Как до Жирафа 2. Сафари на невесту
1
– Катя, ну Катя! Ты же ходячая катастрофа! – выдохнул старший закупщик Сергей, с чудовищным восхищением глядя на меня и на оторванную дверцу холодильника на полу нашей корпоративной кухни.
Грохот и звон ещё стоял в моих ушах. На руках кожа вздыбилась мурашками. Большинство сотрудников «Жирафа», подтянувшихся по обыкновению за сливками к кофе, лимончиком и плюшками, без которых с утра не выжить нормальному человеку в офисе, стояли рядом и оторопело смотрели на растекающееся по полу молоко, осколки и прочее безобразие. Лица коллег были вытянутые, глаза круглые.
Ну почему последний день перед отпуском должен был начаться именно так?!
– Я приберу… – пробормотала я, покрываясь холодом от смущения и продолжая сжимать ручку от дверцы в своей руке.
Не холодильник, а пластиковый конструктор какой-то… Я только открыть хотела. Кто так строит?..
– Где все?! – раздался позади недобрый утренний рык.
В кухню заглянул Андрей Викторович. Наш начальник. Тиран, сын тирана. Мой Андрюша.
Как всегда, самый красивый на свете. С тортом в руках, в костюме от Хьюго Босс, с ярко-голубыми глазами, идеальным носом, модной стрижкой на каштановых волосах и с пластырем на чисто выбритой щеке. Нет, это не я его так, честно!
Шеф зыркнул на последствия моего заглядывания в холодильник, подумал то же, что и Сергей, плюхнул огромный торт на стол и рявкнул начальственно:
– Нечего тут устраивать демонстрацию! Вы на работу пришли, а не в цирк! Варя, вызови уборщицу! Аня, Сергей, Максим, ко мне в кабинет! – Развернулся и пошёл чеканными шагами к лестнице, добавив на ходу: – Кофе потом попьёте!
Все посмотрели на меня, как на врага народа.
Кофе. Утром. В понедельник. Потом?!
Их мир никогда не станет прежним. Первая оторопь прошла, народ зашевелился. Я, наконец, разжала пальцы и рассталась с ручкой от дверцы.
– Как ты с ним живёшь? – спросила ассистентка отдела Варя с фиолетовыми волосами и кольцом в носу.
– Царевич и дома так орёт? – поинтересовался Сергей.
– Надеюсь, руки не распускает? Жалко тебя, – буркнула Марина из бухгалтерии. – В Англии манерам его не научили, значит, уже никто не научит. Вон даже торт принёс и бросил! Как собакам, честное слово…
– Я теперь даже пробовать не буду! – кивнул Сергей.
– Угу, тем более без кофе… – вставила Анжела.
– На самом деле он хороший! – подала голос я, растерянная и одинокая в своём непопулярном мнении.
– Торт или царевич? – уточнила Лариса из кадров.
– Оба… – Я подняла с пола крупные осколки от бутылки из-под молока и додумала: просто день не задался не только сегодня. Знали бы они, что вчера было! Ой, что было… Мне до сих пор слегка дурно.
– А я б добровольно не вышла замуж за такого вампира! – сказала кому-то Люся, удаляясь по холлу опенспейса.
– На что только не пойдёшь ради ипотеки, – раздалось уже из коридора ей в ответ.
– А на вид казалась приличной…
И зачем мне только Бог послал абсолютный слух?!
Хотелось крикнуть на весь офис: Люблю я его! Просто люблю!
Не поймут. И с этими людьми я провела пять лет моей жизни!
Я надулась на лужу с молоком, как мышь на тамагочи. С той минуты, когда все узнали, что я выхожу замуж за Андрея Виктровича, отношение большей части коллег ко мне изменилось так, как если бы Штирлиц признался компартии, что Мюллер душка и что с ним уютно играть в шашки в свободное от Гестапо время.
Дома Андрюша и правда милый! А на работе он мне жизнь не упрощал. Вот что ему стоило сказать всем: «Угощайтесь, дорогие коллеги, это от нас с Катей»?! Это же так просто! И улыбнуться! У него ведь такая улыбка красивая!
Но уже утром Андрюша мне заявил, что не любит делиться едой. Можно подумать – сникерсов в детстве не доел! Мы немного повздорили. Я собралась идти пешком сама забирать огромную коробку из кондитерской, он дёрнулся и порезался бритвой. Пришлось заклеить пластырем и смиренно ждать. Его бурчание я простила, тем более что как-то всё в последние дни не складывалось. Может, я и в самом деле ходячая катастрофа? Чашку его любимую разбила, наступив на кухне на детальку от Лего, рубашку дорогущую утюгом прижарила. В ЗАГС нормально сходить и то не удалось.
А вчера мы нанесли визит его папе, владельцу торговой сети «Жираф», Виктору Геннадьевичу Гринальди. Как вспомню о нём, так снова шевелятся волосы на затылке. Недаром у меня перед «гостями» подсознательно болел живот, рука тянулась за градусником и медицинским справочником, чтобы достоверно симулировать малярию или коклюш, хотелось как-нибудь не больно попасть под машину или оказаться слегка арестованной, лишь бы избежать неизбежного. Но назвался невестой, полезай в кузов… Рэнд Ровера.
Готовилась я долго, как на бал. Я красилась, периодически стирая губную помаду со лба и щёчек Машеньки. Это Андрюшино трёхлетнее кудрявое чудо, немного похожее на меня. Я делала укладку, выплетая тут же за Машей из собственных кудрей ленточки, бусинки и непонятно откуда взявшийся пластилин. Наглаживала оборки нового шёлкового малинового платья, понимая, что надо было купить такое же детское, потому что Маша крутилась рядом и требовала тоже быть принцессой. Еле уговорила её надеть своё, розовое с пышной юбкой и бабочками на пояске. Она согласилась выйти из дома только с короной. Тут же уронила её, наступила и сломала. Пришлось соорудить диадему из собственных бус. И мы поехали.
В роскошных апартаментах нас встретила потрясающе красивая мачеха Андрея Надя. Её прекрасно одетые мальчики лет одиннадцати целых пять минут вели себя прилично, а Виктор Геннадьевич где-то четверть часа улыбался. Машеньке. При взгляде на меня он отчего-то очень быстро становился суровым. Я уже начала думать, что у моего будущего свёкра аллергия на малиновый цвет или что у меня на носу вырос отвратительный прыщик.
Андрей шутил и вёл себя естественно.
Надя расспрашивала меня о жизни, погоде и предстоящей поездке в Грузию, а Виктор Геннадьевич был подозрительно молчалив. Жюльен, лазанья и киш с лососем в рот не лезли. Очень хотелось спрятаться под стол.
Всё-таки что ни говори, а есть в каждой шоколадке прогорклый орех и лишние калории. Выходишь замуж за красивого, богатого, умного мужчину и забываешь, что у него есть ещё более богатый, умный отец. Владелец фирмы, в которой вы работаете. Старший в пищевой цепочке. Брр…
Кажется, выбор Андрюши Виктору Геннадьевичу не нравился. Хотя первые дни он не бурчал, даже пару раз улыбнулся по-доброму, а потом вдруг помрачнел и пригласил нас на семейный ужин.
– Вы заявление так и не подали? – спросил он, отложив вилку и вытерев белоснежной салфеткой рот.
– Подали, – улыбнулся Андрей, – но не в районный ЗАГС. Там канализация прорвала, было закрыто. В том, что по соседству, подложили бомбу… Телефонный терроризм.
– Так в какой же? – Виктор Геннадьевич уставился на меня.
