Фламандская петля

Глава 1

Пожар

Малинники. 3 августа 1983 г.

Лида капризничала. Едва сообразив, что мама собирается уходить, она скуксилась, округлое личико сморщилось, в глазах заблестели крупные, как капли росы, слезинки.

– Мами-ичка! – заныла она, цепляясь за материнский подол обеими ручонками.

Ткань платья натянулась, перекосилась, выехала из-под пояска. Зоя присела на корточки, пытаясь отцепить липкие от арбузного сока пальчики.

– Лидочка, солнышко, мне пора на работу! – принялась она уговаривать дочь, оглядываясь на крыльцо.

«Где же мама?» – нетерпеливо билось в голове. Но Александра Васильевна как назло застряла где-то в глубине дома и не спешила спасать Зою от Лидочки. А ведь она отпросилась домой всего на часок, с дочкой повидаться. Третьи сутки с утра до ночи пропадая в телятнике – начался отел, – Зоя разрывалась между домом и новорожденными телятами. Мой, корми молозивом каждые два часа, следи, чтобы не подавились, не поддушились на привязи, а они все прибывали – смешные и неуклюжие коровьи детки. На свою кровиночку времени совсем не оставалось…

– Лидочка! – наконец появилась на крыльце Александра Васильевна. – Иди к бабушке, бабушка что-то вкусненькое даст!

Лида к бабушке идти не желала. Крепко обняв мамины ноги, она повисла на них всем весом трехлетнего ребенка средней упитанности, такая себе хнычущая гирька в пятнадцать килограммов весом.

– Пойду с мамой на яботу! – прогудела она, пряча от бабушки лицо в складках Зоиного платья.

– Конечно! – ухватилась за спасительное предложение Зоя. – Я сейчас схожу спрошу разрешения у дяди бригадира и вернусь за тобой, хорошо?

Дочь отстранилась, не отпуская рук, и подняла заплаканное лицо, с надеждой уставившись на Зою. «Правда?» – вопрошали светло-серые чистые глаза. Зоя тяжело вздохнула и погладила растрепанные завитки волос на дочкиной макушке.

– Я побегу? А то дядя бригадир уйдет и спросить будет некого…

Девочка неохотно отступила. Зоя кинула быстрый виноватый взгляд на подбоченившуюся на крыльце мать и бегом бросилась со двора. От поселка до фермы было около километра, да еще предстояло пробежать задками до улицы Ленина, от которой и начиналась дорога к ферме, проходя между полем и лесополосой.

* * *

– Зимчук, Зоя! – сердито окликнул зоотехник Кузьмичев, едва она успела появиться возле телятника. – Ты где шляешься?

Зоя покраснела. Она одновременно чувствовала и вину, и возмущение. Вину за то, что не только у нее дома скучал ребенок, возмущение тем, что какой-то час за безумные дни и ночи – не повод орать на всю ферму, будто она была злостной прогульщицей.

Ферма гудела сутками: собирали с полей громадные рулоны сена и заканчивали второй покос, неудачный. Из-за отсутствия дождей трава почти не росла, пересыхая на корню. Гоняли на дальний выпас молочное стадо, так как на ближних есть было уже нечего, и едва поспевали вернуть скотину в коровники ко времени дойки, а тут еще и летний отел подоспел. Август, одним словом.

– Вы, Дмитрий Николаевич, совесть бы поимели, – неожиданно заступилась за Зою пожилая доярка Нина Ивановна, с которой они встретились по дороге к телятнику. – Зоинька, почитай, живет на ферме. Надо же и домой заглянуть? Что бы ваша Елена Михайловна без нее делала? Спасибо бы сказали…

– Ты, Ивановна, меня не совести. Отел идет. Благодарности будем потом раздавать, – пробурчал зоотехник. – Сейчас работать надо.

Зоя повернулась и поспешила в родильное отделение телятника, не слушая продолжения перепалки. У самых дверей подол ее ситцевого платья взметнул внезапный порыв горячего ветра, как будто грузовик мимо промчался. Удивленная, Зоя оглянулась. В надвигающихся сумерках небо на горизонте медленно наливалось тяжестью огромной тучи.

«Скорее бы уж полило! – подумала женщина, открывая дверь. – На такой жарище да без капли дождя кто угодно взбесится. Уж на что Кузьмичев мягкий, а и он срывается». – Она вздохнула.

В большом телятнике стоял привычный шум: в цехе первотела мычали коровы, разлученные с телятами и стельные; в ремонтном – жалобно звали мамаш новорожденные малыши, привязанные в своей выгородке; телята постарше возились в больших стойлах. Елена Кузьмичева – ветеринарный врач – только махнула Зое рукой из длинного прохода ремонтного цеха. Даже издалека она выглядела усталой. Зою снова накрыла волна стыда, и она заторопилась переодеваться.

* * *

Семен Зимчук заглушил трактор и полез из перегретой кабины. Несмотря на то что дело близилось к ночи, жара не спадала и поднявшийся ветерок не спасал. Перекинувшись парой слов с дежурным механиком, Семен с тоской посмотрел в сторону основных строений фермы. Длинное здание телятника загораживали коровники, но даже если бы он мог увидеть со двора механизации его беленые стены и серую шиферную крышу, то уж разглядеть фигурку жены все равно не удалось бы.

Семен помялся с минуту, разрываясь между желанием увидеться с Зоей и поцеловать перед сном кудрявую головенку дочки, и, махнув рукой, отправился в поселок. По пути его нагнал рыжий «рафик» совхозуправления.

Семен помахал водителю, и улыбчивый, добродушный Олежка Михайлов согласился подкинуть его до самого дома.

– А сам-то куда на ночь глядя? – спросил Семен.

– Да ну их, – беззлобно отмахнулся Олежка. – Придется гнать с самого утра в район за Анатолием Дмитриевичем. Аж к восьми. Ну так я сказал, что на дворе коняку поставлю, чтобы в гараж до свету не переться.

Семен только хмыкнул. Олега любили и в управе, и в гараже, и в ремзоне. Открытый и веселый, парень был скор на подмогу и никому ни в чем не отказывал. Не отказывали и ему.

Быстро темнело, с полей на поселок шел грозовой фронт, но в воздухе не чувствовалось никакой прохлады, наоборот, даже ветер казался горячим. На Ленина уже зажглись новые, только в прошлом году установленные по обеим сторонам улицы фонари, а в переулке у тещиного дома пятачками света пытались разогнать тьму древние лампы под жестяными колпаками, висевшие на деревянных столбах. Да не у каждого дома такой столб стоял.

«Рафик», ворча и подпрыгивая на неровностях дороги, укатил обратно к главной улице, подмигнув «стопами» у поворота, а Семен толкнул скрипучую калитку. На веранде было светло, за густой сеткой тюля мелькала фигура тещи.

– Мам Саш, я дома, – крикнул Семен с крыльца, чтобы не напугать женщину внезапным возникновением из темноты.

– Папа! – Лидочка метнулась в ноги, радостно вереща и топая босыми ножками по нитяным коврикам на полу веранды.

