Ты теперь моя
![Ты теперь моя](/uploads/cover/large/41530.jpg)
Ты была миром и была войной.
Моей войной.
Пролог
Владивосток, 2003 г.
– Не буду разводить круги по воде, – небрежно бросает Хорол.
И сам же размазывает эту напускную легкость тягостным вздохом.
Оставаясь в кресле, я машинально прослеживаю его перемещение по кабинету. Тормозит старый волкодав перед окном. Заведя за спину руки, с непроницаемым выражением лица наблюдает за погрузкой торгового судна. Зрелище на самом деле для него, как и для меня, привычное. Это наша работа, наши непрерывные будни.
С некоторой долей удивления замечаю, как скорбно поджимаются губы старика. Совершая вдох, он нервно раздувает ноздри. Передергивая плечами, крепче сцепляет за спиной пальцы. Те заметно подрагивают.
– Я к тебе с лакомым барышом, – усмехается отнюдь не весело. Чтобы сам Хорольский ко мне пожаловал – за гранью реальности. С подарками – и подавно. Молчу, давая ему возможность закончить мысль, которую он с таким трудом формирует. Сам бы не увидел – в жизни не поверил, что хладнокровный и расчетливый Хорол может выглядеть израсходованным до пустой оболочки. – Сауль… Сауль, ты ведь хочешь двадцать второй и двадцать третий причалы? Они будут твоими. Но с одним условием.
Прищуриваясь, взираю на старика, не скрывая агрессивного интереса. Война за самые глубокие причалы, готовые принимать большие грузовые суда, у нас с Хорольским длится три года. За этот сраный кусок берега пролито немало крови. В прямом смысле.
Зная Хорола, предчувствую, распря возобновляется и набирает крутые обороты.
– Что за условие?
– Ты женишься на моей дочери.
Меня мало чем можно удивить, но Хорол сегодня выбивает очко за очком. На пару секунд я теряюсь.
Что еще за дзынь-дзара, бл*дь?
– Ты подсовываешь собственную дочь «конченому антихристу»? Я правильно услышал? С какого перепугу?
Не то чтобы слова Хорольского меня когда-то задевали, просто пытаюсь разобраться, какими мотивами он орудует.
– Две недели назад у меня обнаружили опухоль. Врачи дают меньше четырех месяцев, – вываливает.
Я застываю, не зная, как должен реагировать.
Впрочем, ему и не нужна моя реакция. Умолкая, Хорол вновь уводит взгляд в окно. Теперь я понимаю природу этой звериной тоски в глазах. Море – вся его жизнь. Рискну предположить, его он любит больше дочери. И все же…
– Не хочу, чтобы Юльку после моей смерти прессовали. Не выстоит она. А будет пытаться. Упрямая, чего таить. Потом сам увидишь, – информирует, будто вопрос со свадьбой уже решенный. – Лоб расшибет, защищая свое, – протяжно вздыхает и снова берет паузу. – Сам понимаешь, кроме тебя, Фроловские налетят, Зеленые… Не позволю. Тебе отдам. Всё. Если Юльку мою за свою примешь.
Выказанные Хоролом уважение и доверие не впечатляют. Нахрен мне не сдался такой подарок.
– Считаешь, эти причалы настолько мне нужны? – усмехаюсь, игнорируя жгучий выброс адреналина в крови.
– Нужны.
– У меня есть все ресурсы, чтобы захватить территорию после твоего священного отхода в ад. Фроловские и Зеленые против меня – кучка гопоты.
– Потому я и пришел к тебе. Думаешь, выбрал бы для дочери кого попало? Ты, Сауль, тот еще мудак, но не стервятник. Помимо территории слово умеешь держать. За ним я и пришел.
От его речи внутри меня взмывает бурлящее раздражение. Хрен ему, а не слово мое.
– Помнишь, как в первом[1] половину «наших» закрыли? – развивает мысль Хорол.
– Мои все на месте.
– Это вторая причина, по которой ты мне нравишься.
– Ты не знаешь, кто я, – теряя терпение, поднимаюсь. Даю понять, что разговор закончен. – Выйдешь сам или вызвать сопровождение?
Старик, все также неустанно наблюдая за погрузкой на причале, выработанным беспристрастным тоном зачитывает по памяти:
– Саульский Роман Викторович. Двадцать девятого июля тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Родился и проживает во Владивостоке. Мать умерла при родах, отец неизвестен. Воспитывался в школе-интернате № 1. За время учебы зафиксировано тридцать четыре административных правонарушения. Год провел в колонии для несовершеннолетних. В шестнадцать с руки местного депутата подался в спорт. Двукратный чемпион мира по боксу среди юниоров. Заслуженный мастер спорта. Боксер-профессионал. Абсолютный чемпион мира в полутяжелом весе с 1993 по 1995 годы. Из-за набитого на спине распятья получил прозвище – Архангел. Ушел из спорта по непонятным причинам, на самом пике карьеры. Дальше двухлетняя дыра – никакой информации нет. Очень странно. Вероятно, оперативно замазывали. С 1997-го – бизнесмен и меценат. Каждый месяц регулярно уходят три платежа: в интернат, ДЮСШ и… некой Голубевой Елене Игоревне. Женат не был. Детей нет.
В плечах планомерно скапливается напряжение. Давит сверху грузом. Отряхнуться хочется. Выпятить грудь. Собственноручно выпроводить криминального царька за дверь.
– Подготовился, смотрю, – мерю дыхание. Контролирую. Знаю, если вдохнуть резко, может рвануть. – На выход давай, тестюшка. Несостоявшийся. Какая жалость! Неинтересно мне твое предложение.
– Лукавишь, Сауль, – оборачиваясь, бесит ухмылкой гребаного всезнайки. – Интересно.
Теперь уже паузу беру я. Чтобы незаметно перевести дыхание и не отправить старика раньше времени на тот свет.
– Присядь, Сауль. Присядь. Не ерепенься, – вновь выказывая доверие, демонстративно поворачивается спиной. – Юля о большом торжестве мечтает. Знаешь, в куклы когда маленькой играла, всегда свадьбу им организовывала, – его сиплый смех ко мне долетает, будто сквозь толщу воды. – Под столом пешком ходила – уже просила «принцессу в свадебном платье». Покупал. Все ей покупал. Чтобы не плакала. Чтобы улыбалась. Женщины… Им ведь много не надо. Защита, уважение, забота. Ты с ней ласково – она намного больше отдаст.
Просто судный день, бл*дь. Хорол учит меня обращаться с бабами.
– Я не склонен уважать человека лишь по половому признаку, – вроде ни на что не подписывался, а зачем-то ставлю в известность.
– Прошу тебя, чисто по-человечески, будь с Юлькой помягче. Юная она еще. Чистая.
Невольно кривлю губы в усмешке.
– Это сколько в годах?
Старик оборачивается и заметно подбирается, прежде чем добить:
– Два месяца назад восемнадцать исполнилось.
– Ты на каких препаратах, Хорол? – спрашиваю негромко. И без ора голос сталью режет. – Мне тридцать три. И я не по малолеткам.
– В таких делах не возраст главное, – заверяет со знанием дела. Припоминаю, что жена у него сильно младше была. Вроде как вообще желторотой ее взял – сейчас за такое срок дают. Только где она теперь? – Я к тебе, Сауль, с добром и по доброй воле. Уважь и ты меня. Даст Бог, еще благодарить будешь, – расставляя руки, возводит глаза к потолку, словно к небу.
– Свечку в церкви поставлю. За упокой. На большее не рассчитывай.
Глава 1. Сауль
© Парацельс
- Все есть яд, и ничто не лишено ядовитости;
- одна лишь доза делает яд незаметным.
Не углубл*юсь в какие-то дремучие размышления до самой свадьбы. Но в тот самый день прилетают сомнения. Что, если девчонка тощая, как подросток? Или глупая, как ребенок? Страшная, как вавилонский плен? Если у меня на нее тупо не встанет? Мало ли, возможно, в предложении Хорола кроется какой-то конкретный подвох. Что, если у него ее по-другому спихнуть не получается?
Ко всему прочему из прошлого, хер пойми почему, внезапно не самые радужные воспоминания поднимаются. Как вел допросы, ломал пальцы, самых стойких вбивал мордой в асфальт, запугивал, силой заставлял считаться со своим мнением. Законы и правила я соблюдал только на ринге. Восемь лет назад.
Я не обычный среднестатистический мужик. Нет у меня тяги к каким-либо долгосрочным отношениям. Не привили мне так называемых семейных ценностей. Некому было. Но если женюсь, планирую трахать избранницу. Просто потому, что не потерплю, чтобы это делал кто-то другой.
Принцесса хочет торжество. Чудовище не против. Тем более что организовывает все Хорол. От меня для соблюдения всех формальностей требуется лишь своевременная явка и суточное присутствие.
Приезжаю ранним утром. Хочу посмотреть на девчонку без посторонних. Немного странно себя чувствую, когда охрана царька открывает ворота и незамедлительно пропускает на «святую землю» наш до недавнего вражеский кортеж.
По дому, заканчивая последние приготовления, суматошно носится обслуга. Спрашиваю дорогу в спальню «ненаглядной» у первой попавшейся девушки.
Поднимаюсь на второй этаж. Без стука распахиваю дверь и вхожу. В пёстром бабском скоплении хозяйку определяю по фате. Она сидит перед большим зеркалом спиной ко мне. Вокруг нее с различными прибамбасами суетятся две тетки. Они-то меня и замечают. Столбенеют, взирая с вопросительной растерянностью. Жестом показываю, чтобы все на хрен вышли и оставили нас вдвоем.
Как только дверь закрывается, шагаю глубже в комнату. Пока в зеркальном отражении не пересекаются наши с Хорольской взгляды. Она, очевидно, понимает, что за гость к ней нагрянул. Хотя, безусловно, не ожидала, что я вот так вот заявлюсь до торжества.
– Встань, – говорю без каких-либо вступлений.
Она вздрагивает и неловко соскальзывает со стула. Оборачивается. Распрямляя плечи, вызывающе вздергивает подбородок. Пронзает враждебным взглядом, но меня таким трудно пробить. Неторопливо ее рассматриваю. Белое кружевное белье вкупе с длинной фатой впечатляет.
Красиво, бл*дь.
Она красивая. Формы спелые: сиськи, бедра – всё на месте. На контрасте с этим талия узкая. Еще лучше такая смотрится со спины. Раком.
Лицо смазливое, но на малолетку, что самое главное, уже не тянет. Глаза ясные, выразительные, глубокие. Губы сочные, пухлые, еще не накрашенные – ярко-розовые.
Порядок. Мне нравится.
Незаметно выдохнув, позволяю кольцам напряжения чуток ослабнуть.
Да, мне важно, как она выглядит. Без разницы, что я ее не хочу. Плевать, что при желании могу заполучить любую другую. Как-никак, жить мне предстоит именно с Хорольской. И на людях с ней же появляться.
Всё предельно просто: каждый мужик хочет, чтобы рядом находилась самая привлекательная женщина в городе, красоваться с ней в обществе, вечерами позволять ей сосать свой член. Я буду долго смеяться, если кто-то, прикидываясь благородным муфлоном, скажет, что при выборе спутницы думает о чем-то другом. Настоящих джентльменов не существует. Просто не каждый мужик может себе позволить открыто выказывать и удовлетворять свои желания.
Вновь встречаясь с Хорольской взглядами, замечаю в ее глазах сполохи самых разных чувств. Она явно изумлена, смущена и растеряна. И да – она злится.
Это занимательно.
Именно последнее заставляет меня двинуться вперед. Непрерывно наблюдая за моим приближением, она стойко держит позицию. Но едва наши тела соприкасаются, резко шарахается назад.
Вскидываю бровь, рассматривая всполошенное кукольное личико. Ее щеки заливает густой румянец. В глазах появляется подозрительный блеск. Дыхание срывается. Неужели реветь станет?
Я еще ничего не сделал, чтобы вызвать такую реакцию. Но обязательно сделаю.
Снова шагаю вперед. Хорольская отступает. Напираю, неотрывно глядя ей в лицо. Она всеми силами пытается скрывать растущее беспокойство, пока не упирается спиной в балконную дверь. Тогда, шумно втянув воздух, жмурится и, дернувшись вбок, предпринимает попытку сбежать.
– Всё, – преграждаю путь рукой. Фиксирую ее у стекла. – Тихо.
С неожиданным интересом наблюдаю за тем, как глаза девчонки распахиваются. Занимательно ее читать, потому как она явно сама не в курсе, какие эмоции выдает. Притискивая Хорольскую к стеклянной поверхности, кладу ладонь ей под грудь. Сердце принцессы колотится с сумасшедшей скоростью. Громко и часто выдыхая, она издает какие-то неразборчивые звуки.
– Тихо. Не скули. Это не больно.
Замирает, когда мои пальцы чуть смещаются по ее голой коже, ощупывая края кружева. Покрывается мурашками.
Продолжаю ее рассматривать. Детально. Каждую черточку. И ее это смущает буквально до ужаса.
– Всегда такая дикая?
Молчит, испепеляя взглядом. А я мысленно усмехаюсь над этими потугами напускной стойкости.
– Разговаривать умеешь?
Покрываясь багровыми пятнами, девочка прорезает воздух низким шепотом:
– Я не дикая.
– Боишься меня?
– Не боюсь, – задирает нос.
Как же!
Это может быть даже забавно.
– Мы не знакомы, – выпаливает она на одном дыхании, очевидно, важный для нее аргумент.
Проходится языком по губам и шумно вздыхает. А я вдруг залипаю на влажной розовой плоти. Понимаю, что не против, чтобы платье она вообще не надевала. Готов приступить к основной части прямо сейчас. Член каменеет, когда представляю, как поставлю ее, как есть – в бл*дском белом кружеве и фате, на колени.
– Сейчас познакомимся. Как тебя зовут?
Девчонка растерянно моргает, но все же отвечает:
– Юля.
– Сауль, – исполняю свою часть представления. – Протокол соблюден. Можешь расслабиться.
– Спасибо, – вижу, что она действительно благодарна за этот спектакль. – Мне нужно одеваться.
Чувствую ее волнение и, сука, не знаю, как и почему, но меня это еще сильнее заводит. Отступаю, чтобы не елозить по девчонке дубовым стояком.
Не сейчас.
Медленно, в основном из-за дискомфорта в брюках, иду к двери. Напоследок оборачиваюсь, чтобы увидеть, как принцесса, обхватывая себя руками, зажмуривается и что-то шепчет.
Уже на лестнице, спускаясь на первый этаж, сталкиваюсь с будущим тестем. Он выпучивает глаза с не меньшим негодованием, чем его дочурка. Выглядит откровенно хреново. Лысый, как фантомас, даже ресниц и бровей нет. Бледный до синевы. Истощенный. Если все так безнадежно, как он сказал, стоит ли мучиться, проходя терапию?
– Обязательно было вот так врываться?
Слышал, что Хорол в веру ударился, но, заметив в его руках чётки и карманную библию, не сдержавшись, вздергиваю бровь.
– Хотел видеть, что беру.
– Твоя цель – причалы, – цедит старик.
Я ухмыляюсь.
– Ошибаешься.
Глава 2. Юля
Я стою на краю, на обрыве, над рекой…
© Ю. Чичерина «Ту-лу-ла»
Всё не так! Полный провал!
Моя свадьба похожа на какой-то бал-маскарад, где я в костюме невесты, но не невеста. Сидим за столом уже битый час. Всё совсем не так, как я мечтала. Гуляют и развлекаются посторонние мне люди, но не я.
Пытаюсь гасить досаду и выдерживать внутреннее равновесие. Это очень непросто с моим характером.
Папа любит меня пожурить, мол, взбалмошная и слишком упёртая. А я всего лишь амбициозная, как и он. Если и творю какую-то безрассудную ерунду, то только потому, что честь свою отстаиваю. В последние годы крайне редко совершаю пустые глупости.
Говорит, трудно со мной. Упрашивает быть с Саульским поласковее. Как будто он – моя последняя надежда! Я, конечно же, не согласна. Но сейчас, когда папа болеет, делаю всё, чтобы ему было спокойнее. Замуж – переживем. Я живучая. По факту сама себя воспитывала. Папа сутками в порту пропадал. Я все сама решала – и за себя, и за него. Лет с двенадцати дом на мне был. Нет, не стирка, уборка, готовка. Но за людьми, выполняющими эту работу, тоже следить нужно. Добавим сюда еще школу с отличием и поступление на бюджет. Где вы видели мажорку, которая все решает сама? Я упорная. У меня еще и танцев тринадцать лет. Костюмы, репетиции, выездные соревнование – это тоже исключительно мои заботы были. Когда чужие мамки из родкомитета собирали собрание, я за себя всегда сама приходила.
