссссс!!!!

Добавить голос от автора: Еще в середине 2000-х гг. замена телешоу в разгар осеннего сезона/праздничного периода означала закрытие программы. Однако после успеха «Утиной династии» и многих других так называемых «реднек-реалити-шоу» на кабельном телевидении в любой момент в сетку вещания мог неожиданно попасть сериал, который станет хитом.

(Лирическое отступление: эти «реднек-реалити-шоу»[6] – предельно мещанская терминология! – восполнили нехватку комедий и драм о синих воротничках… вспомните «Зеленые просторы» или «Придурков из Хаззарда», нет, я тоже не смотрела.)

Discovery Channel поставил многое на «Одержимую», хотя на первый взгляд сериал не походил на типичную программу о реднеках. Место действия шоу (да, я использую слова «место действия», поскольку я подхожу к этой программе как к художественному вымыслу, потому что, как и другие телевизионные «реалити-шоу», это и есть художественный вымысел) – благопристойный пригород Беверли, штат Массачусетс. Обидно, что семейство Барретт не могло обосноваться в окрестном городке Салем, где, как вы знаете, в былые времена посжигали всех ведьм. Настоящим прошу и умоляю, чтобы выпустили сиквел с местом действия в Салеме, ну пожалуйста! Шучу, конечно, но разве не было бы весьма кстати, если бы события «Одержимой» происходили в городке, который печально известен пытками и убийствами «безнравственных» молодых женщин? Впрочем, я отвлеклась… Так вот, на первый взгляд в шоу нет реднеков, нет заводей, нет водоемов с каймановыми черепахами, нет простецких нравов, нет народных премудростей, нет облаченных в рабочие комбинезоны парней с окладистыми бородами. Барретты – типичная семья среднего класса, жившая в те времена, когда средний класс стремительно сокращался. Собственно, увядающая среднеклассовость этой семьи во многом и привлекала к шоу синих воротничков и опустившихся неудачников. Многие американцы думали и продолжают думать, что они принадлежат к среднему классу, даже если это не так. Им отчаянно хочется верить в средний класс и в ценности буржуазного капитализма.

Итак, перед нами семья, будто бы списанная из ситкомов 1980-х гг. (в стилистике «Семейных уз», «Кто здесь босс?», «Трудности роста») и держащая оборону от внешних сил (как реальных, так и вымышленных). Большая удача «Одержимой» в деле привлечения аудитории синих воротничков была связана с образом Джона Барретта, безработного отца сорока с чем-то лет. Финансово семья, как и многие другие, была в полном дерьме, мягко говоря. Барретт девятнадцать лет трудился на компанию-производителя игрушек Barter Brothers, но был уволен после того, как предприятие выкупила корпорация Hasbro, закрывшая фабрику, которая работала на протяжении восьмидесяти лет в Салеме (ага, снова Салем! Куда подевались все ведьмы?). У Джона не было высшего образования и работал он на том предприятии с девятнадцати лет, сначала – на сборочном конвейере. С течением времени он постепенно поднимался по игрушечной карьерной лестнице и в конечном счете возглавил экспедиционный отдел. За двадцатилетнюю каторгу он получил выходное пособие в размере оклада за тридцать восемь недель, которое он умудрился растянуть на полтора года. Однако Барреттам едва хватало средств, чтобы содержать двух дочерей и большой дом, оплачивать налог на недвижимость и материально обеспечивать все надежды, обещания и желания, которые предполагает образ жизни среднего класса.

Пилотный эпизод открывается пересказом невзгод Джона. Блистательный ход сценаристов/продюсеров/создателей шоу! Начать одной из множества реконструкций эпизодов одержимости было бы слишком банальным и, если уж честно, нелепым ходом. Вместо этого нам показывают зернистые черно-белые фотографии фабрики, где работал Джон, в период ее расцвета, и счастливых работников, которые мастерят игрушки из поролона и резины. Потом мы видим монтаж, где изображения сменяют друг друга с почти не воспринимаемой сознанием скоростью: политики в Вашингтоне, озлобленные митингующие движения «Захвати Уолл-стрит», собрания Движения чаепития, таблицы и графики с данными по безработице, хаотичные судебные заседания, возмущенные говорящие головы, люди, покидающие со слезами на глазах фабрику Barter Brothers. Уже с первой минуты сериала мы становимся свидетелями новой и уже до боли знакомой американской экономической трагедии. Шоу исключительно реалистичными средствами создает атмосферу серьезности происходящего и одновременно тревожности при первом же знакомстве с Джоном Барреттом, олицетворением нового стерилизованного постмиллениумного мужчины, живого символа развала патерналистского общества. И, Бог мой, надо отдать ему должное, играл роль символа он отлично, не так ли?

Тьфу, я не планировала открывать эту серию постов о ТОМ шоу рассуждениями о политике. Обещаю, в конечном счете я доберусь и до увлекательного и кровожадного хоррора. Вам придется потерпеть меня… ТАК ПОВЕЛЕВАЕТ КАРЕН!!!

Если «Одержимая» желала идти по стопам огромного количества своих предшественников – архиконсервативных фильмов и хорроров об одержимости злыми духами, то она решилась опереться в повествовании на поникшие плечи подавленного главы семьи. Посыл был вполне очевиден. Папа Барретт сидел без работы. Соответственно, семья и общество в целом находились в состоянии полномасштабного разложения. В подводке о бедной маме, Саре Барретт (непоколебимой кассирше в банке), даются только обрывочные справочные данные. Лишь позже в пилотной серии мы узнаем, что она единственная кормилица семьи, когда она вскользь упомянет о работе во время интервью-исповеди (видите, что они придумали для этого сегмента шоу????). Саре во вступлении практически отводится роль предмета реквизита. Мы видим монтаж из свадебных фотографий и фотографий дочерей, Мерри и Марджори.

