Цвет боли: белый
Темней всего перед рассветом
— Вот так… Это твой последний час! — прошептала женщина.
Несколько мгновений она наблюдала за жертвой, потом вздохнула и поспешила прочь. Оказывается, убивать не так уж трудно…
Звонок дежурному поступил в 7.30 утра. Взволнованный женский голос сообщил, что некая Эмма Грюттен обнаружена мертвой. С большим трудом удалось получить адрес, где совершено преступление, звонившая сквозь всхлипывания твердила только, что это она виновата, она!
Инспектор Мартин Янссон, дежуривший в тот день, вернее, уже готовившийся сдавать дежурство, выругался сквозь зубы. Ну что бы этой бестолковщине не укокошить кого‑то на полчаса позже или хотя бы позже сообщить об убийстве? Нет, выбрала границу между дежурствами, следующему передать не успеют, придется разбираться с этой малохольной… Особое неудовольствие у инспектора вызывало сознание, что это утро пятницы, следовательно, зависнув сегодня, они с напарником Дином Марклундом потеряют все выходные.
Но ворчи, не ворчи, а выбора все равно нет, Мартин махнул рукой Дину:
— Пойдем. Может, там ничего особенного?
Группа уже выехала, и им пришлось отправиться на машине Дина самим. Пока Марклунд крутил по улицам, стараясь каким‑то одному ему ведомым путем вывернуть на Мидсоммаркрансен, Мартин пытался вспомнить, что знает об этом районе. Ему не приходилось заниматься расследованием именно там, все, что инспектор помнил — желтые дома под красными крышами, парк под названием «Лебединый пруд» и фабрику Эрикссон. Рабочий район, никогда не претендовавший на изысканность или особое к себе отношение.
— Дин, нужно где‑то выпить кофе. Жертва не сбежит, свидетельница, если сама позвонила, тоже, а я вот‑вот засну… К тому же группа уже там, пусть пока все осмотрят сами.
Мартин понимал, что такой просьбой портит Марклунду удовольствие, тот любил добираться до места происшествия первым, демонстрируя потрясающее знание города. Но Янссон и впрямь был готов заснуть. В предыдущую ночь у его супруги Жанны болел зуб, она ныла и не давала спать никому, ни в какую, не поддаваясь на уговоры съездить к врачу посреди ночи. Этой ночью у них тоже не было возможности заснуть, бузили наркоманы…
Но Дин, видно, и сам был не прочь выпить кофе, кивнул:
— Сейчас остановимся на заправке «Шелл» при съезде с Хагертенсваген, там попьем и я заодно заправлю бак.
— Как ты помнишь все улочки вне центра?
— В такси работал полгода. Этого хватило, чтобы изучить город.
Они выпили кофе, заметно полегчало, хотя перспектива все выходные заниматься убийством бодрости не добавляла.
— Далеко там Пиндгсваген?
— Нет, рядышком. Скоро будем. Хорошо бы так же скоро обратно. Сказали, что ничего особенного: укокошили при попытке ограбления…
Мартин в ответ только вздохнул. Он по опыту знал, что самое простое и понятное преступление может отнять столько времени, что не только о завтраке, но и об ужине забудешь, причем не на один день…
И впрямь район желтых домов под красными крышами…
На место прибыли быстро, в указанной квартире застали молодую женщину, опухшую от слез, страшный бедлам и труп на полу.
Окинув взглядом место преступления и съежившуюся на табурете в кухне несчастную фигурку, Мартин Янссон поморщился, он терпеть не мог вот такие убийства — нелепые, совершенные в запале, после которых убийцы раскаиваются вполне искренне, но их все равно ждет наказание. Конечно, в суде учтут это раскаянье, но человек может казнить себя куда жестче любого правосудия. Минутное сумасшествие — и вся жизнь насмарку.
Но уже второй, более пристальный взгляд подсказал следователю, что здесь не все так просто. Беспорядок в комнате свидетельствовал о поисках, но не о борьбе. Убитая лежала на полу в довольно странной позе, крови вокруг ее проломленной головы было немного. Патологоанатом, поприветствовав Мартина, хмыкнула:
— Пытались сделать вид, что убили, ударив по голове.
— А в действительности?
— В действительности она умерла от чего‑то другого, удар лишь более поздняя имитация… От чего именно, смогу сказать только после вскрытия.
Янссон кивнул, эта патологоанатом опытная, если уж Агнесс Валин не может с первого взгляда определить причину смерти, то никто другой не сможет. Кроме разве самого убийцы.
Или самой?
Никаких следов взлома и даже борьбы, несмотря на разбросанные вещи, погибшая явно сама впустила убийцу.
Еще раз оглядев комнату, Мартин отправился в кухню, где у стола зареванная молодая женщина, пыталась рассказать Дину Марклунду что же произошло в квартире. Янссон остановился в дверном проеме, все равно в кухоньке его большое тело не поместилось бы, не создав остальным слишком много неудобств. Этого и не требовалось, обычно напарник задавал вопросы вполне толково, но на сей раз задать пришлось только один вопрос:
— Фру Хантер, вы сказали, что это ваша вина…
Женщина сокрушенно замотала головой, пытаясь справиться с очередным потоком слез, ее платочек был мокрым насквозь.
— Я… я… понимаете, если бы я приехала вчера, как она просила, то Эмма была бы жива!
— Эмма это?.. — вмешался Янссон.
Хантер кивнула в сторону комнатки:
— Эмма моя подруга, больше чем подруга, мы лежали вместе в больнице… Эмма из Брекке, — Хантер посмотрела на следователя так, словно тот раньше знал всех в Брекке, но вот забыл и теперь обязан был вспомнить. Не дождавшись нужной реакции на упоминание крошечного городка, подруга убитой сокрушенно вздохнула и продолжила: — Она позвонила позавчера и… просила приехать и поддержать ее… но я не могла. — Женщина прижала руки с мокрым платочком к груди. Мартин машинально отметил, что платок оставил след даже на тонком свитерке. — У моей двоюродной сестры была свадьба… Это уважительная причина?
Она с такой мольбой посмотрела на рослого Янссона, словно от него зависело, признать уважительной причиной чью‑то свадьбу или нет. Оба следователя ничего не понимали. А женщина продолжала сбивчиво объяснять, что никак не могла приехать, потому что свадьба — это так важно… может, не для всех, но для Марты очень важно… в их семье это традиция…
Мартин уже понял, что ничего не добьется, к тому же ему надоели рассуждения о чужой свадьбе, и следователь почти рявкнул:
— Достаточно! Теперь расскажите все толком. Не нужно о двоюродной сестре и свадьбе, расскажите о себе и погибшей.
Как часто бывает, именно громкий голос и резкий тон оказались полезны. Женщина мгновенно прекратила лить слезы и даже комкать в руках платок, выпрямилась и, глядя на Мартина, как на кролик на удава, достаточно внятно объяснила, что убитая — ее подруга Эмма, позвонила еще позавчера вечером и попросила срочно приехать, но она не смогла, потому что… Хантер на мгновение замолчала, видимо сама себя останавливая, чтобы снова не сказать о свадьбе…
— Понятно, вы приехали не вчера, а… когда?
Женщина повернулась к задавшему вопрос Дину Марклунду словно тот был ее спасителем и принялась рассказывать уже ему:
— Я приехала сегодня утром, как только смогла. И сразу сюда. Дверь не заперта, хотя у меня все равно был ключ, но она не была закрыта…
В голосе снова появились истеричные нотки. Мартин вздохнул — если начнет лить слезы, то еще на полчаса. Единственное, что он уже знал точно — перед ним не убийца, такая размазня не смогла бы и муху прихлопнуть, не то что убить горячо любимую подругу, да еще и раскидать вещи по комнате. Она вон даже сидит, старательно подоткнув под себя шерстяную юбку…
Но Хантер справилась с собой и объяснила:
— Эмма лежала вот так… Я сразу поняла, что она неживая…
— Почему?
