Почувствуй это снова
Всё вымышлено. Любые совпадения случайны
Глава 1
– Ты скоро, Любаш? – говорю я, плечом прижимая телефон к уху.
Получается довольно неуклюже. В одной руке тяжелый пакет с витаминами и косметикой, другой перебираю аккуратно развешенные на стенде платья. Ищу свой размер.
– Только закончила, Юль. Ты уже в ТЦ?
– Да, приехала раньше, нужно было забрать посылку. И мне тебя очень-очень не хватает!
– Папа обещал подбросить, жду его. Слушай, мы кофе попьем вместе или я домой заскочу перекусить?
– Э-э, нет. Давай вместе. А то ты через два часа только приедешь.
– Договорились. Займи столик.
– Выбрали что-нибудь? – громко спрашивает подкравшийся со спины консультант.
Я вздрагиваю от неожиданности. Телефон выскальзывает, и я едва успеваю его поймать в полуметре от плитки пола! Фух, повезло!
Поспешно выпрямляюсь, прячу мобильный в пакет.
– Ой, аккуратнее! Простите, не хотела пугать, – тушуется девушка.
– Ничего, поймала. Я подружку подожду и обязательно примерю пару вариантов. У вас славные платья. Возможно, что-то мне подойдет.
– На вашу фигуру любое сядет хорошо. Какой-то особенный повод?
– Спасибо за комплимент. Да, день рождения.
Улыбаюсь девушке, после чего выхожу из отдела. Через три недели мне исполнится девятнадцать лет. Красивые цифры, не так ли? Может быть, в них дело, а может – в чем-то еще… но именно в этот день хочется быть неотразимой. Во всем идеальной, в каждой мелочи.
Я редко отмечаю свой день рождения. Так уж вышло, что мама родила меня первого января, мало кто вообще в эту дату вспоминает о моем существовании. У друзей и близких зачастую есть планы поважнее. Я учусь на втором курсе в техническом вузе, затяжные зимние каникулы у нас сменяются жестокой сессией, когда уж точно не до гулянок.
Но в следующем году все будет иначе. Абсолютно всё. Я твердо решила устроить настоящую вечеринку.
Смотрю на часы, прикидывая, чем бы еще заняться, пока жду лучшую подругу. Прогуливаюсь по первому этажу торгового центра, а потом направляюсь на фудкорт. Присаживаюсь за первый освободившийся столик, достаю сотовый и листаю страницы в соцсети.
От скуки поднимаю глаза, оглядываюсь. В воскресенье народу – пресс! Яблоку негде упасть. Повезло, что я нашла свободный стол. Пожалуй, подожду Любу здесь, она после художки голодная, наверное. Когда Люба пишет картины, она увлекается и может часами не есть.
Взгляд скользит по суетливым посетителям торгового центра. Где-то недалеко плачет ребенок, откуда-то справа доносится громкая детская песенка, слова которой я знаю наизусть, как и положено аниматору со стажем. Начинаю машинально шлепать губами, а потом резко замолкаю.
Потому что натыкаюсь глазами своими любопытными на слишком знакомые плечи. И спину слишком знакомую. Затылок, короткую стрижку… Моргаю.
Да ла-адно.
Все перечисленное, вкупе с высоким ростом и взрывным нравом, принадлежит Матвею Адомайтису, студенту медицинского вуза, самому горячему парню города. И по совместительству – любви всей моей жизни.
Кожу покалывать начинает везде, но особенно сильно – вдоль позвоночника. Это неконтролируемо. Реакция на Матвея не поддается планированию и хоть какому-то здравому смыслу. Она больше месяца такая. Хотя нет, лгу. Поначалу я, как тряпка, сразу реветь начинала, теперь хотя бы глаза сухие. Освоилась. А то ревела, дура, ревела! Едва о нем подумаю.
Думала я часто. Три года назад Матвей добился моей взаимности и мы начали встречаться. В этом ноябре страшно поссорились. Он заявил, что его любовь ко мне была больной, что он лечил ее как какой-нибудь сезонный грипп и наконец вылечил.
Больше месяца между нами ничего нет. Ноль общения. Ноль встреч. Ноль чувств.
Проголодался, значит. Зашел пообедать.
Подбираюсь вся.
Я планировала пригласить его на вечеринку по случаю своего дня рождения. Его и еще человек тридцать, чтобы было не очевидно.
Матвей об этом пока не знает. Он стоит с подносом в руках и напряженно оглядывается, ища свободное местечко.
Я же глазам своим не верю. Серьезно? Внезапная встреча именно сейчас? Когда у меня настроение было хорошим? Когда я по привычке все еще продолжаю вздрагивать от каждого сигнала телефона?
Рано.
Эту красную толстовку я дарила ему на прошлый Новый год. Матвей надевал ее от силы раза три, и то, чтобы мне приятное делать. Красный цвет ему не нравится, хотя идет безумно. И сегодня он в ней.
Глубокий вдох-выдох.
Матвей продолжает искать свободный столик, мне же внезапно хочется залезть под свой. Я не просто смотрю на него – я дышу с трудом. Матвей был моим первым. Он был моим всем. Он… сказал, что я болезнь и что он вылечился.
В следующую секунду Матвей оборачивается и наши глаза встречаются. Его брови взлетают вверх, я суетливо поднимаю руку и нейтрально улыбаюсь.
Не плачу. Умница.
Машу.
У него стрижка другая – затылок и виски гладко выбриты, лишь дерзкая полоса черных волос от лба до макушки. Если ладонью провести по отрастающему ежику, станет понятно, что он жесткий.
Глаза холодные никогда не позволят это сделать снова. А гордость не позволит попросить. Матвей чуть кивает и идет в мою сторону.
Зачем-то прямо ко мне.
Пара ударов сердца, и он рядом.
– Привет, ты одна? – спрашивает.
Голос. Я больше месяца не слышала его голос. Если бы кто-то прочитал мои мысли сейчас, решил бы, что я рассудком съехала. Мы не были семейной парой. Мы просто встречались. Никто не верил, что детская любовь перерастет в крепкое взрослое чувство. Так и случилось, мы разругались в пух и прах. Потом Матвей вылечился, а я заболела.
– Привет. Да, одна. А ты? – мой рот все это говорит, пока я посылаю телу команду «сохранять спокойствие любой ценой».
– Тоже. Не против, если присоединюсь?
Становится почему-то очень жарко в этом кардигане. Матвей все еще стоит и ждет разрешения. Я могу попросить его уйти немедленно.
– Конечно, присаживайся, – указываю на соседний стул.
– Супер. Я после тренировки только, голодный, сейчас сдохну. – Он опаляет меня насмешливым взглядом.
Внезапно вспоминаю, как мы занимались любовью. Сердце заходится. Я ничего не забыла. Ни движения его, ни поцелуи.
Матвей ставит поднос на стол, плюхается напротив и принимается вытирать руки влажными салфетками. Между нами меньше метра. Очень сильно вдруг хочется пить, в его стакане холодная кола.
Матвей тем временем берет свой бургер, откусывает огромный кусок и начинает с аппетитом жевать. Рот наполняется слюной, но я лучше умру, чем попрошу попробовать. Он делает глоток колы.
– Как у тебя дела? – спрашивает перед следующей атакой на бургер.
– Отлично. Учусь, работаю, с друзьями встречаюсь. Как ты?
Матвей понимающе кивает. Закидывает в рот картошку.
– Тоже хорошо. Разрыв пошел нам на пользу.
Это выстрел в упор. Мне требуется секунда, чтобы соскрести остатки эго с пола и обольстительно улыбнуться.
– Видимо, так и есть, – кокетничаю. У самой внутри фейерверки черно-красные, кровавые.
На пользу ему пошел разрыв со мной?! Вот, значит, как?!
Матвей оперативно доедает бургер, пьет колу. Вытирает рот салфетками. Явно спешит.