Для отца – я всё на свете! Без лишних сомнений. С Вадиком порвала, даже душу не ломала. Надо – значит, отрезала. И скучать себе запретила.
Хоть папа каждый день и готовится к самому худшему, я всем сердцем верю, что терапия поможет. Он обязательно поправится. По-другому не может быть. Я же не могу остаться совсем одна? Разве Бог так поступает?
Ну, вот… снова глаза на мокром месте.
– Ты бы что-то поела, Юль, – шепчет подруга Ритка, сжимая под столом мою ладонь.
Киваю и ответно стискиваю ее пальцы.
Смотрю на сидящего рядом Саульского и пытаюсь сопоставить то, что о нем слышала, с тем, что вижу сейчас. Надо признать, впервые в жизни чувствую растерянность. Не получается нащупать, какой он человек. Потому не могу выстроить тактику собственного поведения.
Я, конечно же, весь последний месяц справки о нем наводила. Даже парочку эксклюзивных фоток за кругленькую сумму откопала. И, к моему горячему стыду, заочно он мне начал нравиться. Знаете, каково это – часами залипать на фотках незнакомого мужчины? Рассматривать черты, искать что-то особенное во взгляде, пытаться угадать настроение… А потом закрывать глаза и представлять немыслимые ситуации с ним же в главной роли.
Это, безусловно, просто баловство. Вымышленные картинки. Всё, что происходило до нашего знакомства, нереально.
В действительности я держусь с Саульским начеку. Вопреки моим наивным девчачьим фантазиям, его внешний вид вполне соответствует всем тем жутким легендам, которые о нем ходят. Лицо постоянно хмурое. Даже суровое. Мимика сдержанная. Если смотрит – не отпускает, заставляет выдерживать зрительный контакт. Сканирует, читает, испытывает – взгляд у него очень цепкий, прям въедливый.
Подпирая ладонью лоб, недовольно взираю на сидящих через стол крупных бритоголовых парней. Половину из них знаю – папины ребята, но это не уменьшает моего раздражения. Они ведут громкие разговоры, сквернословят и смачно чревоугодничают. Смачно им, конечно. Мне же противно видеть их багровые от алкоголя морды и блестящие от жира губы.
Я очень негодую! Мое настроение улавливает отец. Взирает вопросительно, готовый тотчас решить любую проблему. Отнимая ладонь от лица, жестом показываю ему на публику, дескать, что это такое? Мой большой и добрый великан хлопает по плечу ближайшего здоровяка, вербально отвешивает тому лещей – по лицам понимаю, и «просит инфицировать наставления» дальше по цепи. Выходит из-за стола. Дает знак музыкантам, и пока те настраиваются, обходит стол, чтобы пригласить меня на танец.
– Позволишь украсть? – с натянутой улыбкой обращается к Саульскому.
Как же это странно! Отец отпрашивает меня у другого мужчины. Только сейчас тупым ударом в затылок догоняют эти остатки информации. Я замужем. Больше не Хорольская. Теперь я – Юлия Саульская. Отданная в дом Сауля, к людям его примкнувшая. Обязана во всем ему подчиняться. Существовать по его законам. И если, не приведи Господь, Сауль с отцом вновь что-то не поделят, по понятиям нашего мира, я должна буду остаться на стороне мужа.
Папа – прекрасный оратор. Умеет говорить красиво, подмечая самые важные вещи. Но со мной ему тяжело выказывать чувства. Я смирилась. Достаточно того, что он делает и как смотрит на меня.
Благодаря отцу я пристрастилась к определенному музыкальному репертуару. Но сейчас выбор песни меня удивляет.
На пути к перемене места, Где душа доживает вечность, Сто дорог, что висят словно В небе мосты.
И когда под тобой бездна, И бежать уже нет мочи, Ты тогда произносишь молча: Папа, где ты? Пока солнце твоё светит, Пока ходишь по планете, Пока звёздам гореть надо, Отец рядом с тобой. По дороге бесценной жизни Мы бежим до чего ж быстро, И умнеем, когда больше Времени нет.
На бегу забывая цели, Упираемся лбом в стену, Познавая себе цену. Папа, где ты? Пока солнце твоё светит, Пока ходишь по планете, Пока звёздам гореть надо, Отец рядом с тобой[2].
Не могу сдержать слёзы. Сворачиваюсь, вжимаюсь в крепкую отцовскую грудь, прячу лицо и плачу. Плевать, что дрожь плеч выдает. Я расклеилась. Пока папа рядом – вижу только его. Он гладит меня по спине, успокаивая. Улыбается, позволяя увидеть в своих глазах так много всего. Включая то самое безграничное чувство, в котором я сегодня особенно сильно нуждаюсь.
– Я хочу, чтобы ты была сильной.
– Я буду, – заверяю, усердно кивая. – Я буду.
– Умница, моя красивая.
– Я так люблю тебя, папочка.
– И я тебя, моя принцесса. И я тебя…
Едва стихает наша мелодия, в оборот музыкантов берет Рита и требует организовать нам достойную танцевальную программу. Они охотно переключают динамики на музыкальный центр и уходят на перекур.
Зажигательные ритмы «Ain’t It Funny[3]» в несколько стрекочущих тактов и дребезжащих перекатов сметают выдержанную атмосферу.
– Ну, погнали, Хороля, – восклицает подруга, скидывая обувь и подбирая подол длинного платья.
В танцевальной школе с Риткой Савельевой мы люто соперничали. И вместе с тем каким-то непостижимым образом друг другу нравились. Уже тогда хотели дружить, но не признавались. Пока превратностями хитроумной судьбы не оказались на одном потоке в университете.
Под эту песню Лопес наш состав когда-то выступал на соревнованиях в Москве. Собственно, за место в первом ряду мы с Савельевой едва не подрались. Сегодня смеемся, без труда угадывая мысли друг друга.
Тело, опережая сознание, воскрешает танцевальные связки, которые мы тогда отрабатывали до потери пульса. Отбрасывая туфли так же, как и Ритка, собираю пальцами подол. Даже свадебное платье не мешает с проснувшимся азартом синхронизировать движения и ловить от этого головокружительный эндорфиновый кайф. Ноги перебирают и рисуют ритмичный такт, бедра вращаются, мышцы живота сокращаются, плечи и руки выкручивают идеальные пируэты.
Вместе с кровью сосуды затапливает адреналин. Тело нагревается. В груди вспыхивает горячее возбуждение. Разум отключается. Забываю о мерах предосторожности. Сама ищу Саульского глазами. Он стоит неподалеку, в компании безликих для меня в тот момент мужчин. Смотрит. И я засматриваюсь. Мне нравится, как на нем сидит костюм, и то, как белый воротничок рубашки оттеняет его смуглую кожу. Нравится, как в мужественной резкости черт выделяются его серые глаза. И как они опасно мерцают, когда он принимает мои настойчивые неосторожные взгляды. И то, как его взгляд, прослеживая мои движения, медленно стекает по моему телу, будто раскаленная жидкая сталь.
Отворачиваюсь. Но чувствую, что он продолжает смотреть. И не могу сдержаться, чтобы вновь не стрельнуть в него глазами.
Что со мной такое? Почему я так взбудоражена? Почему продолжаю на него глазеть?
Щеки и шею опаливает жаром. Это не просто смущение. Что еще? Я не знаю.
Глава 3. Юля
© Токио «Кто я без тебя?»
- Я иду навстречу солнцу,
- Я дышу порывом ветра…
– Съешь что-нибудь, – грубый голос Сауля заставляет меня вздрогнуть. – Белая. С платьем сливаешься.
– Не хочу. Не голодна.
Чистое упрямство, признаю. Желудок протестующе скручивается и жалобно урчит, требуя подкинуть организму хоть какие-нибудь питательные вещества.
Я уже крайне сильно нервничаю и все хуже себя контролирую. День близится к концу. Еще немного, и мы поднимемся в номер.
– Поешь, – продолжает давить Саульский.
– Не хочу.
Опускает на лежащую передо мной тарелку шпажку с шашлыком и канапе с семгой.
– Ешь. Если не хочешь, чтобы я тебе помогал.
– Я не ем мясо, – выдавливаю сквозь зубы, ощущая подступающую тошноту.
– Только не говори, что вегетарианка.
– Не совсем. Просто не люблю. Не переношу запах сырого мяса. И иногда я его чувствую даже в готовом виде. Возможно, фантомно. Не знаю… Не съем. Не могу.
– Рыбу съешь, – забирает шашлык себе и подбрасывает на мою тарелку еще несколько канапе. – Это ты, надеюсь, осилишь?
– Рыбу я тоже не особо люблю.
Взгляд Саульского достаточно красноречив. Оглядывает… Нет, даже не так. Ощупывает меня с ленивым презрением, мол, как ты живешь вообще?
– Не надо ее любить. Просто возьми в рот, прожуй и проглоти.
Смотрит на мои губы, и я не то что в рот что-то взять, сглотнуть и вдохнуть не сразу могу. Вижу, как медленно, заполняя насыщенную сталь радужки, расплываются темнотой зрачки.
Это плохой знак.
Мои плечи каменеют. В горле стынет удушливый ком. Сердце с силой толкается в ребра. Опуская взгляд, пытаюсь унять безумное волнение, чтобы не лишиться у всех на виду сознания. Этого только не хватало!
Не решаюсь продолжать спор. Чувствую, что Сауль будет давить, пока не достигнет цели. Неважно, каким способом, он это сделает. Даже если придется запихивать еду мне в глотку на глазах у всей «достопочтенной» публики.
Пережевывая еду, чувствую, как глаза заполняют злые слезы. Незаметно смахиваю предательскую влагу. Но Сауль, конечно же, замечает.
– Надеюсь, не из-за рыбы плачешь?
– Нет, – шиплю, не глядя на него.
Жую энергичнее, мечтая быстрее проглотить. Запивая водой, громко сглатываю. Становлюсь злее, но отнюдь не сильнее. Именно это понимание удерживает от открытого сопротивления.
– Из-за чего?
– От счастья!
– Заметно.
Резко поворачиваю к нему лицо. Делаю резкий глубокий вдох, прежде чем рубануть на эмоциях словами.
– Так, ладно… – дергает меня на себя Ритка. Выглядывая из-за плеча, умудряется скороговоркой спросить: – Господин Саульский, можно, пожалуйста, нам еще потанцевать?
– Иди, танцуй, – давая разрешение, смотрит на меня. – Последний раз, когда ты делаешь это на людях.
Взмывшая внутри злость придает сил. Поднимаюсь и выхожу из-за стола. Папа салютует бокалом. Проходя мимо него, наклоняюсь, чтобы обнять со спины. Целую в щеку.
– Пойдешь с нами?
– Идите, идите. Я позже.
Сердце вновь сжимается. Устал, очевидно, но будет сидеть до победного.
– Недолго осталось, – еще раз целую.
– Да. Недолго.
Добраться до музыкантов не успеваем. В центр зала выступает дядя Зураб. Вытягивает над головой руку с пистолетом и, выкрикивая «Таганка», производит в потолок два выстрела. Ритка от неожиданности пугается и пронзительно визжит, а я даже не дергаюсь. Такое случается, когда гуляют папины ребята.
Вздрагиваю я, лишь когда оседающую в зале тишину прорезают характерные щелчки оружия – вскочившие на ноги Сауль и его бойцы держат дядю Зураба на прицелах.
– Стоять, сука!
Но тот лишь пьяно повторяет «Таганка», отвешивает поклон и пускается в пляс. Музыканты подключаются уже по факту, когда он отбивает неровный танцевальный такт.
- Таганка, все ночи, полные огня,
- Таганка, зачем сгубила ты меня?
- Таганка, я твой бессменный арестант,
- Погибли юность и талант в твоих стенах.
- Таганка, я твой бессменный арестант,
- Погибли юность и талант в твоих стенах[4].
Часть таких же захмелевших гостей присоединяется, другая часть – поддерживает хлопками и, вытягивая медленную трель мелодии, насвистывают.
Я тоже с издевкой выкручиваю для Сауля реверанс и, не сводя с него взгляда, примыкаю к танцующим.
– Он какой-то злой, – притягивая меня к себе, нудит Ритка.
– Нет, не злой, – с невесть откуда взявшейся уверенностью говорю я. – Он – вожак стаи. Жесткий и хладнокровный, но не злой.
– Мог бы разок и улыбнуться.
– Знаешь, Рита, иногда улыбка такого человека страшнее, чем ярость.
– Зачем ты это сказала? – пищит подруга. – Я теперь еще больше за тебя волнуюсь. Что, если он жестокий… ну, знаешь, в сексе.
– Уж явно не ласковый, – стараясь скрыть смущение, бравирую фальшивым бесстрашием.
– И ты так спокойна?
– А что мне еще остается? Не убьет же он меня.
Глаза Савельевой становятся шире.
– Ты, если что, кричи погромче, – подстегивает она. – Может, его это тормознет. Кому охота, чтобы баба в постели орала? – сомнительный аргумент. Молчу, чтобы не пугать еще больше далекую от мира сильных подругу. – Кроме того, наш с мамой номер недалеко. А у меня есть перцовый баллончик.
Ритка не представляет, какая заварушка может разгореться, если кто-то посмеет не то что совершить нападение на лидера «Архангельских[5]» – только лишь посметь вмешаться в его дела.
С напускной беззаботностью хохочу, обнимая Ритку, и, целуя в щеку, прошу:
– Ты за меня не переживай, мышка. Я справлюсь. Все будет хорошо.
Объявляют последний танец молодых. Сауль опрокидывает стопку водки и поднимается. На ходу застегивает пиджак. А я вдруг зависаю. Ожидая его в центре зала, прослеживаю каждое движение. Серьезен, будто не танцевать предстоит, а речь толкать на каком-нибудь форуме. Пересекая опустевший зал, без слов кладет ладони мне на талию и притягивает к себе. Натыкаясь на крепкое мужское тело, ощущаю животом его возбуждение и инстинктивно отшатываюсь, упираясь ладонями в каменную грудь.
Тяжело и шумно дыша, опускаю глаза в пол.
Сбитая с толку непонятной бурей эмоций, не могу унять дрожь. Не хочу, чтобы думал, будто я трусиха. Это ведь неправда! Пытаюсь скрывать свои реакции, но Сауль, конечно же, все понимает.
– Расслабься, девочка.
Я бы, может, и смогла, если бы он после этих слов отпустил. Но… Он толкает, давит телом – ведет в танце, а я задыхаюсь от его близости, силы и уверенного напора. По спине и плечам слетают горячие мурашки. Внизу живота появляется странное колючее тепло.
В воздухе висит смесь разных запахов, но внутрь меня пробивается один – мужской. Крепкий. Доминирующий. Волнующий кровь какой-то незнакомой остротой.
Инстинктивно ищу глазами отца.
«Папа… папа… папочка…»
Повинуясь порыву, дергаюсь из мужских рук, чтобы броситься к отцу. Сауль не пускает. Держит так крепко, что все мои трепыхания сторонний наблюдатель даже не заметит.
– Забудь, – осаживает низким хрипловатым голосом. – Всё, принцесса, детство закончилось.
Не возразить.
С ним я будто слова забываю. Куда девается мое остроумие? Куда исчезают сила и смелость? Ничего не получается придумать. Не могу выдавить ни слова!
Градус напряжения между нами зашкаливает, когда кто-то из подвыпивших гостей кричит «Горько!». От шока и отчаяния меня передёргивает. Папа уверял, что этих возмутительных вульгарных обычаев на моей свадьбе не будет. Но пьяные гости, даже подвластные здоровые мужики, порой выбиваются из регламента.
Расширив глаза, с беспокойством смотрю на мужчину, которого теперь должна называть супругом.
– Не беспокойся. Долбиться в десна – не мое.
А что твое?
Почему после этого заверения мне становится еще тревожнее? И почему… Почему внутри разливается постыдное разочарование?
Вероятно, я сама себя не знаю.
Не осознавала, что могу так реагировать на другого человека. Сердце из груди рвется. Пульс забивает слух. Дышать становится тяжело.
Что же ждёт меня впереди?
Глава 4. Юля
© Токио «Кто я без тебя…»
- Впереди темно и страшно,
- Я сильней своей тревоги.
– Сними только платье. Останься, как утром.
Сауль уходит в ванную, оставляя нас с Тоней одних. Не знаю, кто больше краснеет – я или няня. Обе делаем вид, что ничего невероятного не происходит.
– Будь покладистой, лялька, – говорит женщина, проворно расшнуровывая платье. – Делай, что он говорит. Веди себя тихо. Лучше вообще рот не отрывай. Не надо его злить…
– Знаю, Тоня. Иди уже. Я сама закончу.
Не хочу ее отпускать. Отчаянно желаю вцепиться и умолять не уходить никогда. Нужно выпроводить, пока хватает сил.