На фотографиях все улыбаются и выглядят счастливыми, однако на заднем плане уже звучит зловещая музыка… (пам, пам, ПАМ!)

Глава 3

Я объясняю Рэйчел, что не было какой-то точки отсчета, «нулевой отметки» в произошедшем с Марджори и нашей семьей.

Даже если такой момент и был, я о нем не знала в возрасте восьми лет, да и нынешней мне с высоты моей почти четверти века не удавалось взглянуть на прошлое ясным взглядом. Что еще хуже – воспоминания перемешиваются у меня и с кошмарами, и с экстраполяцией, и с искаженными пересказами моих бабушек, дедушек, тетушек и дядюшек, и с городским фольклором, и с враньем, которое распространяется в СМИ, массовой культуре и почти беспрерывном потоке контента сайтов, блогов и каналов YouTube, которые посвящены телепередаче (стоит признаться, что я читаю в онлайне гораздо больше материалов, чем стоило бы). Все это неизбежно путается с тем, что я знала тогда, и с тем, что я знаю теперь.

В некотором роде факт, что моя личная история, в буквальном и в переносном смысле терзаемая внешними силами, не принадлежит мне, вызывает не меньший ужас, чем то, что произошло в действительности. Почти.

Приведу небольшой пример прежде, чем мы перейдем к рассказу.

Когда мне было четыре года, мои родители сходили два раза на «Встречи супругов»[7], которые проходили в выходные дни при поддержке церкви. По рассказам, полученным через вторые, третьи и даже четвертые руки, я узнала, что настоял на этом папа. Он надеялся, что программа поможет им с мамой преодолеть сложный период в браке и вернуть Бога в их отношения и жизни. К тому времени мама уже не была католичкой, да и вообще не исповедовала какую-либо религию. Она была настроена категорически против этой затеи, но все же сходила на встречи. Почему она согласилась – тема, открытая для выстраивания любых предположений. Мне или кому-то другому она так и не объяснила почему. То, что я сейчас об этом говорю, крайне смутило бы ее. Первые выходные прошли неплохо. Они жили в треугольном доме-шалаше, гуляли в лесу, участвовали в групповых беседах и выполняли упражнения по выстраиванию диалога. Каждая супружеская пара поочередно записывала и потом озвучивала ответы на вопросы о брачной жизни. Темы часто представлялись в контексте какой-нибудь притчи или отрывка из Библии. По всей видимости, со вторыми выходными все пошло не так гладко. Мама ушла прямо с общего собрания; поговаривают, что папа перед лицом всех собравшихся сослался на строфы «Ветхого Завета» о женах, которые должны повиноваться мужьям[8].

Суть в чем? Есть вероятность, что бегство мамы в тот уикенд – большое преувеличение. Мои родители в самом деле прервали вторую часть программы и, в конечном счете, провели ночь в казино где-то в штате Коннектикут. Кроме того, хотя известно, что папа вновь обрел религию, когда мы были постарше, ни он, ни мы не посещали католическую или любую другую церковь многие годы до попытки проведения обряда экзорцизма. Упоминаю все это я для того, чтобы рассказ был точный и без отрыва от контекста. Плюс, вполне возможно, что папа вообще не цитировал Библию (вне зависимости от того, сколько людей верит в обратное).

В то же время я не хочу исключать вероятность того, что папа все-таки бросил маме те оскорбительные строфы. Это вполне в его духе. Все остальные детали этой истории легко представить: мама пулей вылетает из их домика, папа бежит следом, моля о прощении и принося глубочайшие извинения, а затем увозит ее в казино, чтобы загладить свою вину перед ней.

Впрочем, все это не важно. Я помню о тех «Встречах супругов» только то, что мои родители уехали куда-то далеко, пообещав скоро вернуться. В четыре года я запомнила лишь слово «далеко». Я не имела никакого представления о расстоянии и времени. Я только понимала, что они «далеко». Это слово звучало необычайно зловеще, как мораль из басен Эзопа. Я была уверена, что они покинули нас, поскольку им надоело, что я ем пасту без соуса. Добавляя масло и перец к макаронам в форме рожков (именно такую пасту я предпочитала), папа неизменно ворчал, что он не понимает, как мне может не нравиться соус. Пока они были далеко, за мной и Марджори присматривала младшая сестра папы, тетушка Эрин. С Марджори-то все было в порядке, а я была слишком перепугана и взволнована, чтобы нормально спать. Я тщательно выстраивала караулы игрушечных животных в изголовье моей кровати, пока тетушка Эрин пела мне песню за песней. Со слов самой Эрин, не имело значение, что именно она пела, главное – чтобы это было что-то, что я слышала по радио.

Ладно, я обещаю не снабжать мой рассказ дальнейшими примечаниями с указаниями на все источники информации (как противоречивой, так и иной). В этом вступлении я просто хочу показать, как это все запутанно и как все может усложниться дальше.

Откровенно говоря, если абстрагироваться от влияния всех внешних факторов, я помню несколько вещей в самых мельчайших подробностях, столь ужасающих, что я боюсь затеряться в лабиринте воспоминаний. Есть моменты неясные и непонятные для меня. Будто бы я пытаюсь разобраться в чужих мыслях. Боюсь, в моей голове хронология и события запутались и исказились.