— У нее глаза открыты и какие‑то стеклянные…
— А кто закрыл? — Мартин вспомнил, что глаза убитой закрыты.
— Я… не смогла видеть ее стеклянные глаза… Нельзя было? Но я сразу вызвала полицию…
Все выглядело как попытка ограбления, словно жертва застала преступника за этим неприглядным занятием и поплатилась жизнью.
Но Мартин разглядывал комнату и не верил в это. Скромная квартирка, хотя и с выделенной кухонькой, обставлена дешевой мебелью, которая явно куплена давным‑давно. Диван в ночное время, видно, служил кроватью, он раскладывался по принципу французской раскладушки. Да и сама жертва тоже выглядела не слишком шикарно.
Янссон наклонился, заглянул под свисавший плед в надежде обнаружить там телефон убитой. Мобильник для следователя на втором месте после самого трупа, он может так много рассказать, что любой следователь старается сразу найти телефон. Под диваном мобильника не было, нашлись только парочка лакричных леденцов и старый талон на метро. Это говорило о том, что диван не слишком часто складывали, скорее всего, вообще этого не делали.
Это, конечно, не бедность, бедным в Швеции можно стать только по собственному горячему желанию, да и то если умело скрывать это от социальных служб, но уровень много ниже среднестатистического.
Янссон невольно пробормотал:
— Что тут красть?
Валин уже все сфотографировала и сказала, что труп можно забирать на вскрытие.
— Окончательные результаты будут, когда проведу обследование. Одно могу сказать точно: это расчетливое убийство, не спонтанное. Она не попала под руку, не сопротивлялась — ее убили.
— Утешили…
Янссон еще раз обошел комнатку, открывая по пути все шкафы и ящики. Ничего примечательного, хозяин квартиры не слишком раскошелился на обстановку, квартирку, видно, снимали не очень состоятельные студенты или вообще иммигранты. Никаких особых мелочей, присущих уютному женскому дому, что невольно наводило на мысль, что она не намеревалась жить в этой норке долго. Почему?
— За что же тебя убили?..
Янссон привык доверять Агнесс Валин, она крайне редко ошибалась, и когда не могла сказать наверняка, разводила руками:
— Я лучше подожду с выводами.
Если уж вынесла свой вердикт, значит, уверена, а если уверена Агнесс, значит, так и есть. Продолжая осмотр, он машинально отмечал все мелочи, которые привлекли внимание (если честно, их было слишком мало) и зачем‑то пытался вспомнить случаи, когда бы ошиблась Агнесс Валин. Не вспомнил.
Мартин смотрел на Эмму Грюттен и пытался понять, какой та была при жизни. Внешний вид многое может рассказать о человеке, но иногда совершенно не соответствует внутреннему содержанию. Интуиция подсказывала, что за неприметной внешностью в данном случае что‑то скрывается. А интуиции Янссон привык доверять даже больше, чем Агнесс Валин.
Худая, даже жилистая. Так бывает. Есть женщины, у которых на боках откладывается каждый съеденный кусочек шпината и чайная ложка обезжиренного йогурта, а есть те, кто, заедая большую упаковку булочек упаковкой мороженого и запивая кофе с тремя ложками сахара, не страдает даже от кариеса, не говоря уже об ожирении.
Жена Мартина относилась к первым, она без конца сидела на всевозможных диетах, потому что ее мама оставалась в шестьдесят такой же стройной, как в двадцать, а Жанне непременно нужно быть «как мама». Мать самого Мартина морщилась:
— Эти француженки все такие…
Словно она знала всех француженок до единой.
От размышлений о жене, матери и всех француженках сразу Мартина отвлек голос Хантер:
— Меня арестуют?
— Если вы ни в чем не виновны, то бояться нечего. Мы во всем разберемся.
Женщина снова залилась слезами. Янссон порадовался, что у его супруги железные нервы, вот чего‑чего, а слез у своей Жанны он не видел ни разу, она не плакала ни от обиды, ни от отчаяния, ни от боли… И Мартин вовсе не был уверен, что это хорошо, но сейчас он предпочел бы вариант своей Жанны…
Конечно, ни арестовывать, ни даже задерживать Хантер они не стали, только попросили пока остаться в Стокгольме. Бедолагу приютила соседка убитой, потому что спать в той самой комнатке, где погибла подруга, Хантер не могла.
Эта же соседка подтвердила, что слышала, как завизжала Хантер, обнаружив труп, как звонила в полицию. У самой женщины в сумочке нашелся билет на экспресс от Эстерсунда, прибывающий рано утром. Патологоанатом назвала время смерти ночное, то есть Хантер говорила правду, к моменту ее появления на Центральном вокзале, подруга уже несколько часов была мертва.
Эмма Грюттен жила одна, ни мужа, ни детей. Единственный источник информации — подруга, то и дело заливающаяся слезами.
* * *
Мы сидели в «Асе», кондитерской на одноименной улице Седермальма. Моя подруга Бритт любит это небольшое кафе‑пекарню не только за богатый выбор кондитерских изделий, но и за возможность поглазеть сквозь стеклянную перегородку на работающих мастеров. Для Бритт священнодействие с тестом и кремом один из самых занимательных спектаклей.
— В Лос‑Анджелесе такого не увидишь!
Не знаю, в Лос‑Анджелесе не бывала, Бритт виднее, все же она уроженка Калифорнии, а в Швеции играет в «возвращение к истокам», поскольку свято верит, что она скандинавка. Отчасти это так, мать Бритт родилась в Швеции, но только родилась. И шведка из моей подруги такая же, как из меня японская принцесса.
Японская принцесса… в этом что‑то есть. Женственная, послушная, даже покорная… Полная противоположность и современной шведке, которая вообще не знает, что такое покорность, и активной американке Бритт, для которой послушание может быть лишь игрой от силы на пару минут.
От мыслей о японском послушании меня отвлекла все та же Бритт:
— Линн, смотри какая машина. В Стокгольме не часто такие встретишь.
О да!.. По Стокгольму не стоят пробки из красных «Феррари». Но даже если бы стояли, именно эту я узнала бы из тысячи других. На машину опиралась женщина, которую мне хотелось забыть или убить, не знаю, что больше — толстушка Хильда. Причем она явно кого‑то ждала и уезжать не намеревалась. Что же нам сидеть в кафе до вечера?
Бритт, заметив, как меня передернуло, отреагировала немедленно:
— Кто это?
— Хильда.
— Та самая? — глаза подруги округлились и просто впились в полноватую фигуру у красной машины.
Я понимала, почему Хильда так интересует Бритт.
Хильда бэдээсмщица, она учила меня, кстати, принудительно, работать плетью. Но ужасно не это, а то, что именно Хильда отвела меня в подвал на встречу с Маргит и оставила там, прекрасно зная, чем Маргит занимается и чем лично мне это грозило. А грозило мне это участием в съемках снафф‑видео — видео реальных пыток, причем в качестве подопытного кролика.
Вот почему и Хильда, и ее красная машина лично у меня ни восторга, ни интереса не вызывали. А вот у Бритт вызывала, но не из‑за машины (подруга вполне могла позволить себе купить такую же, у нее состоятельные родители) и даже не из‑за снафф‑видео, с моралью у Бритт все в порядке, — а из‑за БДСМ. Это мечта Бритт — в черной лайкре… с плетью в руках… и чтоб каблук‑шпилька упирался в тело раба‑мужчины…
Тротуар Асегатан не самый широкий, а витринные стекла кондитерской достаточно велики, чтобы всех, кто внутри было хорошо видно, тем более мы сидели у окна.