– Кто это не спит? – притворно сощурился Семен. – Доча моя?

– Дося, дося, – подтвердила девочка и требовательно вытянула ручки вверх.

Семен подхватил на руки теплое тельце, дочка прижалась щекой к его щеке и тут же отстранилась:

– Колюсий!

– Сеня, пойди умойся, ужин готов, – скомандовала Александра Васильевна. – А маленьким девочкам пора спать!

Он склонился над рукомойником, плеснул воды в лицо на обожженную солнцем кожу и, намылив руки, принялся умываться, фыркая и крякая от удовольствия. Сдернув с крючка полотенце, мельком покосился в старое зеркало с изъеденной амальгамой – выгоревшие волосы торчком стояли на макушке, с мокрой челки капало на лицо, на побелевшие от солнца брови. Капельки воды стекали по скулам, застревая в рыжеватой щетине, сгладившей упрямый квадратный подбородок, и убегали по шее вниз, на загорелую грудь.

«На черта похож! – смеялась Зоя, когда он приходил домой вот таким – вымотанным за день, потным, пыльным и перемазанным в мазуте. – Обычные черти черные, а мой – беленький…»

Лидочка топталась рядом, ни на шаг не отходя от отца.

– Я уложу, – улыбнулся Семен и понес дочь наверх, в мансарду, где она спала вместе с бабушкой.

* * *

Директор фермы Антон Копылов вытянул ноги, сидя в любимом кресле перед телевизором. Жесткий ворс ковра приятно почесал огрубевшие сухие пятки. Он поелозил ими по полу, желая продлить удовольствие.

То ли антенна забарахлила, то ли сигнал пропадал, но диктора программы «Время» неожиданно прервали косые подрагивающие полосы, ползущие через экран. На телевизор грешить Антон не мог – цветной «Рубин» служил семье верой и правдой уже четвертый год и ломаться не собирался, несмотря на то что рядом с отсутствующей ручкой для переключения каналов лежали небольшие плоскогубцы. Антон недовольно поморщился. Телевизор, будто уловив недовольство хозяина, мгновенно исправился – полосы исчезли.

Марина уложила мальчишек и заглянула в комнату:

– Чай ставить?

– Погоди, – отмахнулся Антон. Диктор как раз начал рассказ о выполнении июльского постановления по расширению хозяйственной самостоятельности предприятий.

Марина ушла, а изображение как назло опять пошло полосами, звук стал прерываться и хрипеть обрывками слов. А потом за окном громыхнуло так, что задрожали стекла и экран покрылся серой рябью.

«Неужели гроза?» – с надеждой подумал Антон. Засуха здорово осложняла ему жизнь. Страдала отчетность, ломалась техника, мучились люди и скотина. Но грохот не повторился, и дождь, которого ждал весь район, так и не начался. Экран перестал рябить, но международные новости интересовали Копылова гораздо меньше, чем свои, советские.

Он нашарил тапки, поднялся и отправился на кухню к жене.

* * *

Гриша Стрельников хозяйничал в доме один. С тех пор как в феврале умерла мама, он постепенно привык к холостяцкому быту. Больше никто не ждал его вечерами с горячим ужином, и окна не светились теплом, когда он задерживался на работе допоздна.

«Жениться тебе надо, комсорг», – подталкивали старшие товарищи. Гриша и сам понимал, что надо, да только не знал как. Как вытолкнуть из сердца занозу единственной любви? Ядовитую и острую даже спустя столько лет, да к тому же давшую чудесный, запретный, горький побег.

Едва узнав о беременности, Зоя стала всячески избегать встреч, а Гриша не навязывался. В конце концов он смирился с мыслью, что вместе им уже не быть, и от того, что на соседней улице растет дочь, зовущая папой другого, Гришкина душа покрылась коростой циничного равнодушия.

«Миллион-миллион-миллион алых роз…» – запела Пугачева свой оглушительный хит, а он хмыкнул и выключил телевизор. Воткнул кассету в новенький «Грюндиг», купленный у приятеля в районе, и страдания нищего художника сменил Pink Floyd. Чуждая облику советского комсомольца музыка комсорга не смущала. Напротив, он находил странное удовлетворение в том, что может прийти домой и, сняв маску приторной правильности, достать из серванта початую бутылку, наполнить до краев стеклянную рюмку с золотой полоской по ободку и одним махом вогнать в глотку обжигающую прозрачную жидкость, потом поставить любимую кассету и насладиться свободой. Рамки этой свободы были тесными, как узкий ворот, но, даже такая, она возвращала к тем временам, когда он еще наивно верил. В любовь. В комсомол. В то, что жизнь – прямая и простая штука: будь честным, делай что должно, и все у тебя будет хорошо.

Сегодня он изменил правилу «одной рюмки». Осушив третью подряд и закусив хрустким огурцом с огорода, он мрачно посмотрел на большую немецкую куклу с серебристыми волосами, которая сидела на трюмо. Помня, что у Лидочки скоро день рождения, он съездил в город и достал подарок через знакомого в универмаге. Вот только Зоя сказала, что никаких подарков для дочери от него не примет, даже если никто не узнает, откуда взялась дорогая игрушка. «Не буду врать!» – заявила она и даже не опустила глаза.

Гриша покачал головой и снова потянулся к бутылке. Зоя не хочет врать! Зоя, живущая в такой лжи, что он не переставал удивляться, где она находит отчаянную смелость и волю, чтобы держаться настолько уверенно даже перед ним. Налить рюмку не успел – за окном шарахнуло, и дрогнувшая от неожиданности рука пролила остатки «Столичной» на любимую мамину скатерть.

* * *

– Анатолий Дмитриевич, вы располагайтесь, – застенчиво улыбнулась совсем молоденькая девушка.

Главный инженер молокохозяйственного отделения совхоза «Рассвет» рассеянно покивал, оглядывая скудное убранство номера в гостинице при районном Доме колхозника. Четыре кровати, четыре тумбочки с перекошенными дверцами, открытая вешалка в неглубокой нише. Полированный стол с неизменным графином и стаканами. Над кроватями – помутневшие колокольчики бра. Убранством номер походил на комнату общежития, в котором Анатолий жил во время учебы в институте. Впрочем, именно общежитием эти десять комнат и служили в страду для шоферов, комбайнеров и прочего люда из других районов, приезжающего на подмогу совхозу. Совсем скоро здесь будет не развернуться, но пока гостиница пустовала. Ему пришлось остаться здесь до утра, потому что у поселкового «уазика» забарахлила раздатка, а местные механики сказали, что придется ждать дня два. Он позвонил в поселок и договорился, что утром за ним пришлют другую машину.

– Мне бы чайку, милая, – обратился он к девушке, ослабляя галстук.

– Лариса, – покраснев, представилась она. – Конечно! Буфет уже не работает, но у меня есть плитка, я вскипячу чайник. И еще есть бутерброды – мама всегда собирает на смену, а я не ем по ночам – это же вредно… Будете?