Итак, все же давайте начнем снова, просто держа все это в уме.

Я хочу сказать этой не особо связной преамбулой, что я силюсь найти подходящее место для начала рассказа.

Впрочем, начало уже положено, не так ли?

Глава 4

Посреди спальни у меня стоял картонный домик для игр. Он был белый, с черными полосками, которые обозначали шиферную крышу, и с нарядными лотками для цветов под окошками со ставнями. Наверху была приземистая кирпичная труба, явно маловатая для Санты. Впрочем, к тому времени я уже не верила в Санту, лишь притворяясь, что все еще верю, чтобы угодить другим людям.

По идее, мне нужно было раскрасить белую основу моего картонного домика, но я этого не сделала. Мне как раз нравилось, что домик стоит весь белый под лазурным небосводом голубых стен моей комнаты. Фасад так и оставался нераскрашенным, зато внутри у меня было уютное гнездышко: все пространство усыпано одеялами и мягкими игрушками, а стены увешаны рисунками, изображавшими меня и родных в различных сценах и образах (Марджори чаще всего представала как воинственная принцесса).

Я сидела с книгой на коленях внутри моего картонного домика за плотно закрытыми окнами и дверкой. В руке я сжимала маленький складной фонарик для чтения.

Свинки с их несуразными пикниками меня никогда особо не волновали. Восторга у меня не вызывали и нелепые бананомобили, огурцы-машины и хот-доги на колесах. Лихач за рулем Пес Динго и бесконечно преследующая его офицер полиции Флосси порядком раздражали меня. Мои глаза вечно пытались найти этого пройдоху, Золотого Жучка, хотя к тому моменту я уже давным-давно нашла и запомнила все места, где он был: за рулем желтого бульдозера на обложке, потом в самой книжке – сзади, в грузовике козлика Микеля Анджело, и на водительском месте красного Volkswagen Beetle, который рассекал воздух на буксире грузовика-тягача. Чаще всего все, что было видно, – лишь пара желтеньких глаз, взирающих на меня из окна машины. Папа рассказывал, что когда я была совсем маленькой, я доводила себя до исступления, если у меня не получалось найти Золотого Жучка. Я ему верила, хотя мне было непонятно, что значит «дойти до исступления».

Мне было восемь лет – уже слишком взрослая, чтобы зачитываться книжкой «Машины, грузовики и все, что ездит» Ричарда Скарри[9], о чем мне постоянно напоминали родители. Самые большие тревоги семьи Барретт прежде, до событий с Марджори, были связаны с тем, что я читала или не читала. Родители беспокоились, что, несмотря на заверения нашего врача, мой левый глаз не укреплялся и не успевал за соседом в глазнице справа. Они предполагали, что именно из-за этого в школе я училась так себе и не проявляла интереса к книгам, которые больше подходили мне по возрасту. Читала я как раз хорошо, но интересовали меня больше всего истории, которые мы с сестрой придумывали сами. Маму и папу я успокаивала, расхаживая повсюду с состоящими из детских рассказов «хрестоматиями», как называла их учительница нашего второго класса миссис Халбиг. Я изображала, что читаю и книги для ребят постарше. Чаще всего я носила с собой что-нибудь из тех нескончаемых серий слащавых приключенческих книг, где все повороты простоватых сюжетов раскрывались уже в названии и где повествование обычно было завязано на некоей волшебной твари. Мне не составляло труда ответить на вопрос мамы, о чем эта книжка.

Так что я не читала и не перечитывала вечно одни «Машины, грузовики и все, что ездит». Поиски Золотого Жучка в тишине моего уединения были ритуалом, которым мы с Марджори предваряли добавление новой истории в книгу. Прямо на страницах книги мы уже вписали десятки сюжетов, которые затрагивали почти всех эпизодических персонажей, населявших мир Ричарда Скарри. Конечно же, все истории я не помню, однако была история о кошке, чья машина застряла в луже патоки. Коричневая масса пролилась из автоцистерны, для удобства снабженной надписью черными буквами «Патока». На кошкиной мордочке я пририсовала массивные очки в черной оправе. Точно такие, какие я носила сама. Эти же очки появлялись у всех персонажей, для которых мы писали истории. В пустое место вокруг кота и автоцистерны с патокой я вписала своим мелким аккуратным почерком (но жутко безграмотно) следующий сюжет: «Кошка Мерри опаздывала на работу на обувную фабрику, и тут бац – умудрилась застрять в вязкой патоке. Она так разозлилась, что у нее с головы слетела шляпа! Она простояла в патоке не один день и не одну ночь. Она так и стояла посреди дороги день за днем, пока ей на помощь не пришли множество дружелюбных муравьев, которые съели всю патоку. Кошка Мерри была в восторге и пригласила муравьев к себе домой, где она построила для них огромную муравьиную ферму, чтобы они остались жить с ней. Кошка Мерри постоянно с ними разговаривала, придумывала им имена, начинающиеся на букву М, и всегда давала им их самую любимую еду. Патоку!».

Истории в моей книжке Скарри были короткие и фантастичные со странно счастливыми или вселяющими надежду концовками. Сюжеты в основном придумывала Марджори, которая, естественно, всех персонажей-животных называла моим именем.

Обнаружив Золотого Жучка на последней картинке, я пулей выскочила из моего картонного домика. С книгой в руках я выбежала из спальни и понеслась по длинному коридору в сторону комнаты Марджори. Я специально бежала босиком и сильно топала ногами по паркету, чтобы она услышала, как я приближаюсь. Не предупредить ее о моем наступлении было бы нечестно.