– Не торопись, подавишься. Я тебя выгонять пока не собираюсь, – говорю снисходительно. Со смешком.
Он тоже посмеивается.
– Тебе, может, взять что-то? Или ты опять на диете?
– Я никогда не сидела на диетах.
– Да? Перепутал. Забавно, что вот так увиделись, – продолжает Матвей говорить. – Знаешь, наверное, не очень хорошо, что мы расстались как враги. Давай дружить?
Он протягивает руку.
А я на секунду теряю дар речи. Во-первых, я и не знала, что мы, оказывается, расстались врагами. Во-вторых, понятия не имею, что он вкладывает в понятие «дружба между мальчиком и девочкой».
Слегка прищуриваюсь. Пожимаю протянутую ладонь. Наши взгляды пересекаются. Шпаги на соревнованиях – не иначе.
– Давай, – выдаю я с фальшивым восторгом. – Здорово!
– Тогда, может, сделаешь мне одолжение? Дружеское, – тут же подлавливает Матвей.
– Какое именно?
Он смотрит мне в глаза неотрывно. У него они хитрые, как у лиса из самых страшных сказок. По телу проносится дрожь.
– Просто скажи, согласна или нет. Это секрет пока.
Глава 2
Взгляд Матвея скользит по моим губам, подбородку. Касается шеи. Он ощутимый, от него кожу покалывает крошечными иголочками. Я гашу порыв проверить, не осталось ли визуальных следов, и невозмутимо произношу:
– Мы слишком недолго друзья, чтобы делать друг другу секретные одолжения.
Кровь ударяет в лицо, аж щеки печет.
«Секретные одолжения»? Серьезно, Юля?!
Матвей смотрит на часы. Склоняет голову набок, чуть прищуривается. Потом пытается поймать мой взгляд, но я та-ак сильно интересуюсь проходящей мимо женщиной в ярко-зеленом костюме, что его попытки смутить терпят фатальный крах.
Во всем этом флирте я мало смыслю, не хватает опыта. Но и сдаваться без боя не планирую.
– Минуты три… – тянет Матвей. – Да, для секретных и правда пока рановато. Подождем полчасика?
Я усмехаюсь.
– Ладно, рассказывай, что хотел.
– Но ты согласна?
– Нет! – Выходит, увы, с восторгом.
Он качает головой и проводит по губам, как бы застегивая их на молнию. Но ведь так нельзя делать! Я уже заинтересовалась! Не удерживаюсь и хохочу вслух, а потом краснею еще больше. Когда мы в последний раз вот так шутили? Болтали о ерунде, подкалывали друг друга? Не помню.
Последние месяцы отношений были похожи на нескончаемое кровопускание и вспарывание нутра наживую.
А ведь именно с легкости у нас все и начиналось. Матвей ходил за мной по пятам, звал куда угодно, лишь бы побыть вместе. И болтал. Постоянно, без остановки, иногда полные глупости. Мне всегда было интересно.
– Ладно, говори, – сдаюсь. – Я не могу отказать своему хищному любопытству.
– Подарок нужно выбрать. А со вкусом у меня не очень. Поможешь? – говорит Матвей запросто.
Подарок? Губу прикусываю, чтобы она дрожать не начала. У меня день рождения скоро. Первого января. О нем всегда все забывали, кроме родителей и Матвея.
Ну что за дурочка! Он только рот открыл, а я уже всё себе вообразила.
– Звучит не смертельно. – Морщу лоб, размышляя. – Хорошо, давай.
– Круто. Идем?
– Да, минуту.
Беру телефон и быстро печатаю: «Любаша, не приезжай, пожалуйста! Я с Матвеем».
Он поднимается с места, относит поднос. Мой телефон вибрирует.
«Что?!»
«Потом расскажу. Прости-прости».
Неудобно получилось, но Люба поймет. Она моя самая лучшая подруга, мы с десятого класса не разлей вода. А с тех пор как поступили в один вуз и попросились в одну группу, так и вовсе всюду вдвоем. Люба была свидетельницей зарождения наших с Матвеем отношений. И разрыва. Наверное, никто не знает о нас с ним столько, сколько она.
Я поднимаюсь, беру сумку, пакет свой тяжелый.
– Помочь? – Матвей протягивает руку.
– Нет, спасибо! – отказываюсь нервно. Прижимаю к себе витамины. – Мне нормально.
Он не настаивает. Мы покидаем территорию фудкорта, идем по широкому коридору торгового центра. Наверное, я должна чувствовать нечто сродни дежавю: мы тысячи раз вот так же шли за покупками. Но ничего подобного.
Всё иначе. Эмоции другие. То, что еще недавно казалось обыденностью, сейчас вызывает трепет и авантюрное предвкушение.
– Как поживает Римма Владиславовна? – спрашиваю я о его бабушке.
Родители Матвея погибли в автомобильной аварии семь лет назад. Ужасный несчастный случай: вылетели с трассы из-за сильного гололеда. С тех пор он был сам себе предоставлен. Моим родителям не нравилось, что Матвей торчит у нас каждый день допоздна. Они утверждали, что он плохо воспитан.
– Приходи в гости как-нибудь. Думаю, она будет рада, – нейтрально отвечает Матвей.
– Раз уж мы теперь друзья, то, может, и зайду. Как-нибудь, – добавляю абстрактно.
Мы минуем спортивные отделы и добираемся до рядов с ювелиркой. Я окончательно убеждаюсь: праздник не у какого-нибудь его братана. Пацанам из качалки брюлики не дарят.
Матвей разводит руками и театрально вопрошает:
– Куда дальше?
– Смотря что мы ищем, – уточняю я. – И какой бюджет.
– Думаю, цепочку с кулоном, – выдает Матвей, чуть поразмыслив. – Как думаешь, хороший подарок? – И смотрит. Смотрит. Смо-отрит, мать его, Господи!
Меня кидает в жар. Ручку пакета сжимаю крепче, ногти в ладонь впиваются. Однажды я подарила Матвею свой любимый кулон, который он потерял почти сразу. Я не сердилась ни капли – бывает. Он ведь не специально. Матвей сам переживал и пообещал, что однажды, когда разбогатеет, купит мне другой.
– Замечательный. А для кого?
– Для подруги.
Отворачиваюсь, мгновенно догадавшись, что мы сейчас будем выбирать подарок мне на день рождения. Ведь мы друзья, я теперь его подруга.
Опять же красная толстовка… Может быть, Матвей скучает?
Виду не подаю. Беспечно улыбаюсь и указываю на отдел.
– Давай вот здесь посмотрим. Цены нормальные, и мне очень нравятся их украшения. Стильные. Хотя, наверное, женщинам постарше они покажутся не очень. Твоей подруге до тридцати или больше?
– До.
Мы подходим к витрине, рассматриваем кулоны.
– Ничего в них не понимаю, – сознается Матвей, нахмурившись. – Если ей понравится, я буду твоим должником.
– Понравится обязательно. – Я подзываю жестом консультанта и указываю пальцем. – А можно вот этот посмотреть?
– Листочки? – скептически уточняет Матвей. Нависает, разглядывая, давит своей энергетикой.
– Да. Называется «этно-стиль», и он всегда в моде. Аккуратный листок на тонкой цепочке. Я бы такое носила на повседневку и с любой одеждой. Самобытно, оригинально. А на выход нужны бриллианты, Матвей.
– На бриллианты моей, пусть даже повышенной, стипухи пока не хватает, – отшучивается он. Веселится. Подкалывает. – А не простовато?
– Я люблю простоту и минимализм. Элегантно. – Потом спохватываюсь: – Думаю, твоя подруга тоже оценит.
Матвей глубоко задумывается. Между бровями проявляется морщинка. Его очерченные скулы напрягаются. Сомневается.