Ее смущение выглядело таким по-детски наивным и искренним, что Велейкин невольно улыбнулся:

– А давайте! Я поесть-то не успел, думал, что буду дома ужинать, но вышла задержка, так что ваши бутерброды будут очень кстати.

Девушка упорхнула, обрадованная возможностью услужить гостю, а Анатолий подумал, что туго ей придется, когда сюда набьются командированные на уборку шоферюги. С девушки его мысли перескочили на жену – как она там? Как девочки? Он надеялся, что из управления кто-нибудь предупредит Надю о его задержке.

Стянув с шеи галстук и расстегнув верхние пуговицы на рубашке, он уселся на скрипнувшую пружинами кровать. Прикрыл глаза и подумал: «Девочки будут капризничать, Наде придется самой читать им сказку, а Танюшка любит, чтобы читал я…» Двухлетняя Аня повторяла за старшей, четырехлетней сестрой абсолютно все, так что Надежде предстояло вытерпеть двойную порцию капризов.

Девочки были самой большой радостью в семье, ведь Надя шесть лет не могла забеременеть, а потом вдруг одна за другой родились сразу две дочки! Анатолий в них души не чаял и баловал, как только мог. Жена ворчала иногда, что он их окончательно испортит, но смотрела при этом ласково, так что ее ворчание ни отец, ни дочери всерьез не воспринимали.

* * *

В новом доме Охриповых на краю поселка двухлетняя Галя спала, раскинув ручки. Челка прилипла к влажному лбу, веки вздрагивали. Нонна поправила сбитую простынку, которой укрывала дочь, чтобы защитить от мошкары, и вышла из комнаты, оставив дверь полуприкрытой. По скрипучей лестнице спустилась вниз и остановилась в дверях большой, скудно обставленной комнаты. Тяжелый живот стиснуло, словно в клещах сжало, и Нонна охнула, выгибая поясницу.

– Рано, маленький, рано, – зашептала она, подхватывая живот снизу двумя руками. А он стал твердым, каменным, будто чужим.

До появления Гали на свет на здоровье Нонна не жаловалась, но после родов как-то ослабела, несмотря на то что ей было всего двадцать четыре года. Казалось бы – запрягай да паши. В девичестве она такой и была: крепкая, высокая, кровь с молоком. Муж очень хотел сына, так что мысли рожать или нет у нее даже не возникло. Думала: «Родила одну, рожу и второго». Только вторая беременность давалась ей нелегко с самого начала, а сейчас, на восьмом месяце, и вовсе измучила.

Нонна с тоской поглядела в темноту за окном – муж уже должен был вернуться с поля, но его все не было, и ее охватило острое чувство тревоги. Спазм отступил, и Нонна оторвалась от стены, но не успела и шага сделать, как по ногам потекло теплое. Она снова охнула, теперь уже от страха, и, сжав ноги, словно ребенок мог выскочить из нее прямо на пол, засеменила через комнату.

Поясницу пронзила резкая боль, живот отозвался жестким спазмом. Нонна хватанула воздух широко открытым ртом и боком завалилась на диван. Боль нарастала, ослепительная и ослепляющая. Женщина едва осознавала, где она и что происходит. В какой-то момент услышала хриплый вой и открыла глаза, сообразив, что вой идет из ее же горла.

Над лицом склонилась маленькая Галя и огромными глазами смотрела на мать.

– Иди наверх, – прохрипела испуганной девочке Нонна и снова провалилась в оранжевый омут боли.

* * *

В длинном здании телятника разом вздернулась вся скотина. Стельные коровы ревели и ломились с привязи, телята бились в своих загонах. Вой ветра и грохот молний сводили их с ума. Где-то зазвенело выбитое стекло, и Зоя успела удивиться – как можно было расслышать что-либо в этом гвалте? А потом проход как-то разом заполнился дымом и кто-то заорал: «Горим!»

Негнущимися пальцами, задыхаясь, она принялась отстегивать ошейники жалобно вопящих телят.

– Не открывай стойла! – давясь и кашляя, прокричала ветеринар из задымленного прохода. – Выпустим коров сначала, иначе затопчут!

Зоя Зимчук, ветеринарный врач Елена Михайловна Кузьмичева, доярки родильного цеха и все, кто находился в ту ночь в телятнике, не могли видеть, что горит не только их здание – полыхали коровники, полыхала вся ферма, и выбраться с нее уже никому не было суждено.

* * *

В половине третьего ночи с опаленными шкурами на улицу Ленина вылетели первые коровы из тех, которых успели выпустить. Они с топотом неслись прочь от огня, снося шаткие ограды дворов, сталкиваясь и ревя. Инстинкт вел их к реке. Именно эта небольшая часть стада, обезумевшая от ужаса, и разбудила поселок, а не непрерывно бабахавший гром и не зарево, полыхавшее на половину ночного неба. Люди в Малинниках начинали просыпаться, с недоумением выглядывая в окна, отсчитывая последние секунды неведения.

* * *

Григорий Стрельников оторвал от подушки гудящую голову и моргнул. Первой мыслью было: «Проспал!» – из окна бил красноватый утренний свет. Но через миг он осознал свою ошибку – далекие крики и грохот заставили его скатиться с кровати и на ходу, подпрыгивая, сунуть ноги в домашние синие треники. Вид с крыльца моментально сбил с комсорга весь хмель: совсем недалеко пылали крыши частных домов и курчавились в огне верхушки яблонь за два участка от соседнего. Небо походило на учебную картинку по гражданской обороне – эпицентр ядерной катастрофы должен был выглядеть именно так.

Порыв горячего ветра заставил его отвернуться, и краем глаза он заметил, как в соседнем дворе торопливо пихает что-то в багажник «Волги» жена директора. Не думая, Григорий слетел с крыльца и, перемахнув соседский забор, оказался возле заведенного автомобиля.

– Куда? – заорал он, дернув женщину за руку.

К стеклу заднего окна, в котором отражалось чудовищное зарево, прилепились две физиономии копыловских пацанов.

– За реку! – крикнула в ответ белая, как тесто, Марина.

– Отойди, – холодно приказали со спины, и Григорий обернулся.

Там стоял директор с узлом в руках. Он сунул узел в руки жене, захлопнул багажник и полез на водительское сиденье.

Гриша отупело озирался. «Бежать!» – вопил инстинкт. «А как же люди? Лидочка? Зоя?» – проскочило по краю сознания. Он рванул дверь машины на себя.

– Антон Кирьяныч, Лиду, Лиду Зимчук вывезите! По пути же вам! Она – дочь моя! – завопил он, срывая голос и не давая молча пыхтящему Копылову закрыть дверь.

Где-то совсем рядом затрещало и с грохотом рухнуло. В небо взметнулся рой искр.

Копылов газанул, «Волга» взревела на месте, в салоне заплакали дети.

– Хорошо, – рявкнул он. – Отпусти же!

– Слово! Слово дайте! – как безумный продолжал цепляться за дверь машины Гришка.

– Б… заберу!