Той осенью у нас дома был введен абсолютно новый режим приватности. Марджори стала закрывать дверь в свою спальню, что следовало понимать как «Мерри, держись подальше, а то я за себя не ручаюсь!». Дверь обычно была заперта, когда она делала домашку, и по утрам, когда она собиралась в школу. Марджори было четырнадцать лет. Она училась уже в 9-м классе школы[10]. Новоиспеченная старшеклассница теперь утром тратила гораздо больше времени на сборы, чем в только недавно закончившемся детстве. Она оккупировала ванную комнату на втором этаже и потом уединялась в своей комнате вплоть до того момента, пока ожидающая ее в холле мама не начинала орать, что мы опоздаем в школу или на некую встречу по милости Марджори, которая ведет себя слишком высокомерно и «хватит уже прятаться в своей раковине». Я неизменно хихикала, когда слышала последнее, потому что мама выдавала всю эту тираду настолько быстро, что слова превращались в сплошной поток образов. Я каждый раз разочаровывалась, когда самая что ни на есть обычная Марджори, не спрятанная за створками морской ракушки, стремительно сбегала вниз по лестнице.

Был ленивый субботний день, так что я не ожидала, что дверь в ее спальню будет закрыта. Как и любая младшая сестра, я максимально уважала желание Марджори не держать дверь в комнату открытой, но Марджори определенно должна была услышать, как я несусь по коридору.

Слегка запыхавшись после бега, я остановилась перед большой дверью в спальню Марджори. Это была единственная дверь в нашем старом доме, которую мы не меняли. Дверь из массива дуба, выкрашенная в тон с полом в темный цвет, была той же толщины, что и стена, и могла спокойно выдержать натиск и полчищ варваров, и таранов, и маленьких сестричек. Дверь в спальню Марджори сильно отличалась от моей дверки-дешевки из пиломатериалов, которую с разрешения родителей я могла украшать и осквернять на свое усмотрение.

Ну и что с того, что это дуб? Так как это была суббота, я имела полное право в рамках четко обозначенных нами в ходе долгих дискуссий договоренностей постучаться в дверь к Марджори. Я так и сделала. Поднеся сложенную в рупор руку ко рту, я прокричала в замочную скважину:

– Читать пора! Ты мне обещала вчера!

До меня донесся ее пронзительный смех. Она, казалось, была в восторге, что ей что-то сойдет с рук.

– Что тут смешного? – Я грозно нахмурилась. Все внутри меня как-то неприятно сжалось. Дверь, видимо, была забаррикадирована, потому что она решила подшутить надо мной, писать со мной новый сюжет она явно не собиралась. Я снова выкрикнула: – Ты же обещала!

Марджори наконец ответила своим обычным голосом, от которого уже не было того впечатления, как от смеха, звучавшего, будто бы она надышалась гелием.

– Ладно, ладно. Проходите, мисс Мерри.

Я позволила себе небольшой победоносный танец, который я подсмотрела у Губки Боба. «Ура! Ух!». Я прижала книгу подбородком и удерживала ее у груди локтями, поскольку уронить ценный груз на пол я не хотела (плохая примета для книг). Для поворота дверной ручки мне нужны были обе руки. Потребовалось более одного удара плечом в неподатливую дверь и, наконец, под звуки моего собственного кряхтения я все же пробилась внутрь спальни.

Поскольку я была убеждена, что буду такой же, как Марджори, когда вырасту, посещение ее комнаты казалось мне взглядом в мое собственное будущее, которое походило на живую карту с постоянно меняющимися очертаниями. Марджори все время переставляла местами кровать, комод, письменный стол, разнообразные книжные шкафы и ящики из-под молочных бутылок, которые служили хранилищами новейших атрибутов ее жизни. Она также меняла местами постеры, календарь и украшения в виде небесных тел на стенах. Следуя примеру сестры, я каждый раз устраивала перестановку и в моем картонном домике. Правда, ей я об этом никогда не рассказывала.

В ту субботу кровать в комнате Марджори была задвинута до самого упора в дальний угол, прямо под единственное окошко в комнате, где вместо занавесок уже висела простая тонкая кружевная завеса белого цвета. Наложенные друг на друга постеры неаккуратно висели в произвольном порядке на стене напротив ее кровати. Все остальные стены были голые. Ее комод и зеркало были сдвинуты в другой угол, а книжные шкафы, прикроватная тумбочка и ящики из-под бутылок с молоком расставлены по оставшимся углам так, что середина комнаты оставалась полностью свободной от вещей. На чертеже обстановка комнаты была бы похожа на букву «X», но без крестика по центру.

Я медленно вошла в комнату на цыпочках, чтобы не задеть ненароком какую-нибудь невидимую мину замедленного действия и вызвать гнев Марджори, перемены настроения которой было все сложнее предугадывать. Любая предполагаемая провинность с моей стороны могла привести к ссоре, которая заканчивалась или слезами и моим бегством в картонный домик, или грубоватыми попытками папы выступить посредником между мной и сестрой. Папины увещевания обычно сводились к тому, что он орал громче и дольше нас обеих (в этом ему равных не было). Я остановилась посередине комнаты, ровно по центру «X». Мое сердце громыхало, как попавшая в сушилку монетка. Но я получала несказанное удовольствие от каждой секунды происходящего.