– В центральный, – робко ответила я. – Только придётся ждать три месяца, очень большая очередь. На сентябрь удалось записаться…
– Это хорошо, – буркнул Виктор Геннадьевич. – Вообще лучше было в сентябре и подавать. Торопиться со свадьбой не надо. Кота завести, и то стоит всё взвесить, обдумать, а тут…
Андрей хмыкнул:
– Пап, речь не о коте.
– Вот именно. – Старший «Жираф» зыркнул на сына, на меня. – Один раз ты уже поспешил!
Я уткнулась глазами в улитку в бургундском соусе: неужели опять вспомнит неудачный Андрюшин брак?
– Пап, не начинай! – отрезал мой царевич.
– А кто тебе скажет правду? – с нарастающим громом в голосе ответил отец. – Вы с Катериной знакомы сколько? Три месяца?
– И две недели.
– Разве это срок для принятия решения? Иногда за десятилетия человека не понять! Или приходится мучиться всю жизнь!
– Так ты хочешь, чтобы мы лет восемьдесят присматривались друг к другу и в доме престарелых расписались, наконец? Или тоже рано? Точно! Лучше на смертном одре: «и только смерть разлучит нас». Опа, бац! Я умер. Вот и не помучился, ура! – заявил Андрей.
– Не паясничай!
– Не командуй! Я сам решу!
– Это ты назло мне!
– Мир – это не только ты и твой «Жираф»!
– Вот! – Нож и вилка со страшным звоном упали на тарелку Виктора Геннадьевича. – Я так и знал, что ты ни во что не ставишь семейное дело! Наследник! Ты! Мой!
– У тебя ещё двое есть, – поджал губы Андрей.
Как специально, пара взъерошенных наследничков вбежала в мраморную столовую с диким ором, стреляясь друг в друга индейскими стрелами на присосках. Одна угодила Виктору Геннадьевичу в тарелку. Тут же вбежала Маша с мечом, близнецы бросились от неё. Вопящая детская толпа пробежала по дивану и скрылась под аркой в гостиной.
Рановато им о наследстве думать, да… Хотя Виктор Геннадьевич ещё не старый. Как на залысины волосы пересадил, так вообще молодым стал выглядеть. Почти… Он поднял стрелу с отвращением, сморщился и передал спокойной, как танк, Наде.
Воцарилась пауза.
– Ты должен понимать свою меру ответственности, – наконец, выговорил отец. – А ты вместо того, чтобы лететь на переговоры в Китай, собрался ехать с Катериной в Грузию!
– Познакомиться с её семьёй тоже надо, – буркнул Андрей.
– Сначала дело!
– А жизнь потом?
И они снова завелись.
Я ужасно боюсь конфликтов! Не выношу таких неловких ситуаций! Я – человек интеллигентный. Сколько лет сидела в тихом углу, и вот попала… Я слушала их яростную перепалку, ковыряя пальцем край скатерти, и боялась поднять глаза. Наследство, продажи, переговоры, бюджет, налоги, прибыль и развитие компании, и всему этому, кажется, мешала наша свадьба. Чем? Я же человек скромный и спокойный! Мышь не задавлю и паучка не обижу! Тем более Андрюшу… На языке вертелось, что я не собираюсь мучить и угнетать, я вообще люблю его!
Но встревать в битву двух тираннозавров я не решалась и, дыша через раз, очень завидовала влезшей под диван в гостиной Маше. Отсюда мне были видны её пяточки в розовых колготках. Наконец, Андрей психанул окончательно. Резко встал, вытащил Машу из-под дивана, сгрёб под мышку и рявкнул:
– Катя, мы уходим!
Я робко поднялась, уронила стул, раскланялась, заикаясь благодаря за ужин и приглашение, и попятилась к выходу. Андрюша был бледным и сердитым.
Я погладила его по плечу.
– Ничего, послезавтра отпуск…
– От семьи отпуска не бывает.
Что тут скажешь? Он прав.
Утром Андрюша всё ещё был не в духе и порезался. А тут я с этим холодильником – действительно, настоящая катастрофа!
Мне было страшно: завтра лететь в Тбилиси – знакомиться с моей семьёй, о которой я до недавнего времени и не слышала. С бабушкой, дядями-тётями, кузенами и кузинами, племянниками и племянницами. Поверить не могу, что моя фамилия Кавсадзе, ведь до сего дня я жила как Катя Кутейкина! А вдруг знакомство с ними тоже окажется не таким весёлым? Или я чему-то ужасно помешаю? Какой кошмар!
Я вздохнула и, закончив помогать уборщице, отправилась на своё рабочее место. Едва я села на протёртое кресло, ткнула на кнопку монитора, как рядом послышались шаги. С самым загадочным выражением лица ко мне приблизилась Олечка, секретарь Виктора Геннадьевича. Она положила стопку документов на край стола, а затем подалась ко мне, улыбаясь, словно узнала, что я сижу на стуле с сокровищами. Нет там сокровищ, я точно знаю. Есть только пятно от йогурта.
– Кать, скажи, а ты правда богатая наследница? – спросила вдруг Олечка.
– Я?!
– Ага, – с таким же восторженно-секретничающей улыбкой ответила она. – Я никому не скажу, честно-честно!
Я моргнула.
– С чего ты вообще это взяла?
– Ну… – хитренько потупилась Олечка, – я в пятницу вечером случайно ткнула на кнопку коммутатора, и услышала, как Виктор Геннадьевич разговаривает с твоей бабушкой. И узнала. Я, правда, случайно.
– Что именно узнала? – облизнула я пересохшие губы.
– Ну как что? То что твоя бабушка делает тебя основной наследницей компании «Санатрело». Я в Интернете из любопытства посмотрела – это же целая винная империя! Заводы, виноградники, сеть магазинов… Не то что наш «Жираф»!
Мне стало нехорошо. Про завод я слышала. Кстати, тоже вчера утром, впервые в жизни увидев свою бабушку по Скайпу, но вот про наследство… Хм.
– Олечка, а ты не ослышалась?! – сглотнув, спросила я.
– Да нет же! Шеф так и переспросил: «Катерину нашу? Кутейкину?» И аж подскочил. Ну Кать, не смущайся! Я правда никому не скажу, – просияла Олечка так, что я поняла: скажет, не удержится. – А ты привезёшь мне вашего вина? Грузинского, а? Или ты вообще больше в Россию не вернёшься? Будешь бизнес осваивать?
Она смотрела на меня, я на неё так, словно меня по голове бочонком вина ударили. А я вина вообще не пью. Я пьянею быстро и веду себя неприлично.
Но, позвольте, что же, выходит, я не невеста с ипотекой, а невеста с приданным?! Гамарджоба, генацвали!
2
Моему отцу стоит отдать должное: если он решит кому-то устроить персональный ад, он его устроит по первому классу. С котлами, огненной лавой, шантажом, пытками и адским рёвом вдогонку. Иногда думаю, что его не на военные сборы по молодости забирали, а на экспресс-курс «Сам себе демон». Отец нигде не церемонится.
Дома с ролью младших чертей прекрасно справляются два моих братца, которые вечно орут, ноют, требуют своё, и приходится периодически уклоняться от летящего в твою сторону мяча, стрел или плюшевых злых птичек Angry Birds, зачем я только привёз их в подарок? Думаю, на табличке нашего семейного гнезда надо было написать не номер, а что-нибудь типа «Преисподняя Гринальди. Заходите, поджарим».