«Волга» сорвалась с места и, протаранив незапертые ворота, выскочила на улицу. Гриша остался стоять во дворе, глядя на сорванную с петель воротину, косо повисшую на столбе. Через секунду и он сорвался и помчался в сторону фермы. «Зоя-Зоя-Зоя», – стучало в мозгу.

* * *

Олега Михайлова разбудил громкий треск с улицы. Он скривился, намереваясь перевернуться на другой бок, но рядом подняла голову беременная Вера.

– Олежек, что это?

В окнах полыхала неестественно алая заря, запах дыма коснулся ноздрей одновременно с ясным пониманием: «Беда!»

– Одевайся, – сорвался с постели Олег.

Сонная жена никак не могла отвести взгляд от окон.

Олег выскочил во двор и натолкнулся взглядом на большую корову, застрявшую в изломанной секции забора. Морда у нее была очумелая, а в глазах горели красные отсветы. Он завел микроавтобус и бросился к воротам. Зарево большого огня освещало двор, как днем. Вера спустилась с крыльца, прижимая к округлившемуся животу тощую сумку.

– Я документы…

– Залезай! Нужно людей вывозить! – прикрикнул Олег и добавил чуть мягче: – Скорее.

Страх сжимал ему грудь так сильно, что стало трудно дышать. Или это включил тревожную кнопку запах гари?

По улице метались перепуганные соседи, кто в чем.

Олег высунулся из окна микроавтобуса и, перекрикивая рев ветра, треск огня и панические вопли, заорал:

– Сюда!

«Рафик» набился за минуту. Олег газанул, и машина понеслась к старому мосту через Камышовку.

Выгрузив растерянных людей на другом берегу реки, он развернулся и помчался обратно в поселок. Навстречу проскочила директорская «Волга». «Отлично, – подумал Олег, – больше людей увезем». Он не знал, что Копылов не вернется в Малинники, а будет лететь, не останавливаясь, аж до пожарной части в районе.

К дому главного инженера Олег подкатил на третьей ходке. Кто-то испуганно кричал ему из забитого людьми салона, что места больше нет и зачем, зачем он едет туда, где уже все горит, но Олег заметил в мансардном окне чью-то белую руку, которая вяло махала в просветах густого дыма.

Резко тормознув, он выскочил из-за руля и, загораживаясь рукой от жара, сунулся к крыльцу, у которого горела крыша вместе с резным наличником. До мансарды огонь вроде бы не добрался, но первый этаж тут и там лизали языки пламени. Олег успел поставить ногу на ступеньку, и в этот момент навес рухнул, зацепив его по касательной. Какой-то миг Олег еще собирался подняться с земли и пробиваться дальше, пока не понял, что его что-то держит. А потом пришла резкая боль.

* * *

Тракторист Войнов увидел, как крыльцо обрушилось прямо на Олега, и выскочил из машины, грубо оттолкнув жену, которая с воем попыталась его удержать.

Опорная балка козырька придавила Михайлову руку и, весело потрескивая, горела у самого его лица, опалив волосы и брови, сожрав большой кусок нейлоновой майки на груди. Опасливо косясь на горящий дом, в котором исходила криком семья Велейкиных, Войнов ногой отпихнул балку в сторону и потащил парня к машине.

– А ну, раздвинься, – прохрипел он и закашлялся, с трудом втискивая в салон безжизненное тело Олега Михайлова.

Обежал машину и сел за руль. Резко, так, что завизжали шестерни, воткнул передачу и погнал на ту сторону, уже не останавливаясь. Ему казалось, что жадное пламя гонится за оранжевым микроавтобусом по пятам.

* * *

В потемках Семен Зимчук вытолкнул во двор перепуганную тещу и велел ей идти к реке. Сонная Лидочка терла глазки и хныкала. Он присел на корточки.

– Доча, иди с бабулей. Я заберу маму, и мы скоро придем, хорошо? – как можно спокойнее попросил он, а у самого сердце заходилось от тревоги. За деревьями сада не было видно ничего, кроме полыхающего зарева. Но и этого было достаточно, чтобы Семен испугался не на шутку, а тут еще ревущее стадо, которое и заставило его разбудить тещу и дочь.

Переулок, в котором они жили, был примерно в центре поселка, но, выведя дочку и тещу на улицу Ленина, Семен пришел в ужас – повсюду метались люди, на окраине поселка горел лес, и уже вовсю полыхали дома со стороны фермы. Сердце подпрыгнуло и остановилось.

– Бегите! – повернулся он к родным.

Рядом тормознула «Волга» директора.

– Сюда! – крикнула из окна директорская жена.

Теща растерянно оглянулась на Семена. Он подхватил хнычущую Лиду на руки и втиснул в салон, туда же пропихнулась и Александра Васильевна. «Волга» дернулась и исчезла в темноте – фонари не горели, и дальше по улице еще царил мрак.

Едва увернувшись от совершенно чокнутой, галопом проскакавшей ему навстречу коровы с облезающей на глазах шкурой, Семен побежал на ферму. Впереди что-то рвалось с пушечным грохотом, по обеим сторонам улицы полыхали дома и сады.

– Помоги-ите! – услышал он и дернулся вправо. Возле колонки корчилась окровавленная женщина со свертком на руках, за подол ее расстегнутого халата цеплялась девочка чуть младше Лидочки, а рядом уже занимался огнем пышный куст.

«Зоя-я!» – взорвалось сознание. Нужно было спешить на ферму, но Семен никак не мог отвернуться от застывшего взгляда девочки. В ее глазах плясали отражения оранжевого пламени.

Мимо пробежал комсорг Стрельников с абсолютно безумным лицом. Он тоже несся прямо в огонь, туда, где пылала в чудовищном аду пожара ферма.

– Помо… – крикнул было ему в спину Семен, но женщина неожиданно тяжело повалилась на землю, выронив из рук свой кулек. Тряпки развернулись, и из них показалась крохотная, неестественно красная ручонка, вяло упавшая в пыль.

Выдав звериный крик отчаяния, разодравший ему глотку и душу, Семен подхватил женщину, пытаясь поднять ее на ноги, но она оседала, выскальзывая, вся покрытая кровью, холодная посреди жара. Девочка молча стояла рядом, вытаращив глаза и засунув в рот, кажется, все пальцы на руке. Младенец был мертв.

– Мать, мать твою! – завыл Семен, бросил безумный взгляд в сторону фермы и схватил девочку.

Она, словно окаменелая, деревянно выгнулась в руках напряженным тельцем. Так, держа ее под мышкой, словно чурку, Семен и побежал прочь от огня, чувствуя, что жар уже лижет затылок, и надеясь на невозможное, на то, что огонь обошел ферму стороной, что люди успели убежать – ведь успели же они выпустить стадо? – и утром Зоя вернется. А дома – что? Отстроятся дома. Он почти убедил себя в этом, добежав до моста, а потом увидел на другой стороне людей, освещенных заревом, и оглянулся – огонь жрал Малинники дом за домом, и ничего было уже не разобрать за ревущей стеной пламени.

