Красные партизаны на востоке России 1918–1922. Девиации, анархия и террор

ВВЕДЕНИЕ

Колоссальная драма России XX столетия – Гражданская война – по сей день привлекает самое пристальное внимание исследователей и публицистов. В последнюю четверть века на смену «старой и привычной для советской историографии классовой трактовке содержания Гражданской войны в России… пришло осознание ее глобального и тотального характера, раскрытие ее как комплекса взаимосвязанных и переплетающихся войн, противоборства не только на линиях, но и за линиями фронтов»1. В современной западной историографии сложилось мнение, что на территории бывшей Российской империи произошел целый ряд революций и войн, включавших политические, национальные, социальные и другие основополагающие аспекты, которые по-разному комбинировались в разных национальных областях и регионах2.

В начале текущего столетия П. Холквистом и Дж. Санборном была предложена концепция европейского военно-революционного кризиса 1914–1921 годов, выдержанная в русле исторической компаративистики. Авторы вписывают русскую революцию и ее опыт в общеевропейский контекст, порожденный формированием индустриальных обществ, феноменов массовой политики, пропаганды и насилия, противостоянием империй и национализма3.

Можно согласиться с П. Холквистом (как это делает О. С. Поршнева4), когда тот констатирует, что политические и социальные практики, выработанные имперским государством в ситуации тотальной войны, конструировали общее наследие для всех движений периода Гражданской войны и Россия в этом отношении не отличалась от Европы5. Однако здесь совершенно особое значение имеют последствия: Россия под властным воздействием большевиков вступила на путь самоистребления, от которого удержались европейские страны, сохранившие и элиту, и собственников, и привычный правовой уклад жизни. Именно наследие патриархального общества – наследие, которое господствовало над подавляющим большинством населения России, обусловило катастрофичность военно-политических конфликтов эпохи нашей Гражданской войны.

Ярким феноменом этой войны были масштабные и повсеместные действия иррегулярных частей – красных, белых, а также «зеленых», постепенно превращавшихся в регулярные части Красной армии, а частично и Белой либо сохранявших свою самостоятельность. Партизанщина (этот термин мы используем без кавычек) в качестве анархичного повстанческого движения, отрицающего верховное командование над собой, довлела над отрядами Красной гвардии и РККА, над многими частями белых войск, что повышает важность ее исследования.

Автор, долгое время изучающий различные аспекты государственного террора большевиков, в настоящей книге сосредоточился на малоизученной истории стихийного красного террора. Он не ставил своей целью написать новую историю партизанского движения, особенно с точки зрения хода боевых действий, поскольку считает необходимым дать исследователям этого внешне хорошо изученного феномена материал, который можно посчитать односторонним, но без какового невозможна объективная оценка действий антиправительственных повстанцев. В связи с этим в книге поставлена задача по-новому охарактеризовать важные, но недостаточно отмеченные в историографии элементы краснопартизанского движения, в котором всевозможные социальные девиации и широкий террор сыграли совершенно особую роль, включая и тот период (1920–1922 годы), когда партизаны активно, по их лексике, «работали» уже после свержения белых.

Разрушительный аспект партизанской стихии нам представляется основным в феномене красной партизанщины, демографический ущерб от которой до сих пор даже не оценен. Характерно, что ведущий специалист по демографии Сибири и в новейшей работе отказывается даже от приблизительных оценок, заявляя, что без статистики (которой нет) невозможно оценить вклад крестьянских мятежей, белого и революционного террора в повышение смертности населения6. По мнению некоторых современных историков, «исследование девиантного поведения людей революционной эпохи – занятие не для слабонервных. Но отказаться от рассмотрения жутких сторон революции —значит в конечном счете отказаться от познания вообще»7.