Только у Нади, моей мачехи, хватает спокойствия всё это пережить и не свихнуться. То ли у неё фильтры бронебойные, то ли слух плохой. Склоняюсь ко второму, потому что когда отец начинает орать, Надя и ухом не ведёт. И в это воскресенье так же, когда отец завёлся, хоть ничего и не предвещало…
А у меня зла на него не хватало! Ладно я, мне не привыкать. Всю жизнь живу под паровым катком, освоился и даже умудряюсь отбиваться. Но Катю в такое втягивать?! Она же ромашка совсем… На званом ужине у отца сидела, втягивала шею и уши прижимала, как испуганная кошка. Вот куда её в нашу крейзи фэмили без артподготовки и психоанализа?
Я-то думал, всё будет чинно, благородно, знакомство поближе, не как с сотрудницей, а с будущей невесткой. Улыбки, уси-пуси и прочая милота. Но нет же! Очередная коррида.
Честно говоря, мне и в голову прийти не могло, что отец взбеленится против нашей свадьбы. С чего бы? Вроде сам раскрыл карты, сам сказал, что Катя – дочь его погибшего друга юности, сам её родственникам позвонил. Кажется, сиди, радуйся: справедливость восстановлена, ностальгируй, фотки показывай из студенческого альбома. Правда, от него почти ничего не осталось – мама подпалила в сердцах, когда они разводились.
В общем, ни фотографий, ни праздника вчера не случилось. Забродили неведомые дрожжи, и чёрта снова вспучило.
– Не торопись! Проверь! Отложи! Уже дров наломал!
– Сам решу! – огрызался я и даже нападал.
По большей части, чтобы Катя видела: я на её стороне, на нашей! И мне всё равно, что там говорит отец. Пусть не пугается, нежная моя девочка. Ночью обнял её, притянул к себе, целуя. А она вся напряжённая.
– Давай не сегодня? – говорит.
Ну, давай. Я понимаю, что вечер с Гринальди можно приравнять к выживанию в катастрофе. Погладил её пушистые волосы, атласную кожу. Поразительная она! Взрослая женщина и котёнок одновременно. В ней меня всё удивляет. Словно она из другого теста, а может, даже с планеты. Изучать не переизучать…
Катя свернулась калачиком, повздыхала и заснула, а я ещё полночи втыкал в потолок, прокручивая скандал в голове. Утром Катя мне про торт на работу, а у меня сверло в висках: снова в кабинет к отцу, снова в бой. Какой, нафиг, торт? Порезался даже. Маруська под руку подвернулась, рыкнул, не удержался, она расплакалась. Катя вздрогнула, бросилась её успокаивать, глядя на меня, как на врага народа. И у дочки глаза такие же! Сговорились! Я ещё больше рассердился: у меня нервы не железные.
Но бой не задался. Отец на собрании на меня особо не смотрел. Дулся. На работе весь день завал. Продажи рухнули, товароведы обнаглели, закупщики расслабились, Катя оторвала дверцу холодильника…
Отец мимоходом в коридоре швырнул в меня фразой:
– И ты снова откладываешь командировку. А «Карандаш&Ручка» ничего не откладывают. Имей в виду, поставщик уйдёт, видя такое отношение. Только тебе что? Ты сбегаешь. Ты же можешь гордо устроиться на работу к конкурентам и плюнуть на дело отца. Ну-ну…
Очень горько прозвучало и необычно тихо. Я даже его услышал. Посмотрел, не моргая, в спину старику. Какой-то он не такой был сегодня.
И тут понял: а ведь и правда, в первый раз я отложил переговоры из-за нелётной погоды у нас, второй – из-за землетрясения у них. Теперь опять срываю встречу. Билеты куплены, забронировано всё. Разумно ли это? Правильно ли? Никто не знал, что у Кати обнаружится бабушка в Тбилиси, и ей втемяшится прислать во вторник за внучкой самолёт. Именно в этот вторник, ни в какой другой.
А потом ещё и Надя позвонила:
– Андрюш, я знаю, что твой отец не сахар. Но ты, пожалуйста, немного потише с ним разговаривай. По крайней мере, постарайся. Мы вчера после вашего ухода скорую вызывали – давление подскочило под двести.
– Вот чёрт!
– Да, Андрюш, – вздохнула Надя.
– Но ведь ты должна меня понять, почему я…
– Я понимаю. Ты влюблён. Девушка замечательная. Тонкая, интеллигентная, красивая! Мне очень понравилась.
– Спасибо!
– Ты просто не гони коней, а я как-нибудь потихоньку склоню Витю на вашу сторону. Три месяца у нас в запасе. Ты же знаешь, я умею.
– Да, ты гений в этом, – улыбнулся я, не кривя душой.
Помимо того, что Надя красавица, моложе отца лет на -дцать, подозреваю, что она ещё и королева постельных манипуляций. Глядя на то, как широко отец тратит деньги на неё и близнецов, просто диву даюсь. Он же всегда был прижимистым. Но плюс в том, что мачехе на него было не плевать.
– Почему он так взъелся вдруг? – спросил я.
– Выясню, но попозже. Я сама удивилась. Может, опять довелось столкнуться с родственниками твоей бывшей жены?
– Да нет, вряд ли. Вроде бы только всё уладили. Томагавки зарыли.
– Вот и поживи спокойно.
– Я ведь ссору и не начинал…
– Не начинал. Ты молодец. А с Витей я проведу работу. Главное, чтобы его не хватил инсульт раньше времени, – умиротворённо добавила Надя. – И потому, Андрюша, ты будь потише немного. Хотя бы временно. Ты же знаешь, что он тебя любит, полюбит и Катю…
– Угу, любит, но «странною любовью», – ехидно хмыкнул я.
– Ну, а что в нашем мире можно назвать нормальным? Или кого? – судя по голосу, улыбнулась Надя.
Я посмотрел в потолок, задумавшись. Ответа не было. Пожалуй, даже у гастарбайтеров, установивших эти плиты Армстронг, имелись шикарные тараканы в мозгу. Иначе зачем было рисовать сиськи в правом верхнем углу у плинтуса? Хм, не видел раньше. Надо сказать уборщице, чтобы стёрла.
– Ладно, уговорила. Урежу марш.
* * *
Я думал весь остаток дня. Вечером увёз Катю с работы пораньше, мы забрали её загранпаспорт, заказали ужин из ресторана и поехали домой.
– Наконец, отпуск! – с облегчением выдохнула моя Ромашка, скидывая туфли.
Маруся бросилась к ней навстречу, а потом ко мне. Удивительно быстро они друг ко другу привыкли. Ну, почти… Маруська продолжает прощупывать границы допустимой наглости, и Катя пока без боя сдаёт позиции. До солнечного места на голове осталось совсем не много. Я наблюдаю.
Няня отчиталась, что они погуляли и поужинали. Маруся выдала рисунок из садика, на котором я на полосатом козле с шашкой наголо похищал «кудлявую Катю» из лап кота. Или это был дракон?
Катя умилилась и сказала, что надо поставить в рамочку. Сразу видно – новичок. Маруся столько рисует, что можно было бы уже Третьяковку завесить. Всю.
Я посмеялся и усадил Маруську за мультики. Я вообще не фанат этого дела, но сейчас надо было поговорить.
– Катюш, об отпуске, – постарался я сказать как можно мягче, когда мы сели ужинать.
– Это так прекрасно, правда? – восхищённо сказала она, потянувшись за соком.
Я налил ей жидкого апельсина в стакан и улыбнулся:
– Правда. Но, знаешь, я подумал и понял, что мой отпуск начнётся чуть позже.
– Как это? – сглотнула Катя, глаза её перестали светиться.
Чёрт.
– Видишь ли, отец прав насчёт того, что переговоры в Китае переносить нельзя. Уже три раза переносили. Китайцы хоть и едят лапшу, вряд ли обожают её на своих ушах. Мы ведь договорились.