* * *

Последним из пожара выбрался Гришка Стрельников, волоча за собой надсадно кашляющего и ослепшего от дыма старика Хромова и его непутевого сынка Ефима, который хоть и был, по обыкновению, пьян, а ногами перебирал бодро. Гриша смог добраться только до полыхающей МТС и, задыхаясь от дыма и жара, повернул назад, плача и проклиная все на свете, а на дороге подобрал старика с сыном…

Уцелевшие жители Малинников безмолвно стояли на высоком берегу Камышовки и завороженно смотрели на то, как на другой стороне реки огонь пожирает их прежние жизни, когда, уже на рассвете, на дороге показались пожарные машины из района…

Глава 2

Ника

Малинники. Наши дни

Галина Сергеевна Охрипова, усталая женщина с печальными глазами, снимала с веревок белье, которое жильцы дома номер шесть по Заречной улице, в просторечии – Панелек, сушили под окнами.

Эта сторона дома была солнечной, да и дорога проходила с другой стороны, так что здесь не пылили машины. За покосившимися железными столбами с веревками начинался склон, заросший высокой травой, с которого отлично просматривались утопающие в зелени крыши Кирпичиков – кирпичных домов на Центральной, красная черепица школы на улице Ермака и блестящие, словно алмазы, острые грани теплиц за поселком.

Галина Сергеевна складывала последний, вкусно пахнущий солнцем и летом пододеяльник, когда из открытого окна на первом этаже послышался высокий прерывистый вой. Она бросила на землю большой алюминиевый таз и семенящей рысцой поспешила за угол, к своему подъезду.

Ванечка выл и плакал, не открывая глаз. Его голова металась по подушке, редкие длинные волосы прилипли ко лбу и щекам, потемнев от пота, изо рта стекала струйка слюны. Галина Сергеевна привычным движением окунула в миску с водой кончик махрового полотенца, отжала и приложила ко лбу сына. Вой оборвался на высокой ноте. Ресницы Вани дрогнули, он всхлипнул и проснулся.

– Мам-ма, – прошептал он, хватая ее за руку, – мама, страшно!

– Тихо-тихо, мальчик мой. Это сон. Плохой сон, – успокаивала его Галина Сергеевна, а у самой замирало сердце.

Плохие сны снились Ванечке нечасто. И потом обязательно происходило что-нибудь нехорошее. Словно ее несчастный ребенок мог каким-то невероятным образом предвидеть грядущие беды.

– Ходить. Ходить!

Ваня спустил с дивана ноги и поднялся во весь рост. Даже учитывая сутулость, он едва не задевал головой скромную трехрожковую люстру с простенькими плафонами белого стекла. Притопывая в нетерпении, он бестолково тыкался руками в короткие рукава чистой рубашки, повторяя: «Ходить. Много ходить».

– Не уходи далеко, милый, – обреченно вздохнула Галина Сергеевна, провожая его до дверей.

Несмотря на диагноз – слабоумие, – двадцатилетний Ваня Охрипов был существом тихим и безобидным. Любил собак и кошек, ловил стрекоз у реки, но близко к воде не подходил – боялся. В Панельках Ваню знали и жалели. Обижать несчастного долговязого паренька считалось позорным, а потому даже разбойники-близнецы Толик и Саша Тимофеевы из пятого дома никогда не осмеливались его дразнить.

Ваня быстрым шагом пересек длинное пространство двора между рядами домов, глядя себе под ноги и что-то бормоча. Остановился на краю дороги, долго смотрел налево, потом направо, перешел на другую сторону и направился к мосту. Мимо проехал шестичасовой автобус до райцентра. Парень остановился и помахал ему вслед. С заднего сиденья кто-то помахал в ответ. Ваня улыбнулся, но тут же нахмурился снова и быстро пошел вперед, шаркая ногами в пыльной траве на обочине. Солнце припекало ему плечи и затылок.

* * *

Серега сидел на перевернутой бетонной урне и смотрел в конец дома напротив, ожидая, когда из-за него появится стройная девичья фигурка. Невысокая и хрупкая, Ника совсем не походила на свою слоноподобную мамашу ни телосложением, ни чертами лица. Только большие серые глаза, ясные, внимательные, были такими же, как у Лидии Семеновны. Серега Никину мать побаивался, как, впрочем, и многие в поселке, а потому предпочитал дожидаться подругу возле соседнего подъезда.

Время шло, а девушка все не появлялась. Вытянув из кармана телефон, Серега посмотрел на часы. Цифры на экране заставили его насупиться – было без четверти семь. Ника уже с полчаса как должна была вернуться. Поддавшись неожиданному холодку тревоги, Серега резко поднялся на ноги и, по-бычьи наклонив коротко стриженную голову, пошел наискосок через длинный двор Панелек. В Старый поселок вела одна-единственная дорога, так что разминуться с Никой он не опасался. Мало ли почему она могла задержаться? Может, товар привезли? Купание, судя по всему, откладывалось, но не встреча.

Среднего роста, широкоплечий и смуглый от загара, Серега Царев быстро шагал по выбитому асфальту, хмурясь и упрямо сжимая губы, еще по-детски полные, но уже окруженные тенью щетины. Месяц назад ему исполнилось восемнадцать, и он считал себя взрослым, что бы там ни говорила мама.

Завернув за угол крайнего дома – четырехэтажной панельной коробки, одной из шести, которые и составляли этот, обособленный от поселка, район на Заречной улице, – он оказался на дороге. Она плавно сбегала с холма к мосту, и там, ближе к середине, горбилась у перил одинокая мужская фигура. До самых буйно и дико разросшихся деревьев Старого поселка на другом берегу реки больше никого не было видно. Пустынная дорога серой лентой ныряла в них и исчезала в тени.

Низкое солнце уже не палило так безжалостно, но раскаленный за день асфальт щедро возвращал накопленный жар, так что о прохладе можно было и не мечтать. Спускаясь к мосту, Серега покосился в сторону пляжа – не опоздай Ника, они уже купались бы там!

Он снова нахмурился и прибавил шаг. Опаздывать было совсем не в Никиных правилах. Она отличалась болезненной пунктуальностью, над чем Серега, относившийся к жизни значительно проще, посмеивался время от времени.

На мосту – невиданное дело! – ему встретился Ваня-дурачок. Долговязый и такой сутулый, что под футболкой выпирали лопатки, похожие на обломки крыльев, с длинными худыми руками и такими же длинными худыми ногами, он напоминал странную птицу. Он топтался на месте, опасливо косясь на ленивую коричневатую воду. Внизу, на узкой полоске ржавого песка, бесилась стайка подростков. С визгом и писком они носились друг за другом, прыгали с разбега в мелкую рябь.

– Иди домой, – посоветовал Ване Серега, проходя мимо.

Тот испуганно посмотрел на него и скривился, дернув губами.

– Стра-ашно, – прошептал он, неожиданно сунувшись Сереге прямо в лицо. Брызнула слюна.

– Тьфу ты! – Серега отмахнулся, вытер щеку и повторил с нажимом: – Ваня, иди домой!