Хильда оживилась и приветственно помахала рукой, из чего я сделала вывод, что ждала она нас, скорее, меня лично. Только ее не хватало! Я вдруг поняла, что не готова простить Хильде ту роковую встречу и предательство. Казалось, простить легко, пока я не увидела толстушку и ее «Феррари», и мгновенно в памяти всплывало слишком много боли, чтобы прощать.
Мне общаться с Хильдой не хотелось вовсе, а вот у Бритт толстушка вызывала повышенный интерес. Подруга выклянчила у Ларса Юханссона мою фотографию в черной лайкре и с плетью в руке, с остервенением полосующую боксерскую грушу, и носила этот шедевр в сумочке, время от времени пытаясь внушить мне:
— Если бы оставалась вот такой, а не раскисала, Ларс ни в какой Оксфорд не рискнул бы уехать. Я тебе всегда говорила, что овцы интересны только баранам, а львы предпочитают львиц.
Возможно, она права, мой любимый «лев» Ларс, обладатель самых красивых в мире стальных глаз предпочел «львицу» Джейн Уолтер — успешную женщину, преподающую в Оксфордском университете. Но оснований считать себя овцой у меня не было. Овца погибла бы в подвале на съемках снафф‑видео, а я сумела выбраться и не в последнюю очередь моими усилиями банда была разгромлена.
Может, если Хильду простить, она исчезнет из моей жизни вместе со всеми кошмарами, которые в нее принесла? Посмотрев на Бритт, я поняла, что если Хильда и готова больше не появляться на глаза, то моя подруга жаждет противоположного. Только этого мне не хватало! Конечно, банды больше нет, остались всего двое — Улоф, прозванный за свою внешность Белым Медведем, и Маргит, ругательных эпитетов для которой у меня чуть меньше, чем словарного запаса вообще. Оба в госпиталях и под присмотром полиции, то есть неопасны, но Бритт вовсе ни к чему учиться работать плетью и вообще лезть в БДСМ. Моя увлекающаяся подружка в порыве энтузиазма способна выпороть сама себя. Ларс был прав, когда не стал ее ничему учить.
Но встречи Бритт с Хильдой уже не избежать, а если чего‑то опасного или нехорошего не избежать, то его лучше проскочить поскорее — это сентенция моей бабушки, которая всегда права. Я вздохнула:
— Пойдем, не хочется больше сидеть.
— Ага, — моя подруга полна энтузиазма, и этим все сказано.
Конечно, Хильда ждала нас и, конечно, принялась извиняться.
— Линн, простишь ли меня когда‑нибудь? Кстати, я могла бы кое‑что рассказать тебе.
— Хильда, меньше всего я хочу вспоминать то, что было. Лучшее, что ты можешь для меня сделать — не напоминать.
Она кивнула, словно принимая к сведению. Ну и хорошо. Неужели пронесло?
Не тут‑то было, упустить возможность влезть туда, куда влезать не стоит, Бритт не могла. Как же, БДСМ и без моей подруги? Ларс отказался, так хоть Хильда научит… Так и есть:
— Ты можешь научить меня владеть плеткой?
Хильда натянуто рассмеялась:
— Зачем тебе, Бритт?
— Руки чешутся врезать кое‑кому.
— Том этого не заслужил, — я попыталась свести все к шутке.
Том — парень Бритт — действительно не столь провинился, чтоб его выпороли. Да и вообще сомнительно, чтобы он это допустил, скорее, сам выпорет Бритт. Том тренер по крав‑мага — системе самозащиты, созданной для израильского спецназа, — у него мускулы не хуже, чем у Ларса, если Бритт нарвется, мало не покажется.
Кстати, они однажды пытались устроить порку «по бэдээсэмски», ничего не вышло, после первого же прикосновения плетки Бритт так взвыла, что никакой кляп заглушить не смог. Ларс, услышав о неудаче, усмехнулся:
— С флоггера начинать надо было.
На той неудаче попытки Бритт заняться БДСМ с Томом и закончились. Зачем теперь начинать снова?
— Мне лучше знать! — отрезала Бритт в ответ на мое замечание и снова повернулась к Хильде. — Научишь?
— Если Линн не против.
— С каких это пор ты стала спрашивать у меня разрешение на что‑либо?
Хильда достала визитку, протянула Бритт:
— Позвони, если все же надумаешь.
Я не удержалась:
— Хильда, надеюсь, ты помнишь, что Ларс не приветствует наши занятия БДСМ?
Та развела руками, насмешливо улыбаясь:
— Ну, если у вас самый страшный зверь Ларс…
— Ларс не зверь, Хильда, но доводить его до озверения не стоит.
Я права, если Ларса разозлить основательно, он способен свернуть шею и Хильде тоже. Будем надеяться, что этого не произойдет.
Всю дорогу домой Бритт внушала мне, что Хильда безопасна:
— Я же не полезу ни в какую банду, я не такая героиня, как ты.
Видя, что откровенная лесть не помогает (глупости, потому что я попросила о встрече с Маргит вовсе не из героизма, я вообще не представляла, чем она занимается), подруга сделала заход с другой стороны:
— Да и банды больше нет. Что случится, если Хильда покажет мне, как работать плетью?
— На твоей спине?
Бритт замерла как вкопанная, это ее привычка — в случае удивления или недоумения мгновенно останавливаться, даже при переходе дороги.
— Моей? Почему моей?
— Интересно, а чьей? Я свою не подставлю.
Но Бритт так просто с намеченного пути не собьешь, она находит что возразить:
— А на ком учился Ларс, ты не спрашивала?
Я действительно не спрашивала, просто не желала получить ответ. Это как раз тот случай, когда лучше знать меньше. Когда однажды Хильда только намеком дала понять, что Ларс порол и ее, я почти возненавидела Хильду и… На мое и ее счастье быстро выяснилось, что такого не было. Но подруга права, кого‑то же Ларс порол до меня?
Черт, вот зачем было заострять на этом внимание?!
— Вот у него и спроси, на ком учился владеть флоггером.
Бритт уже поняла, что ляпнула не то, и залебезила:
— Линн, а пойдем…
Я знала, что она скажет. У Бритт в Стокгольме, как и у меня, любимый район СоФо (Седермальм южнее Фолькункагатан), а в СоФо свои любимые магазины и кафе. В кафе мы уже посидели (ехать из Эстермальма на Седер, причем от района напротив Софийской больницы в район Медборгаплатцен на фику с пирожными — седермальский патриотизм чистейшей воды), значит, сейчас будут предложены либо «Грандпа», либо «Силветто». Подозреваю, что больше Бритт в этих двух магазинах не купил никто со дня их открытия, ей давно пора присвоить звание почетной покупательницы.
Как затягиваются и чем заканчиваются походы в эти магазины, я не забыла, а потому отрицательно качаю головой, даже не дослушав:
— Домой.
Подруга покорно соглашается. Почему, понятно — лучше уступить в малом, чтобы проскочить в большом.
Вся хитрость Бритт шита белыми нитками, она совершенно не умеет ни хитрить, ни обманывать, это с лихвой компенсируется настойчивостью и избытком энергии.
Не сомневаюсь, что Бритт плеть в руки возьмет или того хуже — подставит под нее свою собственную… в общем, то на чем сидят.
Дома вся наша веселая компания в сборе, ждали только нас с Бритт.
Вообще‑то, веселая компания это мои однокурсники Лукас, в квартире родственника которого мы живем, и его девушка Дорис, а еще Бритт со своим парнем Томом, тренером крав‑мага, так коварно ныне отбывшим на семинар в Израиль без моей подруги, самый красивый в мире обладатель стальных глаз Ларс Юханссон, миллионер, мастер шибару (искусства эстетично связывать своих моделей разными веревками и подвешивать их под потолок) и прочее, и прочее… и я.