– Но моя бабушка…
– Да, твоя бабушка, помню. Но Кать, они же не виноваты, что твоя бабушка решила прислать самолёт в тот день, когда я должен был сидеть в другом лайнере? Десять часов, не считая Москвы, только туда, – улыбнулся я. – А потом через три дня обратно. Та ещё попная радость, но, увы, необходимая. Дела сейчас в «Жирафе» не очень. Отец не зря волнуется, у него нюх на кризис. Поэтому, Катюш, давай позвоним твоей грузинской бабушке и скажем, что ты прилетишь немного позже. И ей даже париться не надо с арендой суперджетов. Мы сами купим билеты на обычный рейс и сами прилетим!
Катино лицо вытянулось.
– Но это же так неловко! Я уже согласилась…
– Погоди, я слышал ваш разговор. У тебя не спрашивали особо. Сказали: вай, вот так будет. Что нам мешает сказать: вай, нет не так, а эдак?
Катя потупилась, кудряшки поникли.
– Эй! Хочешь, я позвоню сам?
Молчит.
– Кать, Катюша! – позвал я. – Скажи что-нибудь. Я тоже в отпуск хочу! Но ведь правда получается неуклюже. С китайцами, с обязательствами, с отцом…
Она подняла глаза и повторила:
– С отцом?
Ох, не нравится мне её тон.
– Ну да. Я не могу просто забить на него, хоть и рычит. Дело ведь общее, семейное, может, я скоро рулить там начну?
– Ясно… – выдохнула моя Ромашка, окончательно тускнея.
И зачем смотреть на меня так, словно я поймал бабочку и оторвал у неё все крылышки по очереди? Я начал сердиться.
– Ну вот что тебе ясно?
– Всё, – поджала она губки.
– Что всё?
Она опустила глаза и снова их вскинула, я себя аж героем древнегреческой трагедии почувствовал. Отрицательным. Минотавром…
– Я вчера тоже там была. И слышала.
– Я же не о свадьбе говорю! – буркнул я уже на пределе нервов. – Со свадьбой ерунда всё! Я просто не хочу пустить на самотёк семейный бизнес.
– Ах, ерунда? – вспыхнула Катя. – Ты говоришь постоянно: семья, семейный бизнес, семейное дело! А я? У меня вдруг обнаружилась семья! Я почти три года была вообще одна на этом свете! И тут, оказывается, они есть! Они хотят меня видеть! Они меня ждут! Разве это не важно?
– Важно, конечно. Но, малыш, они – это они. А мы как бы мы. Ведь у нас с тобой тоже будет семья. Подумаешь, немного двинутая. Сицилийскую кровь не пропьёшь.
– Будет?.. – её глаза начали наполняться слезами.
– Будет. Ну, я не могу, послушай, не могу лететь сейчас. Хочешь, поезжай сама. А я потом присоединюсь.
– А Машенька?
– Без меня её с тобой никто в страну не пустит, ты ж не мать… – хмыкнул я и тут же запнулся.
Судя по глазам напротив, я опять сказанул что-то не то. Чёрт побери, как сложно сицилийцам с ромашками! Может, отец и прав в том, что мы торопимся? Я люблю её, но уже забыл, как трудно притираться. А тут нас трое… Вдруг снова вся нежность и романтика смоется в унитаз бытом и дрязгами, как с моей бывшей? Я напрягся. Нет, только не это! По вискам затикало. Но в следующую секунду я представил, что Кати нет, и в сердце стало так пусто, что я испугался. Нет, я не хочу даже думать о том, чтобы она исчезла из моей жизни! Что за бред вообще?!
Я встал со стула, собираясь взять её за руки, обнять и свести всё в шутку, признав, что я болван… И вдруг в комнату вбежала Маруся:
– Мапа, мапа, поставь длугой мультик. Мне этот не нлавится!
– Погоди минутку. Мы разговариваем.
– Нет, не буду годить! Хочу сейчас! – топнула ножкой Маруська, встряхнула нагло кудряшками.
– Я сказал «Нет».
Тогда она повернулась к моей Ромашке и заявила требовательно:
– Катя, тогда ты поставь мне мультик!
– Это ещё что такое?! – возмутился я. – Ты чего себе позволила, а?! Мария!
Маруська обиженно насупилась и поджала губёшки. Но не раскаялась, наоборот. Зыркнула, как истинная сицилийка, у которой кинжал за пазухой. Я только собрался высказать ей, что у нас никто не капризничает и друг на друга не кричит, что мы не у дедушки, как вдруг Катя поднялась и направилась в гостиную.
– Куда ты? – не понял я.
– Я поставлю ей, мне не сложно.
– Нет! – рявкнул я.
Как можно не понимать такого?!
– Ребёнок попросил…
– Не попросил, а нагло потребовал! Ты разве не видишь разницы?! Маруся! Никаких мультиков сегодня больше! Марш к себе в комнату! Я считаю до трёх.
Маруська снова топнула ножкой. Фыркнула, потом схватила Катю за руку и заявила:
– Пойдём со мной!
Бунт, едрить его в качель! А Катя пошла. О нет!
– Катерина, стой! – прорычал я, вскипая. – Мария, без мультиков два дня! Наказана.
– Я плинцесса, – расплакалась Маруська, – а плинцесс наказывать низзя!
И убежала, оскорблённо топотя пяточками по паркету. Катя рванула было за ней, но я поймал её в дверях.
– Нет!
– Она же плачет…
– Ты мне так ребёнка испортишь! Разве ты не понимаешь?! Что ты творишь?! И не смотри на меня так! Это мой ребёнок и я знаю, как её воспитывать! – выпалил в гневе я.
– Ясно… – опять выдохнула Катя и блеклой тенью пошла в коридор.
Что ей опять ясно?
Я поплёлся туда же, пыхтя, как чайник со сломанной кнопкой автоотключения и свистом в мозгу. И вдруг с удивлением обнаружил, что Катя натягивает на себя плащ и вступает в туфли.
– Катя, ты куда?
Моя Ромашка обернулась и посмотрела с таким укором, что захотелось самому себе дать лопатой в лоб. И вдруг она робко улыбнулась.
– Я всё поняла. Твой ребёнок. Твоя семья. Твой бизнес.
И вышла в дверь. Я за ней. За спиной раздался рёв Маруси:
– Мапа! Я ножкой удали-ила-ась!
Да что за день сегодня?! Где та лопата, о которую можно самоубиться?
Кинулся к одной, а другой уже след простыл. О, женщины!!!
3
Я выбежала из подъезда, метнулась за калитку элитного дома, на дорожку сквера и за кустами бузины вдруг остановилась, понимая, что мне некуда идти. То есть совсем. Квартиру я сдала, Агнесса уехала на семинар, на работе я в отпуске. Меня никто не ждёт…
Закапал дождик, поплевывая прохладой в макушку. Я поёжилась, окончательно растерянная. Обернулась на дом, где мне ясно дали понять, что я лишняя. На глазах выступили слёзы. Нет, я никогда не навязываюсь! Это не интеллигентно… Проклятая интеллигентность!
И вдруг тихой трелью зазвенел телефон в кармане плаща.
Он?
Сжалось сердце, слёзы брызнули фонтаном из глаз. Но я тут же утёрла их, увидев на экране «Бабушка Алико». Я поспешно поднесла трубку к уху, подспудно страшась, что неизвестная мне бабушка тоже передумает и отобьёт звонок, а я останусь в вечерней пустоте совсем одна.
– Сердце мой, Кати, это бабушка Алико говорит! – раздалось гортанное и очень кавказское, тёплое-тёплое.
– Здравствуйте, бабушка, – выдохнула я.