Няня со вздохом отступает.
– Дома увидимся, – тихо говорит, продолжая смотреть на меня с какой-то невыразимой тоской. – С утра разберусь, что и как у Саульского. Пока приедете, вареников налеплю.
– До завтра, Тонь, – мой голос звучит почти холодно.
Она понимает, что не со зла. Слишком хорошо меня знает.
– До завтра, лялька.
Шумно и отрывисто выдыхаю, когда няня осеняет меня крестным знаменем.
– Ну, иди уже. Иди… – отворачиваюсь, чтобы не заметила влажного блеска в глазах.
Именно хлопок двери отрезает меня от детства. Сауль прав. Я взрослая и сильная. В происходящем нет ничего ужасного и неправильного. Я замужем. Все через это проходят. Медленно перевожу дыхание, чтобы настроиться и закончить с раздеванием.
Оставшись в нижнем белье и фате, машинально рассматриваю в темном окне свое отражение. Ломаю сознание, но все же чувствую себя неприятно. Выгляжу, будто заказная проститутка. Хочется снять всё поскорее, вытянуть шпильки, расплести волосы, уснуть и оказаться в завтрашнем дне.
– Иди сюда.
Оборачиваюсь и замираю. Не двигаюсь, просто потому, что не могу. Нервно сглатываю и сжимаю ладони в кулаки.
Наверное, Сауль успел принять душ. Стоит передо мной в одном полотенце. Смотрю на его обнаженную грудь, не решаясь поднимать взгляд выше. Если отбросить в сторону суровые рамки, в которые меня внезапно сунула жизнь, должна признать – Саульский красив. Высокий. Крупный. С хорошо развитой мускулатурой. Последнее, в принципе, неудивительно, учитывая, что в прошлом он профессиональный спортсмен. Плечи широкие. Рельефный торс и крупные руки с выступающими прутьями вен покрывает умеренная темная поросль. Очередное напоминание о том, что передо мной не мальчик – мужчина.
– Сюда иди, – в его голосе появляется твердость напряжения. – Не стой у окна.
Уговариваю себя, что лучше его не злить. Мысленно даю себе подзатыльник. Сбивчивым спешным шагом пересекаю разделяющее нас пространство.
Успокаиваюсь тем, что внешне он мне нравится. Значит, процесс не должен вызвать отвращения.
– Опустись на колени.
Это требование будто пуля влетает в сознание и разбивает все мои мысли. Я теряюсь, не могу направить в тело элементарную механическую команду двигаться. Задыхаюсь уже не просто от волнения. Я в панике!
Не то чтобы секс меня не интересовал. Интересовал, и даже очень. Мое тело созрело и подсознательно просило об удовольствии. Не находилось мужчины, способного дотянуть до моих фантазий. Они вкупе с завышенной самооценкой находились выше того, что мог предложить Вадик. Я смотрела эротику и трогала себя сама. С Вадиком же, чтобы позволить что-то подобное, все мне не хватало каких-то эмоций.
А сейчас я вынуждена подчиняться.
Опускаюсь, конечно. Медленно и неловко подгибаю ноги. Оказавшись в этом унизительном положении, слишком громко выдыхаю. Я, естественно, понимаю, что именно Саульскому от меня нужно.
– Боже… – но все равно не могу сдержать шокированного кряканья, когда он снимает полотенце и перед моим лицом оказывается самый настоящий член.
Это не Вадик. Над Вадиком я могла бы посмеяться. Вадику я могла бы отказать. Да, смешно мне с ним было… Замечу, что у парня эрекция, и хохочу, как ненормальная.
С Саульским выбора нет. Я должна делать всё, что ему бы нравилось. Умом понимаю, но перенаправить в действие никак не могу. С чего начать? Коснуться его ладонью? Прижаться губами к животу? Сразу приступить к основному действу? Что?
– Я… Я никогда этого не делала, – решаясь признаться, рассчитываю на помощь с его стороны.
Не вижу лица Саульского, но его это, судя по ответу, не особо впечатляет:
– Все когда-то начинают.
Прекрасно. Ободряюще.
– Ладно… Можешь… Можешь просто сказать, с чего начать?
– На меня посмотри, – требует он осипшим и напряженным голосом.
Подчиняюсь. Смотрю, чувствуя, как в глазах появляется жжение. Сцепляя зубы, инстинктивно начинаю дышать чаще. Даю себе клятву – реветь не буду. Ни за что!
– Возьми рукой.
Судорожно втягиваю воздух, а его все равно мало. Не двигаюсь. Не могу. Рискну предположить, Саульскому давно не попадались такие бесячие дуры, как я. Попросила совета и туплю! Он не выдерживает, сам себя обхватывает рукой.
– Что в этом сложного?
Воспаленными глазами слепо пялюсь на то, как его татуированная кисть сжимает член. Слишком большой, по моему представлению. Что я с ним буду делать? Куда такое поместишь?
Сауль дергает рукой взад-вперед и чуть стискивает пальцы у основания толстой головки, а меня в жар бросает от дикого смущения.
– В глаза смотри, – грубо требует он.
Но я не могу. Оцепенело изучаю член и выступившую на его конце каплю.
– Юля!
В моем имени нет твердых звуков, но когда его рычит Сауль, по коже проходит жёсткий озноб. Инстинктивно повинуюсь. Встречаюсь с ним глазами. Кажется, замираю, будто испуганный зверь. На самом деле, дышу часто и шумно. Это наверняка заметно. Невозможно не увидеть.
Сауль долго смотрит. Просто смотрит, оценивая происходящее только визуально. Пораженно отмечаю, как быстро меняется его взгляд – темнеет и тяжелеет. Ему нравится.
Ему нравится. Ему нравится. Ему нравится.
Свободной рукой он смахивает фату мне за плечо. Опускает на мою макушку ладонь. Невольно качнувшись вперед, я громко сглатываю. Размыкаю губы, когда Сауль, надавливая на член, выпрямляет его, направляя на мой рот.
Я его не знаю. Я его не знаю. Я его не знаю.
– Глаз не отводи, мурка.
Я не буду просить пощады. Это против моей природы. Высовываю кончик языка, чтобы, наконец, сделать то, что он требует. Пробую его. Вкушаю запретный плод. Слышу его глухой выдох и сразу за этим чувствую, как тяжелая ладонь перемещается мне на затылок. Толкает к себе. Непроизвольно раскрываю губы шире и принимаю член примерно наполовину. Видя, как Саульский вздрагивает и прикрывает глаза, сама зажмуриваюсь. Инстинктивно подстраиваюсь под его толщину и то, что она забирает у меня возможность нормально дышать. Втягиваю кислород носом. И вместе с ним вдыхаю насыщенный мужской запах. Чуть подавшись назад, бездумно скольжу по плоти языком. Сауль тут же толкает мою голову обратно к себе.
– Глаза открой, – его охрипший голос оседает на моих рецепторах новой волной мурашек.
Не придумать идеального сравнения, чтобы досконально описать все, что происходит внутри меня, когда я вновь встречаюсь с Саульским взглядом. Он – это точка под небом, с которой ты очень боишься упасть, и… пораженная стихийным разрядом, падаешь.
Начинаю дрожать. Чувствую, как в животе раскручивается безумно-тягучая огненная воронка и стекает влажным жаром вниз. Отдает в промежности томительной пульсацией.
Мне нравится. Мне нравится. Мне нравится.
Заглатывая член, беспомощно округляю глаза, не в силах скрыть от Сауля своего изумления. Он, глядя на меня, тихо и грязно материться. А я, не справляясь с нарастающими ощущениями, подаюсь назад и с громким пошлым звуком выпускаю член изо рта. Дышу поверхностно и натужно. Вздрагиваю. Дребезжу тонким голосом его имя:
– Рома.
Не знаю, можно ли… Не знаю, как так получается… Никто не называет его по имени. Паникую, но взгляд отвести не могу.
– Соси еще, – отрывисто давит Саульский. – Соси, принцесса.
Ладонью не подталкивает. Ждёт. Секунды его терпения иссякают. А я ведь не хочу, чтобы меня принуждали силой. Обхватываю его рукой. Вздрагиваю, не члена касаясь – его пальцев. Не знаю, почему так происходит, но именно этот контакт кажется очень интимным. С облегчением выдыхаю, когда Сауль убирает свою ладонь. Как он и требует, не отрывая взгляда, вновь беру в рот. Слегка посасываю, на ходу прикидывая, не покажется ли мне это смешным и нелепым. Нет, тягучий жар в животе возобновляется. Бьющееся на разрыв сердце толкает по венам густую, насыщенную взорванными гормонами кровь.
Я пылаю. С головы до ног пылаю.
Усердно сосу Саульскому член и, господи боже мой, получаю удовольствие!
Стискивая ладонью мой затылок, он толкается бедрами, и я судорожно сжимаю губы, чтобы не впускать его слишком глубоко. Тогда Сауль перемещает руку мне на шею и силой входит до упора. Чувствую его на задней стенке горла. Глаза заполняются слезами. Упираюсь ладонями. Сопротивляюсь.
И он отпускает. Совсем неделикатно выдергивает член. Прихватывая мой подбородок, ведет большим пальцем по распухшим влажным губам. Вдавливает нижнюю внутрь. Зачем? Должна ли я сосать еще и его палец?
– Ложись на кровать.
Отступает ровно на шаг.
– Мне нужно снять фату, – поднимаясь, старательно вытираю ладонью слюну с губ и подбородка.
– Трусы и лифчик сними. Фату потом.
Стараюсь провернуть эти манипуляции, сохраняя достоинство. Хотя от пережитого чувственного шока тело так и колотит. Нагота меня не смущает. Стесняться нечего. С фигурой у меня все нормально. Только не знаю, конечно, как ее оценивает Сауль. На него посмотреть все же не решаюсь.
– Ложись.
Забираясь на кровать, поддаюсь новой волне паники. Он будет трогать меня там и узнает, что я возбудилась.
Вот стыд!
Гасит верхний свет, оставляя только лампы на тумбочках.
Матрас мягко проседает. И я резко вздыхаю, когда Сауль накрывает меня собой. Я никогда не была так близко к мужчине. Он горячий и твердый. Но мне будто холодно становится – бьет ознобом. Не предполагала, что жар голого мужского тела может оказывать такое воздействие. У меня кружится голова. Я задыхаюсь. Схожу с ума.
Он склоняет голову, ведет носом по моей щеке. А я стараюсь дышать ртом, чтобы не родниться с ним запахами. Не запоминать. Не переплетаться. Просто дышать… Но его запах обволакивает. Проникает в меня. Он сильный, насыщенный, терпкий. И вкусный.
Господи, что со мной такое?
Я его не знаю!
Теперь по-настоящему опасаюсь того, что он будет со мной делать. Жмурюсь, не представляя, что почувствую в момент полного слияния. Боюсь, что ли? Боюсь того, что мне понравится.
Стоит Саулю предпринять попытку раздвинуть коленом мои бедра, оказываю сопротивление. Упираюсь ему локтями в грудь.
– Юля.
Снова этот запрещенный прием. Горячим наждаком по коже проходится. Плавит. И я обмякаю, открываясь, как ему хочется.
Горячие грубые руки, скользя по моим бокам, вызывают неожиданные жаркие приливы удовольствия.
– Нет… – шепчу слабо. – Не хочу.
Пусть лучше больно будет.
– Не надо… Не хочу…
Только Саулю, конечно же, плевать на мои просьбы и желания. Продолжает трогать. Накрывает ладонями грудь, сжимает. Сцепив зубы, думаю, что могу это выдержать. Но… Потом его шероховатые пальцы жестко затискивают соски, и я бьюсь в исступлении.
Не понимаю, что происходит с моим телом. Зато он, определенно, знает, что и зачем делает.
Раздвигает мои ноги шире, трогает пальцами между пропитанными стыдной похотью складочками. Растирает эту густую влагу. Прицельно бьет по самым восприимчивым точкам. Хнычу, практически сдаваясь унизительной истерике, потому как во мне загорается совершенно ясное и нестерпимое желание получить разрядку.
А я не хочу!
– Не хочу…
Сердце разбивается в груди. Сейчас оно, само по себе, своим ударным ритмом способно меня убить. Скорее бы… В ушах топит оглушающий звон. Теряю рассудок. Будто в стельку пьяная, пытаюсь удержаться в сознании, а Сауль, не прикладывая особых усилий, как самый крепкий алкоголь меня вырубает.
Просто морок какой-то! И я никак, никак не могу из него выплыть. Он все трогает там – нажимает, кружит, проникает внутрь меня пальцем. Сначала получается выныривать рывками, делать короткие вздохи ясности. Но с каждым разом все реже и реже. Когда же Сауль прихватывает горячими влажными губами какие-то чувствительные места на шее, ухожу с головой. Падаю. Расшибаюсь.
Глава 5. Сауль
© Токио «Кто я без тебя…»
- Я последний или первый?
- Я герой или убийца?
Девчонка еще плавает, отходняк ловит, когда притягиваю за округлые бедра ближе и направляю вглубь ее тела член. Врываюсь резким толчком. Ее крик прорезает суетливую надсадную частоту нашего смеженного хриплого дыхания и забивает слух. Орет так, что весь этаж ее слышит. Судорожно зажимает мой член, ногтями полосует спину. В довесок еще и зубами в плечо впивается.
– Юля!
– Больно…
– Потерпи.
– Сам потерпи!
Злится и сопли размазывает – впечатляющее сочетание. Глубоко вдыхаю, игнорируя давления непонятных в тот момент эмоций. Не думаю, инстинктивно поднимаю броню со всех сторон, спуская малолетке ее импульсивную смелость. Сознательно вхожу в режим оцепенения. Беру паузу, чтобы не чувствовать, какая она горячая, тугая и бешеная. А ведь махнуть ее хочется без пощады. Быстро и грубо. Довести до слез, судорожной трясучки и конвульсивного бульканья.
Поплыла-то девочка, еще стоя на коленях с членом во рту. Неумело отсасывала. Меня никогда не пёрло от невинных девок. От этой прёт. Смотрит она так ох*енно – вызывающе и вместе с тем потрясенно. Отзывчивая. Чувственная. Сумасшедшая. Все эмоции на лице видно.
– Ша! Делаешь хуже. Расслабься, – наваливаясь, обездвиживаю. – Расслабься, говорю. Станет легче.
– Тебе откуда знать???
– На полтона ниже бери, когда со мной разговариваешь, – хлёстко обрываю этот ор.
Дам слабину – потом же хуже будет. Ломать придется, чтобы не отбивалась от стаи. Бл*дь, да, она теперь моя. Пока приходится напоминать себе, что не просто очередная мурка. Отвечаю за нее.
– Хочешь, чтобы я тебя силой рвал? Понимаешь же, что не в твою пользу соотношение. Замри. Не провоцируй на то, чего выдержать не сможешь.
По глазам вижу, что не пронимает ее. Не доходят до нее сейчас слова. Она, мать ее, вся в своей внутренней истерике. Вот на хрена мне это надо, бл*дь?
– Вытащи его из меня, – сражается с рёвом и со мной.
– Вытащу, когда закончу, – информирую жёстко.
– Ты… урод!
Сцепив зубы, на мгновение прикрываю глаза. На первый раз оставляю без должного внимания этот выпад.
Вижу, что попускает ее. Взгляд яснеет. Справляется с болью. Больше злостью бравирует. Понимаю, что так же, как и я, ко многому не готова. Знаю, что на горло себе наступает. Но надо, чтобы сразу усвоила, кто главный. Ей же лучше.
– Ненавижу тебя!
– Молча можешь это делать? Или мне помочь тебе рот закрыть?
Сопит в ответ. Прожигает глазами. Но предпочитает заткнуться самостоятельно.
Мелкая зараза.
Чувствую, что еще слишком напряжена. Хотя рваный и частый ритм дыхания постепенно выравнивается. Сердце малость затихает – уже не так долбится мне в ребра.
Бедрами все еще сжимает, будто тисками. Ладонями в плечи мне упирается.
Не обязан, но пытаюсь сделать для нее проще, чтобы не скулила подо мной, как побитая собака. Немного смещаясь, сжимаю ладонью налитую молодостью грудь. Охрененная она у нее. Мягкая и вместе тем упругая. Да и размер очень даже приличный. Хочется трогать. Всасываю тонкую кожу на шее, и девчонка резко исходит мелкой дрожью. Понял уже, что особенно нравится ей именно эта сиропная ласка. Юные мурки прутся от разного рода лобызания.
– Не надо… Прекрати так делать…
Не хочет кончать, раскусил сразу. Стесняется, потому как ненавидит меня. А я хочу, чтобы кончала. Пусть ненавидит сильнее. Пусть ненавидит не только меня, но и себя. Крепче будет.