На примере охваченного широким повстанческим движением востока России – от Казахстана до Приморья – в этой книге рассматривается негативная сторона деятельности красногвардейцев, подпольщиков и партизан. Особое внимание заострено на проблеме девиантного поведения партизан, основанного на архаичных моделях общинных взаимоотношений, где значительную роль традиционно играли практики насилия. Партизанский террор был следствием не столько обычной военной разнузданности, сколько политики стихийных социальных чисток, необходимость которых – хотя бы на уровне родного села – осознавалась большинством активных повстанцев и где сочетались мотивы личные и классовые. Автором применен историко-антропологический подход на основе внимания к этнографическим, национальным и религиозным особенностям сибирского и дальневосточного населения.

Также много внимания в исследовании обращено на широкую криминализацию как советских властей Сибири и Дальнего Востока (причем на всех уровнях, не исключая и самого верхнего), так и красного повстанчества. С одной стороны, шло проникновение «обычных» уголовных элементов во власть, а с другой – идеологическая нетерпимость, карьеризм и желание отомстить приводили к криминализации многих идейных революционеров, становившихся в своих поступках неотличимыми от представителей уголовного дна. Это специфическое обстоятельство, имевшее самые тяжелые последствия для населения, до сих пор игнорируется носителями упрощенных взглядов на события Гражданской войны, что закреплено прежней историографической традицией. То, что составило предлагаемую книгу, давно носится в воздухе, но никогда не было подробно оформлено, не было доказано на максимально большом фактическом материале.

Сущность партизанщины Э. Хобсбаум оценивал как социальный бандитизм, ставший типичной реакцией сельской массы на капитализм в эпоху, которая заканчивается к середине ХX века уходом от традиционного общества. Социальный бандитизм может охватывать целые страны, но в итоге он обречен, ведь успешный бандит-революционер видит целью превращение себя просто в зажиточного собственника. В итоге повстанцы оказываются лишь активистами из крестьянской массы, а не идеологами и пророками новых социально-политических проектов8. Поэтому социальные бандиты обречены подстраиваться под тех, кто перехватывает их лозунги и навязывает свое видение будущего.

История партизанского движения периода Гражданской войны насчитывает огромное количество публикаций, основная часть которых появилась в коммунистические времена и демонстрировала доказательства осознанной борьбы многочисленных красных партизан за советскую власть. Масса трудов подробно описывала боевой путь партизанских соединений, решающую роль партии в их руководстве и политическом просвещении, убедительные победы над белыми войсками и интервентами, последующее вливание сознательных партизанских масс в ряды Красной армии, активное участие в защите Советской Республики и социалистическом строительстве9. Им приписывались всенародное сочувствие и огромные военные успехи: вплоть до утверждений, что именно партизаны освободили Сибирь от белых, хотя их достижения целиком зависели от развала колчаковского тыла, обусловленного наступлением частей РККА.

Партизаны провозглашались наиболее передовой частью крестьянства, поднявшейся против антинародной белой власти и беззаветно воевавшей ради победы красных, причем их боевая роль сильно преувеличивалась; последнее было характерно и для оценки эффективности советских партизан в 1941–1944 годах. Теневые стороны партизанщины, неизбежные для хаотически действовавших разношерстных отрядов, притом в обстановке острого социального (нередко и национального) противостояния, всегда описывались строго дозированно либо замалчивались. Основная часть мемуаров советской эпохи, особенно позднесоветских, подлаживалась под официальную точку зрения, помогая печатать и пропагандировать идеологически выверенные исследования, публицистические и художественные произведения, где красные партизаны представали былинными героями10.

Наличие многочисленных фальсифицированных источников и необъективных исследований, появлявшихся под идеологическим прессингом, заставляет историков особое внимание обращать на мемуаристику и научно-документальные работы 1920‐х – начала 1930‐х годов, – хоть и тенденциозные, но создававшиеся по свежим следам и в значительной степени свободные от схематичной однолинейности следующих эпох. В связи с этим ряд оценок описываемых событий со стороны современников, много десятилетий казавшихся властям и исследователям идеологически неприемлемыми, сегодня заслуживают внимательного и уважительного отношения. Например, эсер Е. Е. Колосов темные стороны партизанщины обоснованно рассматривал как проявления «первобытных свойств крестьянской психологии»11; о роли большевиков в разжигании жестокостей партизанщины справедливо писал С. П. Мельгунов12. М. Н. Тухачевский в статье «Борьба с контрреволюционными восстаниями» откровенно отмечал, что и красные партизаны, и антибольшевистские повстанцы являются «живой составной частью местного крестьянства», из‐за чего Красной армии «борьбу приходится вести в основном не с бандами, а со всем местным населением»13.