– Отличный выбор. Примерите? – предлагает консультант с энтузиазмом. – Некоторые украшения нужно смотреть именно на коже. Совсем другое впечатление, нежели на витрине.
Матвей медлит. Смотрит на часы, на кулон. Пожимает плечами. Я слышу его низкий голос над своим ухом:
– Думаю, можно.
Оборачиваюсь.
– Твоя подруга не ревнивая?
– Она мне доверяет.
Мы быстро выбираем тонкую цепочку, консультант нанизывает кулон. Передает ее Матвею, тот смотрит на меня выжидающе.
Ладно. Окей. Мы сделаем это.
Поворачиваюсь спиной и приподнимаю волосы.
Сердце колотится быстро-быстро, оно почти шумит, мне дурно. Надеюсь, Матвей не заметит, что волоски на шее стоят дыбом. А если заметит – пусть подумает, будто это от холода. Боже, я умру на месте, если он поймет, как сильно я нервничаю.
Кроме Матвея, никто не притрагивался ко мне вот так же. А он не делал этого более двух месяцев. Я распрямляю плечи.
Его дыхание касается моего затылка. А горячие пальцы – чувствительной кожи.
Глава 3
Остаток дня я на крыльях летаю. Энергия бьет ключом – столько дел успеваю переделать, что сама не нарадуюсь. Платье, правда, так и не купила, но это ладно: время еще есть.
Ничего особенного не произошло, но короткая встреча в торговом центре, после которой мы с Матвеем неуклюже попрощались и разошлись в разные стороны, – взбудоражила.
Я мысли свои даже и не пытаюсь упорядочивать, пусть хаотично бегают. Какую поймаю за хвост, ту и думаю. Надежда, обида, радость, гнев… всё смешалось и запуталось. У любви много оттенков и привкусов, эта ядовитая субстанция живет своей жизнью.
Телефон периодически проверяю, хотя знаю: Матвей не позвонит. Он не звонил полтора месяца, с той страшной ссоры ночью у парковки травматологии.
И бегать за мной больше не станет.
Четкое и ясное понимание этого однажды стало открытием, я очень долго вокруг него кружила, продиралась на ощупь, ничего кроме своей боли не чувствуя. А потом, когда осознала, картинка сложилась и стала предельно понятной.
Мы разошлись навсегда.
И если помиримся, то все будет иначе. И я не представляю – как это с ним, когда иначе.
Не помнила себя фантазеркой ранее, сейчас же часами могу, забившись в угол какой-нибудь и закрыв глаза, в голове прокручивать наши с Матвеем общие моменты. Вспоминать и будто бы вновь испытывать то, что я тогда испытывала. Чувствовать то, что чувствовала. Снова и снова, как наркоманка на игле. По кругу. Раньше черпала эмоции и вдохновение в книгах, больше они мне не требуются.
Я как раз в мыслях своих на «Черри» ночью к травматологии подъезжаю и, выпрыгнув из машины, вместо того чтобы начать орать, несусь к Матвею и обнимаю его руками и ногами, когда дверь открывается.
Мама заглядывает в комнату и говорит радостно:
– Юля, пойдем ужинать? У нас все готово.
Счастливая-счастливая!
– Да, мам, сейчас. – Я присаживаюсь и тоже улыбаюсь.
Быстро расчесываюсь, убираю волосы за уши, после чего направляюсь за ней в кухню.
Сегодня в нашей семье небольшой, но важный праздник. Двадцать лет назад мамина лучшая подруга вышла замуж, и на ее свадьбе мои родители впервые увидели друг друга.
Мама была свидетельницей, а папа – обычным гостем. Он весь вечер «воровал» ее у свидетеля и выпрашивал танцы.
Забавный факт: я всю жизнь почему-то думала, что родилась через два года после знакомства родителей, что вполне пристойно. Пока Матвей не подметил, что познакомились-то они в декабре, а через январь родилась я. Год отношений в этот отрезок времени ну никак не втискивается. В моем мире тогда новые оттенки появились и впервые закралась мысль, что родители – живые люди, а не идеальные персонажи художественного фильма.
Мама, суетясь, накрывает на стол, отец разливает вино. Я беру бокал и говорю короткую душевную речь. Желаю счастья, долгих лет жизни. Безграничной любви.
Папа приобнимает маму одной рукой и широко улыбается. Эмоции наполняют меня и растягивают, как воздух – воздушный шарик. В последнее время этих эмоций так много, что едва справляюсь. Слезы на ровном месте на глаза наворачиваются.
– Я вас сильно люблю, – искренне заверяю. – Будьте очень-очень счастливы, мои хорошие. И простите меня, если что не так. Я честно стараюсь. – Сердце срывается в бешеное биение. – И очень хочу, чтобы вы мной гордились!
Замираю в ожидании отклика. Мы никогда не признаёмся друг другу в любви, как-то не принято. Оно и так понятно: я их дочь, к чему пафосные фразы? Но, если мама скажет сейчас, что любит меня всегда и любой, я окончательно расплачусь и во всем сознаюсь.
– Мы тобой гордимся, Юль, – говорит мама. Ее глаза смеются. – Не всегда в последнее время, что правда, то правда. Но уверена, поводы еще появятся.
– Иди к нам, – зовет отец, неожиданно растрогавшись.
Я делаю вид, что отпиваю вино, после чего слушаюсь, и мы крепко обнимаемся.
У меня должен был быть братик, но мама потеряла его на большом сроке. Потом была череда неудачных беременностей. Я была маленькой и период тот помню плохо. Лишь слезы. Как мама плакала, а отец ее жалел. Месяц за месяцем. Почему-то казалось, что это из-за меня, и я плакала тоже, обещая себе, что никогда не подведу родителей.
Так хотелось, чтобы им меня одной для счастья было достаточно! Казалось, если я постараюсь сильно, если стану идеальной, они больше не будут грустить.
Потом мы ужинаем, болтаем обо всем подряд. Смотрим концерт по телевизору.
– Юля, вино совсем не понравилось? – в какой-то момент спрашивает мама.
– Очень хорошее. Но я ж не люблю алкоголь, ты знаешь, – кривлю губы.
– Всё правильно. Испорченный виноградный сок, ничего полезного в нем нет, – добавляет отец, забирая мой бокал и переливая содержимое себе. Тянется за бутылкой с соком.
– Вить, ты так говоришь, будто я водку в Юлю силком вливаю, а не спрашиваю про хорошее сухое вино. Ты себя не помнишь в восемнадцать лет? Пусть лучше дома попробует качественное. Чтобы понимать разницу.
– Маленькая еще, успеет распробовать, – отрезает папа.
А я пожимаю плечами, радуясь тому, что отец по-прежнему считает меня ребенком. Его ждет сюрприз.
Что ж.
Оказавшись в своей комнате, я больше по привычке проверяю телефон. В чатах сотни сообщений, но меня они мало волнуют. Кровь и без допинга несется по венам. Некоторое время бесцельно хожу по комнате, потом снимаю блокировку с экрана и выбираю из списка Диану Романовну. Когда она отвечает, сразу перехожу к делу и выпаливаю на одном дыхании:
– Я бы хотела предложить вам выпить кофе вместе. Давно не виделись.
Диана Романовна – наша с Матвеем бывшая учительница химии, через нее мы и познакомились. Потом она вышла замуж за старшего брата Матвея и тем самым осталась в наших жизнях навсегда.
– С удовольствием, Юля! Почему бы тебе не приехать ко мне завтра утром, например, часикам к десяти? Мы с Петей как раз погуляем. Потом можно кофе выпить.
– Спасибо огромное! Спасибо от всей души!
Сама не знаю, за что так горячо благодарю ее. Наверное, потому что после всего случившегося Диана не стала относиться ко мне хуже или игнорировать, как часто бывает со стороны родственников бывшего парня.