Марджори сидела, скрестив ноги, на кровати, спиной к окну. Пробивавшийся снаружи сероватый свет оттенял ее силуэт. На ней была белая футболка и новенькие треники, которые она получила от своей футбольной команды. Треники были оранжевого цвета, напоминая о Хэллоуине. Сбоку на одной из штанин была черная трафаретная надпись «Пантеры». Темно-каштановые волосы Марджори убрала в тугой хвостик.

На коленях у нее лежала большая книга. Под словом «большая» я имею в виду не толстая, как словарь, а широкая: разворот книги полностью закрывал ее скрещенные ноги. Длинные и крупные страницы книги были красочно оформлены. По формату каждая страница книги была примерно того же размера, что и книжка Скарри, которую я все еще держала у груди, будто бы отгораживаясь щитом.

Я сказала:

– Откуда она у тебя?

Вопрос был явно лишним. Очевидно, что у Марджори в руках детская книжка, значит, – это одна из моих книжек.

Марджори верно уловила судорожные мысли, витавшие у меня в голове, и начала тараторить со скоростью четыреста слов в минуту.

– Только прошу тебя, Мерри, не злись на меня, умоляю. Мне просто пришла в голову замечательная история, и я поняла, что для нее не хватит места в твоей книжке. У нас же уже там есть история про патоку, помнишь? Извини, уже раскрыла часть сюжета. Да, это еще одна история о патоке, но она абсолютно другая, Мерри, скоро сама убедишься в этом. Да к тому же книжка Скарри уже скорее всего заполнена до конца, и нам пора взяться за другую книгу. Поэтому я сходила к тебе в комнату. И знаешь, Мерри, я нашла идеальную книгу! Я понимаю, что неправильно было заходить к тебе в комнату без спроса, особенно когда я знаю, что рассердилась бы на тебя, если бы ты так пришла ко мне. Прости-прости, малышка Мерри, но ты только посмотри, что я написала и нарисовала.

Лицо Марджори было сплошной улыбкой с белоснежными зубами и широко открытыми глазами.

– Когда ты заходила ко мне в комнату? – Мне совершенно не хотелось ругаться, но мне нужно было понять, как она умудрилась пробраться в мою спальню. Я постоянно отслеживала, в какой части дома находилась Марджори, и когда ее дверь была заперта, я всегда направляла одно ухо как локатор в сторону ее комнаты, ожидая, когда дверь снова откроется со скрипом.

– Я прокралась, пока ты играла у себя в домике.

– Нет, этого не может быть. Я бы услышала.

Ее улыбка резко сменилась ухмылкой.

– Мерри. Это было поразительно просто.

Я охнула с тогда свойственной мне актерской наигранностью, уронила книгу и собрала руки в кулачки.

– Неправда!

– Я услышала, как ты говоришь сама с собой и игрушками, и тихонько вошла на цыпочках. Конечно же, пришлось сдерживать дыхание, чтобы не выдать себя. Я порыскала у тебя среди книжек, а потом я даже заглянула через трубу к тебе в домик, где ты все еще разговаривала сама с собой. Я была эдакая великанша, которая подумывает о том, не раздавить ли крестьянский домик. Но я оказалась доброй великаншей. Рррррр!

Марджори спрыгнула с кровати и стала со стуком шагать по комнате.

– Фи-фай-фо-ферри, чую вонючие ножки девочки Мерри.

Я крикнула в ответ:

– Это у тебя вонючие ноги! – Я захохотала, сама разразилась потрясающим рыком и стала носиться вокруг нее, уклоняясь от ее слишком медлительных «великанских» рук, тыча в бока сестры пальцами и шлепая ее по попе. Наконец, она подхватила меня на руки и повалилась на кровать. Я успела залезть к ней на спину и обхватить ее шею.

Марджори потянулась за мной, но не смогла меня успокоить.

– Ты слишком сильно дергаешься! Ладно, хватит, Мерри. Пора заняться нашей историей.

Я выкрикнула «Йей!», хотя у меня и было чувство, что меня переиграли. Марджори легко отделалась, хотя она умудрилась пробраться ко мне в комнату, выкрасть книжку и, что хуже всего, подслушать мой разговор с собой.

Марджори подтянула к себе на колени книгу. Она называлась «Вокруг света». На каждой странице была представлена оживленная рисованная сцена настоящего города или страны. Об этой книге я не думала уже давно, что уж говорить о чтении. Она никогда не была среди моих любимых.

Я ухватилась за книгу, но Марджори резко оттолкнула мои руки.

– До того, как ты посмотришь на мои художества, тебе нужно послушать историю.

– Хорошо. Рассказывай! – Я была почти вне себя от возбуждения.

– Помнишь, когда мы посещали этим летом океанариум и Норт-Энд в Бостоне[11]?

Конечно же я помнила: сначала мы побывали в океанариуме, где Марджори и я, прижавшись лицами к стеклу трехэтажного резервуара в форме трубы, выжидали, пока мимо нас не проплывет одна из местных крючкозубых серых акул. Позже хмурая я болталась с поникшими руками (как щупальца у медузы) по сувенирному магазину после того, как мама и папа отказались купить мне резинового осьминога. Потом мы прогулялись до Норт-Энда и поужинали в каком-то модном ресторане с черными скатертями и белыми льняными салфетками. По дороге к крытой парковке мы наткнулись на кондитерскую, которая считалась лучшей в Бостоне. Мама заказала нам канноли[12], но я отказалась их есть, заявив, что они похожи на раздавленных гусениц.