Собственно, в квартире жил Лукас, я перебралась сюда после кошмара своего плена в банде и потери после этого нашего с Ларсом ребенка, перебралась, чтобы побыть подальше от всех. Но сама же посоветовала Лукасу привести в дом Дорис, иначе эта пара плевала бы ядом друг в дружку еще долго.
Все остальные — Бритт, Том и Ларс притащились за мной следом незваными. Бритт потому, что не может жить без меня, Том, потому что не может жить без Бритт, хотя они делают вид, что абсолютно друг от друга не зависят.
А Ларс… Зачем, спрашивается, миллионеру, имеющему замок на острове, несколько квартир в престижных районах Стокгольма, яхту, роскошный винный погреб, вертолет и еще много чего, перебираться в самую маленькую комнатку в этаком студенческом общежитии? Считается, что из‑за меня, но, боюсь, Ларс живет в соседней с моей комнатке из чувства вины. Просто в том, что случилось со мной, есть и его доля участия, это его бывшая любовница Анна‑Паула едва не убила меня, хотя потом умерла у меня на руках, его бывшая приятельница Маргит издевалась надо мной во время съемок снафф‑видео. А еще из жалости, потому что я потеряла нашего с ним ребенка.
Это самое мерзкое — понимать, что человек, в которого ты влюблена по уши с первого взгляда, находится рядом из чувства вины и жалости. Иногда хочется закричать, что ничего не нужно, но я под таким контролем общественности, меня так опекают, что проще бодренько делать вид, что все прекрасно… замечательно… лучше всех… и лучше уже вряд ли возможно…
Я делаю.
Остальные делают вид, что верят в мое притворство.
Всем так легче.
Когда Ларс переезжал в наш теремок, я поставила условие: меня не касаться и своими миллионами и авторитетом не давить. По поводу первого требования уже страшно пожалела, но он выполняет оба. Не будешь же говорить, что я передумала?
Лукас на наше с Бритт появление реагирует бурно:
— Ну наконец‑то! Мы уже думали, что вас украли. — Понимает, что ляпнул глупость, и пытается исправить. — Мы же действительно беспокоились за таких красивых девушек, мало ли что с вами могло случиться.
У Лукаса потрясающая способность портить то, что и так плохо сказано. Дорис отодвигает запутавшегося друга:
— Где были‑то?
Мы с Бритт, не сговариваясь, пожимаем плечами:
— Фику себе устроили…
Вообще‑то, нас действительно ждали, на стол выставлены всякие вкусности и стоит бутылка вина. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что старался камердинер Ларса Свен, большой любитель вкусно готовить. И бутылка из погреба Юханссонов. Скромная этикетка меня уже не может обмануть, я знаю, что на дорогих винах нет необходимости расцвечивать этикетки, за них говорит имя производителя.
Полного куверта, конечно, нет, закуски скорее в стиле шведского стола, но все очень достойное. Для Лукаса, привыкшего к фаст‑фуду, это верх ресторанного шика.
— А повод?
Ларс смотрит на меня как‑то странно. Что это он?
Вместо ответа Ларс показывает нам бутылку:
— «Шато Латур» 2003 года, это один из лучших сезонов. И как раз время пить.
Очень хочется напомнить, что я просила не выделываться, здесь не замок, но понимаю, что, затеяв небольшой скандальчик, попросту лишу своих друзей возможности попробовать то, чего они без Ларса никогда не попробуют. Деньги есть только у родителей Бритт, но тем, кажется, все равно что именно пить — пиво или «Шато Латур», а уж какого года… Не прокисло — и ладно.
Класс своего винного погреба Ларс показал мне в замке. В первый же вечер пребывания там я попросту напилась, проглотив натощак три фужера роскошного бургундского. На всю жизнь запомню тот «Ришбур», хотя вкусно было необыкновенно.
Если Ларс говорит, что «Шато Латур» 2003 года это хорошо, значит, так и есть.
— По какому поводу пьем? — подруга не могла допустить оставленный без ответа вопрос.
Разлив вино, Ларс подошел ко мне:
— Линн, сегодня ровно сто дней нашего с тобой знакомства. За это стоит выпить.
Замирают все, я так вообще теряю дыхание. Сто дней? Но поражает не понимание, что я уже почти треть года смотрю (или не смотрю) в эти стальные глаза, сейчас светящиеся настоящей нежностью, а то, что он вспомнил. Я — нет, я не считала…
Я стою, не в силах отвести взгляд от его глаз. Сколько проходит времени, не знаю.
Первой опоминается Бритт:
— Вау! За это точно стоит выпить!
Удивительно, но словно пружину отпустило, все вдруг рассмеялись, в том числе и мы с Ларсом.
Выпили. Ларс кивнул:
— В качестве закуски пармская ветчина и голубой сыр.
Я не знаю тех, кому не нравилась бы пармская ветчина, разве что вегетарианцам, а вот сыр с плесенью… это явно на любителя. Дорис осторожно отодвинулась от сыра подальше, вникать во вкус голубой плесени нужно научиться…
— Линн, помнишь «КВ» и Йозефа Лессена?
— Еще бы! Лессен неподражаем. — Всклоченная пегая от седины шевелюра дедушкиного приятеля, познакомившего нас с Ларсом, живо встала перед глазами. — Он упорно называл меня Лисбет и радовался всему вокруг.
Некоторое время мы наперебой вспоминали бар, Лессена и… наше смущение от знакомства. Я не могла поверить собственным ушам, слушая Ларса. Он рассказывал Бритт, Дорис и Лукасу, как в баре, когда он ждал знакомства с протеже Лессена, интересующейся викингами, викингами и только викингами, мимо него пулей пронеслась некая особа. Протеже всенепременно должна была оказаться синим чулком с огромными окулярами на лице, во всяком случае Ларс именно так представлял молодую девушку, занимавшуюся историей викингов, а потому принялся придумывать, как бы улизнуть от Лессена с его синим чулком и познакомиться с заинтересовавшей его красоткой.
Честное слово, Ларс так и сказал: «Красоткой»!
— Представляете, что я почувствовал, когда увидел, что рядом с Лессеном сидит именно эта девушка? А дальше… — Ларс даже головой закрутил, смеясь, — строгий взгляд… я пытаюсь задержать руку в ладони, она с досадой вырывает, мол, для тебя я Линн и только!
— Все ты врешь! Я краснела, как рак, и мало понимала, что говорю.
— Да‑да! Только немного погодя вдруг заявила, что ей с нами неинтересно, видите ли. — В серых глазах снова плясали чертики. — Пришлось обманом выманивать ее в замок и там просто припереть к стенке!
Не успела я ужаснуться перспективе его дальнейшего рассказа о поцелуях в душе и порке флоггером в библиотеке, как Ларс продолжил совсем иначе:
— Каюсь — напоил. Кстати, — он снова разлил вино по бокалам, — это оказалось не так трудно…
— Ларс!
— Да, дорогая? Нетрудно после того, как она, несмотря на запрещение, сунула любопытный нос в комнату Мартина и налюбовалась там на его тряпье, почему‑то представляя в этом тряпье меня. Испытание оказалось не из легких, и девушка ослабла духом. Правда, нам со Свеном потом пришлось заниматься гимнастикой под командные окрики гостьи…
— Ларс, не ври!
— Линн буйная во хмелю. Заставляла приседать и отжиматься полночи. Свен, передавая вот это вино, просил об одном: только не давать пить Линн. Я обещал, что не выпущу ее из квартиры…
Я не выдержала и под общий хохот просто набросилась на Ларса с кулаками:
— Бессовестный! Я всего лишь заснула, напившись!
Друзья валялись от хохота, а Ларс ловко перехватил мои руки и притянул к себе:
— Заметь: я до тебя не дотрагивался, сама запрет нарушила.