Следующим утром я немного нервничаю. Слова не могу подобрать правильные. Как бы так аккуратно расспросить про Матвея, чтобы не показаться навязчивой? Этот кулон, что мы вместе выбрали, не дает покоя. До дня рождения не доживу, мне сейчас знать нужно: для меня он или нет.
Машину после той аварии отец не дает, поэтому еду на автобусе. Выхожу на остановке и пишу Диане:
«Буду через пять минут».
«Юля, я задерживаюсь. Паша с Петей гуляют на площадке, подожди с ними, пожалуйста».
«Никаких проблем, я никуда не спешу».
Хороший здесь район: дорожки от снега расчищены, красиво, чисто. Кругом пандусы, с коляской можно и в магазин, и в подъезд без проблем заехать.
Я подхожу к нужному дому и замечаю на детской площадке, у снежной горки, двухлетнего Петра Павловича в желтой, вырвиглаз, куртке. Рядом с ним спиной ко мне стоит Паша. Он подхватывает сына на руки, усаживает на самый верх, бережно подстраховывает. Петя с визгом счастья съезжает вниз. Я невольно тоже смеюсь. Обожаю этого ребенка! На радостях подхожу ближе.
Когда между нами остается меньше десяти метров, мой шаг сам собой замедляется. Бред какой-то. Чем ближе я, тем меньше Павел на себя похож становится.
Беспокойно вглядываюсь в лицо Пети: может, перепутала и ребенок не тот? Мы редко видимся, дети израстают.
Да нет, тот ребенок. А его отец рядом – будто нет.
Рост, комплекция Паши. Но движется он иначе. Правда, тоже подозрительно знакомо.
Петя вновь скатывается с горки и заливисто хохочет, смачно хрюкнув. Лже-Павел подхватывает его на руки и крутит, тоже смеясь.
– Это что у нас за булкин розовощекий! – выдает голосом своего младшего брата.
Потом оборачивается и опаливает меня недоуменным взглядом, окончательно и бесповоротно превратившись в Матвея.
Глава 4
Мою голову «светлую» озаряет на первый взгляд блестящая идея, я тут же ей и следую. Быстро разворачиваюсь и поспешно иду в противоположную сторону. Потому что не планировала видеть Матвея сегодня, не настраивалась, не готовилась к противостоянию! Я приехала поплакать у Дианы на плече.
Знакомый голос рубит наповал вопросительной интонацией:
– Юля?
Стыд-то какой! Уши гореть начинают. Я решаю стоять на своем и припускаю быстрее.
– Юля, это же ты! Стоять! – летит вслед обличительно.
Блин! Ну да, заметил-узнал. Я оглядываюсь и делаю вид, что искренне удивлена.
Губы Матвея кривит такая насмешливая улыбка, что хочется запустить снегом! Я беру комок побольше, но не леплю снежок. Вместо этого потираю ладони, остужая пыл.
Сама понять пытаюсь, готов ли Матвей к этой встрече. Если да – значит, он ее и организовал. Если нет, то мог подумать, что… ее запланировала я!
От возмущения захлебываюсь. Диана Романовна, я вам доверяла вообще-то!
Ноги наливаются свинцом, а сердце совершенно бесполезно усиленно качает кровь по венам. Как с такими ногами бежать-то? Для чего мне сейчас адреналин?
Мы видимся второй раз за два дня, и я вновь без парадного платья. Кто вообще наряжается на завтрак к подруге? Да и бессмысленно: пуховик сверху скрыл бы любую красоту.
Понимая, что бежать уже совсем глупо, а оправдываться унизительно, я улыбаюсь широко и перехожу в нападение:
– Что ты здесь делаешь? Следишь за мной?
Секунду в глазах Матвея отчетливо читается изумление. А потом даже, кажется, мелькает искра восхищения. Хотя, может, я ее себе придумала.
И да, я в курсе, что здесь живет его брат. И Матвей, разумеется, знает, что я в курсе.
Он усмехается и отвечает:
– Не помню, чтобы мы вызывали Петру аниматора.
– Зачем аниматор с такой-то няней? Вообще-то мы договорились с Дианой кофе попить вместе. Где, кстати, она?
– Ногти пилит, а Пашку вызвали в клинику.
Я подхожу ближе, присаживаюсь на корточки и здороваюсь с Петром. Тот дует губы, темно-карие фирменные глаза Адомайтисов становятся серьезными – мыслительный процесс идет полным ходом. Пётр вглядывается в мое лицо, пытаясь вспомнить, где раньше эту тетю видел. В итоге принимает решение одолжить мне лопатку для снега. Делает несколько шагов, после чего заваливается набок и впечатывается с размаха носом в пухлый снег! А потом начинает орать.
– Да твою ж мать, чувак! – искренне сокрушается Матвей, доставая племянника из сугроба.
Его голос, интонации, недоумение на лице – сплошные удары дежавю из прошлого. Болезненные.
Матвей торопливо счищает снег, подхватывает племянника на руки и крепко-накрепко прижимает к себе.
Качает.
Я не знаю, куда руки деть и самой деться. Петя обнимает дядю за шею, а я… смотрю на двухлетнего Адомайтиса и не могу справиться с откуда-то возникшим комом в горле.
– Пашка мстит за времена, когда ему пришлось со мной нянчиться. Вот, подкидывает своего, – отшучивается Матвей. Смачно чмокает племянника в лоб, потом добавляет: – Ну всё, заяц, неприятно, но бывает и хуже. Уж поверь мне. По асфальту мордой побольнее будет. А твой папаша однажды меня толкнул так, что подбородок шили. Господи, как я орал. Маме еще долго тот случай вспоминали.
Петру плевать на то, что его дядю елозили мордой об асфальт. Ему плохо, и он по-мужски эгоистично перетягивает все внимание на себя.
– Да где же твоя мама, а? – сокрушается Матвей, оглядываясь.
– Ему холодно, может, снег попал за шиворот, – предполагаю я.
– Да, пора домой.
Матвей, не отпуская Петра, ловко собирает разбросанные лопатки, я же решаю не мешать и иду к лавочке.
– Ты куда? – окликает он меня.
– Пройдусь, пожалуй, пока Диану жду.
Матвей смотрит мгновение в ступоре.
– Пошли домой, чаем напою. Не бойся, не обижу. – Потом продолжает, ехидно усмехнувшись: – При ребенке же, за кого ты меня принимаешь.
– Я и не боюсь. Мы ведь друзья. Просто не хотела смущать.
– Ты нас не смущаешь, Юля.
Мы идем к подъезду, потом втроем поднимаемся в лифте. Если бы не затяжной рев Петра, мы могли бы, наверное, почувствовать неловкость. Но этот ребенок прекрасно разряжает атмосферу и взрывает перепонки.
На лестничной площадке я жду, пока Матвей по-хозяйски открывает входную дверь, затем галантно пропускает меня вперед. Ставит притихшего мальчика на пол, присаживается на корточки и начинает его раздевать. Я тоже расстегиваю пуховик, разуваюсь. Тру заледенелые, покрасневшие руки. Дискомфорт терпим, главное, что холод помог унять разволновавшееся сердце.
– Ты неплохо справляешься с ролью дяди, – говорю с улыбкой, проходя по квартире и рассматривая обстановку.
Мы нечасто здесь бывали с Матвеем, когда встречались. Обычно семейные сборища Адомайтисов проходили в квартире Мота, там значительно больше места.
– Спасибо. Пришлось встать ни свет ни заря в воскресенье, ноготочки ведь не могут подождать.
– Ты будто бы не в духе. Что, кулон твоей подруге не понравился?
Матвей мешкает ровно секунду, но я ее замечаю и вспыхиваю как спичка!
– Я еще не дарил.
– Ясно.
Пётр, кое-как успокоившись, забирается на диван и требует мультики, я беру пульт и листаю каналы. Матвей ставит чайник, который медленно закипает. Очень-очень медленно.