Подтягиваю колени девчонки выше. Толкаюсь медленно. Она дергается и тихо стонет. Трясет ее немыслимо. Знаю, что не от боли. Чувствую же, совсем другого рода этот трепет. У самого по спине волны дрожи проносятся. В глазах темнеет. Так тесно в ней и горячо, охренеть просто. Раскаленные импульсы сворачивают нутро безумным кайфом. Западло даже, что настолько быстро взлетаю.
Двигаюсь, ускоряя ритм.
Мычит мурка, закусывая губы. Глотает прерывистые высокие вздохи, но они все равно прорываются. Глаза жмурит. Сопротивляется своему удовольствию.
– Долго еще? – выдыхает быстрым ломаным шепотом. – Долго?
Чувствую, влаги между нами становится все больше. Хлюпает на толчках. Разгорается. Очень жарко становится.
Если бы меня самого не крыло яростное удовольствие, ей-богу, засмеялся бы. Вначале думал взять положенное и отпустить девку. Потому что выдержка хромает на все конечности. Но это ее своеобразное принципиальное сопротивление подстегивает, током по нервам нещадно палит.
– Будешь лежать как обледеневшее бревно – долго.
– Что мне делать?
Наивная дурочка, конечно же, ведется. Была бы постарше, понимала бы, что член у меня дубовый не потому, что я догнаться с ней не могу.
Тормознув, даю ей элементарную инструкцию:
– Для начала перестать так зажиматься. Ногами меня обхвати, руки на шею, – подчиняется. – Теперь максимально расслабься. Можешь покричать.
Смотрит убийственно, мол, щас!
Провоцирует ведь, дурочка. Заставлю.
– Так нормально?
Расслабл*ется. Сама к себе прижимает. Выдавая накал своей природной чувственности, промежностью сдавливает так сильно, едва сдерживаю стон. Меня внезапно капитально клинит. По спине жаркая волна проносится. Огненными спазмами скручивает мышцы. Испариной кожа покрывается. На висках каплями собирается напряжение. Всю кровь в пах сливает и разносит член до болезненной ломоты.
Вдавливая в скрипучую кровать, трахаю ее так, как всем муркам нравится. Медленно и глубоко. Растягиваю. Заполняю. Трясет ее. Так, как хотел я – крупной судорожной дрожью. Вижу, как закрывает глаза. Захлебывается шумными всхлипами. Вновь открывает – сметает все безумной смесью эмоций.
– Пожалуйста, остановись… Остановись… Дай пару секунд…
Ощущений своих боится. Если умоляет, уже на грани. Сопротивляется, глупая, до упора. Все равно столкну. Не пожалею. Будешь падать. Каждый день. Бл*дь, по несколько раз в день.
Продолжаю трахать, не меняя убийственного для нас обоих темпа. Взгляд принцессы удерживаю. Капля пота падает ей на лицо, она лишь несколько раз моргает, сдавленно сглатывает и продолжает смотреть с чудной растерянностью.
Легонько кусаю ее за подбородок, всем телом содрогается. Глубоко вдыхает, а выдыхает уже хриплым протяжным стоном. Не выдерживает. Отпускает мучительное наслаждение. Мокрая, горячая, дрожащая и всхлипывающая – ярко кончает. Надсадно кричит, разбиваясь.
Охреневаю от того, как она сжимает, пульсируя от удовольствия. Едва успеваю выдернуть, прежде чем самого разбрасывает на атомы ошеломляющий оргазм. В башке юлой оглушающее торнадо закручивается. Искры из глаз летят. Огнем топит. Содрогаясь, кончаю на девчонку. Сперма попадает ей на бедро и лобок, стекает по лепесткам нежной плоти.
Отряхнувшись, перевожу дыхание и встаю с кровати. Принцесса, очухавшись, довольно быстро садится. Уставившись на брызги спермы, брезгливо морщится.
– Я тебя… Ненавижу тебя! Ненавижу!
Стоя, как есть, в ее крови, спокойно наливаю в стакан воды.
– Со слухом у меня все нормально. Орать не надо. Если не вкуришь, силой научу без крика разговаривать.
Она сердито лупит ладонями по матрасу, но проглатывает. Смешная такая – поруганная невеста с всклоченной фатой. Смешная и охрененно возбуждающая.
Ноги хоть сведи. Не смотри так.
Вали, на хрен.
Подскакивает и слетает с кровати с дикой скоростью. Невольно напрягаюсь: не свернула бы шею, дура.
Взметнув наэлектризованной фатой воздух, проносится мимо меня к ванной и запирается там. Слышу, как щелкает замок. Учитывая ее состояние, это надолго.
Из номера никуда не денется. На дверях ребята дежурят. Можно ложиться спать. Обтершись простыней, так и делаю.
Глава 6. Юля
Страха в реальности нет.
© к/ф «После нашей эры»
Дом Сауля ничуть не меньше отцовского. Я бы сказала, мало чем отличается. Те же габариты, та же роскошь, вечно снующие по территории люди. Сколько их здесь живет? Одни занимают гостевой домик, другие – комнаты первого этажа в главном, остальные – лишь иногда остаются ночевать. Все это мне хорошо знакомо. В этом плане слишком резкой перестройки внутри меня не происходит. Скучаю по папе. Волнуюсь за него. Поел ли? Как себя чувствует? Не забывает принимать лекарства? Достаточно ли отдыхает? Осталась последняя «химия». Отсрочивают ее, потому как лейкоциты в крови критически упали. Никак поднять не могут. Капают, препараты колют. Надо быстрее, в Израиле уже на операцию ждут. Это ожидание так расшатывает, а я ведь и так вся на нерве! Едва держусь. Хорошо, что папа настоял, и няня со мной, а то и высказаться не было бы кому.
Пять дней со свадьбы прошло, Сауля практически не вижу. Если проснусь достаточно рано, в столовой столкнемся. Он не завтракает. Только кофе пьет, пока Тоня суетится, предлагая ему всё на свете. Всё, что Саульский не заслуживает! Я в этом не участвую. Сама прекрасно наедаюсь, а он – пусть голодный ходит.
Какие-то дела у него. Все его люди мечутся. Что-то обсуждают, хлещут друг друга напряженными взглядами. Черным караваном выезжают. Возвращаются ночью. Слышу, как собаки лают и стихают двигатели во дворе. По ярким огонькам сигарет вижу, что стоят в мангальной, курят и тихо переговариваются. Окно открыто, а сколько ни пытаюсь, слов разобрать не получается.
У меня последние недели каникул, но отдыхать некогда. К папе в больницу езжу каждый день. Не одна, в сопровождении бритоголового амбала, которого Саульский ко мне приставил. Человек, очевидно, немой. Ни слова из него не вытащить. Даже не здоровается. Смотрит словно сквозь. Явно не в себе чудак. Может, и правда, немой.
– Здесь подожди, Чарли, – останавливаю его попытку выбраться из машины.
Не нравится, когда идет за мной. Все взгляды к нам притягивает как магнит этот уголовник в черном костюме.
Чарли – не имя. Представиться бритоголовый не пожелал. За «беззвучный режим» шикарную кличку получил – Чарли Чаплин. И пусть скажет спасибо, что не Герасим.
– Ну, как ты, пап?
Отец цепляет на измученное лицо улыбку.
– Все отлично. Сегодня анализы лучше. Ставлю, что завтра будет нужный набор цифр и сделают «химию». Ты не приезжай. Нечего тебе здесь сидеть целый день.
– Как не приезжай… – теряюсь я, замирая у распахнутого пакета. Стучу апельсином себе по лбу. – Придумал тоже! – на эмоциях перегибаю, но папа, конечно, благодушно прощает. – Я фильмы наши любимые принесу, будем «капаться» и смотреть.
Его аж передёргивает.
Знаю… Знаю, что не до фильмов ему. И даже не до меня. Но нужно же как-то держаться?!
– А хочешь, просто полежим. Тихо. Хватит храбриться. Я все понимаю, папочка. Знаю, что устал. Расслабься. Со мной можно. Вдвоем не страшно.
Замечая, как папа хмурится, игнорирую недовольство. Взбиваю подушку у него за спиной и улыбаюсь.
– Лучше все же, чтобы ты не приходила.
Я, естественно, прихожу. Никто и ничто не может удержать меня дома. DVD-диски остаются нетронутыми. Папа почти всё время спит. Сижу рядом. Слежу, чтобы «система» нормально капала, хотя медсестра и заверила меня, что проблем быть не может. Моментами тихонько плачу, а когда папа просыпается, улыбаюсь и ерунду всякую рассказываю.
Перед уходом захожу к ведущему доктору. Он заверяет, что, учитывая диагноз, прогнозы достаточно оптимистические. Обещает, что недели за три подготовят папу к перелёту. Необходимо, чтобы организм после химического удара восстановился.
Диски с фильмами оставляю постовой медсестре. В холле есть телевизор и DVD-плеер. Много временных жителей сидят на диванчиках, смотрят и обсуждают. Улыбаюсь этим людям. Для меня они герои! Их ответные улыбки, как самые добрые жизненные знаки. Веру не теряют. Это вызывает восхищение. После онкодиспансера, выходя под теплое и безмятёжное солнце, совсем по-другому смотрю на мир.
– В магазин заедем, Чарли. На Алеутской. Хочу папе кое-что докупить… – обращаясь к водителю, смотрюсь в зеркало и промокаю влажной салфеткой уголки глаз. – Езжай медленно, я скажу, где остановиться.
Но этот отморозок пилит совсем по другому пути, сразу за город. Когда я возмущаюсь и пытаюсь в очередной раз вызвать его на разговор, бровью не ведет.
– Да что с тобой такое??? Ты еще и глухой? Кто тебе права выдал? Остановись сейчас же! Меня тошнит! Плохо мне, понимаешь? Чарли… В бетон закатаю! Слышишь? Черт тебя подери! На ходу сейчас выпрыгну!
Отмирает глыба. Бросает в зеркало заднего вида настороженный взгляд, но голос не подает. Я выпрыгивать, безусловно, не планирую, но дверь на эмоциях, для красоты момента, открываю.
Жмёт по тормозам.
Отлично!
Под гул клаксонов выскакиваю посреди дороги. Выставляя ладонь, убеждаюсь, что водитель с правой полосы меня заметил и успевает среагировать, только после этого перебегаю на обочину. Стараюсь быстрее слиться с толпой. Понимаю, что мой поступок – чистой воды ребячество. Осознаю, что делаю себе же хуже, но по какой-то причине не могу остановиться.
Убедившись, что Чарли не преследует меня, заскакиваю в такси и диктую адрес Савельевой. После свадьбы мы еще не виделись. Сауль сказал, к нему приглашать нельзя, и меня не отпускал. Злость набирает оборотов, когда представляю, как он отдает Чарли приказ следовать строго «в больницу – из больницы».
– Хороля! – визг подруги слышен до того, как она открывает дверь. – Залетай, – приглашает после быстрых объятий. – Только я не одна. Вадик со Стасом и Маринка завалили.
Вхожу в просторный зал. На первых секундах мне почему-то становится неуютно. Ребята всё те же, а вот я… оказывается, другая. Как это произошло? И когда? Что именно поменялось? Ни одного ответа у меня нет. Просто чувствую резкое желание развернуться и уйти.
Справляюсь, конечно. Поймав обращенные на себя взгляды, улыбаюсь и здороваюсь.
– Надо же! Какие люди!
– И без охраны!
Последнее весьма красноречиво звучит.
Играет легкая ненавязчивая музыка. Мы пьем белое вино и болтаем о всяких пустяках. Ребята с зажравшейся сытостью вяло делятся, на каких «заграницах» провели лето.
Всепоглощающее чувство неприятия возвращается.
Тошнотики.
Желание уйти усиливается, но я зачем-то остаюсь. Мне, вроде как, больше некуда пойти.
– А Сауль тебя не убьет? – бросается в переживания Рита после моего короткого пересказа, как я к ней попала.
– Сауль меня, может, и убьет, но только после того, как я потреплю ему нервы, – беспечно улыбаюсь, хотя никакой беззаботности во мне и близко нет. Сосёт под ложечкой, когда о нем думаю. – Папа меня в передвижениях никогда не ограничивал. Ладно бы сам сказал! Как-то объяснил! Попросил! Так нет, приставил ко мне этого Герасима с навигатором в заднице… Я в магазин не имею права заехать??? А как же мои личные желания? Будет зверствовать, вернусь к отцу!
– Разве так можно? У них же уговор… – бормочет Ритка.
– Ну, пусть подавится этими причалами! Ему же они нужны были? Не я.
Это им я говорю. А сама знаю, что так не может быть. Я уже Саульская. Я – гарант мира. Я – уязвимый элемент в его стае. Начну метаться из лагеря в лагерь, не только себя под угрозу подставлю, всех Архангельских и Хорольских.
Заталкиваю эти жёсткие мысли подальше. Друзьям не рассказываю. И так слишком многое выплеснула.
– Юлька, Юлька… – подает голос Вадик. – Если бы не отец, танцевала бы со временем в каком-то вонючем кабаке для этого авторитета. А так тебя продали и сделали официальной подстилкой. Придержи гонор, если не хочешь, чтобы менты вылавливали твое бесценное тельце в каком-нибудь Золотом Роге.
– Вадюша, – приторно вздыхаю. – Я понимаю, что тебя личная обидка кроет. Но можно же не так явно желчью метать? Мм-м? Попрошу, – заканчиваю с нажимом. – Не хотелось бы, чтобы тебя в Золотом вылавливали. Раньше меня.
– За меня не переживай.
– А я и не переживаю.
Все замолкают. Обстановка не на шутку накаляется. Ритка громко сглатывает и натянуто хихикает.
– Ха-ха, Хороля, Вадос, ну вы, как всегда…
Да ваще!
– Выйдем. Поговорить хочу.
– Никуда я с тобой, Вадик, не пойду.
– Выйдем, говорю.
– Отвянь.
То, что он продолжает настаивать, довольно неожиданно. Упорство – не его стезя.
Вадик поднимается. Я тоже. Выступаем друг против друга. Прожигаем взглядами. И в этот напряженный момент в дверь звонят.
Каким-то шестым чувством я знаю, кто пришел.
– Это за мной, – информирую с фальшивым достоинством. Дерганым движением подхватываю с дивана сумочку. – Рита, проводи.
Подруга волочится за мной траурной поступью. Меня и саму, если честно, по пути к двери, то в жар, то в холод бросает. Руки и ноги свинцом наливаются. А дыхание невольно становится поверхностным.
– Ладно, все. Иди. Я захлопну.
Едва прикоснувшись к замку, испуганно отпрыгиваю от глухого удара. В дверь долбят кулаком.
– Мамочки… Может, не надо… Не открывай! – заходится приглушенным писком Ритка.
Но я открываю. И, получая подтверждение своим предчувствиям, перестаю дышать.
Глава 7. Сауль
Будь готов удары держать.
© к/ф «Рокки»
– Что значит, потерял? – грудь одномоментно стягивает жгучими кольцами напряжения. Все внутри цепенеет. – Ты гонишь, Макар? Как можно потерять девчонку? – выступая из-за стола, пронизываю водителя убийственным взглядом.
– Да она вольтанутая, – басит тот на срыве. – Не обессудь, Сауль, ей-богу, за неделю замахала меня твоя мурка. Борзота вшивая! Что угодно готов делать, только не с ней…
– Ближе к делу, Макар! Где она, твою мать?
Мурманский покрывается багровыми пятнами. Дергая ворот, резко выдыхает, прежде чем принимается за пересказ событий:
– Захотела она в магазин. Я, ясное дело, как ты постановил, отказал. Не положено же… Так она будто с цепи сорвалась! Давай арапа заправлять[6]: в бетон закатаю, на ходу выпрыгну… Я, х** знает, хозяйка все-таки… За ручку схватилась, дверь открыла – я по тормозам дал. Она и выскочила. Пока перестроился, нашел место для парковки – ее след простыл. Искал. Весь район промахал. Людишек, бл*, спрашивал. Бегал, как сайгак. Ничего.
Смещая вес потяжелевшего тела, пытаюсь сохранять холодный рассудок.
– Макар, сука… Сейчас, когда у нас тёрки с Амурскими? Ты не в курсе, как в Мерсе двери блокировать?
– Бл*, Сауль, ну, тупанул, растерялся…
– Как можно так тупить?
Машинально оцениваю степень его напряжения: красные щеки и шею, взмокший лоб, взгляд потерянный.
– А позвонить нельзя было?
– Кому? Ей? Так она вне зоны. До сих пор.
– Мне, Макар. Мне, – говорю почти спокойно.
Мурманский плывет от облегчения, но инстинктивно сохраняет пассивную настороженность. Это качество в нашей среде пожизненное, знаю.
– Как-то не подумал… – вздыхая, чешет бритый затылок.