Представляют значительный интерес и мнения советских исследователей, писавших в 1920‐х годах14. Один из них откровенно признал, что именно «враждебное отношение» крестьянства к большевистской политике вынудило коммунистическую власть прибегнуть к карательным мерам15. Другой автор в 1930 году осмелился написать, что партизанщина своими насилиями над аборигенным населением привела к превращению Гражданской войны в Ойротии (Горном Алтае) из классовой в национальную16. Охранители эпохи застоя осудительно отмечали, что в историографии начала 1960‐х годов «были сильно преувеличены достижения литературы 20‐х годов о гражданской войне, имело место только негативное отношение к тому, что было создано учеными на втором этапе развития историко-партийной науки»17, т. е. во второй половине 1930‐х – первой половине 1950‐х годов.

Между тем с середины 30‐х годов советская историография предпочитала обходить или подвергать сомнению многочисленные ранее опубликованные факты, которые не соответствовали официозной точке зрения на красных партизан, рисуемых в качестве сознательных большевиков и только с героической стороны. Пределы дискуссионного поля постоянно сужались, а неортодоксальные оценки тех или иных явлений предавались забвению. Но и те, кто готов был критиковать уже сложившиеся мифы, делали это необязательно ради любви к истине. Так, старая неприязнь к крестьянству заставила М. Горького быть в первых рядах критиков партизанщины. При обсуждении в 1931 году концепции многотомной «Истории гражданской войны» у Горького особую тревогу вызывало преувеличенное «представление роли крестьянства, составившего основу партизанского движения, особенно в Сибири, но остававшегося далеким от пролетарских ценностей революции»18. Горький беспокоился, что в беллетристике «…литераторы слишком много внимания уделяли партизанскому движению в крестьянстве… слишком густо в различных произведениях была подчеркнута роль личности… Получалось что: выскакивают разные щетинины19 и пр., они побеждали, и революция победила их силою. Все это было: щетинины боролись, но одно дело бороться за корову, другое дело за социализм. …По Сибири особенно много внимания нужно уделить партизанскому движению, потому что бесспорно – там оно играло весьма значительную роль… Тут нужно последовательно проследить сходство и различие, настроение, идеи партизанских отрядов, указать на переходы их от красных к белым и обратно – и т. д.»20

К. Е. Ворошилов тогда же отмечал, что партизанщина была опасна тем, что составили ее и «…те элементы, которые в процессе борьбы <…> от революции отходили к контрреволюции. <…> Возьмите, например, муравьёвщину, Думенко и целый ряд других „деловых людей“, “своих людей“, которых нам пришлось потом расстреливать. Какие социальные условия, какие события эту публику вынуждали от нас уходить?»21 Но предложения Горького и Ворошилова противоречили складывавшемуся на их глазах ортодоксальному канону, нивелировавшему сложности революции, и реализованы не были, а попытки оспорить его подвергались организованным нападкам даже в период «оттепели», когда после ХХ съезда сложился модифицированный историографический канон, который действовал до конца 1980‐х годов и опирался на методологические высказывания «старшего вождя» – Ленина – и восходящие к ним толкования истории со стороны вождя очередного.

Например, после выхода в 1962 году книги Н. Ильюхова и И. Самусенко «Партизанское движение в Приморье (1918–1922 гг.)» состоялась организованная академическим журналом дискуссия, в ходе которой авторам книги были предъявлены большей частью политизированные обвинения. Им поставили в упрек попытку доказать, что партизанское движение в Приморье имело самодовлеющий характер, было начато и продолжено крестьянскими массами под руководством группы беспартийных местных учителей, а большевики примкнули к нему позднее22.