Через пару минут Дианы все еще нет. Я продолжаю возиться с пультом, восхищаясь игрушками Петра, что валяются всюду. А потом внезапно чувствую на себе пристальный взгляд. Прямой, наглый. Вновь физически ощутимый. Поднимаю глаза.
Матвей рассматривает меня с каким-то мрачным любопытством.
– Что?
– Ты поправилась или это пушап такой?
Темные глаза впиваются в мою грудь, обтянутую черной водолазкой. Кожа тут же будто чувствительней становится, ткань давит на соски, колет, мешает – хочется сорвать. Я мгновенно жалею, что не надела белье. Старые лифчики уже пару недель как натирают, а новые еще не купила. И да, грудь действительно выросла на полтора размера.
– А нет, не пушап, – добавляет Матвей, мазнув глазами по соскам.
Тело реагирует так, словно он сделал это языком. Я сглатываю. Сама скрываю, прячу эмоции.
– Если тебя интересует именно эта часть тела, то она у меня все еще продолжает увеличиваться. Это нормально.
– Стало лучше, чем было.
– Спасибо. Не представляю, как с таким набором комплиментов ты найдешь новую девушку. Предыдущая к тебе, видимо, была излишне лояльна.
– С девушками точно нет проблем, – бросает он небрежно, а потом он круто меняет тему. – Странно вот так разговаривать, да? Паша сказал, что с бывшими нужно поддерживать нейтральные отношения, это типа разумно и правильно. Паша недавно стал спецом в отношениях, если ты не в курсе. Всегда норовит дать совет. Он все время забывает, что я присутствовал, когда Диана удирала из его прошлой квартиры в слезах.
– С Лидой он вроде бы совсем не общается. Боюсь, Диана ему весь мозг бы склевала.
– Да, – смеется Мот. – Кстати, я видел Лиду недавно в ночном клубе. Заявила, что я изменился. Из мелкой пакости превратился в большую ошибку. Попыталась склеить.
– Да ладно!
– Она была пьяной.
– А ты?
Матвей пожимает плечами:
– Я тоже.
Он вновь мажет глазами по моей груди, потом по животу. Отворачивается и занимается чаем. Я опускаю глаза, закусываю губу. Может быть, сказать ему прямо сейчас?
Пару мгновений пытаюсь понять, как буду себя чувствовать, если он расстроится, и смогу ли с этим справиться. Ребенка я решила оставить. Объявить об этом всем – пока нет.
Подхожу ближе. Встаю рядом.
Матвей поворачивается и глядит на меня. А я на него. Можно ли встречаться с пятнадцати лет, а потом разлюбить за месяц?
Матвей заваривает чай в стильном прозрачном чайничке. У Дианы всё так славно, красиво, удобно. Кухню тут же наполняет аромат мяты и клубники.
– Иногда я по тебе скучаю, – говорю тихо. Искренне.
Это правда, и сказать обратное было бы ложью, причем совершенно неважно, при каких обстоятельствах мы расстались.
Матвей достает две чашки, в обе кладет сахар. Персонажи в мультике Петра начинают хором петь. Мое сердце колотится. Жаль, тут нет снега.
– А ты? – спрашиваю.
Он молчит. Молчит, молчит. А когда начинает говорить, – хрипло, достаточно резко, чтобы мне захотелось исчезнуть, – на меня совсем не смотрит:
– Ты целовалась с каким-то левым мужиком.
Матвей передергивает плечами, будто его коснулось что-то неприятное, скользкое, липкое.
– Я знаю. Это была ошибка. И я бы хотела, чтобы ты меня простил. Не как девушку, а как друга.
Он качает головой.
– Совершенно неважно, скучаю ли я. И скучаешь ли ты, Юля.
– Просто знай, что я об этом жалею.
– Не говори со мной на эту тему больше.
Матвей берет обе чашки и ставит на стол. Щелкает дверной замок, входная дверь открывается. Это Диана или Павел.
– Почему? – спрашиваю, нахмурившись. С вызовом.
– Пожалуйста.
– Иначе что, Матвей?
– Иначе мы вновь станем врагами. И на этот раз ты заметишь.
Глава 5
Пётр спрыгивает с дивана и пулей несется в прихожую. Перебирает ножками со скоростью света.
Мы с Матвеем, не сговариваясь, оба улыбаемся. Ну какой же забавный мальчишка получился! Нам нужен, просто необходим этот ребенок, чтобы разряжать обстановку. Придется таскать его на все встречи, если они будут.
Хотя… у нас же скоро появится свой собственный!
Или пока рано шутить на эту тему?
– У Петра установлен внутренний локатор, настроенный на мать. Если Диана где-то поблизости, пацан ее чувствует, – говорит Матвей чуть мягче, чем до этого. Но по-прежнему резковато.
Я нервно смеюсь.
– Это у всех мальчиков, наверное. Сначала по отношению к мамкам, затем к подругам.
– У Адомайтисов точно, – парирует он. И бубнит себе под нос: – Хер его потом, блть, отключишь.
У меня волоски на коже дыбом поднимаются.
Диана или… Диана Романовна – я ее то так, то эдак, – пищит от счастья при виде сына. Шумно раздевается, разувается.
А мы с Матвеем оба как-то внезапно понимаем, что находимся в кухне вдвоем. Он делает несколько шагов в мою сторону и оказывается опасно близко. Смотрит вниз. На свои носки или на мою грудь – уж не знаю. Лично я пялюсь на его подбородок.
Матвей тянется рукой к шкафу, что расположен за моей спиной, достает оттуда пакет с печеньем. Потом отходит и кладет его на стол.
– Угощайся. Тут сушки.
– Мог бы попросить, я бы отошла, – говорю я, все еще чувствуя аромат его туалетной воды.
Которую сама для него выбирала год назад. На коже Матвея она раскрывается по-особенному.
Диана наконец заходит в просторную кухню. Держит Петра на руках и излишне широко улыбается.
– Приветик! О, вы чай заварили, какие молодцы! Я торопилась так сильно, аж бежала! – неловко посмеивается она. – Руки были в лампе, и я не прочитала Пашину эсэмэску, что он ненадолго отъедет в клинику. Пациенты приехали из другого региона, нужно было срочно посмотреть… У вас всё хорошо, ребята?
Энтузиазм Дианы Романовны бьет ключом, как обычно. На ее занятиях по химии всегда было интересно. Но ситуация, в которой мы оказались в данный момент, конечно, рядом не стояла.
– На два слова, Диана, – жестко говорит Матвей.
Равнодушно проходит мимо нас обеих и направляется в комнату.
Диана смотрит на меня, округлив глаза и не скрывая паники. Она вообще очень настоящая во всем. Я же поджимаю нижнюю губу, которая начинает дрожать.
Мешаю. Я ему мешаю.
Делаю знак, дескать, идите.
– Юлёчек, девочка моя, подожди, пожалуйста. Я быстро буку этого выпровожу, и поговорим. Хорошо? Он печенье достал Петино, а у меня такой зефир там припрятан… ммм! Сейчас дам.
Я киваю. Диана уходит в комнату, плотно закрывает за собой дверь. Я остаюсь одна. Медлю недолго. Мелькает мысль одеться и сбежать по-быстрому, но если я так сделаю, то вернусь туда, откуда начала. То есть в полную неопределенность. А мне нужно понять, как жить дальше, спланировать будущее.
Когда родители узнают о беременности, будет скандал. Я очень надеюсь, что смогу скрывать свое положение до момента, когда уже нельзя будет делать аборт, иначе они жизни не дадут. Тогда мне понадобится план Б. Как бы там ни было, никому на свете я не нужна, кроме мамы с папой. Так что, возможно, на какую-то моральную поддержку смогу рассчитывать.