– Хоролу за помощью звонить – не дело, – размышляю вслух. – Алла, Семёна с бумагами по Хорольской ко мне. Срочно, – отдаю распоряжение по селектору.
Отключаюсь, не дожидаясь ответа. Уверен, что все сделает максимально оперативно. Вернувшись в кресло, прижимаю к губам кулак и давлю Мурманского взглядом.
– Сауль, ну пойми ты…
– Не сейчас, Макар.
Мысленно накидываю варианты, куда она может пойти, кроме больницы и дома. Практически сразу вспоминаю эту ее подружку в овечьей шкуре.
– Вызывал? – замирает на пороге запыхавшийся Семён.
– Давай, давай, не стой в дверях, – тороплю словами и жестом.
– А что случилось?
– Внеплановая охота. Волчонок отбился от стаи.
– Подкидыш? – чуть усмехается Семён.
– Он самый.
– Какие варианты? Где ищем?
– Адрес подружки, Сеня. Ты же пробивал?
– Обижаешь, – звучит довольно. – Сейчас.
Свалив на стол папку, шуршит бумагами, а я уже поднимаюсь. Хватаю зажигалку с сигаретами.
– Есть.
– Едем. Ты за руль, Макар. Семён, с нами. Еще Назара возьмем. Набирай ему, пусть ждёт на парковке.
– Молодые люди… Молодые люди! Да что вы себе позволяете? – орёт сбоку возмущенная соседка. – Сейчас милицию вызову!
Дверь открывается, когда Макар с Сеней готовятся выносить ее вместе с коробкой. А эта мелкая зараза, жена, мать ее, которая, стоит на пороге и улыбается.
– Привет! А я как раз собиралась домой. Хорошо, что ты приехал!
Хорошо, что приехал???
Да ты, девочка, озверела так зарываться!
Столько людей поднял. Сам сорвался. А она стоит мне тут, выкаблучивается и овцой прикидывается.
– Успокойся, женщина, – смещаясь к соседской двери, елейным голосом басит Сеня. – Жить хочешь? Я тебя спрашиваю, хочешь? Звук убавь. Вернись в хоромы. И зарубку себе на будущее поставь, не мешать серьезным людям дела делать. На, вот, на гречку и апельсины, за беспокойство, – на этом бы и закончить, но нет же, Семён – знатный понторез. Иногда забывает, где и с кем находится. – А лучше цацку себе какую купи. Красивая ты баба, западло быть такой визгливой. Мужик у тебя есть? Почему это не мое дело? А если я интересуюсь?
– Сейчас же отойдите. Мне ваши деньги и интересы не нужны!
– Семён, это не так делается, – вываливается на площадку мелкая торпеда.
Прищурившись, наблюдаю за тем, как она имеет наглость еще и в этот замес мешаться:
– Вас как зовут?
– Света.
– Простите нас, пожалуйста, Света. У вас есть телефон? Есть, да? Можно попросить? Семён хочет вас в ресторан пригласить. Какой ресторан? Приличный. Улыбнись, Семён. Покажи себя с лучшей стороны.
С лучшей стороны, мать твою…
Дернув удавку, ослабл*ю ворот рубашки. Медленно перевожу дыхание, чтобы не выписать ей п**** прямо здесь.
– В машину! Быстро.
Ее счастье, хватает ума не препираться. Сбегает по лестнице с такой скоростью, словно я, бл*дь, за ней гнаться собираюсь.
Острых ощущений захотелось, девочка?
Я тебе их устрою.
Спокойно спускаюсь, давая себе время немного остыть.
Макар зло скалится. Семён, допетрив, что тоже малость рамсы попутал, помалкивает. Отправив его на заднее сиденье к Назару и девчонке, сам сажусь на переднее.
Торпеда сопит молча до самого дома. Все правильно. Чувствует наверняка, что скоро будем грехи отпускать. Дай только доехать.
– Казаха к скольким ждём? – между тем интересуется Макар.
– К девяти договорились.
– Баньку истопить?
– Можно, – даю добро. – Назар, ты мясом займись. Сеня, все остальное проконтролируй.
– Не вопрос.
Обращаясь к парням, ловлю обеспокоенный взгляд девчонки. Навострила защитные механизмы. Поздняком метнулась. И не в первый раз. Решительно не понимаю, какого хрена она такая импульсивная? Разве не должен был Хорол научить понимать мир, в котором она варится с детства? Если баловал и ограждал – глупость сотворил. В нашем деле даже самый младший должен соблюдать ряд правил.
Едва Макар глушит мотор во дворе, выталкиваю для девчонки:
– В дом пошла.
– Эмм… – в зеркало заднего вида наблюдаю, как эта выскочка поднимает указательный палец вверх, призывая всех к вниманию. – А можно, пожалуйста, поласковее?
– Юля! Пошла отсюда. Быстро!
На выдохе, который совершает, у нее едва пар из ноздрей не валит.
Долбанув дверью, виляет задницей в направлении главного входа. Следом выбираюсь из салона. Жестом показываю ребятам, чтобы все оставались на улице, и тоже вхожу в дом.
По пути в ее комнату напоминаю себе, что ей всего восемнадцать. Молодая. Совсем девчонка. Оттого и дурная такая. Надо как-то культурно ее подмять. Надо…
К *беням ее возраст!
Я тебе сейчас устрою поласковее!
Глава 8. Юля
Ты в моём теле разливаешься ядерным взрывом…
© Рита Дакота «Армагеддон»
– Раздевайся.
Указание прилетает неожиданно. Встрепенувшись, быстро оборачиваюсь. Не слышала, как Сауль вошел в комнату. Более того, не предполагала, что пойдет следом за мной. Успела расслабиться, решив, что он вместе со всеми будет готовиться к встрече с неким казахом.
– В смысле?
Глупее вопроса не придумаешь. Дурой-то прикидываться – последнее дело, но тут… С Саулем на подкорке инстинкт самозащиты срабатывает. Только вот не всегда вовремя и не всегда правильно.
– В прямом. Одежду снимай.
Он не прикасался ко мне шесть дней. И если бы не моя импульсивная выходка, возможно, и сегодня бы не тронул. Потому что, глядя в его темные глаза, я понимаю, что явился он не за удовольствием. Наказывает.
Я не хочу так.
То есть я не хочу никак, конечно же!
Вот только чувствую: мое сопротивление усугубит ситуацию до критического предела. Саульский на взводе. Покорно прихватывая край топа, неловко стягиваю его через голову. Лифчика на мне нет. Взгляд мужчины сразу же плоти касается. Ощутимо. Кожа вспыхивает и откликается горячим покалыванием. Отголоски непрошенных воспоминаний того, как все было в нашу первую ночь, заставляют тело реагировать.
Прочь. Прочь. Прочь.
Сауль мудак. Я его ненавижу!
Соски, болезненно сжимаясь, выдают мое непозволительное волнение, потому как в комнате отнюдь не холодно.
Быстро справившись с шортами, хватаюсь за кромку трусов, как меня вдруг осеняет:
– Я не могу сейчас! У меня месячные.
– Раздевайся.
Лицо жесткое. Тон безапелляционный.
Почему с ним я чувствую себя каждый раз хуже и хуже? Господи, как я переживу еще и это унижение?
Зажмуриваясь, спускаю трусы. Переступив через них, аккуратно откладываю на тот же стул, куда побросала остальную одежду.
– Если ты хочешь прямо сейчас… – закончить нормально не получается. – У меня тампон. Нужно, хм, сначала в ванную… Можно?
Вздрагиваю, когда он вместо ответа начинает двигаться. Невольно пячусь, но так заторможенно, что уже через пару секунд Сауль сжимает мой затылок и валит меня лицом вниз на кровать. Ужас сковывает мои внутренности и сцепляет на грубые скобы разлетающееся безумными ударами сердце, но я не сопротивляюсь. Горячо надеюсь, что он оценит мое смирение, остынет и отпустит.
– Тебе ведь все понравилось в прошлый раз? Сегодня поблажек не будет. Ты больше не целка, а я очень зол, – свирепо дробит Саульский, жёстко вжимая мое лицо в подушку.
Какой же непроходимой идиоткой я была, распознавая его прошлые действия как грубость. Только сейчас, по этому звериному голосу, понимаю, что видела лишь лайтовую версию. Каждой клеточкой чувствую силу его ярости.
– Ласки тебе захотелось? Внимания? Что еще? Приготовься, мурка. Сейчас ответишь по-взрослому, – дергает меня за волосы, а я даже на этой боли сконцентрироваться не могу. Ловлю каждое его слово, интонации, дыхание. Пытаюсь придумать, как реагировать. Ищу подсказки извне, потому как мой шокированный разум явно не собирается определяться самостоятельно. – Больше так нарываться, подставлять моих людей, играть у всех на нервах тебе не захочется.
Мне уже не хочется! Выразить бы еще словами…
– Руки за голову.
Паника внутри меня нарастает. Однако, вытягивая руки, я усилием воли приказываю себе лежать неподвижно. Насколько это возможно, учитывая то, что меня начинает дико колотить.
Он отпускает. Слышу позади себя шорох одежды и понимаю, что раздевается.
Господи… Господи… Мать твою, что он собирается со мной делать? Выдержу ли я? Как отключиться?
В какой-то момент все звуки стихают. Остается лишь мое громкое дыхание, но его мы не будем брать во внимание. Саульский стоит где-то там, позади, и молча меня разглядывает. Уверена, что намеренно медлит, заставляя меня умирать от страха и унижения.
Ему это, конечно же, удается.
Хриплыми и влажными рывками выдыхая воздух, вгрызаюсь в подушку зубами, когда ощущаю спиной палящую твердость и всепоглощающую силу обнаженного мужского тела. Тяжесть эрекции между моих ягодиц кажется в это мгновение раскаленным железом.
Пытаюсь справиться и подавить внутреннюю истерику. Хочу сделать медленный глубокий вдох. Не получается даже это. С губ срываются какие-то жалкие, потерянные звуки. Кровь, прорываясь сумасшедшими толчками, несется по натянутым венам, словно вулканическая лава.
– Ладно, ладно, прости меня, пожалуйста, – предавая гордость, мычу отчаянной скороговоркой в подушку. Знаю, что слышит. Для меня самой эти слова оглушающие. Я захлебываюсь ужасом. Вишу на волоске. – Я больше так не буду. Обещаю слушаться. Обещаю. Прости. Прости, Рома…
– Тихо лежи.
– Нет… Нет… Рома…
А потом… Чувствую, как он бесцеремонно раздвигает коленом мои бедра, трогает между половых губ пальцами и, о господи боже мой, тянет за нитку тампона.
– Нет… Нет, пожалуйста… – протестующе зажимаюсь.
Я ведь не переживу такого позора!
– Пожалуйста… Рома…
– Мать твою…
Прекращает тянуть, оставляя тампон во мне.
Однако не успеваю я с облегчением выдохнуть, как он делает кое-что похуже – трогает меня выше. Бесцеремонно вдавливает палец в тугое кольцо ануса. На меня обрушивается слишком сильный шок – я просто цепенею. Лихорадочно соображаю: способен ли он зайти настолько далеко? Заслужила ли я такое наказание? Готова ли выдержать? Потому что останавливаться, судя по всему, он все же не собирается.
Давление исчезает. Через мгновение я вздрагиваю от холодного шлепка жидкости. По насыщенному медовому аромату понимаю: Саульский использует мое масло для тела.
А я не могу даже разозлиться. Пошевелиться не могу. Ощущая возобновившееся давление, кусаю до крови губы и тихо скулю в подушку.
– Пожалуйста… Не надо… Пожалуйста, Рома…
– Замолчи.
Просовывает внутрь меня палец.
– Я буду слушаться. Буду… – готова обещать все, что угодно.
– Тихо, мурка. Расслабься, – дыхание Сауля обжигает мою шею и часть щеки. – Тихо.
Со мной, очевидно, что-то не так, но его хриплый уверенный голос каким-то невероятным образом меня успокаивает. В нем больше не горит голая ярость. Слышится остаточное напряжение и что-то еще… Утопая в смущении, решаю, что сейчас могу ему доверять.
На фоне этого страх выливается в другие чувства. Диаметрально противоположные.
Когда же губы Сауля прикасаются к моему плечу, и вовсе растекаюсь, будто сливочное масло на сковородке. Жмурюсь и постанываю – так приятно, когда он целует. Невзирая на отчаянное непонимание происходящего, я ему подчиняюсь. Разрешаю творить со своим телом недопустимое. Вероятно, я просто нуждаюсь в размагничивании. Нуждаюсь в чьей-либо близости, в чьем-либо утешении. Хочу… Хочу, чтобы он меня ласкал. Хочу, чтобы был нежен со мной, наперед зная, что после буду себя ненавидеть.
Выгибаясь, подставляю шею под горячие мужские губы. Позволяю себя растягивать.
Выбора у меня, в любом случае нет. Саульский совершит задуманное – с моим согласием или без. Вся тонкость наших отношений в том и заключается, что ему нравится ломать мое сопротивление.
Не могу расслабиться, как он просит. Боюсь боли и унижения. С ужасом представляю, как буду смотреть ему в глаза после. И все равно, внутри моего слабого и беззащитного перед ним тела вновь разворачивается буря, с которой я еще не научилась справляться.
– Приподними бедра.
Сейчас его голос – сиплый шепот. Он разбивает мое тело новыми волнами дрожи. Я стону, не скрывая своего отклика, и выполняю указание. Едва я приподнимаю бедра, распирающее давление пальцев исчезает. Их место занимает кое-что гораздо внушительнее и опаснее.
Я не знаю, почему это происходит: мне не больно, но я начинаю плакать, едва Сауль принимается медленно проталкиваться внутрь меня. В этом нет ничего сверхкошмарного и омерзительного. Можно выдержать. Вот только меня кроют какие-то абсолютно безумные эмоции. Слишком сильные. Слишком неожиданные. Слишком невероятные. Я не могу с ними справиться. Продолжаю трястись под Саульским и… Я будто загораюсь. Я вся – сплошной оголенный нерв. Искрю, шиплю, стону, хриплю, покрикиваю, бормочу какую-то бессвязную ерунду.
Когда Саульский проталкивает головку члена, появляется боль. Глухая и томительная. Она отвлекает от его губ на моей шее, но она же – отрезает меня от себя. Сознание мутнеет. Я больше не принадлежу себе. Я не помню ничего из того, что раньше было важным. Я забываю все свои страхи и отпускаю принципы. Просто дышу и чувствую.
Мне хорошо с ним. Даже так – мне хорошо.
Господи…
Несмотря на все свои угрозы, Сауль действует очень медленно и, я бы сказала, достаточно осторожно. Заполнив меня полностью, неподвижно замирает. Поначалу смиренный страх того, что меня разорвет от его габаритов, сохраняется. Но спустя время, которое он дает моему телу, чтобы подстроиться, болезненный дискомфорт отпускает. Мое дыхание меняется. Звуки, которые я беспрестанно издаю, становятся тише, гортаннее, протяжнее.
Он, конечно же, улавливает это. Понимает, что мне хорошо. Слегка кусает мое плечо. Тяжело выдыхает.
И начинает двигаться.
Ощущения поражают мое разгоряченное тело остротой и жаром. Стону громче, отчаянно цепляясь за наслаждение, которое, вроде как, наказывая, дарит мне Сауль.
– Рома… Рома… Рома…
Не знаю, почему называю его так. Вероятно, идя на сближение, хочу сделать для своей совести все еще проще. А может, просто потому, что мне подсознательно этого хочется? Совершенно очевидно, что в это мгновение я никак не контролирую свои желания.
Чувствую его губы на своем плече. Ощущаю зубы на изгибе шеи. Упиваюсь тем, как он самым откровенным способом трахает меня. Громко и надсадно дыша, тянет мои бедра ближе. Жадно и отрывисто вбивается в мою отзывчивую плоть.
Наши покрытые испариной тела скользят и сталкиваются, формируя в пространстве зычные сочные хлопки. Все звуки, все ощущения, все действия – порочные, незнакомые и запретные.
Когда пальцы Сауля находят бугорок моего клитора, я уже просто не способна выдерживать внутренний ураган. И он сметает меня. Толкаясь к своему мучителю навстречу, истекаю наслаждением. Охрипшим голосом протяжно стону и кончаю. Без каких-либо трепыханий позволяю ему сделать то же самое – в мое тело. Впервые по-настоящему чувствую и слышу Сауля: потрясающую пульсацию его плоти внутри меня сопровождает звериное нутряное рычание.
Глава 9. Юля
© Токио «Кто я без тебя…»
- В голове одни вопросы,
- И ни одного ответа.
Хочу, чтобы он ушел. Рассчитываю, что мы никогда не будем обсуждать произошедшее. Хватаюсь за надежду, что для самого Сауля близость такого рода – заурядное дело. И тут же ощущаю, какое-то истерзанное внутреннее сопротивление.