Известным партизанам-мемуаристам традиционно, но по обыкновению мягко ставили в вину недооценку роли большевиков. В рецензии на воспоминания П. Е. Щетинкина видный сибирский партиец Д. К. Чудинов в качестве недостатка отмечал, что единственным мотивом ухода в леса и формирования боевых отрядов были, согласно Щетинкину, не сознательность партизан, а только репрессии белой контрразведки и военных отрядов в отношении крестьян (дезертиров и укрывателей оружия. – А. Т.). Анализируя мемуары И. В. Громова (Мамонова) и П. Е. Щетинкина 20‐х годов, М. Е. Плотникова довольно показным образом удивлялась, что у знаменитых партизан нет ни слова о роли большевиков в создании партизанских отрядов и руководстве ими23. В 1987 году В. И. Шишкин недоумевал, как обошли тему партийного руководства в своих мемуарах видные партизаны-большевики – И. Е. Громов-Амосов, И. В. Громов (Мамонов) и Н. Урманский24. Между тем И. В. Громов и в рукописных материалах избегал подробностей о своих соратниках, кратко указывая, что это были уклонившиеся от мобилизации в армию беспартийные крестьяне-дезертиры. А начальник Главштаба армии Кравченко и Щетинкина А. Т. Иванов в мемуарах откровенно заявлял, что повстанческое «движение [среди крестьян Енисейской губернии] произошло стихийно, беспрограммно, экспромтно»25.

Настороженно-нигилистическое отношение к литературе 1920‐х – первой половины 1930‐х годов у большинства историков сохранялось до конца советской эпохи. Даже в 1983 году официозным автором давалась сугубо положительная оценка пресловутого «Краткого курса истории ВКП(б)», закрепившего «торжество марксистско-ленинской историографии над эсеровско-троцкистской и буржуазно-националистической»26. Крайнее негодование у ортодоксов вызывали «насквозь антимарксистские»27 работы о сибирской партизанщине троцкиста В. Б. Эльцина28.

Историками до самого конца советской эпохи некритически оценивались даваемые партизанами цифры боевых потерь со стороны противника, сильно преувеличивались масштабы ответного белого террора. Даже в наиболее основательных трудах предельно кратко и очень выборочно упоминались эксцессы, связанные с жестокими партизанскими чистками и грабежами захваченных населенных пунктов; при этом утверждалось, что подобные негативные стороны проявлялись якобы лишь в небольшой части отрядов, пораженных анархистско-эсеровскими тенденциями и оставшихся без благотворного влияния коммунистов29. По мнению М. Е. Плотниковой, партизанское движение в Сибири не только не дало примеров массовой махновщины, а, напротив, «в своем подавляющем большинстве с самого начала проходило на четко выраженной советской позиции, под преобладающим влиянием большевиков»30.

Недостаточно прорабатывался биографический аспект. Например, в дальневосточной литературе 60–70‐х годов повторялось мнение, что член ВЦИК З. Ф. Кулинич-Присяжнюк (убитый в Якутии в ноябре 1918 года31) погиб в начале 1919‐го в ходе восстания в Амурской области32, а бывший руководитель барнаульской Красной гвардии В. И. Устинович (расстрелянный советским трибуналом за изнасилование и убийство33) считался героически погибшим от рук белых34. Особенно тщательно скрывалось уголовное прошлое многих партизанских командиров.

Очень поверхностно исследователи касались взаимоотношений партизанских лидеров (а они были зачастую крайне конфликтны), бытовой составляющей жизни партизан, их противоречивых контактов с остальным населением, в том числе аборигенным, реакции на большевистские порядки, судеб видных партизан, не всегда находивших свое место в мирной жизни и очень рано ставших одной из мишеней чекистского террора.