Лицо паренька снова скривилось. Большие влажные губы задрожали, словно он собирался заплакать, но вместо этого послушно повернулся и побрел в сторону Панелек, втянув голову в плечи и что-то неразборчиво бормоча себе под нос.

Оставив за спиной обмелевшую за лето Камышовку, Серега и думать забыл про Ваню-дурачка. Он быстро миновал старое пожарище, заросшее одичалыми яблонями вперемежку с молодыми елями и осинами, и вышел на улицу Ленина. Она единственная, если не считать десятка дворов в Тропинках, уцелела в Старом поселке после давнего пожара.

Магазинчик «Продукты», под который переделали старый кирпичный гараж на одном из пустующих участков у дороги, оказался закрыт. Дверь перечеркивала стальная полоса, из прорези в которой выпирала тронутая ржавчиной петля для навесного замка. Сам замок, весьма внушительного вида, вполне себе присутствовал. Больше похожий на ларек, этот магазинчик, куда Ника устроилась продавщицей на лето, работал до шести, и она явно ушла, но куда?

Серега в растерянности потоптался перед запертой дверью, зачем-то заглянул в зарешеченное окно, но ничего не смог разглядеть. Пнув попавшуюся под ноги жестянку из-под пива, он достал телефон и в очередной раз набрал Никин номер. Не дослушав равнодушное сообщение автомата, попытался сообразить, куда могла подеваться девушка. Думать мешали разочарование и гнев – они ведь договорились встретиться! Меньше чем через месяц Ника уедет в город, в институт, а Серега отправится в армию с осенним призывом. От обиды и недоумения его бросило в жар, сами собой сжались кулаки. Ведь она же говорила, что это последнее лето перед разлукой!

С трудом справившись с эмоциями, он свернул с улицы Старого поселка и углубился в заросли кустарника, решив, что единственное место, куда она могла отправиться, – дом отца. Серега там никогда не бывал, но по Никиным рассказам знал, что ее отец живет у продавщицы из «Тысячи мелочей» где-то в Тропинках, за пустырем. Полный решимости высказать девушке свое негодование, Серега напролом продирался сквозь дикую малину. «Найду, – думал он, – и все, блин, выскажу!»

Впервые по-настоящему он заметил Нику Бойко на линейке первого сентября. Стоял и таращился на нее, как последний дурак. Даже рот приоткрыл и не слышал, как классная сердито пыталась приструнить свой шестой «А», покрикивая на галдящих мальчишек и хихикающих девчонок. Ника стояла совсем рядом и что-то рассказывала кривоногой Машке. Прямая, как по линейке прочерченная челка завешивала лоб, а из-под нее на Машку смотрели удивительно чистые глаза. Губы шевелились, но слов Сережа не разбирал. Только смотрел и смотрел на девочку, залитую мягким светом сентябрьского солнца, не в силах поверить, что проучился с ней в одном классе целых пять лет!

Позже он часто думал, как бы поступил, если бы мог знать тогда, что жизнь превратится в муку на долгих четыре года. Ника никак не реагировала на его неумелые попытки привлечь внимание, разве что была всегда неизменно вежлива. Даже тогда, когда, сгорая от разочарования, он делал глупости вроде кнопок на ее стуле или дерганья за косы. «Зачем ты так?» – спрашивала она, серьезно заглядывая ему в глаза, и Серега заливался краской стыда.

Все изменилось на экзаменах в девятом классе. ОГЭ был для Сереги чем-то вроде прыжка в ширину – чтобы попасть в десятый, нужно было набрать необходимое количество баллов, а чтобы их набрать, предстояло вывернуться наизнанку. Но Ника-то стопроцентно останется в школе, а значит, и Сереге нужно было пробиться. Дошло до того, что русичка, оценив его потуги, сама напросилась помогать…

В утро перед последним экзаменом Серега пришел к школе слишком рано. Он уселся на «трибуну» – три жалкие скамейки перед спортплощадкой и замер, ни о чем не думая. Предчувствие провала грызло его всю ночь, не давая спать.

– Сережа, ты нервничаешь?

Не веря своим ушам, он вскочил на ноги и с глупым видом вытаращился на Нику. Она заправила волосы за уши и закрепила нарядным ободком. В утреннем свете мелкие камешки на нем сияли и переливались белым и синим, словно бриллиантовая корона.

– Можно, я с тобой посижу? – спросила она снова, не дождавшись ответа.

Серега, лишившийся дара речи и возможности дышать, только кивнул и рухнул обратно на скамейку. Ника аккуратно расправила короткую юбку и присела рядом.

– Я тоже нервничаю, – вздохнула она.

– Ты? – выдохнул наконец Серега. – Ты же отличница, с чего тебе нервничать?

Она пожала плечами.

– Я экзаменов боюсь, – призналась Ника и повернулась к нему. – Просто сердце каждый раз останавливается от страха.

Сердце останавливалось у Сереги, вот прямо сейчас и замирало, правда, по другой причине, так что он мог посочувствовать Нике совершенно искренне.

– А ты не думай об этом. Забудь про экзамен. Представь, что это просто контрольная. Ты же их как семечки щелкаешь.

По ее лицу проскользнула тень улыбки, но глаза остались печальными.

– Спасибо, я попробую.

– Даже не сомневайся, сработает. Только представь как следует!

У него кружилась голова от ее близости, от тонкого запаха чистых волос, от того, что, сама того не замечая, она легонько касалась его локтем. О том, что сам сидел и боялся еще пять минут назад, он уже напрочь забыл. Весь мир сузился до облупленной скамейки за школой, теней от старой липы, гуляющих по ее круглым коленкам, и розовой щеки, покрытой невесомым, золотившимся в утреннем свете пушком.

– А ты, оказывается, добрый, – удивленно сказала Ника и задумчиво, как-то по-особенному внимательно на него посмотрела.

Серега замер. Сердце пропустило очередной удар и никак не хотело запускаться снова, а когда запустилось, принялось молотить отчаянными и сильными толчками, сбивая дыхание.

После экзамена они возвращались из школы вместе. Окрыленный, Серега каким-то чудом наскреб необходимый минимум…

* * *

Тропинки так прозвали не зря. Нормальных дорог здесь не было, но через огромный пустырь, заросший травой по пояс и густым кустарником, вели народные тропы. Они разбегались и соединялись снова, направляя Серегу к цели. Первый дом возник неожиданно: кусты расступились, и Серега уперся носом в посеревший от времени штакетник. Немедленно загремела цепью и залаяла собака.

– Эй, есть кто? – крикнул он, опасаясь подходить слишком близко. Проверять длину цепи не хотелось.

– Что надо? – отозвался из-за забора мужской голос.

– Кто там? – перебил его женский и добавил несколько слов не по-русски.

«Цыганский дом!» – осенило Серегу.

В Тропинках было всего домов пять-шесть, остальные после пожара никто не восстанавливал. Район этот считался местными трущобами, чего только стоил дурной славы «цыганский дом». Серега слышал, что теперь в нем обитает большая семья не то таджиков, не то узбеков, но когда-то здесь действительно селились цыгане и доставляли жителям Старого поселка немало хлопот…

– Я ищу продавщицу из «Тысячи мелочей», – ответил он. – Не подскажете, где она живет?