Марджори начала:

– Итак, эта история произошла где-то сто лет назад в Норт-Энде. В те стародавние времена всю патоку хранили в огромных металлических цистернах высотой метров пятнадцать и шириной метров двадцать пять с лишним – гигантских, как целые здания. Патоку завозили поездами, а не грузовиками, как у тебя в книжке. – Марджори сделала паузу, чтобы удостовериться, что я слушаю ее. Я внимала ей, хотя мне и хотелось узнать, зачем людям было нужно так много патоки, которую я раньше видела только на страницах книги Скарри. Но я ничего не спросила. – Была середина зимы. Больше недели до начала истории стояли жуткие морозы. Было так холодно, что когда люди выдыхали, то пар в виде облачков сразу же замерзал прямо в воздухе, падая и разбиваясь на кусочки о землю.

– Круто. – Я изобразила, будто бы выдыхаю такое же обледеневшее облачко изо рта.

– Но после этого долгого мороза в Бостоне наступил один из тех странных зимних дней, когда неожиданно становится очень тепло. Жители Норт-Энда поговаривали: «Какой же замечательный день!» и «Не правда ли, самый прекрасный день в жизни?». Было так тепло и солнечно, что многие люди, оставив пальто, шляпы и перчатки дома, высыпали на улицу, и в их числе – десятилетняя Мария ди Стасио, которая вышла в любимом свитере, том самом, с дырочками на локтях. Она играла в классики. Ее братья подтрунивали над ней, но не делали ничего сверх обычной для них жестокости, поэтому она не обращала на них внимания.

Вдруг до всех в городе донесся какой-то рокот; никто не понимал, что происходит. Тем временем из цистерны с патокой выстрелили заклепки, металлические листы сложились, как листы оберточной бумаги, и сладкая липкая патока потекла во все стороны. Огромная волна покатилась по Норт-Энду.

– Ого. – Я нервно хихикнула. От образа огромной паточной волны захватывало дух. Но в этой истории было как-то слишком много странностей. Марджори говорила о конкретном времени и месте, а вместо смешных зверушек из книжки Скарри основными персонажами стали люди, которые не были названы в мою честь. К тому же история как-то слишком затянулась, и мне ни за что не удалось бы все это записать в книжке. Куда можно было бы вместить всю эту историю?

– Волна поднялась на высоту четыре с половиной метра и сокрушала всех и вся на своем пути. Она погнула стальные балки на Атлантик-авеню, переворачивала вагончики на железной дороге, вырывала здания из фундамента. Патоки на улицах было по пояс. Подхваченные волной лошади и люди тщетно пытались высвободиться из потока, но чем больше они сопротивлялись ему, тем сильнее застревали.

– Подожди секунду… – Я прервала ее. Что же происходило с этой историей? Обычно я могла вставить немного от себя в сюжет. Я высказывала свое неудовольствие или качала головой, и Марджори возвращалась к прошлому эпизоду, меняя историю, пока она не приходилась мне по вкусу. В этот же раз, вместо того, чтобы попросить ее начать с начала, я спросила: – А что случилось с Марией и ее братьями?

Марджори перешла на шепот:

– Когда цистерна взорвалась, братья Марии убежали в поисках безопасного места. Она тоже пыталась унести ноги, но бежала слишком медленно и обогнать поток не могла. Первой ее настигла тень волны, взобравшаяся по задней части ее ног и вверх по ее любимому свитеру к голове. Патока закрыла собой солнце, и самый прекрасный день сменила тьма. А потом Марию догнала и сокрушила и сама волна.

– Что? Она умерла? Зачем ты это говоришь? Какая ужасная история! – Я спрыгнула с кровати и засеменила, чтобы подобрать валявшуюся на полу книжку Скарри.

– Знаю. – По голосу Марджори можно было бы подумать, что она соглашается со мной, но ее рот снова растянулся в улыбку, а глаза сияли. Она выглядела гордой собой, будто бы только что рассказала самую лучшую из всех историй.

Я снова плюхнулась на кровать, усевшись напротив Марджори.

– Как ты могла придумать что-то подобное?

– Я ничего не придумывала. Это реальная история. Она на самом деле произошла. Мария и еще двадцать человек действительно погибли под волной патоки в Бостоне.

– Это выдумка, такого не было.

– Нет, это было.

– Не было!

– А вот и было.

После еще двух заходов спора в том же духе я все-таки уступила.

– Хорошо. Кто тебе об этом рассказал?

– Никто.

– Тогда ты узнала об этом из Интернета? Ты же понимаешь, не все, что пишут в Интернете, правда. Моя учительница говорит…

– Ты сама можешь посмотреть про затопление патокой в Интернете, я уже проверяла, там есть вся информация. Ну, по крайней мере, по большей части. Но узнала я об этом не из Сети.

– Тогда где?

Она пожала плечами, потом захихикала, перестала и снова пожала плечами.

– Не знаю. Проснувшись вчера, я просто знала об этой истории, будто она всегда была у меня в голове. Мне кажется, так бывает со всеми сюжетами. Даже из реальной жизни. Я понимаю, это неприятная, ужасная, нехорошая история, но я… Я не могу не думать о ней, понимаешь? Я представляю себе, как это ощущалось тогда, каково было бы мне на месте Марии, видеть, вдыхать, слышать и чувствовать то же, что и она в ту секунду, когда над ней нависла волна. Прости, не получается это объяснить. Я просто хотела рассказать тебе об этом, Мерри, поделиться с тобой историей. Понимаешь? – Она добавила в голос металла, который звучал всякий раз, когда она сидела над домашним заданием или кричала мне, чтобы я отстала от нее. – Ты можешь принять это, мисс Мерри?