В течение всего советского периода историками недостаточно использовались документы антибольшевистских властей, сообщения белой прессы, очень аккуратно цитировались партизанские мемуары, особенно те, в которых бесхитростно и откровенно сообщалось о многочисленных и нередко садистских расправах над безоружными людьми (пленными, мирными жителями), а также упоминались многочисленные факты пьянства, мародерства и насилия. Совершенно не оценивался демографический, моральный и материальный ущерб от партизанщины, ее негативное воздействие на взаимоотношения русского и аборигенного населения Сибири и Дальнего Востока.

Подобное игнорирование важнейших обстоятельств не позволяло написать объективную историю краснопартизанского движения восточной части страны. Хотя периодически появлялись отдельные неортодоксальные статьи специалистов по истории партизанщины, противостоявшие казенной линии35. В годы перестройки вышла хорошо фундированная книга барнаульского краеведа В. Ф. Гришаева об алтайском партизанском вожде Ефиме Мамонтове, где, на фоне традиционного восхищения повстанцами, впервые громко прозвучали критические ноты в отношении партизанских бесчинств, амбиций командиров, указывалось на репрессии в отношении многих видных партизан36.

Партизаны поныне остаются самыми мифологизированными участниками гражданского противостояния. Характерно, что с крушением коммунистического режима Гражданская война не стала историей в полном смысле этого слова, ибо общественное примирение не наступило и поныне; разность идейных потенциалов многих исследователей и публицистов чаще выливается в полемическое «искрение», а не в создание цепочек взвешенных суждений. Очевидно, что не является чисто академической проблемой и история красного террора во всех его ипостасях – таких, как партизанщина, насилие со стороны частей Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА), внутренних войск, частей особого назначения (ЧОН) и милиции, чекистские чистки, красный бандитизм. Однако значительная часть новейших работ до сих пор полностью игнорирует и сам феномен партизанщины (как в книге Г. А. Трукана, где правительству Колчака посвящена обстоятельная глава37), и партизанское насилие к такой заметной части крестьянского населения, как казачество38, несмотря на то что красный террор, переросший в геноцид, привел, например, к уничтожению до трех четвертей 175-тысячного уральского казачьего населения39.

Исследователь истории Дальневосточной республики В. В. Сонин в последнем издании своего труда по правовой истории ДВР продолжил игнорировать феномен партизанщины, пронизывавшей военно-политические и правоохранительные структуры этого квазигосударства40. Другие историки уверены в вечной правоте красных повстанцев, «которые прославили себя на алтайской земле»41, а панегиристы В. П. Шевелёва-Лубкова ставят его деятельность «в один ряд с заслугами Чапаева, Ворошилова, Будённого…»42, хотя тот командовал всего лишь несколькими десятками, а потом – сотнями партизан-мародеров в Томской губернии.

В постсоветской историографии партизанщина, как и многие другие, казалось бы, серьезно изученные темы, привлекает внимание ряда исследователей, которые, однако, пока не охватили всех открывающихся для изучения сторон этого феномена. Контрастом выглядит опережающее появление подробных исследований теневой стороны партизанского движения в годы Второй мировой войны43. Сибирь и Дальний Восток были одной из главных арен партизанщины, в связи с чем изучение деструктивных действий и девиантной повседневности десятков тысяч повстанцев на этих территориях – актуальная научная проблема.

Разрушение советской мифологии следует начинать с критического переосмысления традиционной оценки, гласящей, что из примерно 400 тыс. партизан Гражданской войны около 140–150 тыс. приходилось на Сибирский регион44 и 50 тыс. – на Дальневосточный. До сих пор, несмотря на критику еще С. П. Мельгуновым, исследователи доверяют П. С. Парфёнову, который в середине 20‐х годов без указания на источники определял силы партизан уже к сентябрю 1919 года в немыслимые 120 тыс. человек45. Хотя в регионах было много отрядов, Парфёнов объединял партизан каждой губернии под именем какого-то конкретного вожака, непомерно преувеличивая и округляя численность их подразделений, которые к тому же резко выросли именно после сентября, к самому концу 1919 года. Похожие преувеличения допустили М. А. Гудошников и А. Г. Липкина46. В книге М. М. Шорникова утверждается, что к августу того же года партизанские армии насчитывали «не менее 140 тыс. бойцов»47.