О, как мне хорошо знакома эта в знак вызова приподнятая бровь и зовущий блеск в глазах…
И то, что должно за этим следовать, тоже знакомо…
Целуя, он закрыл меня собой от всех, но друзья и без того сделали вид, что оглохли, ослепли и вообще отсутствуют.
Если я не могу устоять под взглядом серых глаз, то перед диктатом его губ и того меньше.
— Я хочу, чтобы эти сто дней превратились в сто лет…
От его слов я вздрогнула, потому что далеко не все сто дней были так уж хороши… Ларс видно понял, быстро добавил:
— Но чтоб они были такими, как в замке. Согласна?
Вспомнив наши отношения в замке и восторг, который испытывала там каждое мгновение, я согласилась:
— Да.
О чем я могла мечтать после такого начала? О…
Ларс стал прежним, прочь ревность, он мой и только мой!
Я тоже принялась вспоминать, как напилась, какой шок испытала, увидев в гардеробной массу нарядов кислотных расцветок, а потом и накладную грудь… Бритт все это слышала уже не раз, а вот Дорис с Лукасом впервые, но смеялись все. У наших приятелей от хохота свело животы.
Разве это ни счастье? Мне казалось, что все плохое, все беды, сомнения, ревность позади.
Но все хорошее быстро заканчивается, это я усвоила давно.
Сначала влезла Бритт:
— Ларс, а на ком ты отрабатывал приемы владения плетью или хотя бы флоггером?
Я замерла, даже дыхание остановилось. Если он сейчас произнесет чье‑нибудь имя, неважно Паулы или Хильды, их ничто не спасет, убью. Неважно, что Анна‑Паула уже умерла, убью еще раз!
Даже желудок свело от ожидания… Мгновение между ее вопросом и его ответом длилось бесконечно, хорошо, что я стояла у кухонного стола спиной к остальным.
— На манекенах. Или можно, как Линн, отрабатывать на боксерской груше.
Дыхание вернулось, но настроение испортилось. В нашу жизнь снова вторгалось БДСМ и неприятности с ним связанные. Я ничего не имела против БДСМ, но вот эту часть ста дней вспоминать не хотелось.
А потом…
Дорис взялась варить кофе, она это любит, предпочитает время от времени показывать мастер‑класс, используя настоящую медную турку, а не кофеварку. Мы с Бритт отправились в свои комнаты, чтобы переодеться. Я слышала, что у Ларса звонил телефон, слышала, как он позвал меня:
— Линн, мне нужно уходить…
Куда это? Конечно, за те три дня, что Ларс прожил в этой квартире, он ни разу не ночевал, вечером попросту исчезая, но не сегодня же! Я так надеялась на продолжение воспоминаний… Или он надеется увезти меня с собой? Хорошо бы…
Я выпорхнула из комнаты в ответ на очередное «Линн, мне пора…». Вышла и обомлела, потому что Ларс не просто намеревался уходить, он был уже у двери с… дорожной сумкой в руках.
— Ты… куда?..
Чмокнул меня в щеку:
— Вернусь через несколько дней. Веди себя прилично.
Глядя на закрывшуюся дверь, я с трудом сдержалась, чтобы не застонать. Разве можно вот так вдруг исчезнуть, всего лишь помахав рукой?!
— Куда это он?
Лукас старательно делал вид, что я не спросила ничего такого, что могло бы смутить лично его, пожал плечами как можно беззаботнее:
— В Лондон на пару дней.
Сказал и тут же пожалел, потому что мое лицо вытянулось:
— В Лондон?..
В экране телевизора отражение Дорис за моей спиной крутило у виска пальцем, показывая Лукасу, что тот идиот. Парень уже понял это и сам, попытался исправить, но получилось еще хуже:
— Линн, я думаю, Ларс поехал по делам. Точно по делам, ведь ему звонили незадолго до вашего прихода. И сейчас звонили.
— Конечно, по делам, конечно, звонили. Плевать! Дорис, а мне кофе дашь?
— Да, конечно. Линн, Ларса действительно куда‑то вызвали, он поговорил по телефону и быстро собрался…
— Дорис, Ларс не обязан отчитываться перед нами, куда и к кому ездит. Даже в Лондон. Договорились? Если уж вы пустили его сюда, придется всем потерпеть, Юханссон живет по своим правилам и своему распорядку, ему наплевать на нас всех вместе и каждого по отдельности….
Закончить фразу не успела, Лукас возразил довольно резко:
— Нет, на тебя ему совсем не наплевать!
— Тем хуже для меня. Все, разговоры о Ларсе Юханссоне прекращаем! Я слышать ничего не хочу. Лукас, не вынуждай меня искать другую квартиру, мне нравится эта. — Я даже с некоторым злорадством отметила, как помрачнел Лукас. — А что касается Юханссона, то не переживайте, он здесь ненадолго.
— Почему? — это интересовалась уже Бритт, сменившая джинсы и футболку на пижаму в кошечках.
Я буквально заставила себя рассмеяться, но получилось у меня это совсем плохо:
— Потому что здесь нет его камердинера Свена, который готовил бы любимому хозяину фазанью грудку и наливал отменное вино за две тысячи евро бутылка. Нет роскошной библиотеки, и яхта с всегда готовым услужить капитаном Петером стоит далековато. Тот, кто привык к условиям замка и к шикарному винному погребу, вряд ли долго вынесет студенческую компанию с пивом и пиццей. Поиграет в демократию и успокоится.
Выдав эту тираду, я уселась на диван и с вызовом оглядела друзей.
Бритт покачала головой:
— Линн, ты на него обижена, я понимаю, но будь объективнее. Ларс вовсе не сноб и не задирает нос из‑за своего богатства, он нормальный парень. И без Свена и Петера прекрасно обходится.
Я все‑таки не выдержала, взорвалась:
— Ну и где твой «не сноб»?! Кто еще из нас может вот так помахать ручкой ни с того ни с сего и просто уехать? На пару дней, а? Я могу?
— Ты можешь! — вдруг заорала в ответ подруга. — Можешь полезть в банду, никого не предупредив!
Это было справедливо и больно одновременно. Внутри все сжалось, но я быстро справилась с собой, выпрямилась, насмешливо глядя на подругу:
— Именно тебе я звонила, но… — я развела руками. — А великолепному Ларсу было не до меня, он в это время развлекался со своей любовницей в Лондоне!
— Что?! — подруга обомлела, замерли и Лукас с Дорис. — У Ларса любовница?!
— А к кому он отправился в Лондон по первому звонку?
Лукас попробовал возразить из мужской солидарности:
— Нет, это по делам. Он через пару дней вернется.
Вместо ответа я фыркнула, как рассерженная кошка, и, круто развернувшись, бросилась в свою комнату.
Боковым зрением успела заметить, что Бритт растерянно переводит взгляд с Лукаса на Дорис:
— Вы об этом знали?
— Нет! Не может быть!
— Вот почему Линн переехала тогда с его квартиры… Ей была так нужна моя помощь, а я, как дура… болела! Ненавижу себя! — кулачки Бритт сжались от бессилия.
Я захлопнула дверь своей комнаты и прислонилась к ней изнутри, моля, чтобы никто, даже Бритт, не бросился утешать. Нет, я должна побыть одна. Ну хотя бы вечер, хотя бы до завтра.
Он позвонил из аэропорта:
— Линн, я уже иду на посадку, сейчас попросят отключить телефоны. Вернусь через несколько дней. Не грусти, ладно?
— Я не требую отчет. Захотел и улетел, в чем вопрос?
— Не обижайся, это работа.
Меня все же прорвало, очень старалась, чтобы голос не выдал обиду, но, кажется, получилось плохо:
— Ларс, ты же сказал, что больше не будешь читать лекции в Оксфорде? Нет, я не против, читай, но почему не сказать, что это так?