Что ж такое-то?
Он снимает с меня вес своего тела и встает с кровати. Но не уходит.
В комнате все еще достаточно светло, хотя солнце уже садится. Наплевав на свою неприкрытую наготу, лежу неподвижно. Собираю внутри себя новые осколки.
Что это было? Что?
Не думать. Не думать. Не думать!
Если начну анализировать, не справлюсь. Последствия всегда страшнее самого действа. Сауль ведь тоже это знает. Он этим и руководствуется, подчиняя мое тело. Удовольствие – короткая вспышка. Воспоминания о нем – хлёсткие кнуты. Именно они ломают сознание.
Не думать. Не думать. Не думать.
Поднимаюсь, когда Сауль идет в ванную. Пользуясь моментом, неуклюже натягиваю на трясущееся тело халат. Едва успеваю затянуть шелковый поясок, прежде чем мужчина возвращается.
Подбираюсь. Подтягивая колени, обнимаю их руками. Неумолимо краснея, поглядываю из-под ресниц.
Саульский спокойным неторопливым движением застегивает ремень и принимается за манжеты.
– Во двор не выходи. Я человека жду. Нечего тебе перед ним отсвечивать. Это, я надеюсь, понятно?
Киваю. Но ему, конечно же, этого мало.
– Не слышу.
– Понятно.
– Отлично.
Долго стою под душем. Сил, чтобы тереть оскверненное тело мочалкой, как часто пишут в книжках, нет. Да и оскверненное ли? Если на то пошло, я добровольно его осквернила. Снова и снова напоминаю себе, что думать об этом нельзя. Но так ведь не бывает, чтобы разум совсем молчал, а переключиться мне не на что.
Не знаю, возможно, с ума схожу, но, вытираясь полотенцем и подсушивая волосы, я пою. Когда-то на папу работал один парень. Все называли его Итальянец. Правда ли, нет, он сам рассказывал, что родом из Сицилии. Одну зиму я болела и долго не ходила в школу. Просиживая дни напролет с ним на пару в кухне у Тони, училась играть в карты. Итальянец почти постоянно напевал одну и ту же песню, а у меня не сразу получилось запомнить и правильно вытянуть нужные слова. Прошло десять лет, года четыре из них Итальянца нет в живых, а я вдруг только сейчас понимаю, что никакой ощутимой хворью тогда не страдала. Папа упорно повторял, что я болею и должна оставаться дома, а я ведь не чувствовала никакого недомогания. Странно…
Голос Итальянца и строчки, которые я никогда прежде не вспомнила, вдруг всплывают в памяти:
O partigiano portami via, O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao! Partigiano portami via, Che mi sento di morir[7].
Вернувшись в спальню, настороженно замираю, прислушиваясь к звукам за ее пределами. Через балкон прилетают звуки громких разговоров и смеха. Тошнотворной дымкой вползает запах жареного мяса. Спешу закрыть дверь. Не собираюсь что-то высматривать, но взгляд невольно задевает несколько ярких фигур возле мангальной. Женщины.
Теряюсь, в очередной раз не зная, как реагировать.
– Спать собираешься, лялька? – за своими размышлениями не слышу, как входит няня. Оборачиваясь, цепляюсь за нее, как за единственное стабильное звено в своей новой жизни. – Уже в пижаме. А я думаю, почему ужинать не спускаешься? Принести что-нибудь в комнату?
– Нет, Тоня. Спасибо, – стараюсь, чтобы улыбка выглядела натурально. – Аппетита нет. Да и чувствую себя неважно. Живот болит.
– Отсутствие аппетита – не повод не есть.
– Да. Но без него как-то сложно.
– Может, чай? Травяной.
– Чай можно.
Пока жду Тоню, и даже после ее повторного появления, то и дело мысленно возвращаюсь к веселью во дворе. Дела папы меня никогда не интересовали. Но с Саульским почему-то всё по-другому. Не могу отрицать, его гости меня волнуют. Кто они? Какая цель их визита? Почему он запретил выходить, если другие с женами или подругами? Или же… Возможно, это проститутки? Неужели он тащит таких в дом?
Тоня уходит, а я еще долго не могу уснуть. Звукоизоляция не позволяет как-то отслеживать и контролировать происходящее во дворе. Однако не мешает представлять. Как же хочется подойти к окну и проверить, что там творится на самом деле!
Что за бред?
Нужно просто поспать. Завтра будет легче.
Но на следующий день настроение не менее гнетущее. Стыд за последнюю близость ощущается еще острее. Спать уже не могу, но выходить из комнаты не решаюсь. У Тони интересуюсь наличием людей в доме. Она, отлично понимая мой основной интерес, информирует, что Саульский уехал ранним утром.
Прекрасно! Никогда бы его не видела!
Поддерживаю легенду о плохом самочувствии. Убеждаю няню не суетиться и не волноваться. Не выбираясь из кровати, звоню папе. Долго разговариваем. Он уверяет, что чувствует себя лучше, но я все же связываюсь еще и с лечащим врачом. Только после беседы с ним окончательно успокаиваюсь и позволяю себе взять передышку. По TV1000 крутят серию кровавых ужастиков. Отлично заходят под настроение. Не переключаясь, смотрю подряд. Периодически проваливаясь в тревожное забытье, просыпаюсь под особенно громкие крики героев.
Очередной поверхностный сон, поздним вечером, прерывает резкая тишина. Сердце разгоняется еще до того, как я понимаю причину. Усилием воли контролирую скорость, с которой открываю глаза и сажусь, хотя инстинктивно хочется резко вскочить и слететь с кровати. Забиться в самый дальний угол или, как минимум, сгруппироваться, чтобы защищаться.
Пока меня разбивают эмоции, Саульский, чуть сощурившись, пристально меня рассматривает. Под этим хмурым ничего не выражающим безжалостно-равнодушным взглядом я чувствую себя сначала мелкой букашкой, а пару секунд спустя, напротив, от волнения меня распирает, словно воздушный шар, который грозит вот-вот лопнуть.
– Что тебя беспокоит?
Следит за моей реакцией неотрывно. Кажется, я даже вдохнуть не могу тайком. Он все прослеживает.
– Ничего.
– Антонина Сергеевна сказала, что ты целый день провела в постели.
– Просто ленюсь.
– Ей ты сказала, что плохо себя чувствуешь.
Скорее умру, чем Саулю признаюсь, что расстраиваюсь, получая с ним наслаждение. Он ведь и сам все прекрасно знает!
– Нормально.
К счастью, Саульский не стремится сделать все еще хуже, продолжая настаивать с расспросами.
– В таком случае, оденься и спустись к ужину.
– Я не голодна.
Его это мало волнует.
– Оденься и спустись, – повторяет с нажимом.
Сжимая кулаки, цежу сквозь зубы:
– Буду через пятнадцать минут.
Глава 10. Сауль
Совсем не важно, как ты ударишь.
Важно – как держишь удар.
© к/ф «Рокки»
Непросто с ней. Я и сам был трудным ребенком. Вымещал агрессию бесцельно. Пока не понял, что тем самым врежу, в первую очередь, себе самому. Сейчас моя задача – привести к тому же пониманию Юлю. Хреново, что мне приходится этим заниматься. Но другого выбора нет. Хорол упустил. Разбаловал принцессу. Она заблуждается, считая, что все с ней по факту считаться должны. Так не бывает. Признание нужно заработать.
Понимаю, что у нее период непростой. Если не брать в расчет Тоню, девчонка одна на чужой территории. Выживает, как может. Трудно ей со своими эмоциями справляться. Ко всему еще и переживания за отца. Возможно, они даже на первом месте. У меня родни не было, могу только предполагать, как это все работает.
После того п*здеца, который у нас случился по причине ее же безрассудства, девчонка была покладистой три дня. Три дня, бл*дь!
Утро начинается с наездов.
– Мне не нравится Чарли!
– Возьми Назара. Он сегодня свободен, – честно пытаюсь тушить ее внутренний конфликт, не заостряя внимание на том, что она, мать вашу, снова борзеет.
Но принцесса, видимо, полночи готовилась выступать. Речь выучена. Платье наглажено. На табурет влезла.
– Мне в принципе не нравится, когда за мной кто-то таскается, – выпаливает горячим фальцетом. Намеренно. Хочет, чтобы все ее услышали. На террасе завтракают парни, дверь открыта – цирк Дю Солей собирает зрителей. – Я сама могу съездить в больницу! Что сложного? – смотрю на нее, припоминая, как слезно божилась слушаться. Срок годности таким молитвам не учел. – Сажусь в такси возле дома, во дворе больницы – выхожу. Элементарно!
А ты, сука, стало быть, Шерлок? Только я не доктор Ватсон.
– Исключено.
– При папе я передвигалась самостоятельно, – с апломбом продолжает неугомонная. А это уже прямой упрёк мне, мол, хреновый ты, Сауль, лидер. Во всеуслышание. – Что за долбаный мир вы с ним заключили, если для меня вдруг стало небезопасно?
У девчонки напрочь отсутствуют инстинкт самосохранения и трезвость мысли. Эмоции сносят ей голову. Она рубит на пике импульса. А так нельзя. Если меня чему-то и научил спорт, так это тому, что во всем важна дисциплина и холодная голова.
– Сейчас остановись.
Под давлением моего взгляда дергается и замирает. Вот только ненадолго.
– Я устала сидеть взаперти. Я хочу сама распоряжаться своим временем. Ходить туда, куда хочу!
Да, Сауль, ей восемнадцать. Помни.
– Меры временные. В городе залётные. Мы решаем вопрос.
– А я так больше ни дня не выдержу!
– Голос не повышай, пожалуйста. Я думал, ты выводы в прошлый раз сделала. Почему мы возвращаемся к этому разговору? – мои слова не что иное, как откровенное предупреждение.
Но девчонка уже реакции утратила. Стоп-кран сорвало. Вижу, как трясет ее. Голос на срыве дрожит. Не заткнётся.
Лишь мельком отвлекается на вошедшего и неуверенно мнущегося у порога Макара. Смотрит мне в лицо, когда выписывает ему елейным голоском:
– Чарли! Ты сегодня свободен.
Тут уже до х*** с лихвой хватанула.
– Не тебе отдавать такие распоряжения.
– Я хочу домой! Я подумала… Я устала… И в общем… Я возвращаюсь! Чемодан собрала… Сегодня папу выписывают, сразу с ним домой поеду. Ему помощь нужна… Так и скажем.
Оставляю шанс на то, что ослышался, мысль ее дремучую неправильно понял. Авось, она ее на эмоциях некорректно выразила.
– Повтори, – прошу на самом деле очень спокойно.
– Я домой возвращаюсь… – на этих словах понятливый Макар быстро ретируется и, судя по тишине на террасе, остальных парней за собой на задний двор уводит. У Тони выходной. Мы одни. – Можешь всё, что получил, себе оставить, я папе объясню. Развод оформлять не будем… Всё будет шито-крыто, обещаю!
– Поднимись в комнату, Юля.
– Но… Я не хочу. И потом…
Отодвигаю стул и встаю.
– Пошла!
Свирепого рева, подкрепленного соответствующим взглядом, достаточно, чтобы она подорвала задницу и убежала. Надо было сразу, без церемоний. Если реагирует только на агрессию, ее и получит. В следующий раз без каких-либо экивоков.
Откладывая столовые приборы, промокаю и без того сухие губы салфеткой. Делаю два глотка кофе и только тогда поднимаюсь на второй этаж. Намеренно неторопливо двигаюсь, иначе она бы у меня дверь головой открывала.
Войдя в пустую спальню, останавливаюсь. Девчонки не видно, но она, определенно, здесь.
– Если я стану тебя искать – будет хуже. Очень больно, Юля. Ты не выдержишь.
Улавливаю ее надсадное дыхание до того, как выбирается из укрытия. Из-за распахнутой двери ванной. Серьезно, бл*дь? Борзота сопливая, мать вашу!
Расстегивая ремень и вынимая его из петель, хладнокровно пускаю в расход свою злость. Жду, когда она пощады запросит. Наблюдаю внимательно. На самом деле не собираюсь ее пороть. Хочу, чтобы отступила.
Стоит, не двигаясь. Дышит более и более беспокойно: на каждом вдохе-выдохе грудь выразительно вздымается и опадает. Но… Продолжает молчать, прожигая меня яростным взглядом.
– Опустись на колени.
Не двигается, бросая очередной вызов моему терпению.
Ничком валю. Вдавливаю лицом в ковер. Фиксирую задницей кверху. Тогда она отмирает, начинает орать и ругаться матом.
Вот тебе и принцесса…
Платье задираю. Трусы сдергиваю.
– Ненавижу тебя! Ненавижу!!!
Справедливости ради стоит заметить, что физической стойкостью удивляет. Не собирался над ней измываться и уж тем более как-то ее увечить. Сама Юля своим безрассудным упорством подстегивает. Требуется целых шесть ударов ремнем по ее голой заднице, чтобы волчонком завыла. Заерзала, захлебываясь слезами.
– Х*ли ты нарываешься постоянно? Я каждый раз ломать тебя должен? Этого хочешь? Тебе нравится? – делаю паузу, чтобы отдышалась, прежде чем продолжить. У самого, сука, дыхание срывается. – Не смей больше меня перед людьми позорить! Главный здесь я. Смирись, бл*дь.
– Лучше сразу убей!
Замираю. Медленно перевожу дыхание. Собираю все силы, чтобы не превратить урок в лютую казнь. Скрутив девчонку, швыряю ее на кровать. Подминаю, вжимая в матрас.
– Тихо, тихо… Послушай меня, Юля.
Горячие злые слезы. От них же влажные – разметавшиеся между нами волосы. Глаза горят как жерла вулкана. Могла бы, утопила б в своем огне.
– Не знаю, чему тебя учил отец. Я скажу один раз, Юля, – стискиваю ее трясущиеся ладони. Но не с силой, почти мягко. Хочу, чтобы успокаиваться начинала. Уже знаю ее слабость – она нуждается в ласке. Безошибочно отзывается. Возможно, в детстве недодали, хрен ее знает. Мне, в принципе, плевать. Я просто подгадываю самый пик и безжалостно пробиваю по нужным точкам. – Если я что-то запрещаю, значит, есть причины. Сейчас у нас коалиция с людьми твоего отца – условный мир. Фроловские и Зеленые тебя не тронут, только пока ты здесь, – не могу не дать ей эту информацию. – Иногда назад пути нет. Это наш случай. Смирись. Думай, что и где говоришь. Научись отвечать за свои слова, Юля.
– Я отвечаю!
– Нет, Юля, не отвечаешь. Ведешь себя, как ребенок. А мне на х** всё это не надо. Я тебя воспитывать не нанимался, а приходится, – закончив, тяжело выдыхаю.
Молчит и не двигается даже, когда я поднимаюсь и немного отхожу от кровати.
– Запомни, если из-за твоего гонора пострадает кто-нибудь из моих или Хорольских, не пощажу. Девчонка должна научиться точку восприятия держать. Центр для нее я, она – спутник. Ее задачи: понимать, чувствовать, зеркалить, следовать. При этом руководствоваться разумом, а не эмоциями. Вот и все.
Глава 11. Сауль
© Fike & Витек, Ноггано «Свобода»
- Запомни: свобода – не предмет торга,
- С рождения до морга свобода дается дорого.
– Ну, и как? С людьми Хорола-то справляешься?
Отрываясь от изучения меню, смотрю на человека, который в пятнадцать лет в буквальном смысле слова вытащил меня из дерьма. Ставницер уже тогда являлся влиятельной фигурой, а сейчас и вовсе – глава города.
– Порядок.
Не в напряг выражаться конкретнее, просто незачем. Мы с ним оба не любители впустую болтать. Нередко встречаясь так, за ужином, можем и десятка слов за все время не проронить.
– А дочурка? Подмял? – не поднимая взгляда от меню, усмехается мэр. – Слышал, с гонором девчонка.
– Это уже только нас с ней касается.
– Похвально, – резюмирует на выдохе. – У меня самого дочь, ты в курсе. Не хотел бы, чтобы будущий зять ей с кем-то кости промывал.
Делаем заказ. У Ставницера звонит телефон, и он, тут же за столом, принимает вызов, а я невольно мыслями к Юле возвращаюсь. Макар отрапортовал, что больше сегодня не возникала. Забрали Хорола из больницы, пару часов с ним пробыла. Мурманский, естественно, тоже маячил рядом. Вечером домой вернулись. Надо сказать, удивлен, что не пожаловалась отцу, не попыталась оспорить перед ним наш договор. А то, что не стала, уверен. Хорол бы не смолчал.