По мнению В. И. Шишкина, к концу 1919 – началу 1920 года только в крупных соединениях и отрядах Сибири было до 140–150 тыс. партизан. При этом он ссылается на оценки партийных властей Сибири начала 1920‐х годов, целиком им доверяя48 (очевидно влияние на Шишкина и цифр Парфёнова). Между тем есть мнения, критикующие советские источники: в новаторской книге И. С. Кузнецова49 отмечена дискуссионность обычно приводимых данных о численности партизан50. В последнее время ведущие специалисты по истории Гражданской войны в Сибири осторожно признают завышенность цифр, приводимых исследователями прошлых десятилетий, например Ю. Журовым, о наличии якобы 150 тыс. партизан, освободивших от белой власти районы с населением в 1,8 млн человек51. Между тем сведения Журова и его последователей, похоже, опираются на фантастические данные бежавшего от белых члена Центросибири В. Д. Виленского-Сибирякова о том, что в крестьянских восстаниях на территории Сибири приняли участие до 2 млн человек. Виленский-Сибиряков, вероятно, обобщил пропагандистские материалы «Правды» и других советских газет, выведя также широко используемые поныне цифры белого террора – о якобы 40 тыс. убитых белыми и 80 тыс. арестованных сибиряков к весне 1919 года52.

В одной из своих предыдущих работ автор счел возможным значительно, в полтора раза, сократить обычно приводимую цифру в 140–150 тыс. сибирских партизан53, поскольку она опирается на некритически воспринимаемые данные, полученные от самих партизанских вожаков. Цифры, опирающиеся на достоверную статистику партизанского штаба, позволяют существенно уменьшить объявленную когда-то численность и Западно-Сибирской крестьянской красной армии Е. М. Мамонтова и И. В. Громова (30 тыс. вместо 50 тыс.)54. То же касается и армии А. Д. Кравченко, и других крупных частей. Так, численность 1‐й Томской партизанской дивизии, возглавляемой В. П. Шевелёвым-Лубковым, с прежних 18 тыс.55 еще в советское время сократилась до 1 тыс.56 Поэтому количество сибирских партизан накануне краха колчаковской власти было, вероятно, не более 70-80 тыс. человек. По мнению современного исследователя, количество партизан Дальнего Востока на конец января 1920 года было втрое меньше традиционно приводимой численности в 50 тыс. человек – не более 17 тыс., из которых более четверти являлись бывшими колчаковскими солдатами и казаками, перешедшими на сторону партизан недавно, в декабре и январе57. Отсюда следует, что логична корректировка и принятой общероссийской численности красных партизан – не 400 тыс., а в пределах 200–250 тыс., к тому же учитывая большую разницу (как и в РККА) между списочным и боевым составами.

До сих пор новые факты и оценки, касающиеся партизанщины, появляются в основном в статьях, а крупных работ немного, причем заметная их часть, особенно краеведческая, давая подчас ценную фактуру, зависима от штампов советской историографии. Так, возражая мнению журналиста «Барабинской степи», который сожалел об отвлечении с фронта трех белых батальонов для подавления восстания, С. П. Звягин удивлялся «логике автора, который ставит интересы победы Колчака на фронте выше тех конкретных местных проблем, которые пытались решить своими силами крестьяне»58. По мнению В. И. Шишкина, отряд известного красного бандита М. Х. Перевалова после изгнания Колчака превратился «из орудия борьбы против контрреволюции и [из орудия] защиты трудящихся… в рассадник бандитизма, стал дискредитировать Советскую власть»59. А. Н. Никитин сделал вывод о том, что повстанческо-партизанское движение было вызвано в основном «антинародной внутренней политикой» белых, хотя большую роль сыграла и деятельность социалистических партий60. Историки избегали, как и ранее, упоминаний о том, что таких лидеров, как Н. А. Каландаришвили и П. Е. Щетинкин, командование наступавшей на Читу 5‐й армии еще в начале 1920 года обвиняло в подрыве советской власти, а также в том, что откровенно криминогенная обстановка в рядах участников восточносибирской герильи угрожала мирному населению61.