– Я по делу звоню, девочка, – радостно ответила она. – Ты прости, я старый, нетерпеливый, так хочу видеть тебя! Так жду, так жду!
Я шморгнула, снова утирая слёзы – ну вот, есть человек на свете, который меня ждёт!
– И я жду нашей встречи, бабушка Алико, – почти прошептала я, не желая выдавать свои слёзы. – Тоже очень!
– Вайме, мой девочка! – растрогалась бабушка. – Так я вот что звоню, дарагой! Я старый, нетерпеливый, и самолёт Суперджет Фалкон уже сегодня за тобой прислал. В вашем аэропорту стоит. Но я тебя не тороплю. Хочешь поспи-и, покушай хорошо, туда-сюда дела поделай, а потом лети ко мне. Только скажи немножко заранее. Пилоту надо диспетчерам план полёта сообщить. Самолёты – это так строго! Вайме!
Я снова оглянулась на дом моего царевича. Стало больно до невозможности, даже дышать трудно. И я прошептала в трубку:
– Я и прямо сейчас могу… Самолёт в Платове?
– Да-да! Вах, радость какой! Сейчас! Вайме! Куда за тобой машину прислать, Кати, внучка? Гига по интернету мигом вызовет. Какой хочешь: красный, чёрный, зелёный!
– Я сама на такси. Спасибо большое!
– Зачем сама? Хотя, – спохватилась бабушка, – делай, как хочешь, сердце мой, Кати! И не сердись на бабушку Алико! Бабушка твой – немножко тиран, вайме…
Ой, ещё один тиран?! – напряглась я. Но бабушка тепло и нетиранисто воркуя, сдабривая каждую фразу «вай ме» и «мой сердце», как перцем баклажаны, объяснила, куда ехать, что делать, кому звонить, точнее, что пилот сам позвонит «дорогой внучка». Главное, доехать до аэропорта, а там уже меня под белы рученьки и в Тбилисо. Я заколебалась немного. Позвонить Андрею не смогла, долго смотрела на его номер в телефоне, а потом просто написала сообщение.
* * *
(Несколько часов спустя)
Моя смска Андрею осталась не отвеченной. А теперь я в режиме полёта, поздно. Меня вдавило в кресло, и заложило уши. Перед глазами мелькала надпись: «Пристегните ремни». Стюардесса, красивая, в чудной синей форме, как из сериала про миллиардеров, улыбалась мне. Самолёт натужно снижался, протыкая носом облака. На крыле за стеклом в темноте мерцала красная лампочка.
Я летела в Тбилиси. Одна. Он сам так решил…
А слёзы текли и текли.
Меня вряд ли поймёт тот, кому не ставили диагноз «бесплодие» и кому не заявляли подруги, знакомые, соседки да все, кто ни попадя: «Вот роди своего, тогда и воспитывай! Не твой ребёнок!» Да, я родила своего. Мёртвого. И больше не смогу. Поэтому слышать подобное от чужих больно, но пережить можно. Я почти привыкла, обычно не плачу. Однако когда тот, кто так много узнал про тебя и вряд ли успел об этом забыть, тот, кому ты открылась и впустила в сердце, говорит то же самое, это пережить нельзя. Я прощаю многое, терплю бесконечно, оправдываю почти всё. Но это? Не могу.
Есть ли смысл строить отношения, если он поставил чёткую границу: это я, это мой ребёнок – а это ты! Я чувствовала себя так, будто он сказал: «Смотри, мы рядом, за стеклянной, пуленепробиваемой стеной. Люби нас, а если будешь хорошо себя вести, мы ещё и дверь откроем. Но не постоянно, а по вторникам и четвергам. Или каждую вторую субботу месяца, – мы ещё не решили».
Я так не умею. Я открываюсь, выставляю себя на ладони – вот она я, такая и такая. Может, неуклюжая. Может, ходячая катастрофа. Может, чашки бью и дверцы отрываю одним движением руки… Может, просто оттого, что наоборот очень-очень, чересчур стараюсь этого не делать, хочу быть хорошей, нравиться, быть достойной любви? И мне кажется, что я её не заслуживаю. Я в этой жизни не главная, я живу в кредит. Сама себе ипотека…
Да, я не умею сказать что-то важное, не заикаясь от волнения. Не умею одеваться шикарно и нести себя гордо. Не умею требовать, как того хочет Андрей. Но я ничего не таю за пазухой. Я просто люблю. Оказывается, этого мало.
Впрочем, я и не верила до конца, что получится… А сегодня я увидела в глазах моего царевича сомнение. Сожаление о том, что поторопился. Он услышал своего отца и поверил ему, или просто всплыло озарение. Я могу его понять… отчасти. Его экс-супруга Лана рассказывала, что для Андрея дочка – это всё. Я бы тоже хотела разделить с ним это всё. Но он не собирается делиться – вот в чём беда.
Как говорят в Иерусалиме, «Если сомневаешься: «да» или «нет», это всегда «нет». И с сомнением в глазах Андрея мне сразу всё стало понятно. Сердце сжалось: как же я без него, без Машеньки? Но разум холодно ответил: ты приняла верное решение, они и не были твоими.
* * *
Толчок, и шасси встретились со взлётной полосой. За окнами замелькали огни. Я затаила дыхание. А нужна ли я тут? Или здесь просто ждут призрак моего отца?
Самолёт остановился. Мы подождали чего-то. Глупо, конечно, что я прилетела без вещей, но у меня всё равно нет ни одной новой, кроме того малинового платья, на которое Машенька плеснула сок…
Стюардесса ласково проводила меня, и я вышла на трап. В лицо пахнуло тёплым ветерком, напоенным запахом свежести и южных растений. И я тут же широко раскрыла глаза: у трапа лежал красный ковёр, толпились четыре громадных чёрных внедорожника, несколько красивых кавказских мужчин с огромными букетами белых лилий в руках. Невысокая полная женщина в длинных чёрных одеждах, стоящая по центру, расплылась в улыбке и всплеснула руками в умилении. И слева грянул хор джигитов в папахах и национальных костюмах.
Ой, это меня так встречают?!
* * *
Я испуганно оглянулась на стюардессу за спиной – та цвела, как море в Анапе… То есть была слегка зеленоватого оттенка от падающих на неё лучей прожекторов. Но пахла Кензо, а не тиной. Грузинский хор растягивал многоголосием нечто торжественно-ликующее: то ли народный эпос, то ли похороны под лозунгом «наконец-то».
У меня пересохло во рту: поручни с двух сторон, впереди засада, позади грудь в униформе – бежать некуда. Пришлось улыбнуться и осторожно пойти по гофрированным металлическим ступеням вниз. Я сжала ручки сумочки влажными пальцами. Надеюсь, мне не придётся обниматься со всеми этими красавцами? А если все цветы вручат мне, я не перекувыркнусь головой вперёд? Там же ведра на три в совокупности…
– Сердце мой, Кати! – вскричала гортанно полная женщина в чёрном, совершенно ничем не похожая на меня. Лицо круглое, нос кавказский, густые смоляные волосы без особой укладки, на вид лет шестьдесят с хвостиком.
Я моргнула, улыбнулась и подумала, что стоит заказать ДНК-тест, чтобы сразу сильно не радоваться. А то потом опять придётся разочаровываться. Но вслух я сказала:
– Бабушка Алико? Здравствуйте!
– Вай ме, внучка, красавица! – ответила та и больше не стала ждать, бросилась ко мне, стиснула в жарких объятиях.
И я сдалась запаху крепких восточных духов, хмели-сунели и пряников. На большой груди было тепло уютно, и почти поверилось. Поэтому я тоже осторожно обхватила, насколько могла, широкую талию. Хор грянул «Сулико».