– С другой сторона иди. Синий дом будет. Иди, собака злишь.

– Спасибо!

Серега почесал исхлестанную травой лодыжку и побрел вдоль забора. Небо начинало темнеть, и ему не терпелось поскорее выбраться из зеленого лабиринта к нормальному человеческому жилью.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – в который раз равнодушно сообщил Сереге автомат. В груди шевельнулся кусочек льда, заставив парня зябко повести плечами. А если Ники не окажется и у отца?

Сквозь заросли одичавшей малины проглянули огоньки. Синие стены дома в сумерках казались совсем черными, зато два окна манили приветливым теплом желтого света.

Серега выдрался из кустов, не обращая внимания на расцарапанные в кровь руки, и одним прыжком перемахнул невысокий заборчик. Сейчас его не волновало, есть ли во дворе собака и как отреагируют хозяева на столь бесцеремонное вторжение. Его слегка потряхивало на нервяке.

Чтобы отыскать вход, пришлось обойти дом. Отмахиваясь от осмелевших к вечеру комаров, он поднялся на крыльцо и постучал. Понимание, что Ники в доме нет, пришло одновременно с появлением ее отца в проеме открывшейся двери. Высокая суховатая фигура, освещенная со спины, замерла на пороге.

Андрей Бойко молча разглядывал Серегу с неразличимым в темноте выражением лица.

– Ты ведь фельдшерки сын? – спросил он наконец. – Что тебе здесь надо?

Серега замялся. Несколько месяцев назад семейную жизнь Бойко не обсуждал только ленивый, и Никин папаша даже расквасил пару особо любопытных носов, сунувшихся не в свое дело…

– Я не к вам, – пробормотал парень, прихлопнув комара на шее. – Я Нику ищу.

– Здесь? – искренне удивился мужчина. – Нет ее у нас. А в чем дело?

За его спиной мелькнул женский силуэт, на секунду загородив источник света, и Серега разглядел, что Никин отец хмурится. Помедлив, парень набрал полную грудь воздуха и выпалил то, что занозой засело в груди:

– Ника пропала. С работы ушла, а дома не появилась. Телефон отключен, магазин закрыт на замок, и у вас ее, значит, тоже нет…

Мужчина хмыкнул:

– Пропала, говоришь? Мало ли какие у нее дела? Ты-то ей кто будешь?

Почувствовав, как шею и лицо заливает жар, Серега дернулся. Комары, кажется, тоже это почуяли, и целая звенящая эскадрилья устремилась к его щекам и голой шее.

– Я – ее парень! – с вызовом заявил он и зачем-то добавил: – Мы собираемся пожениться.

– Неужели? – в голосе Бойко звучала насмешка. – Слушай, жених, шел бы ты домой. Уверен, Ника давно вернулась, а ты шаришься тут в темноте, только людей баламутишь. С чего ты взял, что она вообще может сюда прийти?

Серега промолчал. Не мог же он сказать, что узнал об этом от самой Ники? Она держала свои визиты к отцу в тайне, не хотела, чтобы узнала мать. Считала, что «ее это убьет».

– Ладно, – пробормотал он и треснул кулаком по перилам крыльца. – Извините.

Уже спустившись, чтобы уйти тем же путем, которым пришел, он услышал:

– Эй, малец, через калитку иди. Там вкругаля грунтовка до Ленина. На пустыре в темноте заплутаешь.

* * *

Лидии не спалось. Она ворочалась в постели, то утыкаясь носом в засаленные обои, то переворачиваясь на спину. В таком положении большие мягкие груди расползались по сторонам, вываливаясь из растянутых вырезов старой ночной рубашки, и жарко прилипали к вытянутым вдоль тела рукам. Она вздыхала, переваливалась на другой бок, но там мешал заснуть назойливый луч закатного солнца, бьющий сквозь щель в неплотно задернутых шторах. Ей было душно и тягостно. Хотелось завыть от отчаяния, словно она была не крепкой бабой сорока лет, а старой подзаборной собачонкой…

Около семи вечера она наконец встала, не выдержав дальнейших мучений, и поплелась на кухню, шаркая босыми пятками по голому линолеуму. В квартире висела густая знойная тишина, которую тщетно пыталось разогнать громкое тиканье пузатого будильника – такого старого, что Лидия помнила, как он поднимал на работу еще ее бабку.

В тяжелой со сна голове мысли едва ворочались. Ника еще не вернулась. Лидия с трудом припомнила, как дочь звонила днем, предупреждала, что пойдет на речку с Сережей. Подумав о Нике, Лидия невольно улыбнулась. Кажется, даже ломота в пояснице на миг отступила.

Дно бледно-желтого эмалированного чайника лизнули язычки огня. Лидия потушила спичку резким взмахом руки и выглянула в окно поверх разросшегося алоэ, распустившего по всему подоконнику зеленые щупальца. Во двор вползали знойные сумерки, и там было пусто. Одиноко торчал под поникшей рябиной покрытый пылью кузов старенькой соседской иномарки. Как сломалась зимой, так и прикипела колесами к земле за вытоптанной детской площадкой с облезлым каркасом давно сломанных качелей. Там тоже было пусто. Ребятня до темноты паслась возле речки, которая этим летом совсем обмелела из-за отсутствия дождей.

Из дома напротив вышла старушка Матвеевна. Тяжело опираясь на трость, она доковыляла до скамейки у подъезда и села, сложив на коленях руки, сухие, словно птичьи лапки. Больше ничего интересного за окном не происходило.

Чайник зашумел, фыркнул, принялся сердито плеваться кипятком из короткого носика. Лидия выключила газ и потянулась за кружкой. Ее пышное тело обдавало жаром от нагретого подоконника, от горячего чайника, от пылающего где-то в самой сердцевине ее существа огня неутоленных желаний, и только босые ноги охолаживал ползущий по полу сквознячок.

До начала ночной смены в теплице оставалось еще два с половиной часа, и Лидия могла не торопиться, но непонятное чувство отчаяния не проходило, наоборот – усиливалось, и теперь к нему добавилась тревога. Женщина отставила в сторону недопитый чай, резко, так, что болезненно хрустнули колени, поднялась и отправилась в душ, но прохладная вода тревогу не остудила. Сердце билось частыми толчками, разболелась голова. «Давление подскочило», – подумала Лидия, но вместо того, чтобы приладить на руку тонометр и выпить таблетку, принялась торопливо одеваться. Ткань платья застревала, цепляясь за влажную кожу, и женщина пыхтела, нелепо извиваясь грузным телом до тех пор, пока не смогла наконец застегнуть на боку молнию.

«Таки-так, таки-так», – громогласно тикал будильник в тишине квартиры, будто подгонял. «Поспе-ши, поспе-ши», – почудилось ей. Да куда спешить-то? До работы уйма времени! Тепличная развозка приедет к Панелькам в девять двадцать, как обычно… Черные стрелки на белом циферблате показывали семь часов пятьдесят минут.