Делаю глоток чая. Сладко. На сахар Мот не поскупился, как, впрочем, и на угрозы.
Дианы и Матвея нет минуты две. После чего дверь в глубине коридора открывается. Матвей выходит и быстрым шагом проносится в прихожую.
Я так и сижу на своем стульчике, ноги подогнула. Сладость чая на языке кажется неуместной.
Матвей возвращается и говорит мне торопливо:
– Я поехал по делам. Опаздываю уже. Пока, Юля.
– Пока, Матвей. Римме Владиславовне привет! – отвечаю весело. Даже машу рукой с улыбкой.
– Передам, ага.
Позади него появляется Диана с Петей на руках. Мальчик обнимает мать так, словно они полгода не виделись, а мы с дядей Мотом над ним жестоко измывалась все это время.
Хлопает входная дверь. Диана смотрит на нее секунду, потом переводит глаза на меня. Вежливо улыбается и заходит в кухню.
О чем же они говорили?
Диана присаживает Петра на диван, переключает мультики. Потом берет чашку Матвея.
– Это мне чай?
– Матвей себе делал, но он не пил еще.
– Ясно. – Она делает глоток и морщится. – Как сладко. Однажды у него попа точно слипнется, – посмеивается. – Ну да ладно. Пойдет.
Диана достает зефир, пастилу. Потом присаживается рядом. Ладонями обнимает чашку, греясь после улицы. Глядит на меня. Затем спрашивает:
– Ну как ты справляешься, ребенок мой?
Участие в ее голосе становится тем самым рубежом, который я взять никак не могу. Быстро вытираю непрошеные дорожки из слез.
– Нормально. Вот приехала Петю повидать. Соскучилась. Он меня не сразу узнал, представляете? Нужно чаще видеться.
Диана смотрит внимательно. Ждет ответ на свой вопрос.
– Он сказал, чтобы вы больше меня не звали, да? Он для этого отвел вас в сторонку?
– Нет, – Диана качает головой. – Не для этого, конечно. У него там свои дела с Пашей.
– Кажется, он меня ненавидит.
– Нет, Юлёк. Не совсем так.
– А как же?
Она задумывается, подбирая слова.
– Раз уж мы говорим откровенно… У Матвея очень бурная фантазия. Я не совсем понимаю, что между вами случилось, но он вроде как… уверен, что ты была с другим, а потом с ним. И все это еще и за один вечер.
– Боже… – Тру лоб. – Это не так. Не была я ни с кем! Допустила ошибку, короткий поцелуй во время танца, о котором сто раз уже пожалела. Он вообще ничего для меня не значит. И Костя мне не нравится. Я ему так и сказала потом, что люблю своего парня.
– Уязвленное мужское самолюбие – вещь жуткая. Некоторые мужчины… – Диана прочищает горло. Кажется, ей самой говорить непросто. – Начинают мстить женщине. Жестоко. Это мелкие люди, недостойные. Но ты должна понимать, что такие есть. И всегда быть настороже.
– А Матвей?
– Он мстит самому себе. Кстати, весьма умело.
Глава 6
Матвей
Я стою на лестничной площадке и напряженно жду, пока приедет лифт. На входную дверь пялюсь. Так просто вернуться назад, дернуть за ручку, потянуть на себя. Просто и архисложно одновременно.
Пульс долбит. Душно здесь.
Подойти, открыть хренову дверь, позвать громко. Сама ведь никогда не выбежит.
Язык прикусываю до боли и металлического привкуса. Отворачиваюсь.
Двери лифта как раз разъезжаются, в кабине никого. Я захожу внутрь, и, едва железная коробка трогается, за голову хватаюсь.
Бля-я-ять! Это вообще не проходит. Месяц уже, а только хуже становится. Волнами накатывает. То часто лихорадит, то реже, но если второе, то каждый раз с головой накрывает и в море безумия утаскивает.
Сглатываю. Я видел такие же отношения у Паши с его бывшей, Лидой. Когда она издевалась над ним, он понимал всё, но упорно перся обратно. Он выбрался, и я выберусь.
Как болезнь какая-то.
И что вообще значит «иногда я по тебе скучаю»? Я не понимаю такого, можно мне как-то популярнее пояснить? Сноску сделать.
Какой-то плевок в спину.
Вроде не дурак, учусь в медицинском на бюджете, стипендию повышенную получаю, преподы хвалят. Химические и электрические импульсы между нейронами фигачат в норме. Но, видимо, когда дело касается Юли, тормозные синапсы преобладают, иначе как объяснить перманентное недоумение и ступор на все ее слова и действия.
Иногда она по мне скучает.
Пздц. И что мне с этой информацией делать?
Я выхожу из подъезда и закуриваю. Назад дороги нет точно. Это просто издевательство над самим собой. Клубок из ошибок неподъемный. Не стоит и пытаться туда лезть пальцами кривыми, иногда еще и дрожащими.
Но так Юлька смотрит… Как же она в глаза мне смотрит каждый раз… Как раньше.
Вдох-выдох. Еще одна глубокая затяжка, чтобы занять себя чем-то. Взбодрить или, напротив, замедлить. По фи-гу. Лишь бы не так, как сейчас.
Пройдет время, и станет легче. Так же было, когда родители погибли. Я первые полгода после этого вообще помню плохо. Потом что-то начал соображать потихоньку. Ситуации совершенно разные, но проблема в том, что этот месяц тоже стерся из памяти.
Юля когда смотрит на меня вот так же преданно, когда ее дыхание при моей близости сбивается, кажется, что можно дать нам еще шанс. Самый последний. Самый-самый, блть, куда-еще-дальше-то-унижаться, последний шанс.
Потом вспоминаю причину разрыва и швыряет в пот.
– Матвей! Эй!
Слышу голос брата и оборачиваюсь. Павел торопливо идет от парковки в мою сторону. Тушу окурок, аккуратно выбрасываю. Он сам курит, но я при нем – нет. Это наше какое-то негласное правило.
– Где Пётр?
– Он с Дианой и Юлей. Они дома чай пьют.
Паша понимает ситуацию мгновенно. Его глаза сужаются, цепко оценивают мое состояние.
– С Юлей? – переспрашивает он. – А, точно, Диана же говорила, что они собирались увидеться. Нормально всё?
– Да. Пётр у меня в снег свалился. Порыдал немного, но успокоился. Я не углядел, сорри.
– А с Юлей как вы?
– Нормально. Но больше так не делайте. Или хотя бы предупреждай заранее.
– Диана с ней поговорит, я потом тебя наберу, если что-то важное.
– Не надо.
Паша молчит пару мгновений.
– Ты сейчас куда? Пойдем к нам, пообедаешь. Диана обещала что-то вкусное сварить.
– Не, спасибо, у меня всё есть.
– Кому ты лечишь? Бабуля уже больше месяца не готовит.
– Я сам готовлю. Правда, спасибо, но я поеду уже. На самом деле спешу.
– На завод?
– Да.
Павел качает головой укоризненно. Ему мой план не нравится.
– Всё нормально, я вывожу. Ну, может, на тройки закрою эту сессию. Но закрою. Серьезно.
– Ладно. Машину надо? – Паша достает брелок из кармана и протягивает мне.
Ого! Беру, в кулаке прячу поспешно.
– Когда вернуть?
– Когда совесть замучает, – улыбается он. – Я приеду к вам с бабулей завтра после работы. Сегодня с семьей хочу вечер провести.
– Без проблем. Спасибо, – киваю я. Хлопаю брата по плечу и иду в сторону машины.
Падаю в «Мурано», завожу еще не успевший до конца остыть движок. Радио включаю, но отчего-то бесит, поэтому выключаю практически сразу же.
Сижу, руль поглаживаю. Приятно, конечно, кожу руками чувствовать. На этом приятное на сегодня заканчивается.