Трогательно как…
На втором куплете бабушка, наконец, отстранилась. Сделала дирижёрский жест. И хор свернул рулады.
– Красавица ты! – восторженно произнесла бабушка Алико, разглядывая меня. – Такой красавица!
– Спасибо, – сказала я, краснея до корней волос.
Жгучие джигиты в чёрных костюмах подошли ко мне. Отчего-то подумалось о мафии…
– Добро пожаловать домой, – сказал самый красивый и стройный из них, с тонким аристократическим носом и не менее благородным лбом. – Я – Гига Регвадзе.
– Очень приятно, – смутилась я, принимая от него букет.
– Добро пожаловать в Грузию! – сказал более квадратный, мощный, с пристальным, немного хищным взглядом. – Меня зовут Бадри, я ваш троюродный брат.
Последовали приветствия, имена, лица, улыбки, пока цветов в моих руках не стало столько, что версия с кувырком была близка к реализации. Однако бабушка Алико заметила это и скомандовала:
– Всё! Домой! Букеты в багажник, а то вай, завалили мой девочка. Гига, Отари, помогите.
И меня освободили от цветов. Усадили в первый внедорожник, и, выехав за ворота аэропорта, мы помчались. За окнами мелькали огни, тёмные силуэты гор и деревьев. А я была поражена тем, как все слушаются эту невысокую, совершенно круглую женщину. Она смотрела на меня с такой доброй улыбкой, что я отважилась.
– Можно спросить, бабушка?
– Тебе, мой сердце, всё можно!
– Скажите, а почему, бабушка…
– … у тебя такие большие зубы? – рассмеялась она. – Как в сказка?
Я тоже не выдержала и прыснула.
– Зубы такой, потому что дантист высший класс! – залихватски продолжала бабушка Алико. – А глаз от природы горячий, только книжка читаю с очки. А руки большой – работаю много, бывает, выгоню повара с кухни – сам хинкали леплю. Он во Франции учился, а у меня школа лучше – бабушка и мать. И виноград не погнушаюсь сам собирать и подрезать, чтоб помнил куст руки хозяйка. Но прости, Кати, это я шутка говорить от настроений хороший! Так я рад, так рад! Кровь родную увидел, и мой забурлил, как Арагви в горах, от радости. Не один я больше!
– Но как же, вы ведь и так не одна, – удивилась я.
– На «ты» мне говори, маленький Кати, – похлопала меня по руке бабушка.
– Хорошо, – кивнула я, ещё стесняясь, – попробую на «ты». Но ведь ты не одна, бабушка Алико. Столько вокруг тебя было людей, когда ты мне в Скайпе представляла – дяди, тёти, племянники. Все родные!
– Это так, Кати. Семья Кавсадзе большой. Но я о маленький семья говорю, о ближний круг; о дом. Вдова я. Муж мой, твой дедушка Серго, умер давно-о. Скоро двадцать лет будет. Первенец мой Гела родился и умер сразу. Средний, Эдик, утонул в Кура, зимой на спор с мальчишками переплывал после школа. И всё-ё, – грустно вздохнула бабушка Алико. Подняла на меня глаза. – Одна радость оставался – мой красивый, весёлый Георгий – твой папа, но вот видишь, и он не живой. А всё равно какой же он молодец, мальчик мой, тебя мне оставил! Ах, мой Кати, ты так на Георгий похож! И глаза, и ротик. Прям его в тебя вижу, мой сердце, когда он был маленький, такой нежный! Оттого радость у меня, до неба радость!
Я закусила губу. Глаза бабушки лучились счастьем. Боже, сколько же она всего пережила! Уму непостижимо! И первый малыш, как у меня тоже… Собственные беды сразу меньше показались. И всё-таки я робко сказала:
– И я радуюсь, бабушка. Очень. Но, может быть, стоит сделать тест ДНК, вдруг я не его дочка? Я ведь не знаю этого досконально, а обижать вас… тебя, и обманывать никоим образом не хочу.
– Что ты! Что ты! – всплеснула руками бабушка. – Какой обман, если кровь сразу родня чувствует?! – и погрозила кому-то в окно авто. – Будут у меня знать, какой я проклятый! Я Богом одарен, у меня не только бизнес, у меня вон какой внучка есть!
И я поняла, что тысяча триста сорок тестов не смогут переубедить эту женщину, что я ей никто, даже если это на самом деле так. Может, и не стоит пытаться? Всё равно у меня никого на свете нет. Я, как то дерево в пустыне, к которому пришли Жираф с Жирафёнком, потом передумали и ушли. А я осталась…
Поэтому мысль о том, что у меня есть родная бабушка, даже если не слишком родная, была мне нужна сейчас, как вода в песках. Как же приятно не быть сиротой! Ощущение такое появляется, будто за спиной есть стенка, на которую можно опереться. А, быть может, и даже расслабиться? Хоть бы так и было! Пока я думала об этом, грозное и горделивое лицо пожилой грузинки, обращённое к неизвестным «ним», опять расцвело самой открытой и искренней улыбкой.
– Но, прости, Кати, что ты хотел спросить? А то бабушка шутить шутка не вовремя.
– Шутите, мне нравится, – улыбнулась я. – Ой, шути…
– А вопрос твой?
– Я удивилась, бабушка, что все вокруг тебя слушаются. Я читала о Грузии, что тут наоборот, как и везде на Кавказе: мужчины главные, а женщины на вторых местах.
– Глянь в окно, Кати, – сказала бабушка.
Я послушалась. Вдалеке на фоне тёмной зелени гор возвышалась монументальная статуя метров двадцать высотой. Величавая женщина из белого камня держала в левой руке чашу, в правой – меч.
– Мать Грузия, – пояснила бабушка, наклонившись ко мне, и подняла палец. – Видишь? Не отец, мать. И кто самый главный женщин святой у нас, а? Царица Тамар, во-от. Её даже не царица называли, а царь. И был он великий. Двое деток, муж умер, а он наш любимый страна с колен поднял. Ну есть ещё, конечно, Нино Буржанадзе в нынешний правительство, но это не Тамар, да-а…
– Ты, как царица Тамара? – спросила я, чувствуя, как от восхищения пробегают мурашки по спине, впитываются в глубинные слои кожи – как раз туда, где таится уважение. Трудно было поверить, что это моя бабушка!
Бабушка Алико кокетливо отвела глаза, а потом снова посмотрела на меня с лукавой улыбкой:
– Ну я такой, маленький царь, толстый немножка. Не Тамар, просто Алико, – и тут же сжала кулак с внушительным перстнем на указательном пальце, прямо перед моим носом. – Но они все вот где у меня. Честное слово даю!
– Я верю, – поспешно ответила я и слегка отодвинулась.
– Кати, скажи, у тебя муж есть? – спросила бабушка после минутного молчания, пока я разглядывала совершенно мистическую крепость с подсветкой, вырастающую из скалы. Ниже струились тёмные воды неизвестной реки.
При вопросе я вспомнила об Андрее и улыбаться расхотелось. Оставалось лишь пожать плечами.
– Пока нет… – и решила, что позже расскажу о перипетиях моей сложной личной жизни. Возможно, Андрей действительно жалеет о своём первом порыве – жениться. Не исключено, что он перепутал с любовью увлечение и благодарность за то, что я уговорила его бывшую жену оставить ему ребёнка без скандалов и судов. Наверняка так и есть. Он ведь даже не перезвонил. Скорее всего, Андрей уже передумал и даже рад, что я уехала, ведь я ничего не смыслю в воспитании детей, а фору мне дать не готовы. Впрочем, как и подсказку, что следует делать. А ведь я хотела, я так хотела!