— Я не в Оксфорд, а только в Лондон. Потом объясню, что за работа.
Его голос звучал мягко и понимающе, Ларс разговаривал со мной, как с капризной маленькой девочкой, как с ребенком, которому не стоит объяснять заботы взрослых, лучше попытаться уговорить. Это было очень обидно.
— Да, конечно. Работай, Ларс…
Я отключила телефон, не дожидаясь его ответа.
Заснуть долго не могла, лежала, вспоминая нашу первую встречу и то, что было в замке и в квартире в «Квартале жаворонков». Ларс учил меня любить свое тело, доверять ему, даже потакать, но не в смысле лени, а в самых немыслимых и развратных желаниях. Учил этих желаний не стесняться, но только с ним наедине за закрытой дверью спальни. Ему удалось, скромница открыла в себе развратницу, я не ожидала от себя такой прыти, но оказалась способной на многое.
Вспоминая, совершенно явственно чувствовала, как меня словно кто‑то сжимает в объятиях, проводит пальцами по позвоночнику… целует грудь… О… я прекрасно знала, чьи это пальцы и губы, кто так умеет…
У Бритт есть теория: если ты чувствуешь на своем теле чьи‑то руки, значит, в эту минуту кто‑то желает добраться до твоего тела. Может, Ларс и правда желает? Может, он действительно улетел в Лондон по делам?
Но я все равно обиделась, мог бы и по‑человечески сказать, а не чмокнуть в щеку в последнюю минуту!
Однако, даже обидевшись, я все равно отдалась этому восхитительному ощущению его рук на своем теле. Пусть ласкает хотя бы в моих мечтах, это значит, что он не с какой‑нибудь Джейн. Кроме того, это так приятно…
Мы давно не были вместе, его пальцы давным‑давно не исследовали мое тело, губы не касались моей груди. Я попыталась представить, что было бы, окажись сейчас рядом Ларс, но потом вдруг решила представить иначе: что бы я сделала с Ларсом, окажись он рядом. Ей‑богу, получилось даже интереснее.
Я бы его… положила сначала на живот. У Ларса очень красивое тело — сильное, мускулистое, пропорциональное. И волос на теле немного, я не люблю волосатых как гориллы мужчин, хотя Бритт утверждает, что они самые страстные (интересно, с чьих слов, собственного разностороннего опыта у моей подруги нет, это я знаю точно).
Некоторое время представляла, как изучаю каждую мышцу сильной спины, провожу пальцами по позвоночнику…
Интересно, он чувствует, что я делаю мысленно? Должен чувствовать.
Тогда почему не звонит? Ах да, я же выключила телефон!
Ничего, потерпит до утра. Может, мне мысленно перевернуть его на спину? Пожалуй, так еще лучше. Квадратики брюшного пресса у Ларса великолепны, это я помню с первого дня, как увидела в замке — принеся меня на руках с подвернутой во время пробежки ногой, Ларс после горячего душа в одних джинсах и без футболки пришел узнать, как моя нога. М‑м‑м… какая это была красота!.. Почему была, он и сейчас умопомрачительно хорош. И всегда будет таковым.
Я чуть упустила мысленную инициативу и тут же почувствовала, что уже не я его мысленно разглядываю, а он меня. Даже вот так — на расстоянии — Ларс имеет надо мной абсолютную власть. Захочет и разденет, что в мыслях, что наяву. Чуть покрутившись, я решила, что лучше уж наяву…
Как провалилась в сон, не помню.
Всю ночь мне снилась погоня. Я удирала от… Ларса. Самого Ларса не видела, даже голоса не слышала, но точно знала, что бегу от него. Бесконечно поворачивала за углы, убеждалась, что впереди тупик, и еще раз поворачивала, снова видела впереди тупик… тупики это плохо, независимо от толкования снов.
Очнувшись от сна, в котором так и не смогла никуда убежать, долго размышляла, пытаясь понять, стоит ли звонить. Может, с ним что‑то случилось?
У меня явное раздвоение личности. Пусть психологи (или раздвоениями занимаются психиатры?) утверждают, что при этом в человеке живут как бы две личности и то одна, то другая попеременно захватывают его сознание, потому сознание одной ипостаси не помнит, что творила вторая.
Но у меня особый вид раздвоения, я все помню и все понимаю, просто внутри существуют две Линн, одна из которых относится ко всему, связанному с Ларсом Юханссоном, крайне скептически и то и дело напоминает, что в Оксфорде (всего‑то час езды от аэропорта Лондона) живет красивая и успешная женщина, настоящий профессор Джейн Уолтер, и с этой суперуспешной красавицей у Ларса какие‑то дела (какие могут быть дела у красавца с красавицей?). Вторая ноет, потому что влюблена в Ларса по уши и готова на все, чтобы его вернуть (кстати, считается, что он никуда не уходил, а напротив, переехал в квартиру Лукаса, чтобы быть рядом со мной).
Первая критична, у нее на любое нытье есть замечание. Ларс переехал к нам? Почему бы нет, у него просто комплекс вины передо мной, я попала в банду по милости его друзей и случайно осталась жива. Ну хорошо, бывших друзей, но ведь не друзей же Бритт, например.
Джейн приезжала ко мне объяснять, что у них с Ларсом ничего нет и быть не могло? Может, она боится, чтобы я не пожаловалась ее мужу (может, правда пожаловаться?).
Первая Линн требовала выбросить из головы все эти глупости и Ларса заодно. Эта Линн твердая, как скала, она давно напоминала, что пора снова заняться бегом по утрам и прекратить есть булочки во время фики трижды в день. Она много о чем напоминала, например, о долгах в университете, которые мне, даже как героине борьбы с преступностью, вечно прощать не будут. О том, что помимо Ларса полным‑полно красивых сероглазых парней, которые, кстати, прохода не дают, словно чувствуя, что они мне больше не нужны (прямо в соответствии с наставлениями из книги Шерри Ардов «Как стать настоящей стервой»).
Вторая Линн не размазня, но нытик. Она выдумывает разные оправдания Ларсу и себе тоже. Не бегаю по утрам? Но мне пока нельзя. А булочек Бритт ест больше меня. И Джейн Уолтер действительно прилетала, чтобы поговорить со мной, пока Ларс был в Оксфорде. Мне показалось, что она не лгала, когда говорила, что они только друзья. И он, правда, переехал к нам, хотя никто не только не заставлял, но и не приглашал.
А то, что улетел в Лондон, даже не попрощавшись, так, может, это на заседание винного клуба Оксфордского университета? Вот вернется и все расскажет, ему было просто некогда. А что до сегодняшнего дня ни разу не поцеловал после моего плена, так я сама не позволяла.
Я понимала как ущербность оправданий второй Линн, так и излишнюю жесткость первой. Легче от этого понимания не становилось. Когда глаза Ларса смотрели на меня, оживала вторая, когда его не было рядом — верх брала первая.
Удивительно, но Бритт не требовала «покончить в этим безобразием», напротив, горой стояла за Ларса, утверждая, что он меня любит, любит, любит!
Хороша любовь — он в Лондоне со своей Джейн (ну не с Джейн, так с кем‑то другим), а я в одиночестве в Стокгольме (ну не в одиночестве, но без Ларса же).
Первая Линн одержала верх без видимых усилий, сказалась обида. Я твердо решила стать успешной, даже успешнее профессора Джейн Уолтер, красивой (да‑да, это тоже возможно!) и стройной, начав бегать по утрам и прекратив есть булочки, а кофе пить без сахара. Или вообще его не пить, чтобы не портить цвет эмали зубов. Вот!
Вторая Линн немного поскулила, напоминая о самых красивых в мире стальных глазах с веселыми чертиками в них, но я мысленно цыкнула и резонно заметила, что если нужна обладателю стальных глаз, то красоткой буду нужна еще больше. Логичность доводов окончательно приструнила вторую Линн, и она согласилась на все жертвы, кроме одной: отказываться от Ларса.