Тишину пронзила резкая трель дверного звонка. От неожиданности Лидия вздрогнула всем телом. По голове пробежал противный зуд, словно там, под волосами, разом закопошилась сотня муравьев или волосы просто зашевелились без посторонней помощи, будто живые. Ноги вдруг ослабели. Она ощутила секундный страх, даже ужас, и мгновенно вспотела от унизительной беспомощности, сковавшей тело. Звонок повторился – долгий, настойчивый. Он катился через небольшую прихожую, через комнату, прямо сквозь застывшую на месте Лидию и разбивался о полированные дверцы шкафа, в которых отражалась ее гротескно расплывшаяся, напряженная фигура.

– Кто там? – сорвавшимся голосом выкрикнула Лидия через комнату, не в силах сдвинуться с места и не понимая, что с ней происходит.

– Это я, Сергей. Царев. Лидия Семеновна, откройте!

Лидия нахмурилась, пытаясь сосредоточиться, и внезапно в памяти вспыхнула короткая сценка.

– Мам, можно, я в субботу в район поеду? В кино.

Ника возникла за ее спиной неожиданно, и Лидия едва не расплескала суп. Половник в ее руке дрогнул, но густой гороховый бульон только качнулся по ободку да желто капнул на дно тарелки.

Лидия обернулась:

– Доча, ну зачем так пугать? С кем в кино? С Ларисой?

Девочки дружили с младших классов, хотя теперь, в десятом, Лариса стала реже появляться в доме Бойко. Лидия даже порадовалась, что они снова собрались куда-то вместе, но, как оказалось, радоваться было рано.

– С Сережей.

Половник глухо стукнул о дно тарелки.

– С каким еще Сережей? – нахмурилась Лидия, глядя на дочь.

Ника привалилась спиной к холодильнику. Растянутая футболка с побледневшим от стирок медвежонком на груди сползла с одного плеча, и в овальной петле широкого ворота виднелась тоненькая ключица. Шорты, в которые с помощью ножниц совсем недавно превратились старые джинсы, были ненамного длиннее трусов и совершенно не скрывали худенькие, но стройные ноги дочери. Она по очереди поджимала их, стоя босиком на полу, и доверчиво смотрела на Лидию.

«Какой Сережа? Ей же всего шестнадцать! – в ужасе подумала Лидия. – Цыпленок натуральный! Ребенок! Этого еще не хватало!»

Воспоминание двухлетней давности промелькнуло за какой-то миг, но было настолько ярким, что Лидии понадобилась целая минута, чтобы прийти в себя.

– Иду! – громко ответила она Сереже, но ноги будто приклеились к полу, и ей потребовалось немалое усилие, чтобы действительно сдвинуться с места и дойти до дверей. Казалось, даже воздух стал густым и вязким, сопротивляясь. В ушах тонко звенело.

«Давление. Не упасть бы», – подумала она перед тем, как открыла дверь и увидела Сережино лицо.

– Ника не приходила, – медленно произнес Серега, заглянув через плечо Лидии Семеновны.

Он не спрашивал, хоть и надеялся на то, что произошла какая-то глупая ошибка. Что Ника откроет дверь сама. Протягивая руку к пожелтевшей кнопочке звонка, Серега уже знал, что Ники дома нет, и всего лишь пытался обмануть себя, отогнать это леденящее сердце знание. Так что, когда в дверях возникла Никина мама, он не спрашивал – утверждал.

Лидия Семеновна пошатнулась и ухватилась за косяк, как если бы Серега ее ударил.

– Н-нет, – неуверенно сказала она и тут же, словно спохватившись, грозно сдвинула брови: – Вы же были вместе! Где она?

Отступив на полшага, он пробормотал то же, что уже сообщал Никиному отцу: магазин закрыт, Ники нигде нет.

Глава 3

Участковый

Дима Михайлов (теперь все чаще – Дмитрий Олегович), участковый Малинников и единственный представитель закона в поселке, писал ответ на сообщение в «Ватсапе». С Киром, другом по учебе, он переписывался регулярно. Того распределили на Дальний Восток, но зато сразу в отдел по борьбе с организованной преступностью. Вчерашний курсант Михайлов втайне жгуче завидовал другу.

Дверь в комнату приоткрылась без стука, и Дима обернулся, заранее негодуя. Конечно, на пороге стояла мама. Он открыл было рот, чтобы напомнить ей, что больше не мальчишка, а взрослый мужик, что врываться в комнату вот так – недопустимо, но что-то в выражении маминого лица его остановило.

– Что случилось?

Она протянула ему свой простенький мобильник:

– Это тебя, сынок. Лидочка Бойко.

Лидочка Бойко, по мнению Димы, уменьшительно-ласкательных не заслуживала. Гром-баба во всех смыслах, вечная бригадирша на работе и в жизни, прямолинейная, как столб, и такая же несгибаемая, она была из тех несносных борцов за абстрактную справедливость, которые считают свое понимание этой самой справедливости единственно верным. Что ей могло понадобиться в десять вечера?

Он взял телефон и сухо поздоровался:

– Добрый вечер, Лидия Семеновна. Я вас слушаю.

В мобильном сдавленно всхлипнули. Звук был влажным и противным, словно кто-то давился водой, пытаясь не утонуть.

– Димочка, гражданин участковый…

Гражданин участковый едва сдержался, чтобы не запустить телефоном в стену. Ну сколько можно? Он занимал эту должность четвертый месяц и все это время пытался отучить жителей поселка дергать его в любое время суток по малейшему поводу. С вышедшим на пенсию Захаром Ильичом они себе такого не позволяли!

– Лидия Семеновна, – деревянным голосом отчеканил Дима, прервав собеседницу, – если у вас ко мне дело, то приходите к девяти утра в участок. Там и поговорим. Спокойной ночи.

– Дима! – вскрикнула Бойко, словно ее ударили, и зарыдала так громко, что динамик телефона зафонил.

– Дима! – в унисон с рыдающей Бойко возмутилась мама и прошептала: – У нее дочь пропала. Нигде не могут найти…

– Что?

Девочку Бойко Дима знал. Тихая, вежливая, симпатичная выпускница. Единственная из всего выпуска, кому удалось поступить в институт в этом году. Полная противоположность матери.

– Успокойтесь, Лидия Семеновна, – уступил он. – Давайте по порядку…

– Пропа-ала-а, – провыла она.

Лейтенант Михайлов содрогнулся. Трудно было представить Лидию Бойко плачущей.

– По порядку, – скомандовал он, глазами указав матери на дверь.

– Ушла с работы и пропала. Домой не пришла. Сережа, ее мальчик, ждал во дворе, потом пошел навстречу, но ее нигде нет! Моя девочка!

Голос Лидии Бойко ввинчивался Диме в ухо, заставляя мобильник мелко вибрировать в руке.

– Так. Спокойнее, Лидия Семеновна, давайте разберемся…

– Спокойнее? – изумленно переспросила женщина. – Спокойнее?! – Теперь она перешла на крик.

– Если вы будете орать, – ряв