В груди снова сдавило, в горле собрался ком слёз. Видимо, всё это отразилось на моём лице, потому что бабушка похлопала меня по плечу и заявила громко, как конферансье в Большом театре:
– Не грусти, мой сердце Кати, не грусти, ты красавица такой! А муж я тебе сам найду! Поверь бабушка!
– Может, лучше не надо… – опешила я.
– Надо! Такой красавица, умница, богатый невеста, обязательно надо! Настоящий грузинка знает себе цену, на сброд не разменивается. А ты самый настоящий грузинка, благородная кровь! Ты не бойся, Кати, я тебе лучший жених выберу, самый лучший! – и она чмокнула концы своих пальцев, собранных в горсть, как у нас на рынке кавказцы, когда предлагают купить виноград.
Но мне не нужен виноград: ни кишмиш, ни с косточками, ни сушёный! Однако, кажется, бабушка считала иначе…
4
Пока я метался между сбитой Маруськиной коленкой, стелланиновой мазью в ванной, желанием бежать на поиски беглянки и вернуть её в лоно семьи, дочь успокоилась и, хлопнув заплаканными ресничками, спросила:
– А где моя Катя?
Я бы тоже хотел знать, где. Одновременно со звонком в дверь на кухне тренькнул сообщением телефон. Вернулась, – выдохнул я и побежал открывать наперегонки с мыслями, что Катерина ведёт себя, как Маруська, и пора уже взрослеть, а не чуть что дверью хлопать. Открыл. На пороге стояла мятая консьержка с бумажкой.
– Мазефакер[1]! – вырвалось у меня. Не Ромашка.
– Вы меня с кем-то перепутали, – важно заявила консьержка. – У меня фамилия Иванова. – Сунула мне под нос лист со списком жильцов. – Подпишите, тут извещение о собрании жильцов. Явка обязательна.
– Угу, а не то газ отключите или выставите водокачку на торги? – буркнул я.
Консьержка моргнула, странно не знакомая с советским эпосом.
– Н-нет… но строго обязательно.
Мне только с ней сегодня не хватало попререкаться, так что я просто захлопнул дверь и рванул на кухню. Маруська стояла на стуле с недоумённо-виноватым выражением лица. Увидев меня, она всплеснула ладошками и сказала:
– Ой.
И ткнула пальчиком в открытую банку с майским мёдом. Я глянул и закашлялся. В светло-медвяной жидкости, как в кунсткамере Петра, плавал мой Айфон. Потеки по внешним сторонам банки и жёлтые пятна на белой скатерти подтверждали правильность закона Архимеда.
– Это не я, он сам… – сказала Маруська. – Я думала, там Катя…
– Надеюсь, Катю никто в банку не засунул, – хмуро ответил я и засучил рукава.
Извлечению Айфона из медового плена в Оксфорде не учили, поэтому тщетно пытаясь сохранить спокойствие, я поморщился и сунул пальцы внутрь. Скользили. Потом кисть наполовину застряла в липкой дряни в горлышке банки. Ни туда, ни сюда. Я б ещё туда голову впихнул!
Раздался звонок в дверь. Придерживая банку второй рукой, я бросился в прихожую, чтобы снова узреть консьержку и соседку из квартиры напротив.
– Подписывайте. Или есть свидетель, что вы отказались, а я свою работу выполняю хорошо! – звонко прогундосила консьержка.
– Занят я!
– Да, что же вы, Андрей Викторович? Вы и в таких мелочах не соблюдаете правила! И кричите постоянно, – мерзко вторила соседка. – Даже роспись для вас поставить – проблема.
– Вам заняться нечем? – рыкнул я.
– Есть. Но я ответственный квартиросъемщик. Может, ваша жена распишется? – не унималась соседка. – Единственный приятный человек из этой квартиры. Здоровается так вежливо. Её позовите!
Объяснять этим курицам, куда исчезла Катя, и орать при выглядывающей из кухни Маруське я не стал. На сегодня ей скандалов уже хватит. А бомбить хотелось. Поэтому я от души шваркнул своим «капканом» об угол двери, стекло треснуло, банка развалилась пополам, и мёд потёк широкой рекой на пол. Майское наслаждение! Я переложил липкий смартфон в другую руку и, злобно зыркнув, забрал у оторопевших куриц ручку. Прилип к ней и к листку. Оторвал. Роспись Гринальди вышла смачная, мёдом на весь лист, который я им и вручил.
– Уведомлен. Свободны.
– Вы… в своём уме? – ахнула курица.
– А вы? – спросил я и снова захлопнул перед ними дверь. Слипнется. Ничего, ототру, когда эти слиняют от греха подальше.
Маруська уже крутилась под ногами.
– Мапа, мапа, а ты цалевич-лягушка?
– Почему это?
– Лукавом махнул, и мёдик потёк… А потом махнёшь, и лебеди будут?
– Нет, только мухи и тараканы, – выдохнул я, не зная, с чего начать.
Телефон однозначно умер. Всё в меду, в мозгу дурдом. Катерина пропала. Куда она направилась на ночь глядя? Или это от неё было сообщение? Чёрт… Надо срочно искать другой телефон и восстанавливать симку. Хоть бы это было от неё! А если чёртова реклама? Ненавижу рекламу! Ненавижу мёд! Ненавижу соседку!
– Маруся! Не смей мёд с пола слизывать!
– Ну мапа, он волшебный, ты же цалевич!
Скорее, кретин…
– Заколдованный. От такого козлёночком станешь. Или Винни-Пухом…
– Ула-Ура! Хочу Винни-Пухом! – обрадовалась Маруська и сунулась носом мне под пятки, куда натекла лужа от двери. Я за Маруськой. И прилип к её платьицу. Зашибись. Вот так и живём…
* * *
После мыслей о найме постоянной горничной во время возни с липкими тряпками, мечтах о круглосуточной «Арине Родионовне» для моего вездесущего гения в пижамке, личного секретаря и швейцара ко всем чертям, проектов о покупке замка подальше от всех куриц и о том, где взять на это деньги, после ожидания курьера с новым телефоном и симкой, битвы с ВотсАпом и забористой ругани в голове, наступило ледяное отупение. Маруська уснула, а я сидел в кресле и тупо смотрел на шот с виски. Дожились.
«Я улетела в Грузию. Одна. Как ты хотел…»
Это всё, что она мне написала! И отключила телефон. Поверить не могу.
Она меня бросила?.. Меня?! Нет, не просто меня, а нас вместе с Марусей – той, за которою готова была квартиру отдать?! Не укладывается в голове, нет. Не могло такого быть априори.
Я не понимал, что ей взбрендило. Я бесился. И оттого волнами накатывала злость.
«Как ты хотел»…
Да не хотел я! Чем она вообще слушает?! Кажется, у Ромашек попа с ушами рядом расположены. И потому сигналы постоянно путаются, и с расшифровкой беда… Чего ей вообще нужно?! Я поперёк родного отца иду, бьюсь, показываю, что выбрал ЕЁ! Говорю, что женюсь, даже если мир встанет на уши, а ей мало?!
Да, мало…
Под лопаткой заныло. Неужели повторяется история с Ланой? Та тоже сначала была совсем не стервь, просто весёлая красотка. Ну, дура, конечно, но сексуальная и офигенно соблазнительная… Теперь от одной мысли тошнит. Но поначалу Лана в рот заглядывала, запойно целовалась и немножко капризничала.
Хотя глупо сравнивать, Катя была совсем не такая. И решил я жениться на ней, потому что не просто секс, как с Ланой, был зашибенным, не потому что случился залёт, а просто в душе чувство возникло – будто домой приехал. Отпустило, сошлось, щёлкнуло, и любовь. А тут нате вам: «Ты хотел!»