– Бокс стал скучным, – заявляет Виктор Степанович с негодованием. – Перевелись на Руси витязи. Вот ты, Рома, богатырь! Знаешь, да, как часто я костерю тебя за то, что ушел из спорта?
– Предполагаю, каждый раз, сидя в первом ряду перед рингом.
– В точку!
– Садись подальше, Виктор Степаныч, – усмехаюсь. – Либо вообще не смотри. Я вот – не смотрю.
– Угу, – буркнув, убирает руки со стола, давая официанту пространство, чтобы расставить тарелки. – А что мне делать?
– Переключайся на футбол. Сейчас модно.
– Командный спорт – не мое.
– Конечно, не твое. Ты прёшься, отслеживая ошибки. За одним проще уследить.
– За тобой было сложно, – крякнув, Виктор Степанович вновь усмехается, никак припоминая былые времена. – Именно поэтому, узнав, что несокрушимый боец нашел свою женщину, я аж духом воспрял! Вот она будет наступать и наступать, не заморачиваясь на то, насколько ты готов к защите.
Я хмурюсь.
– Ты не знаешь, что между нами происходит.
– Не знаю. Но мне нравится строить догадки. Девчонка – Хорольская. Это уже много значит.
– Она – Саульская, – поправляю машинально.
Ставницер, сотрясая указательным пальцем воздух, громко гогочет.
– А вот эти слова значат еще больше! Ваш альянс видится мне гораздо интереснее современного бокса, – заявляет он. – Хочу, чтобы ты ее к нам на ужин привел.
Я невольно напрягаюсь. Вместе с Юлей в обществе мы еще не появлялись. Должен признать, я не знаю, как она себя поведет.
Уловив мои колебания, Ставницер снова смеется.
– Приводи, приводи… Мы – свои. Хочу на нее посмотреть.
Остаток ужина проходит в тишине. Доедаем и прощаемся на крыльце. Назар с Семеном уже возле машины пасутся.
– Что с матросом? – тихо спрашиваю на подходе.
– Сидит. Думает.
Назар отталкивается от капота. Подходит, чтобы дверь мне открыть.
– До сих пор не надумал? Может, плохо уговариваете?
– Стараемся, Сауль. Я тебе предлагал вариант…
– Семью мы трогать не будем, – пресекаю дальнейшее обсуждение.
Я хоть и сволочь, но принципы свои тоже имею. Каждый за свои действия отвечает сам. Не кум, не брат, не сват. И уж тем более не дети.
– Да усёк я. Не смотри так. К слову ляпнул, – тушуется Назар. Передергивая плечами, хватает с панели измятую пачку с сигаретами. Одну мне подает, вторую – Семену, третью – себе. Подкуриваем. Некоторое время сидим молча.
– Пусть до завтра пораскинет мозгами. Не поможет, будем выбивать.
– Хозяин – барин, – легко соглашается Назар, выдыхая сигаретный дым.
– Заводи.
– Домой? Или к Елене?
Размышляю недолго.
– Домой, давай. Поздно уже.
Лена, безусловно, в любое время примет. Только сегодня нет охоты. Завтра.
Дорога проходит в расслабл*ющей тишине. Вроде нормально всё, но на душе как-то неспокойно. Чувствую, что все самые главные проблемы с Юлей у меня впереди.
Входя в дом, я всегда первым делом посещаю ванную. Закатав рукава по локти, тщательно мою руки. Привычка эта никак не связана с гигиеной. Отмываюсь о того, что заразнее всяких бактерий.
Машинально смотрюсь в зеркало. Зрачки расширены. Перебитые шрамами брови сдвинуты. Между ними хмурый залом.
Отрегулировав смеситель на холодную воду, несколько раз ополаскиваю лицо.
В потемках поднимаюсь на второй этаж и направляюсь в комнату девчонки. Тихо вхожу. По пути к кровати скидываю всю одежду. Принцесса продолжает спать, тихо посапывая, даже когда рядом ложусь и ладонью по плечу веду.
Притягиваю к себе. Лишь тогда вскрикивает и ладонями мне в грудь упирается.
– Ша, мурка.
Пахнет она вкусно. Уже знакомо. Медом, но не приторная эта сладость. Вероятно, с ее собственным запахом идеально сочетается. Вот ведь полнейшая глупость: подмывает носом по шее провести, в волосы уткнуться.
– Зачем ты пришел? – слышу в осипшем после сна голосе ярое негодование.
– А ты как думаешь?
– Не знаю.
– Знаешь, – протягиваю, медленно оглаживая бока девчонки. – У тебя там уже порядок? Без тампонов?
Между нами кромешная темнота, но я-то знаю, что она краснеет. Колеблется каких-то пару секунд. Вероятно, прикидывает варианты и последующее развитие событий. Кровью меня не остановишь. Я не брезгливый. Есть в этом даже какая-то особая острота. Кроме того, если мне надо, я варианты всегда найду. Юля это уже знает.
– Я на тебя обижена, – шипит сразу после утвердительного кивка. – Даже разговаривать с тобой не собираюсь.
– Можешь не разговаривать. Трусы снимай.
– Какой же ты самодовольный, грязный… Невыносимый!
Всё это тарахтит, освобождаясь от одежды. Голой затихает и зажимается, словно то, что я собираюсь с ней делать, заставляет ее цепенеть от ужаса. Не стану изворачиваться, меня это с ней почему-то вставляет. Как и то, что, стоит чуть приласкать, Юля отзывается. Возможно, контраст этот башню сносит. Может, что-то еще. В любом случае, не вижу ничего предосудительного в своем стойком желании ее трахать. Она – моя жена. Имею право.
Трясется, когда распинаю ее на кровати, заводя руки за голову. Теплая и разомлевшая – покрывается мурашками.
Склоняясь, беру в рот торчащий сосок. Втягиваю отнюдь не нежно. Хочу, чтобы потекла. Не на сухую же ее тереть.
Юля рвано выдыхает и пытается увернуться.
– Станешь дурью маяться, буду трахать до утра, – предупреждаю я. – Быстрее расслабишься – быстрее закончим.
Жаль, взгляда ее гневного не вижу. Когда вновь накрываю ртом сосок, пищит и тихо стонет, но уже не сопротивляется. Прикусываю твердую вершинку зубами. Бью ее языком. Убедившись, что потекла моя мурка, прихватывая за талию, переворачиваюсь вместе с ней на спину. Не люблю эту позицию, но предполагаю, что ее задница после порки прилично болит. Сама ведь не скажет, терпеть будет. А мне такое не надо.
Оказавшись сверху, Юля, несколько удивляя, дергает за цепочку находящегося над изголовьем кровати бра. Ослепленные резкой вспышкой света, замираем оба. Инстинктивно встречаемся глазами. Ее – горят сначала тем самым гневом, которой я ожидал. А потом – медленно стекленеют, затягиваясь слезами. Справляется быстро. Моргая, смотрит так, словно убить меня готова, девочка-торпеда.
Насаживая на член, удерживаю Юлю за горло, чтобы не отрывала взгляда, только потому, что знаю, ей это трудно дается. Стонет прерывисто, почти хнычет. Предполагаю, что после первого раза поджило всё уже, но узко в ней, п*здец просто. А она еще и зажимается. Тяжело входить. Просунуться не могу. Едва протолкнув головку, хрипло выдыхаю и нетерпеливо дергаю девчонку обратно вверх. Спихивая к изножью кровати, притягиваю к члену головой. Хочу, чтобы в рот у меня взяла. Прошлый раз покоя не дает, признаю. Юля послушно заглатывает и тут же подается назад. Кашляет и спускает слюну мне на пах. Низко склонившись надо мной, сплевывает, а я не могу даже разозлиться. Мне неожиданно становится смешно.
– Что такое, принцесса? Брезгуешь своей же смазкой?
– Ты такой придурок, – злясь, совершает попытку стукнуть меня кулаком в грудь.
И я все-таки смеюсь. Этот звук для меня самого странный. Сдавленный и хриплый, совсем не веселый.
Поймав за руки, тяну девчонку на себя, пока сверху не заваливается.
– Расслабься, мурка, чтобы я мог нормально в тебя войти.
– Я тебя ненавижу!
– Я помню, Юля.
Затискивая ее запястья одной своей рукой, второй глажу по напряженной спине. Тактильно ощущаю дрожь, которая скатывается по нежной коже. Ласково трогаешь, совсем другой становится: притихает и с трепетом тает.
Выпрямившись, сажусь и, приподнимая Юлю над собой, направляю внутрь нее член.
– Опускайся сама.
Часто и шумно дыша, мучительно медленно скользит вниз. Я не напираю, хотя сознание долбит единственная ясная мысль: опрокинуть ее на спину и за раз вогнать до основания.
Проходит немало времени, прежде чем я, наконец, чувствую ее полностью.
– Ты начала прием таблеток?
– Н-н-нет.
– Почему?
– Забыла.
– А если я вынуть забуду?
Цепенея, взирает ошарашено.
– Я не серьезно. Аккуратно всё сделаю, – тяжело выдыхаю сквозь зубы, когда девчонка на мне шевелится. – Сейчас нормально?
– Нормально.
Мышцы принцессы расслабл*ются, и я, откинувшись на спину, начинаю двигаться. Она резко втягивает воздух и с каким-то чудным восторгом расширяет глаза. Очевидно, я сразу попадаю в нужный для нее ритм. Кроме того, остроты в такой позиции добавляет стимуляция клитора. Спустя несколько минут чувствую, как вокруг члена становится крайне влажно и жарко. За каждым разом девчонка с чавкающим шлепком прилипает к моему паху. Благо предупреждению вняла – не усложняет процесс. Как только накатывает, с громким стоном кончает.
Снимаю ее на последних спазмах – больше не выдерживаю. Прикрывая глаза, тяжело и хрипло выдыхаю собравшийся в легких воздух. Сперма заливает живот, и я придерживаю девчонку за бедра, чтобы не уселась сверху промежностью. Не то чтобы я верю в вероятность такого залета. Просто не хочу, чтобы елозила по мне.
После минутной отдышки поднимаю веки и натыкаюсь на горящие глаза Юли. Не собираюсь париться по поводу бл*дской романтической чуши, на которой помешаны все мурки, но взгляд ее в тот момент мне не особо нравится.
Глава 12. Юля
Ты не обесценивай все эти чувства.
Боль проживать – это тоже искусство.
© Рита Дакота «Новые линии»
Осень в этом году красивая. Тихая и спокойная. Только моя жизнь несётся по ухабам: то вверх подбрасывает, то ниже уровня земли роняет.
Папа всеми силами упирается, но я все же отправляю вместе с ним в Израиль Тоню и остаюсь в доме Сауля совсем одна. Хвала небесам, пару недель назад началась учеба. Это просто спасение! Есть веская причина, чтобы выбираться из дома. Хоть Чарли за мной так и приставлен, уже веселее.
– Ну как ты, Хороля?
Встречаемся с Савельевой взглядами в зеркале.
– А как выгляжу? – кокетничаю, наводя губы бордово-фиолетовой помадой.
– Выглядишь хорошо.
– А чувствую себя еще лучше!
Ритка мое приподнятое настроение с энтузиазмом подхватывает. Виснет на мне, коротышка. Лезет пальцами в волосы на затылке.
– Да? Правда? Ты такая молодец.
– Да, – протягиваю, обнимая ее в ответ. – Я – молодец!
В уборную входят девушки, и мы смещаемся к боковой стене, давая им пространство у зеркал.
– О тебе Вадик спрашивал, м… – с тихим равнодушием замечает подруга.
– И что ему опять нужно, м? – поддерживаю тон.
– Хотел знать, будешь ли ты на моем дне рождения, м…
– И зачем ему эта информация, м?
Встречаясь взглядами, смеемся.
– Только Вадика мне сейчас не хватает, – выказываю свое истинное отношение к вопросу. – Задолбал! В универе прохода не дает. Вчера полвечера на телефон наяривал. Сказала ему прямым текстом, чтобы отваливал по-хорошему. Нет же! Откуда такая смелость?
– Наверное, любит.
– Я тебя умоляю, – фыркаю.
– Ну, то, что он продолжает за тобой таскаться, зная, чья ты жена, других вариантов не оставляет.
Жена…
Я сама об этом постоянно забываю. Не о Сауле, конечно. О нем забудешь! Просто формат наших отношений для меня неопределенный.
– В общем, если ты будешь на празднике, Вадик просит устроить все, чтобы вы с ним остались наедине.
Эта новость не вызывает никакого интереса. Хочу ехидно выпалить что-то типа «Ой, не дай Бог!». Но чуть задержавшись с реакцией, прикидываю, как использовать Вадика.
– Посмотрим. По настроению. Если Сауль меня отпустит.
– Было бы классно, если бы отпустил… – протягивает Ритка, заискивающе заглядывая мне в глаза, будто это решение от меня зависит.
Не зависит.
Больше ничего от меня не зависит.
– Ладно. Мне пора, мышь.
Опускаясь на заднее сиденье, читаю на лице Чарли отчетливое недовольство.
– Привет!
Более раздражающих друг друга людей, чем я и Макар Мурманский, во всем городе не сыщешь. Он продолжает молчать, а я – над ним издеваться.
– Спрашиваешь, почему я так долго? – откидываюсь на спинку и направляю взгляд в окно. – Пришлось остаться, чтобы получить дополнительное задание по политологии. Что говоришь? Какая тема доклада? Роль политики в современном обществе. Интересно, считаешь? Ну, есть, где развернуться, да. Спрашиваешь, не голодна ли я? Зверски хочу есть! Ты тоже считаешь, что в кафе нам можно? Нет-нет, даже не пытайся меня соблазнить. Прекрати. Остановись! Саулю это не понравится, – смеюсь, встречаясь с водителем взглядом. – Ой, Чарли… От твоей болтовни у меня аж уши закладывает! Спрашиваешь, идет ли тебе новый галстук? Ну, неплохо, признаю. Но я выбрала поинтереснее, если бы ты отвез меня в ТЦ. Со снеговиками тебе бы подошел. Или вот – с жирафами. Знаешь, это такие животные с длинными шеями, до них долго доходит, – притворно вздыхаю. – Нет, я не в курсе, что у тебя от меня голова болит. Если бы ты сказал… А так… Ой, смотри, смотри, Чарли, какая птичка села нам на капот, – восклицаю слишком эмоционально. Смеюсь, замечая, как дергаются мускулы на его лице. – Не трогайся! Пусть посидит. Ну и что, что зеленый! Тебя не умиляют птички, говоришь? Ну, да… Ты мужик суровый. Сколько я зарезал, сколько перерезал, сколько душ я загубил… – напеваю, искажая до грубого хрипа голос.
Обрываю болтовню, чудом замечая, как с пальца соскальзывает обручальное кольцо.
Черт возьми! Ну, и где теперь эта штука?
Со вздохом отстегиваю ремень и наклоняюсь, чтобы поискать. Куда же оно закатилось? Просовываю пальцы за края половика. Затем резко ныряю ладонью под переднее сиденье и… замираю, натыкаясь на холодный металл. Немного тяну твердый предмет на себя, чтобы убедиться в своей догадке – пистолет.
Твою мать…
Забрасываю обратно. Сжимаю обожженные пальцы. Выпрямившись, перевожу дыхание. На мгновение забываю даже о треклятом кольце. Но через пару минут вспоминаю и заставляю себя отыскать-таки его.
– Красивая у тебя машина, Чарли. Новой брал? Ну, хоть кивни, – негодую я. Вздыхаю с притворной усталостью: – Ой, дурак… Как ты живешь вообще? Вот скажи, девушка у тебя есть? Что? Нет? Только лагеря за спиной? Ну и бесишь ты меня, Чарли!
Остаток дня проходит, как и долгая череда предыдущих. После позднего обеда звоню папе с Тоней. Убедившись, что у них все в порядке, занимаюсь рутинными делами. Кухарка Сауля мне совсем не нравится. Она знает, что я не ем мяса, но упорно продолжает готовить только с ним. Можно было бы пожаловаться, но я понимаю, что должна сама заработать в этом доме авторитет.
– Что на ужин, Катя?
– Буженина с клюквой и медом.
– Хорошо. А для меня?
Смотрит из-подо лба.
– Помнишь, да, что я просила готовить что-то без мяса?
– Помню.
– И?
– Овощной суп могу сделать.
– Супы я не люблю.
Кривит губы, выказывая недовольство. Но все же выдавливает:
– Рыба с овощами на гриле?
– Подойдет, – киваю я. – Впредь, пожалуйста, оговаривай со мной меню на день.
– Роман Викторович никогда не требовал…
– Роман Викторович теперь женат. Думаю, ожидаемо, что домом заниматься буду я.
– Как скажете, – буркнув, отворачивается.
А я, сжимая кулаки от приплыва адреналина, выхожу из кухни.