Утром я отправилась на пробежку, немало изумив остальных обитателей квартиры. Вернее, увидели они меня только после пробежки. Я не бегала давно, пару месяцев, пожалуй, это сказалось, дышала, как паровоз, и держалась за бок. Влюбленной быть хорошо, но сдавать позиции не следует. Все, отныне никаких пропусков по уважительной причине, вернее, никакая причина не будет считаться уважительной.
И на третий этаж я поднялась не просто без лифта, но почти бегом. Правда, дышала, как целых два паровоза сразу, но это поправимо.
Из своей комнаты выползла заспанная Бритт, некоторое время любовалась тем, как я пытаюсь отдышаться, а потом присвистнула:
— Зачем такие подвиги? Ларс сказал, что ты растолстела?
Я вложила в ответ всю язвительность и презрение, какие сумела наскрести в своем изрядно уставшем от неожиданной нагрузки организме:
— Вот еще! При чем здесь Ларс? Я сама себе хозяйка отныне и навсегда.
— Угу, — согласилась подруга и отправилась досыпать.
В душе я долго и сердито лила на себя холодную воду, стараясь, чтобы окончательно победила первая Линн. Вторая попыталась скулить, напоминая, что все хорошо в меру и жалость к себе не худшее чувство… Пришлось добавить холодной воды.
Да, я не тряпка! Или надо наоборот: нет, я не тряпка! Так звучало гораздо лучше, тверже, мне даже понравилось. И сама себе я сегодня с утра нравилась, не сдалась, не расклеилась, пусть пробежала меньше, чем всегда, но ведь пробежала же.
Вторая Линн робко высунулась с похвалой, мол, Ларсу понравится.
Опять?! При чем здесь Ларс?! Сказано же: я сама себе хозяйка отныне и навсегда. Угу, это навсегда только до его возвращения…
Ну вот как, скажите, бороться с этакими двойными стандартами внутри себя?
* * *
Закончив вскрытие трупа, патологоанатом Ангесс Волин повторила:
— Смерть наступила не от удара по голове, его имитировали позже. Сексуального насилия не было. Причина смерти — воздушная эмболия.
— Что?
— Воздух, попавший прямо в сонную артерию. Много воздуха, кубиков двадцать. Кто‑то сначала дал ей снотворное, совсем небольшую дозу и очень точно уколол заснувшую женщину.
— Но если преступник так опытен, что сделал укол точно в сонную артерию, то почему не подумал, что мы определим снотворное в крови?
— Он мог не знать, что появится подруга убитой и вызовет полицию. Грюттен жила одна и ее могли не найти еще пару дней, пока на работе не заинтересовались бы.
Патологоанатом права, судя по рассказам соседей и заплаканной подруги, Эмма действительно жила одна и ее вообще крайне редко видели. Работала медсестрой, соседка сказала, что часто поддежуривала, потому что нужны деньги. Вероятно, нелегально, ведь закон запрещает работать больше положенного.
Владелец квартиры, которую снимала Грюттен, отзывался о ней как о скромной жиличке без проблем, хотя проблемы можно было и не заметить, ведь Эмма прожила в этой квартире меньше полугода. Соседи в один голос твердили, что иногда не видели медсестру по несколько суток вообще, в ее окнах не горел свет, видно перебиралась с одного дежурства на другое. Кстати, плата за квартирку оказалась весьма умеренной.
На что Эмме Грюттен требовались деньги?
Логические размышления заводили в тупик, вернее, становилось понятно, что следователи чего‑то либо не замечают, либо успели что‑то упустить.
Но Агнесс Валин огорошила:
— Она была беременна. Срок совсем маленький, но она сама знала о беременности.
— Стоп! Что там Хантер говорила про просьбу о помощи?
Дин с изумлением уставился на старшего:
— О какой помощи?
— Хантер говорила, что приехала, потому что подруга просила поддержать ее. Почему убитой была нужна поддержка? Может, дело в беременности?
Вызвали фру Хантер. Та перепугалась, долго не могла успокоиться, но потом рассказала, что у погибшей два года назад случилась трагедия — прямо на операционном столе из‑за халатности доктора умер ее годовалый сынишка. При рассказе о трагедии у фру Хантер на глаза снова наворачивались слезы:
— Понимаете, они с Хансом так хотели этого ребенка, так ждали его… А потом эта нелепая смерть… тот врач исчез бесследно, словно в воду канул… У Эммы с Хансом все вдруг разладилось, он считал, что нужно смириться, усыновить кого‑то, может, не одного ребенка, но Эмма хотела разыскать виновного и наказать. Она после развода уехала в Стокгольм, потому что узнала, что врач живет здесь. Наняла детектива, чтобы искать.
Мартин вздохнул: доискалась, что нашла свою смерть. Это подтвердила и подруга:
— Эмма позвонила мне и сказала, что ей показали врача, что Провидение все же наказало его… Но она хотела завершить начатое…
— Кем?
— Эмма думала, что это Ханс нашел… и расправился, просто избив до полусмерти. Но она решила все прояснить сама! Я не успела остановить ее.
— Кому еще она могла рассказать о своем намерении? Кто еще мог опередить вашу подругу?
— Не знаю.
— Что еще она говорила о враче, где он?
— Я не знаю.
Больше выжать из подруги ничего не удалось, что за сыщик, который искал врача, Хантер не знала тоже. Ее собственное алиби подтвердилось, женщина действительно прибыла тем поездом и в том вагоне, билет на который предъявила, Хантер нашли даже на записи видеокамер вокзала. Мартин не подозревал фру Хантер, подробно расспросив о муже погибшей, отпустил домой.
Оставался госпиталь, где работала Эмма Грюттен. Удивительно, Эмма отсутствовала на работе, а никто не поинтересовался, куда девалась женщина.
Дин Марклунд отправился в госпиталь.
Рослая громкоголосая администратор его вопросу удивилась:
— Почему я должна интересоваться Эммой?
— Но она не вышла на работу.
— Почему она должна выйти на работу?
— Она у вас работала?
— Почему вы спрашиваете в прошедшем времени?
У нее что, каждая фраза начинается с «почему»?
— Потому что Эмма Грюттен убита прошлой ночью.
Администратор плюхнулась на стул и несколько мгновений безмолвно хлопала глазами, потом недоверчиво поинтересовалась:
— Кто убит?
Хорошо хоть не спросила почему, подумал Дин.
Ошибся, спросила:
— Почему?!
В голосе Марклунда появились металлические нотки. В конце концов, он пришел задавать вопросы, а не отвечать на них.
— Эмма Грюттен убита в своей квартире этой ночью. Она работала в вашем госпитале?
— Да.
— Медсестрой?
— Да.
— Кто ее непосредственный начальник? — Марклунду просто надоело слушать односложные ответы, он решил найти более разговорчивую сотрудницу.
— Да.
— Что «да»? Я спросил о ее непосредственном месте работы.
— Пойдемте. А кто убил Эмму?
— Это мы пытаемся выяснить. Ведется следствие.
— За что?
— Это мы пытаемся выяснить. Ведется следствие.
Дин мысленно ругнулся на себя. Теперь он отвечал однообразно. Глупость заразна, что ли?
— Так почему вы не поинтересовались не вышедшей на работу сотрудницей?
— Потому что она уже два дня была в отпуске.
— В отпуске?
— Да, сказала, что дома в Брекке что‑то случилось, и взяла недельный отпуск. Нам пришлось заменить ее другим администратором. Ее там убили, в Брекке?!
— Нет, в Стокгольме. Чем Эмма занималась на рабочем месте?
Администратор смотрела на Дина, словно тот сморозил величайшую глупость.
— Клизмы ставила! Документацией она занималась.