Чего б разбить?
Да я хотел её к себе прижать и ласкать всю ночь – от пушистых волос до узких пяток, грудь целовать, ощущать её тепло. Наблюдать, как в ней увлекательно переключается скромность на невинную распущенность, как в механической коробке скоростей – стоит нажать на нужную точку…
Я хотел, чтоб она тихонько смеялась и смущалась от глупостей и от моих шуток. Я хотел чувствовать себя страшно богатым, глядя на двух похожих друг на друга кудрявых красавиц: трёх и двадцати семи лет. И чтоб никто не догадался, что Катя не мать Маруське. Хотел я… Кретин!
И снова закипел: и чтоб от меня уходили?! Да никогда такого не было! Лану я сам выставил, когда довела. О прочих вообще молчу.
Я думал, мы с Катериной уже вместе на всю жизнь… А она так просто встала и ушла. Я глотнул вискаря, горло обожгло. Но ещё больше ошпарило обидой, как кислотой полоснуло. Гордость прищемило по самое не могу. Я встал и принялся шататься по квартире, как разбуженный медведь, жалея, что не могу разнести чего-нибудь – Маруську разбужу…
Я был зол донельзя.
А потом, когда лёг в кровать, вдруг ощутил, что обнимать не кого. И меня накрыло – хоть вой. Глядя в холодный белый потолок, сизый ночью, я вдруг понял: она обиделась. Потому что задел за что-то живое, я же и в отношениях медведь. Мне даже мама про это говорит. Но кто угодно наорал бы в ответ, а Катя тихо ушла. Потому что Ромашка. И ведь я это знал…
Горло свело.
Моя Ромашка. Никому не отдам! Если надо, и с бабушкой её повоюю. Я вообще первый её нашёл, и нечего тут.
* * *
Утром приехала мама из Сочи, я вручил ей Марусю, поцеловал обеих. Сел на такси и помчался в аэропорт. Хотелось в Тбилиси, но пришлось лететь в Шанхай – мусолить мысли десять часов полёта, засунув ноги в одноразовые авиа-тапочки и подушку бубликом под голову. С каждой милей прочь от ромашки скучать по ней всё больше. Потом нудиться среди китайцев, через не хочу выбирать товар, шарахаться от копчёных куриных лап на каждой улице, обжигаться переперчёнными морепродуктами, улыбаться натужно партнёрам через переводчика и понимать: это неправильно, не так должно быть. И я не там.
Но всё, что был должен, я выполнил. И выполнил хорошо. Договор подписал, китайцев окучил, товар выбрал, схему поставок утвердил. Задёргал девиц из закупок фотографиями и ссылками на ассортимент. Что ни говори, а они лучше меня в деталях разбираются. Аня, так вообще товар чувствует, будто у неё подкожный сканер на продажи вставлен. В следующий раз она и поедет, потому что главное я сделал, а прочее – уж точно не моё. Я вообще не очень смыслю в этих ручках, ластиках, наклейках для девочек-подростков и новогодних украшениях. И не люблю это. Но ответственность никто не отменял – надо было, значит, надо.
Однако из Москвы, доложив отцу по Скайпу о финальных результатах, я сказал, что задержусь. Маму предупредил, с Маруськой посюсюкал, вспомнив, что забыл ей купить обещанного дракона. И поменял билеты. Запасшись терпением, от которого суставы ломило, надеждой и тоской по моей Ромашке, я дождался своего рейса и полетел в Грузию.
Решил: нагряну, как снег на голову. Без звонка. Адрес старушенции у меня есть, с остальным разберусь. Правда, всю дорогу волновался, как пацан. Тревога зашкаливала – в Оксфорд так не поступал, как сейчас, – с холодком по спине.
Как меня встретит Катя? Обрадуется? Удивится? Рассердится? Как ей всё объяснить? Растолковать так, чтобы поверила и не взбрыкнула снова. По-своему, по-интеллигентному, как песок сквозь пальцы…
Я был готов на что угодно, лишь бы опять увидеть её! И поскорее! А потом забрать.
Если отказываться будет, похищу, а после уже начну уговаривать. На Кавказе это принято, я читал…
5
Всё в бабушкином доме было монументальным и масштабным, начиная от ворот, почти кремлевского забора и крыльца с шестью колоннами, и заканчивая особняком с тремя округлыми башнями и лесопарковым хозяйством, который бабушка назвала «садиком». В бассейне плескались карпы, кусты можжевельника вдоль дорожек были подсвечены, как возле гостиниц на побережье. В холле на стене висело огромное панно. Родовое дерево, вырезанное из дуба, уходило корнями аж в восемнадцатый век. Немного громоздкое, как фигуры на картинах знаменитого Пиросмани. На табличках под ветвями были грузинской вязью выведены имена и даты.
Бабушка Алико торжественно ткнула пальцем в верхнюю ветку и заявила:
– Там ты теперь будешь. Завтра скажу мастеру, чтоб табличку делал. И потом детки твои. Всем места хватит.
Ох, как ей сказать, что с детками у меня проблема? Лучше не сейчас, – решила я. – Вот завтра, в спокойной обстановке и поговорим, ведь уже поздно и наверняка пора спать…
Но больше ошибиться я не могла, ибо спокойная обстановка так и не наступила. Бабушка Алико радовалась. Бабушка радовалась настолько, что созвала разделить свою радость сначала родственников поближе, из которых я узнала строгого Бадри и вполне себе симпатичного Отари. Он, кстати, оказался моим троюродным братом, а не кузеном. Потом родственников подальше. Потом совсем дальних родственников и, наконец, соседей. Последними удостоились встречи со мной бабушкины знакомые и партнёры. Я не успевала раскланиваться и быстро распрощалась с попыткой запомнить имена и лица. Тем более, что мало кто говорил по-русски, особенно молодёжь. С молодым поколением спасал английский.
Бабушка была активна, как динамомашина. Очень странно было чувствовать, что мной гордились. Почти как медалью с Олимпиады, которую поворачивают вправо, влево, натирают рукавом с любовью и снова показывают. Пожалуй, это было впервые в моей жизни.
– У мой внучка высший образование. Полиглот. Четыре языка говорит, – сообщала бабушка каждому и продолжала гортанно на непонятном языке, который, видимо, мне теперь тоже придётся добавить в копилку.
Я совершенно правильно не взяла с собой старые вещи, потому что уже на следующий день знакомств мне требовались новые – на размер больше. Завтрак переходил в обед, обед в ужин и так далее. Я поняла, что термин «кавказское гостеприимство» ничего не значит, если вы его только слышали, но не испытывали на себе действительный размах.
Не спрашивая, ужинала ли я и вообще принимаю ли пищу после шести, бабушка с порога привела меня прямо в каминную залу с высокими окнами, паркетом, картинами на стенах и с накрытым столом, за которым можно было накормить помимо всех родственников полк случайно найденных внучек и ещё дюжину. В день приезда зала была полна близкими родственниками, из которых я запомнила немного демонического в своей привлекательности двоюродного дядю Уго с посеребрёнными висками и итальянской бородкой; его некрасивую жену, тётю Нино и бабушкиного брата Вахтанга, старенького, но осанистого, с бородой и аристократичностью горского князя. Я отметила интересный факт: когда кто-то пробовал говорить по-русски, сразу становился проще на вид – видимо, из-за акцента. Но переходя на грузинский, все выглядели горделиво, хоть и радушно. Улыбались мне все, кивали, изучали и приветствовали так, что я терялась. Только дядя Уго говорил абсолютно без акцента и потому просто не выглядел, даже отправляя лепёшку в рот.
– Маленький м