Потому что всё, конец. Больше ничего с Юлей не будет никогда. Не смотреть на нее, и со временем успокоится. Павел встретил Диану и втрескался. Я на кого ни посмотрю – они все стремные. Не понимаю, как втрескиваться, если они не дотягивают.
Мозг как-то неправильно работает, иначе чем объяснить, что меня упорно в прошлое тянет.
Да-а, не повезло в том, что моя бывшая – самая красивая девочка на свете.
Чувствую, как кровь к лицу приливает, и нажимаю на кнопку «Двигатель старт». Хватит сопли жевать, пора действовать. Машина трогается, я касаюсь ногой педали и усмехаюсь, вдруг вспомнив вытянутое лицо Виктора Арсеньевича, Юлиного папаши, который меня ненавидит.
В ноябре Юля его машину основательно поцарапала, мы с ней ругались, и я тогда взял вину на себя. Юлю домой отправили, я молча стоял, готовясь к последствиям. Виктор Арсеньевич же внезапно произнес:
– Серьезно? Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ты педали перепутал? Я похож на идиота?
– Я выпил.
– И че?
Стало неловко. Отступать я не привык, поэтому продолжил:
– Ну вам же прикольно будет меня прав лишить и ремонт повесить. Энджой. Второго шанса не будет, действуйте.
Он громко расхохотался. После чего сказал:
– Ей нужно учиться брать ответственность за свои ошибки на себя. А ты ей в этом упорно, год за годом, мешаешь.
– Она не виновата.
– Тогда не ной.
Страховка всё погасила. Мы же с Виктором Арсеньевичем вместе вышли из участка, Юлин отец предложил перекусить, а заодно пообщаться. Я согласился.
Взгляд у нее сегодня был напуганный, интересно почему.
Тут же обрываю себя. Не мое дело больше.
Назад дороги нет и не будет. Я просто… сам не понял, как так вышло. Увидел Юлю в подготовительной школе в шестнадцать лет, и всё. Просто сразу в один момент, аж дыхание сбилось и волоски дыбом встали. Она ждала подружку у женского туалета и держала в руках две тяжелые сумки с учебниками. От нее будто свет исходил – такая яркая и нежная. Я подошел, она дерзко буркнула, что тут очередь. Я ответил, что на женский туалет не претендую.
Юля сделала вид, что искренне удивилась, и отвернулась. Я охренел от такой наглости. Подумал: «Ну что за выдра! Будет моей теперь».
Она просто… ну не знаю, особенной показалась. Я ей всё прощал – отказы, высокомерные взгляды, насмешки. Воодушевляло то, что с другими Юля так же себя вела. Эту крепость нужно было взять любой ценой. Чуть позже, на первом свидании, вообще выяснилось, что она меня тогда не запомнила. И не узнала позже. Не понравился.
Да, я всегда любил ее чуточку больше.
Потом был первый поцелуй. Внутри барабаны долбили и бомбы взрывались – так было вкусно и хотелось еще. Через недельку, правда, дошло, что целоваться мне предстоит еще много-много месяцев, на большее Юля была не согласна категорически. И поцелуи уже не так радовали.
А дальше я начал тупить. Странный период был, наверное, ненормальный. Юля сама мне разрешила спать с другими, ей было все равно, лишь бы я на ее честь не покушался. Стоило разрешением этим воспользоваться. Я раздумывал об этом, хотя не представлял, как это организовать технически: чтобы с девчонкой до постели дойти, нужно было бы хоть немного пообщаться. А у меня Юля в телефоне двадцать четыре на семь. Пойти куда-то познакомиться, параллельно Юле написывая? Это казалось дико неправильным. Да и я бы лучше к Юле приехал и с ней время провел. Так и делал: ездил, проводил. Месяц за месяцем, год за годом.
Придурок.
Преданность эта тупая никому не была нужна. Лучше бы опыта набрался и был готов к нашей близости. В итоге я старался изо всех сил, но Юле, видимо, не нравилось.
Два месяца назад у меня был лучший секс в жизни – Юля приехала в клуб, где я проводил время с друзьями. Взбудораженная, возбужденная. Мы уединились в закрытой кабинке. Я думал, что Юлька меня приревновала сильно, вот и завелась так. Что из-за меня все было и наш секс просто вышел на новый уровень. Я ее трахал, как безумный, она кончала раз за разом. Я трахал – она царапалась и сладко стонала. У меня даже сейчас взлетает, когда вспоминаю ее теплую влажность.
Потом выяснилось, что завел ее другой, я только поимел. Мою Юлю завел другой. Эта правда погасила небо над головой, теперь оно черное.
Вновь привкус крови на языке. Тру лицо. Всё. Нет, никогда больше. Яйца себе скорее отрежу, чем куплюсь на ее «Иногда скучаю» и наивно-растерянный взгляд.
Иногда, блть, она по мне скучает. А иногда – нет.
Вообще не понимаю, что в этом долбо**е было такого, что Юле понравилось!
Сжимаю руль до белых костяшек. Моих нейронный связей на это не хватает. Я был на всё ради нее готов. Моего «всё» просто оказалось недостаточно.
На телефон падает сообщение от Дианы:
«Матвей, с Юлей что-то не то. Я волнуюсь. Вы бы поговорили».
Я ругаюсь сквозь зубы. Значит, не показалось. И правда происходит у нее что-то.
Торможу машину на светофоре. До завода ехать еще минут двадцать – жаль, что так долго. Там, под шум станков, я всегда легко забываюсь.
Продолжаю громко ругаться.
Потом хватаю телефон, выбираю контакт Юлиной подружки Любы. За ней должок числится: я с ее бывшим поговорил по просьбе, попросил оставить девушку в покое.
– Матвей? Привет! – раздается Любин удивленный голос на втором же гудке.
Да, согласен, нечасто болтаем. Первый раз ей звоню.
– Привет! Тебе удобно говорить?
– Конечно! Что случилось?
– Люба, слушай. Без передачи только, лады?
– Да-да, разумеется.
– У Юли всё нормально? Ее этот ушлепок, которому я навалял, не беспокоит?
– Костя?
– Фиксик, ага.
Пауза. Сердце отбивает удар за ударом. Сейчас Люба скажет, что они вместе.
Вновь металлический привкус.
Глава 7
– Так и что? – повторяю вопрос.
– Да, прости, меня тут отвлекают… – быстро говорит Люба. – Насколько я знаю, нормально они общаются. Как обычно. Почему он должен беспокоить Юлю?
Действительно, почему?
– Разные бывают ситуации.
– Даже если и так, Матвей. Вы ведь вроде бы… расстались. И ничего не должны друг другу.
– Верно. Но не в моих правилах бросать дела незаконченными. Хочу убедиться, что из-за моего конфликта у Юли нет проблем в институте. Люди разные есть, в том числе мстительные. До меня добраться сложнее, она – как на ладони.
Со своими большими напуганными глазами.
Люба цокает языком.
– Не замечала, чтобы были какие-то конфликты.
– Ясно.
– В следующие выходные мы с потоком едем за город с ночевкой, может, там что-то произойдет. Я могу потом тебе позвонить и рассказать. Хотя и не очень понимаю зачем. Вы ведь всё. Разошлись.
– Да, разошлись. Значит, с ночевкой? И Юля едет? – Я даже не пытаюсь скрывать изумление.
Глаза начинают бегать.
– Ну да. Деньги сдала. В том году она из-за тебя не поехала, а в этом-то почему нет. Там всё цивильно: турбаза, домики, шашлыки.
Ага, еще бухло рекой.
Конфликт с Костей-Фиксиком был сложным, неприятным, и закончили мы тоже на неприятной ноте, так ничего не выяснив и точки не расставив.
– Люба, давай-ка я тоже поеду.
– Эм. Чего?
– Вы забронировали несколько коттеджей в лесу, я правильно понял?