Покидая госпиталь через час, Марклунд чувствовал себя так, словно провел три двухчасовых допроса убийц‑рецидивистов. Но узнал немногое.
— Мартин, в ее госпитале нет никого, кто был бы избит до полусмерти и к кому Грюттен имела доступ.
— Люди часто добираются до тех, к кому доступа не имеют, особенно если намерены их убить.
— Но там нет ни одного врача, раньше работавшего в Брекке.
— Этот человек мог уже не быть врачом, если он скрывался, то неудивительно, что сменил профессию.
— Мартин, странно другое, у Эммы Грюттен не было ночных дежурств, совсем не было, понимаешь? Она не ставила клизмы и не ухаживала за тяжелобольными, Грюттен работала в отделе статистики. Она не медсестра, а младший администратор, вела учет.
— Где же она бывала ночами? Может, работала ночной сиделкой на дому?
Дин кивнул:
— Похоже, потому что администратор сказала, что Грюттен часто выглядела уставшей, словно не спала ночь. Но работала хорошо, потому нареканий не вызывала. В конце концов, не спать можно и из‑за…
Янссон вспомнил внешний вид Эммы Грюттен и усомнился:
— Едва ли ей было до любовника, при такой одержимости местью. К тому же… А черт ее знает, в тихом омуте… нужно ехать в Брекке. Если этот Ханс и впрямь причастен к поискам врача…
Дин только вздохнул, он прекрасно понимал, что ехать придется ему. Срывались выходные с Ханной, которые они собирались провести за городом. Мартин посоветовал пригласить девушку с собой:
— Думаю, в Брекке воздух не менее свежий, чем в Стокгольме.
Ханна, как и следовало ожидать, ехать отказалась, но ворчать на его отсутствие в выходные в Стокгольме не стала. Лучше бы ругалась, потому что девушка становилась все равнодушнее, считая, если он волен в любое время суток любого дня недели торчать на работе, значит, и ей можно отсутствовать в их квартире без всяких объяснений. Она ничего не сказала, но Дин понял, что Ханна уедет с друзьями отдыхать, и возразить было нечего…
Пока бедолага Дин ездил в Брекке, Мартин Янссон пытался докопаться до истины в Стокгольме.
Как преступник доехал до дома Грюттен? Общественный транспорт в это время уже не ходит, если на машине или велосипеде, то они могут быть зафиксированы видеокамерами на ближайшем перекрестке. Конечно, Грюттен жила не в самом благополучном районе, здесь видеокамеры не у каждого подъезда, консьержа или видеофона нет, соседи, как обычно ничего странного не слышали: телевизор за стеной, орущие коты… и никаких полезных сведений…
Конечно, преступник (или преступница) мог прийти заранее, пробыть у Эммы Грюттен довольно долго. Возможно, это вообще был долгий разговор, в результате которого она и лишилась жизни.
Но Мартин привык все доделывать до конца, а потому запросил записи всех камер не одного, а нескольких ближайших перекрестков за всю вторую половину суток. Наверняка среди тех, кто проезжал и проходил, был преступник, но сравнение записей нескольких перекрестков требовало слишком много времени, и пока было отложено.
Нелепое, хотя и тщательно выполненное убийство. Если бы в квартире Эммы Грюттен не появилась ее подруга и не вызвала полицию, через несколько дней, когда убитой хватились в организации, где она работает, следы снотворного найти уже оказалось трудно. И тогда версия ограбления и смерти от удара тяжелым тупым предметом по голове ни у кого не вызывала бы сомнения.
— Кто же тебя убил, Эмма Грюттен? И за что?
Конечно, сам собой напрашивался ответ, что тот самый врач, которого она разыскивала, ведь только медик мог точно попасть в сонную артерию и вообще знать о том, что туда нужно ввести воздух.
Но Мартину что‑то не давало покоя. После отъезда Дина он долго сидел в кресле перед телевизором с пивом в руках, мало понимая, что именно происходит на экране, и пытаясь уловить что‑то, что не давало ему покоя во всей этой истории.
Агнесс сказала, что убийцей может быть мужчина среднего роста, не слишком крепкого телосложения или рослая крепкая женщина. Скорее второе, потому что под ногтем у погибшей крем‑пудра, хотя утверждать, что ею пользовалась убийца, нельзя.
И все‑таки не крем‑пудра, не рост убийцы — Мартину не давало покоя что‑то иное, что он никак не мог сформулировать. Вопрос начинался с «почему», только вот дальше никак не давался. И это «почему» касалось не внешности или физических данных преступника, а его поведения.
Несмотря на поздний час, Янссон вдруг собрался и отправился на место преступления. Зачем, не смог бы объяснить и сам, просто не отпускало ощущение, что что‑то то ли проглядел, то ли просто не увидел.
Он снова обходил крошечную квартирку в поисках ответа на собственное беспокойство. Даже с версией врача‑убийцы, попросту убравшего женщину, которая не давала покоя, не складывалось. В жизни тихони Эммы Грюттен, несчастной матери и администратора госпиталя, был какой‑то секрет, пока не доступный пониманию следователя Мартина Янссона.
Среди вещей, предназначенных для стирки, нашелся небольшой пакет, который Мартин открыл скорее по привычке досматривать все, в надежде найти что‑либо существенное. Открыл и присвистнул:
— Ого!
Это было белье, но какое!.. Вспомнив весьма серенький вид убитой, Мартин усомнился, что оно принадлежало Эмме Грюттен, скорее, проститутке. Хотя… чего не бывает в нашей жизни.
Тогда понятно, почему Эмма Грюттен частенько приходила на работу, не выспавшись. Набрал номер Марклунда, тот, видно, уже спал в поезде, ответил не сразу.
— Дин, знаешь, кем трудилась наша красотка по ночам?
— Ну?
— Жрицей любви.
— Что?! Мартин, ты знаешь мужчину, способного на нее позариться и даже заплатить?
— Кажется, знаю… По крайней мере, представляю, как он выглядит.
Свенссон говорил это не зря, так же машинально, как сунулся в корзину для белья, он провел рукой и по верху старого шкафа, почти сразу нащупав небольшой конверт. Беседуя с Марклундом, он разглядывал вынутые из конверта фотографии. Если бы минутой раньше не держал в руках кружевные красные и черные трусики, не узнал бы женщину на фотографии. Но на снимках на жрице любви надето то же самое белье.
— Эмма Грюттен проститутка? Шутишь?
— Нет. Держу в руках фотографию, на которой она снимает с себя последний предмет туалета. А сам предмет нашелся в корзине для белья.
— Мартин, ни за что не поверю, что серая подружка слезливой курицы способна торговать телом.
— Возможно, убита именно из‑за этого. Или от кого‑то забеременела и шантажировала. Ладно, завтра утром свяжусь с теми, кто занимается проститутками, может они знают такую. Ты расспроси там, только осторожно возможно, ее родные просто не в курсе.
— Ладно… — недовольно буркнул Марклунд. Заниматься убитой в Стокгольме беременной проституткой, находясь в Брекке, не самое интересное занятие в выходные… — Даже эротика измельчала… В жрицы любви лезут серые курицы…
Дин не очень любил путешествовать поездами, предпочитая сидеть за рулем. Летом он ни за что не отправился бы экспрессом, но хотелось поскорее вернуться, да и время не самое подходящее для поездок на машине. Из плюсов — остановка экспресса в Брекке. Удивительно, потому что это фактически деревенька, хотя и весьма симпатичная.
Кроме автомобиля у Дина была еще одна страсть — фотография. Нет, он не создавал портретных шедевров, перед каждым кадром по полчаса устанавливая свет, не участвовал в выставках и даже не демонстрировал снимки коллегам, он просто фотографировал, запечатлевая интересные виды. Среди его снимков можно встр