– Наверно. – Я не верила ей и не понимала, почему она так силилась убедить меня, что об этой истории она узнала не из Интернета. Мне уже было восемь лет, и я больше не была наивной девчушкой. Когда я была совсем маленькой, Марджори рассказывала мне, что все вещи в ее комнате менялись местами сами по себе ночью, пока она спала. Причем она сообщала мне об этом с такой серьезностью, изображая досаду и потрясение, что я переживала вместе с ней ту же досаду и потрясение. Мои эмоции разрастались до почти критических значений, но как раз в тот момент, когда грозили политься слезы, Марджори умела остановить меня одной фразой: «Да ладно тебе, шучу я, шучу. Не переживай, Мерри-мартышка». Мне не нравилось, когда она называла меня «Мерри-мартышка».

– Посмотри, что я нарисовала. – Марджори придвинулась к месту, где я сидела, раскрыла «Вокруг света» и положила книгу нам обеим на колени. На страницах был изображен Амстердам, но она хорошенько потрудилась и переписала буквы названия, чтобы превратить подпись «Амстердам» в некое подобие «Бостона». Она нарисовала гигантскую цистерну, спереди у нее зияла ужасающая дыра с зазубринами, из которой на город изливались струи накаляканной коричневым фломастером патоки. Марджори также изобразила облаченных в спортивные курточки и при галстуках кошек и собак в стиле Ричарда Скарри. Завязшие в патоке животные барахтались, пытаясь спастись. Волна патоки нависла над обреченным поездом, его пассажиры, тоже переделанные в кошек и собак, вопили от ужаса.

Мне хотелось ударить Марджори, двинуть по ее тупому улыбающемуся лицу. Она издевалась надо мной, над моей глупенькой книжкой с ее нелепыми историями. И все же я не могла отвести глаз от страницы. Это было жуткое зрелище, которое сулило мне кошмары, но в этом безумии было что-то завораживающее.

Марджори сказала:

– Смотри. Вон Золотой Жук. – Она указала на желтенькую фигурку с перечеркнутыми глазками и протянутыми в поисках помощи тоненькими как прутики ручками, которые вздымались над паточным потоком. Он одновременно взывал ко всем и ни к кому конкретно.

Я молча захлопнула книгу. Марджори водрузила книгу ко мне на колени и потрепала меня по спине.

– Прости. Может быть, мне не стоило рассказывать тебе эту историю.

Я поспешно, возможно, даже слишком быстро, ответила:

– Нет. Ты можешь со мной говорить обо всем. Рассказывай мне истории. Но можно ли завтра историю, как раньше? Придуманную тобой?

– Да, Мерри. Обещаю.

Я медленно сползла с постели, намеренно стараясь не смотреть в сторону Марджори и глядя на скопление постеров на стене. Сначала, когда я вошла в комнату, я не заметила, что постеры теперь висят на стене внахлест. Виднелись только отдельные фрагменты собранной плеяды певцов, спортсменов и звезд кино. Разрозненные руки, ноги, волосы, пара глаз. Посреди этого коллажа из частей тел, будто бы на самом видном месте, выделялся рот, то ли в улыбке, то ли в злобной гримасе.

– Эй, как тебе мои постеры?

С меня всего этого было довольно. У меня в руках были обе книги, они были невыносимо тяжелыми.

– Так себе, – сказала я, надеясь, что мои слова ее хоть немного заденут.

– Не рассказывай маме и папе, они взбесятся. Но когда я проснулась, клянусь, в моей комнате все было именно так. Если посмотреть на постеры в зеркале…

– Заткнись! Несмешно! – Я выбежала из комнаты. Я не хотела, чтобы она увидела мои слезы.

Глава 5

Мои игрушечные зверушки, расставленные по стратегическим позициям в моей спальне, должны были выполнять роль часовых. Я развернула картонный домик так, чтобы щель для почты глядела на дверь. Оставшуюся часть тех выходных я провела в домике, выглядывая сквозь щелку в полной уверенности, что Марджори придет, чтобы либо извиниться, либо доказать умение пробираться сюда, когда ей заблагорассудится снова выкрасть у меня книжки, либо сделать что-то похуже, например, забраться ко мне в домик и развесить мои рисунки в виде кошмарного коллажа, который получился из ее постеров. Мне всегда удавалось придумать самые различные «что-то похуже».

С каждой утекающей минутой ее непоявления в моей комнате я ощущала все большее параноидальное отчаяние и все больше уверялась в мысли, что она вот-вот придет. Тогда я решилась подготовить ловушку, чтобы застать Марджори врасплох и поймать ее с поличным. По крайней мере, у нее точно были бы проблемы с мамой и папой, ведь она натягивала подростковую мрачную мину каждый раз, завидев меня на подступах к ее комнате. Я сняла пояс со своего махрового фиолетового халата, который я вообще не носила, и привязала его концы к столбику кровати и ручке двери. Пояс натягивался ровно настолько, чтобы через дверь мог свободно протиснуться только человек моей комплекции. Я также поставила поверх приоткрытой двери пустую пластиковую упаковку из-под апельсинового сока так, чтобы та опиралась на дверную раму. Если дверь открывалась больше, чем позволял пояс моего халата, то бутылка должна была сразу же свалиться на пол (а в идеале – на голову открывающего дверь). Марджори никак теперь не могла проникнуть ко мне, не застряв в двери или не устроив гвалт, который я обязательно бы услышала.

Я все же не ощущала себя в полной безопасности, поэтому я еще сконструировала камеры с детекторами движения и ноутбук из коробок от хлопьев к завтраку. Утро воскресенья я провела за проверкой данных по некоей мисс Марджори Барретт. Много всего узнала, скажу я вам.