– На Мане.
– Вот. Деньги сдам на комнату, на еду. Если вы потоком собрались, народу тьма будет. Никто меня не заметит.
– В качестве кого поедешь-то? Ты даже в нашем вузе не учишься.
Да, проблема. Юля решит, что я снова за ней бегаю. Морщусь при мысли об этом. Ну уж нет. Конфликт с Фиксиком меня беспокоит куда сильнее.
Усмехаюсь, придумав идею.
– В качестве твоего близкого друга.
– Близкого друга? Моего парня, что ли?
– За тобой должок, потерпишь.
– Да я-то потерплю, но вот Юля никогда не поверит.
– Поверит. Я вечером после работы заскочу к тебе на минуту. Напиши только адрес.
– Ты от меня Юлю сто раз забирал, – посмеивается Люба. – Я живу там же, не переехала.
– У Юли много подруг, сорри, забыл.
– Если сильно надо, вспомнишь. Мне пора. Пока, – неожиданно резковато отвечает Люба и кладет трубку.
Эм… и что это было? Окей, договорились: подумаю и вспомню.
Убираю телефон в карман.
Съезжу на сутки, подумаешь, что такого. Просто для успокоения совести. Нормальный такой план, пойдет.
Выжимаю педаль газа, «Мурано» рвется с места и устремляется вперед. Вскоре я выезжаю за пределы города и попадаю в промзону. Контраст поразительный: из сити в гетто. Вокруг серость и убогость. Словно из своего города перенесся в параллельную реальность.
Впрочем, здесь уже все знакомое.
Даже не знаю, почему то место, где трачу ежедневно три-четыре часа своей яркой молодой жизни, называется гордо – заводом. Всегда казалось, что завод – это нечто масштабное, огромное, крутое.
Три складских помещения, два цеха, человек тридцать работников, среди них два подмастерья – мы с Захаром. Как же нас сюда попасть угораздило?
В ту ночь, когда Юля «Черри» поцарапала, у нас с ее отцом интересный разговор получился. Наверное, первый нормальный с той знаковой рыбалки. Он взял вину на себя, обо всем договорился. Оформили доки в участке, после чего мы с ним поехали искать круглосуточную забегаловку, чтобы выпить кофе. Я к тому времени уже достаточно протрезвел, он – успокоился.
Виктор Арсеньевич без долгих прелюдий заявил, что моя попытка прикрыть Юлю – достойная и одновременно глупая, потому что родители, если они не конченые, разумеется, своего ребенка простят в любой ситуации. Простят, примут и помогут. И что если я хочу совершить подвиг, то выпендриваться нужно не перед ними. Я тогда ответил, что выпендриваться больше не буду совсем, и пообещал, что больше он меня на своем пороге не увидит. Виктор Арсеньевич кивнул и будто даже расстроился. Закончилась эпоха, многолетнее противостояние. Он победил: мы с Юлей расстались.
Потом я отправился домой успокаивать бабулю, но разговор этот в голове прокручивал снова и снова, пока не придумал план. У меня родителей нет, но у Захара-то есть. Следующим утром, протрезвев окончательно, я поехал к отцу Захара прямо домой, потому что так до сих пор и не понял, где он работает, какие-то спецподразделения.
Отец Захара меня принял, я объяснил ситуацию и спокойно попросил помощи.
Так, мол, и так. Выкупили в начале осени не слишком удачно битый кредитный «Мустанг», который лег мертвым грузом, никак не желая продаваться. Товарищ нас кинул, платить нечем ни за ремонт, ни за кредит. Машина-кабриолет – в зиму не продается за ту цену, что просим. Задарма отдавать невыгодно.
Если помощи не дождемся, то хотя бы совета.
Мужик сначала распсиховался, давай орать, что мы наркоманы, особенно Захар. Я ответил, что нет. Но он не поверил, потребовал кровь сдать на анализ. Я согласился охотно. Он после этого заметно присмирел, но продолжил спорить:
– С Захаром все понятно мне было уже пять лет назад. Толку не будет от него.
– Но это ведь неправда. Вы ошибаетесь, – спокойно ответил я. – Может быть, вы сможете одолжить денег, чтобы нам удалось остаться в универе. Иначе придется бросать, идти работать, а там… неизвестно что.
– Одолжить – нет. – Отец Захара глубоко задумался. – Но урок преподам. Если отработаете полгода на заводе моего друга в вечерние и ночные смены, то можете быть свободными. «Мустанг» я забираю, кстати. И это не обсуждается.
Я обрадовался пздц как!
– Конечно, – согласился сразу. – Видеть эту машину больше не хочу. Но тачка, честно, огонь, ногираздвигалка, подъехал – любая баба ваша… – начал на энтузиазме, но быстро оборвал себя: – Сорри, это я не в тему. Всё, ушел.
Паркую машину у цеха. Рядом бэха Захара, остальные тачки, что вокруг, сто́ят примерно раз в пять-десять меньше.
Помню, как мы с Захаром впервые приехали сюда и обалдели от того, что такие места еще существуют в наше время. Бардак, разруха, какие-то станки шумят, которым триста лет. Жутко подойти – взорвется и убьет на хрен.
Где-то крыша упала, где-то стена пробита.
Друг отца Захара, невысокий полный мужчина лет пятидесяти, лично представил нас своим ребятам. Те смотрели удивленно, как на клоунов. За четыре недели работы, впрочем, ничего особенно не изменилось.
Так как мы не сварщики, не слесари и вообще порядком всех бесим, то получаем, разумеется, самую стремную и бестолковую работу. И все же настроение отличное, потому что могло быть хуже.
– День добрый! – говорю я громко, заходя в первое помещение.
С лету пожимаю руку главному инженеру. Это у нас сухонький, едва живой дед лет ста двадцати пяти, который единственный в курсе, как эти допотопные станки фурычат.
Спорю, что на его силе воли они и держатся. В тот день, когда деда не станет, они просто… как в сказке развалятся на кучу трухи и мусора.
– Добрый-добрый, Матвей. Опаздываешь, – скрипит прокуренным голосом главный инженер. – Обещал в воскресенье двойную работу сделать.
В помещение с другой стороны заходит Захар с метлой и неизменно кислым выражением лица. Его рука до сих пор перебинтованная – везунчик мало того, что шил лицо после драки, так еще и неделю назад поранил кисть. Теперь вынужден просто мести.
– Привет, – усмехаюсь я.
Захар опаливает взглядом исподлобья. В грязном синем комбинезоне он рок-звезда, ни дать ни взять. Вокруг крутятся три щенка. Захар к ним довольно безразличен, но животные, словно почувствовав глубоко спрятанную доброту души, ни на шаг от него не отходят. Он работает, они рядом. Он пошел на склад – они вприпрыжку следом.
Пожимаю ему здоровую руку.
– Ну это же лучше, чем рехаб.
– Блть, конечно. Но мне не нужен рехаб.
– Твой папаша думает иначе. В следующие выхи поедем за город на сутки?
– Поехали, – бурчит Захар.
Его настроение перманентно херовое все то время, пока он находится в стенах «завода». Оно хорошее ровно до момента прибытия и с момента выхода за пределы. Захару в общем-то по фигу, но для меня сумма долга огромная, и я больше всего на свете не хочу впутывать Павла. Сейчас же есть отличный вариант отделаться физической работой, сделать выводы на будущее и перелистнуть страницу.
– Матвей, там привезли цемент, нужно бы разгрузить, – с огромным удовольствием говорит работяга Семён.
– Понял. Сделаю.
Я иду в указанную сторону, дабы оценить объем работы, и на мгновение застываю перед забитым мешками под завязку грузовиком. Пи-пец!
– Если сдохнешь, поможем!
– Нормально. Пойду переоденусь только.
– Быстрее! Опаздываешь и так.
– Конечно.
Спешу �