За ужином решаюсь поговорить и с Саулем. Но едва я собираюсь с силами, звонит телефон, и он выходит из столовой на террасу.
– В пятницу нас пригласили на ужин. Будь готова к шести, – объявляет, вернувшись к столу. – И попробуй только что-нибудь выкинуть.
Мне некогда обращать внимание на его тон. Я хватаюсь за это приглашение, как за возможность выторговать что-то для себя.
– Обещаю быть паинькой, если отпустишь меня на день рождения к Рите. Могу даже любовь сыграть.
Сауль бросает на меня острый взгляд. А я подавляю в себе горячую волну эмоций, способных толкнуть меня на безрассудство.
– Без фанатизма, пожалуйста.
– Так что? Отпустишь?
Он втягивает губы, закусывает их изнутри и медленно вдыхает через нос. Разве он не понимает, что сам факт того, чтобы спрашивать у него разрешения, сминает мне душу?
– Не хочешь сдавать позиции? – стараюсь говорить мягко, но обида прорывается. – Ты же меня столько раз силой подавлял. Был бы выбор, я бы с тобой после такого даже разговаривать не стала. Ты это понимаешь? – замечая дрожь в ладонях, сжимаю их в кулаки. – Пойди и ты хоть раз мне на уступки. Я не посчитаю это слабостью. Напротив.
После продолжительного молчания, подкрепленного тяжелым взглядом, Сауль все же отвечает:
– Хорошо. Но Макар и Семен будут с тобой. Целый вечер. Предупреди именинницу.
Меня захлестывает возмущение. Однако я делаю глубокий вдох и приказываю себе ценить то малое, чего удалось добиться.
– Спасибо.
Это не капитуляция. Стратегическое отступление.
Я тебе еще устрою.
Глава 13. Юля
Именно так формируется воля.
© к/ф «Рокки»
– Твоя первая драка случилась из-за ярости? – прерывистым шепотом задает Саулю вопрос внук мэра. Выказывая нетерпение, всматриваясь в лицо мужчины, практически заваливается грудью на стол. – Она была очень кровавой?
Я невольно улыбаюсь, читая в его глазах неприкрытый восторг.
– Иван, – одергивает мальчика мама, невестка Ставницера. – За столом неприлично задавать такие вопросы.
– Моя первая драка случилась из-за воды.
Пока мальчишка теряется, соображая, что подразумевает эта информация, я не сдерживаю интереса:
– Ты хотел сказать, из-за моря?
– Из-за воды. В детдоме нас заставляли поливать цветы. Я облил из шланга третьеклассника. И он толкнул меня.
– Просто толкнул? – уточняет Иван тем же задавленным шепотом. – А сколько было тебе?
– Я был в первом классе.
– В первом классе! Ого! И что? Как? Ты врезал ему? До крови?
Саульский слегка качает головой. Это не отрицание. Больше походит на осуждение собственных действий.
– Суть в том, что моя агрессия не была оправданной, – меня такой ответ несколько удивляет. – И с того самого дня у меня начались проблемы.
Глаза Ивана расширяются.
– Все хотели с тобой подраться?
– Нет. Я сам на это подсел. Искал причины, чтобы с кем-то сцепиться. И находил проблемы. Бóльшие и бóльшие.
– А почему?
– Иван, дай человеку поесть, – вновь одергивает парнишку мать.
Однако Сауль все же повторяет ключевые слова:
– Потому что моя агрессия не была оправданной.
В повисшей тишине отчетливо слышен мой шумный вздох.
– Юля, – спохватывается Катерина Львовна – жена мэра. – Вы не стесняйтесь, пожалуйста! А то я не умею гостеприимничать навязчиво. Останетесь голодной, – смеется.
Остальные тоже подхватывают. И я улыбаюсь.
– Я не стесняюсь. Спасибо. Все попробую! Меня не нужно уговаривать.
– Смею предположить, что Рома просил блюсти этикет? – вопрос Виктора Степановича вгоняет меня в ступор.
Краснея, я бросаю растерянный взгляд на Саульского.
– Так я вас освобождаю. Будьте собой, Юля, – понимающе хмыкает мэр.
Господи, этому мужчине невозможно не улыбнуться в ответ! Я почти хихикаю, забывая обо всех своих несчастьях и нынешней миссии.
– Спасибо за участие, Виктор Степанович! Сегодня у меня настроение быть покладистой.
Вновь глянув на супруга, вижу по взгляду, что он доволен таким ответом.
Диктатор, блин!
Некоторое время едим молча. С аппетитом у меня нередко случаются проблемы, но яства в доме Ставницера его все-таки возбуждают. Я с удовольствием съедаю грибной суп-пюре и два тоста с авокадо и яйцом. Мне нравится, что потчуют нас обычными домашними блюдами, не пытаясь произвести впечатление.
Должна заметить, что и дом мэра на удивление скромен. Добротный и очень уютный, но отнюдь не роскошный, как я ожидала. Большая семья вмещает три поколения: Ставницер с женой, их дочь-подросток, старший и средний сыновья со своими женами и их дети.
Осознание того, что у Сауля такие друзья, вызывает в моей груди какое-то странное жжение. Ставницеры выглядят слишком… нормальными.
– Виктор Степанович, а это правда, что вы в каком-то смысле крестный отец Ромы? – решаюсь полюбопытствовать, когда Катерина Львовна с невестками убирают основные блюда и подают чай с пирогами.
Лицо мэра озаряет широкая улыбка.
– Столько лет прошло… – на последнем слове голос мэра слегка вибрирует. Его переполняют эмоции. – А я до сих пор помню тот день, – замолкает, явно желая смягчить следующую информацию, но я и так знаю, что знакомство произошло в колонии для несовершеннолетних. – Выхожу я из машины и вижу, как дерутся мальчишки. Казалось бы, обычное дело… Но меня зацепила ярость и решительность, с которой действовал один из них. И… когда их разборонили, я поспешил поинтересоваться именем темноволосого демона.
Виктор Степанович смеется, остальные тоже поддерживают. Сауль же сохраняет совершенно беспристрастное выражение лица. Никого, похоже, такая отстраненность не напрягает.
– Драться – плохо, – назидательно произносит отвесившему челюсть Ивану мама.
– Ага…
– Никто не верил, что Рома Саульский сможет обуздать себя. Говорили мне что-то вроде: «Он не способен соблюдать правила», «Ничего из него не выйдет», «Жалеть будешь», – с едва заметной улыбкой продолжает мэр, зависнув невидящим взглядом в центре стола. Поджимая губы, кивает самому себе: – Они ошибались.
– Когда папа впервые привел Сауля в дом, я решил, что он сдурел, – смеется средний сын мэра – Алексей. – Помню, как подумал: «Он нас всех убьет!». Страшно его боялся, да… Мне казалось, он готов наброситься на нас прямо во время ужина. Прости, – глядя на Саульского, со смехом прикладывает к груди ладонь. – Но это чистая правда.
Тому, очевидно, и в этом отношение плевать. Сухо кивает – вот и вся реакция.
– На самом деле, я действовал немного эгоистично, – продолжает вспоминать Виктор Степанович. – Я привел его в спортивную школу, потому что любил бокс. Ни один из моих сыновей не хотел этим заниматься, а Рома подавал надежды. Помнишь, что я тебе тогда сказал? – обращается к Саулю.
– «Если не направишь себя в нужное русло – пропадешь», – тот приводит голую цитату, не окрашивая ее никакими эмоциями. – «Здесь ты можешь выпустить свой гнев, но есть правила. Запомни: правила есть во всем».
В этот момент, глядя на Саульского, я чувствую, как меня разбирает странного рода волнение. Такая дрожь окатывает плечи, скрыть трудно. Сердцебиение учащается, и сбивает дыхание. Приходится приложить усилия, чтобы контролировать.
За этими попытками я на какое-то время выпадаю из диалога.
– …но ты показывал отличные результаты.
– Не сразу удалось перестроиться. Махаться с кем-то на заднем дворе и драться на ринге – разные вещи. Последнее – совершенно другая динамика, – говорит Сауль.
А я вновь зависаю на нем взглядом. Пока он не обращает на меня свой. Тогда опускаю глаза и поспешно хватаюсь за чашку с чаем.
– И все же перестроился, – в голосе Ставницера слышна выразительная гордость.
Поднимаю взгляд, как раз когда Катерина Львовна подключается, рассказывая для меня:
– Рома очень часто был у нас дома. Я сама к нему прикипела.
– Он многому научился. Но так и не научился никому доверять, – с какой-то обидой дополняет Виктор Степанович.
– Кстати, да. Он ни разу не остался у нас на ночь! Мы ему доверяли, чтобы оставить у себя, он нам – нет, – смеется женщина.
– Он и сейчас никому не доверяет. А если говорит, что да, мол, доверяю – лукавит, преследуя свои цели.
Сауль не отрицает. Лишь слегка изгибает губы в скупой ухмылке.
– Ты почти круглосуточно промывал мне мозги, Виктор Степаныч. Иногда я тебя ненавидел. Чтобы быть справедливым, за правду. И за то, что не мог тебе втащить.
– И я промыл тебе мозги! – Ставницер разражается хохотом, а я ощущаю себя все более странно, даже как-то неловко.
– Хорошо, что с годами ты растерял запал. Сейчас чаще всего помалкиваешь.
– Сейчас я знаю, кто ты. Тебе больше не нужны мои слова.
Сауль опасался, что я буду вести себя неподобающим образом. На деле же оказалось, что если бы и захотела, не смогла бы. Получалось только сидеть и слушать. Мне не хотелось их перебивать. Не хотелось как-то обесценивать их мнение о Саульском.
Картинки, которые рисовало мое воображение во время ужина, плотно засели в голове. Не выходило собраться с мыслями и вернуться в реальность даже по дороге домой. Я не могла придумать ни слова, чтобы как-то разрушить повисшую между мной и Саульским тишину. Смотрела в окно и без конца прокручивала полученную информацию. Как ни сопротивлялась, образ Сауля в моем восприятии претерпевал неизбежную трансформацию.
Глава 14. Сауль
Нет неразрешимых проблем, есть неприятные решения.
© Эрик Берн
– Пальцы бы этой падле перебить, чтобы больше неповадно было чужое трогать. Тварь галимая…
Заметив в гостиной Юлю, останавливаю Назара жестом. Она нас слышит, но даже головы не поднимает. Отсылая ребят, подхожу к ней ближе. Всматриваюсь в бледное лицо.
– Чем занимаешься? – спрашиваю, потому как она, очевидно, не собирается на меня реагировать.
– Чай пью.
На деле только смотрит в зажатую между ладонями чашку.
– И как? Вкусно?
– Нормально, – вздох рваный, больше похож на всхлип.
– У меня нет времени, чтобы вытягивать из тебя информацию, Юля, – сажусь в кресло напротив. – Если что-то случилось, говори.
Замечаю дрожь в руках, когда подносит чашку ко рту. Прижимает к губам, но не отпивает. Вновь опускает. Сглатывая, поднимает глаза.
– Я переживаю за папу. Сегодня операция. И… мне очень страшно…
Молчу о том, что в нашем уговоре Хорол дальше свадьбы не собирался фигурировать. По его же подсчетам, уже обивку для гроба должен выбирать, но ей это, конечно, сложно принять.
– Не майся попусту. Всё будет, как должно быть. Это жизнь.
Явно не этих слов от меня ждала, вижу. Вот только я не сказочник, чтобы раздавать фальшивые надежды. Пусть учится трезво смотреть на мир. Но сейчас Юля смотрит на меня. Расширив зареванные глаза, так смотрит, что я теряюсь от посыла.
– Ты жестокий.
– Нет, не я. Жизнь жестокая, Юля. Пора тебе это понять.
Ничего не отвечает. Взгляд долго не отводит. Прорывается в душу. У меня кровь внезапно вскипает, бурлящими потоками распирает вены.
– Странно… – выдыхает, дрожа губами.
– Что?
– Вот это все, – очень тихо и медленно говорит она, неотрывно глядя мне в лицо. – Я тебя ненавижу. Но вдруг подумала: если бы ты меня сейчас обнял, я бы расплакалась.
Каменею. В груди возникает незнакомое жжение. Словно только-только пару стопок за раз опрокинул. Вдыхаю, но чувствую, что не выгорает. Распространяется это жжение, ползет в стороны.
– Но ты же этого не сделаешь, нет? – так же тихо спрашивает Юля.
И смотрит, мать ее, смотрит.
– Нет.
На кой хрен мне ее слезы? В моем арсенале не значится теплая жилетка для ревущих мурок. Терпеть не могу, когда бабы сырость разводят.
Только вот жжение это странное уже горло подпирает.
– Хорошо. Не хочу перед тобой плакать, – одобряет Юля и слабо улыбается. – Пойду в комнату, – отставляя на столик взявшийся пленкой чай, поднимается.
– А университет? У тебя нет занятий?
– Есть. Я сегодня не поеду. На завтрак тоже не ждите, я – уже.
Глоток чая – это ее завтрак?
Не останавливаю ее, решая, что в этот момент будет лучше, если уйдет.
Весь день проходит в разъездах. Мозги кипят от притока текущих задач и завала нерешенных старых. И вместе с этим Юля из головы не выходит. Горячей точкой сидит. Не беспокоит – я не умею волноваться. Но перманентно удерживает внимание. Не отвлекает, не мешает работать в привычном цейтноте. Но не отпускает.
– Катя, добрый день. Ты Юлю сегодня видела?
В динамике слышится какой-то шорох и громкий выдох домработницы.
– Видела лишь утром, перед завтраком. Она дала мне указания по меню на день, попросила чай и ушла.
Поднимая руку, бросаю взгляд на циферблат часов. Пятнадцать минут шестого.
– Собери что-то из еды, только без мяса, и отнеси ей в комнату.
После небольшой паузы Катерина спешит заверить:
– Хорошо, Роман Викторович. Будет сделано.
Во мне взмывает едкое раздражение.
– И впредь, если целый день жрать не спускается – относи. Будет отказываться, мне звони.
– Хорошо.
Проволочки с погрузкой малазийского судна отнимают еще два часа. Они хотят грузить больше, чем прописано в договоре. С приличной доплатой, конечно же. Такое мы практикуем. Но в конкретном случае требуемый ими тоннаж серьезно превышает грузоподъемность их теплохода. А мне такие риски нахрен не нужны. Утихомирить фрахтователя удается далеко не с первой попытки. В какой-то момент Назар психует и грозится выбросить «г*ндона» за борт. Хорошо, что славный русский язык малазийцы не понимают.
Домой приезжаю без четверти восемь.
– Поела? – спрашиваю, пока Катерина на стол накрывает.
– То, что я относила, поклевала. Просила больше не беспокоить сегодня.
Ужинаем на террасе. Осень затягивает вечерний воздух холодом, но горячая еда не дает прозябнуть. Мне нравится этот контраст. Могу трапезничать на улице, пока снег не упадет.
– Сауль, что ты решил с Северной Америкой?
– По химматериалам и химагрегатам хороший процент получается. Будем подписывать.
– Даже не верится, что такие бабки можно честным трудом заработать, – гогочет Назар.
– А ты думал, только геморрой? – подхватывает Семён.
Я беру в руку стакан и делаю терпкий согревающий глоток виски. Помедлив, осушаю до дна.
– Уже два года по всей стране менты «метут» самых крепких без разбора. Постепенно нужно все легализировать.
– Неужели прям все, Сауль? Может, успокоятся?
– Не успокоятся, Сеня. В новую эпоху входим. Надо это понимать. И менять концепцию подобру-поздорову. Ты думаешь, почему я в прошлом месяце от товарняка из Японии отказался? Не потому, что мне Нисимура не понравился, – выбивая из пачки сигарету, подкуриваю. – Палево.
– Тут не могу не восхититься твоим решением, – басит Назар. – Наступить себе на горло, зная, какие заманчивые миллионы в руки плывут – не каждый может. Я бы не смог.
– Меня тоже переколбасило, – усмехается Семён.
– Жадность фраера сгубила, – произношу с растяжкой. – Это тоже надо помнить.
– И когда американцы пожалуют?
Ответить не успеваю. Нас прерывает телефонный звонок.
– Слушаю.
– Здравствуйте, Роман Викторович, – узнаю Антонину. – Извините, что беспокою так поздно… – выпаливает это быстро, выдавая нетерпение перейти к основной цели своего звонка.
– Что случилось?
– Юля не отвечает. А я хотела порадовать, что операция Владимира Александровича закончилась благополучно. Уже в себя пришел.
– Я передам.
– Пожалуйста, – добавляет она.
– До свиданья.
– До свиданья.
В спальне Юли темно и тихо. Она спит. Но едва я опускаюсь на матрас и трогаю ее колено, вскакивает и принимается лихорадочно шарить по одеялу ладонью.