Хотя Марджори и пообещала рассказать мне настоящую придуманную ей самой историю на следующий день, я намеревалась заставить ее ждать меня на этот раз. Пусть она придет за мной. Поэтому я осталась у себя в комнате и покидала ее только для того, чтобы поесть и сбегать в туалет.

Неудовлетворенная уже проделанной работой, я выстроила башню из книг, в фундамент которой легли «Вокруг света» и «Машины, грузовики и все, что ездит». Было невозможно вынуть ни одну из книг, чтобы не обрушилась вся конструкция. Я сама дважды попробовала вытащить их, и в результате заработала синяк от свалившихся на меня при обрушении башни книжек.

Когда я проснулась в понедельник утром, Марджори уже была в душе, а мои родители бродили по дому, спотыкаясь и бормоча проклятия. Я медленно села в кровати. У меня с груди слетела свернутая бумажка.

Закутавшись в покрывало, я проверила все мои средства обороны. Пояс от халата так и висел, нетронутый, и пустая упаковка из-под апельсинового сока была на месте. Мои игрушечные звери стояли на посту. От меня они получили нагоняй за то, что заснули и умудрились позабыть о службе. Я проверила камеры и компьютер. Ничего. Башня из книг осталась целой и невредимой, однако «Вокруг света» пропала. Ее украли. Вместо нее в основании башни лежала книга «Где тебе предстоит побывать» доктора Сьюза. Она что, просто выдернула книгу, заменив ее другой, умудрившись не уронить башню? Или она терпеливо разобрала башню по частям, взяла нужную книжку и снова собрала конструкцию? Неужели я сама забыла вернуть книгу на место во время моих собственных проверок башни на устойчивость? В любом случае, книги «Вокруг света» просто не было у меня в комнате.

Я ринулась в мой картонный домик и раскрыла свернутую записочку, которую она оставила у меня на груди. Это определенно было письмо от Марджори, а не от мамы или папы, хотя папа и любил попроказничать, когда он был в настроении.

Текст был написан зеленым карандашом.

Мерри-мартышка, я прокрадываюсь к тебе в комнату, когда ты спишь. Это продолжается уже неделями, с конца лета. Ты такая миленькая во сне. Прошлой ночью зажала тебе нос, пока твой ротик, наконец, не открылся, чтобы вдохнуть. Этой ночью – твоя очередь. Прокрадись ко мне в спальню в то время, когда ты должна уже быть в постели. У меня для тебя будет заготовлена новая история. С картинками и всем прочим. Будет весело! Прошу, не злись на меня и просто сделай это.

xoxo

Марджори

Глава 6

Ужинали мы всегда на кухне, а не в столовой. Насколько я могла судить, наш обеденный стол был предназначен не для обедов, а для чистого свернутого белья, которое мы, по идее, должны были потом уносить наверх и аккуратно раскладывать по комнатам, но мы никогда так не делали. Груды одежды были уложены в неустойчивые стопки, которые разрастались до головокружительных высот и превращались в печальные кучки опавших носок и нижнего белья после того, как мы вытягивали из них то, что хотели надеть.

Мама приготовила спагетти и громко вздыхала в сторону моего отца, который все еще сидел за компьютером в гостиной. Все мы прислушивались к предательскому постукиванию клавиш по клавиатуре. Ужин был готов уже минут пять назад. Марджори и я сидели перед полными тарелками свежесваренной пасты, от которых шел пар. Ее спагетти были политы томатным соусом, мои были приправлены растопленным маслом, перцем и запорошены тертым сыром. Мама говорила, что мы не можем есть, пока «он не осчастливит нас своим присутствием». Предполагалось, что запрет для нас приступить к трапезе послужит наказанием ему.

Я схватилась за живот и, покачиваясь на стуле, объявила:

– Я умру, если не поем! Папа, ну, сколько можно!

Затерянная в складках толстовки Марджори сидела вся ссутулившаяся и неряшливая. Она прошептала мне:

– Помолчи, мартышка.

Сказала она это, по всей видимости, достаточно тихо, чтобы услышала ее только я. Во всяком случае, мама, стоявшая прямо за нами, не цыкнула на Марджори.

Папа на цыпочках прошел в кухню и уселся за стол. Меня всегда поражало, как он, такой крупный мужчина, мог передвигаться столь тихо и грациозно.

– Извините. Нужно было проверить пару сообщений. Мне пока еще не ответили изо всех мест, откуда я ждал ответа.

Папа потерял работу уже более полутора лет назад. Сразу же после окончания средней школы он начал работать в Barter Brothers, базирующейся в Новой Англии[13] компании по производству игрушек. После девятнадцати лет каторжной работы он возглавил экспедиционный отдел. Дела у Barter Brothers шли неважно не один год, и папа пережил несколько сокращений штата, однако от продажи фабрики его ничто не могло уберечь: его отправили восвояси. Другую работу он еще не нашел.

Мама заметила:

– Уверена, что все можно было бы сделать и после ужина.

Тем вечером она была особенно беспокойной. Скорее всего, все началось в тот момент, когда они с Марджори вернулись домой. Они куда-то ездили, не знаю уж куда. Не успела захлопнуться входная дверь, а Марджори уже была наверху у себя в комнате. Мама швырнула ключи на кухонный стол и вышла на задний двор покурить. Она выкурила три сигареты. Да-да, я считала. Три сигареты были сигналом: что-то не так.

Наш круглый кухонный стол был светло-коричневого оттенка, который никогда не слыл м