Но и в последних работах заметны штампы прежних времен. Московский историк В. В. Кривенький в наши дни возражает против увековечивания памяти тамбовских и кронштадтских повстанцев, восклицая: «Не хотят ли нас таким образом подготовить к „ревизии“ целого ряда деяний, направленных против советской власти, к реальному пересмотру исторических событий и фактов давно свершившихся дней?»62 (на деле же историческое познание не может исходить из завершенности изучения той или иной проблемы, тем более такой актуальной, как переосмысление всего советского опыта, до сих пор имеющего массу апологетов).

Характерно, что по сей день не дождался обстоятельного изучения и белый террор, хотя уже в перестроечные времена было высказано мнение о сильном завышении численности его жертв авторами советских трудов63. Серьезно всмотрелся в психологию красных и белых погромщиков В. П. Булдаков64. Попытки ряда современных историков, включая таких известных, как А. Л. Литвин и И. В. Нарский65, уравнять красный и белый террор не могут считаться убедительными, а привлеченный ими материал по белому террору (весьма ограниченный и не всегда достоверный) – достаточным для выводов.

Постепенно старые схемы теряют значение, но пока не опровергнуты должным образом из‐за отсутствия основательных исследований. Так, Г. А. Трукан в 2000 году оспорил выводы советского историка К. В. Гусева о том, что на территории Комуча (Комитета членов Учредительного собрания) «свирепствовала контрразведка», а министр Самарского правительства Климушкин и эсер Коваленко были якобы руководителями «террористических актов против населения»66. Но А. Л. Литвин все же, опираясь на малообъективную коммунистическую мемуаристику, обвинил Комуч в жесточайшем терроре. Заслуженной популярностью пользуется биография А. В. Колчака, написанная П. Н. Зыряновым, в которой вопросы борьбы с красным повстанчеством и обоюдного террора трактуются достаточно убедительно67. Объективно исследованы аспекты белого террора в работе Н. С. Кирмеля и В. Г. Хандорина68.

Однако чаще историки анализируют белый террор с прежних, по сути классовых позиций. Старые идеи о колоссальном белом терроре активно проповедовал П. А. Голуб, тенденциозно привлекавший как известные, так и архивные материалы69. В новейшей книге И. С. Ратьковского, собравшего хронику белого террора, отсутствуют архивные данные, зато некритически использован массив советского лживого пропагандистского материала. Попытка в 2021 году оформить его в единое исследование (с элементами критики ряда советских источников и добавлением некоторых архивных документов) не избавила автора от тенденциозности, преувеличений, повторения ложной информации и архаичного вывода о террористической сути белой власти70.

Созданные Гражданской войной белые правительства хотя логичным образом и тяготели к авторитаризму, основывались все же на правовых принципах71. Так, современные историки отвергают мнение о режиме А. И. Дутова как террористическом72. Характерно, что ни одно антибольшевистское правительство на востоке России не преследовало цели установить тотальный контроль над общественным мнением73. По мнению ряда современных историков, именно Белое движение по преимуществу отстаивало модель либерального государства: «Другое дело, что целый ряд обстоятельств (и не в последнюю роль неуправляемость армии, выливавшаяся в нередкие акты „мщения“ и насилия) не позволил этому варианту общественного развития утвердить себя в России»74.

Необходимо отметить, что частые и жестокие расправы карательных экспедиций с родственниками подпольщиков и партизан, а также всеми, кто признавался подозрительным и нелояльным, сочетались в то же время с откровенно либеральным отношением к красным со стороны многих представителей как гражданских властей, так и силовых структур, особенно в управляемой эсерами Иркутской губернии. Основная часть низовых советских работников и радикально настроенных профсоюзных активистов в 1918 году либо полностью избежала репрессий, либо отделалась штрафами, порками или недолгим заключением. Уцелела и значительная часть экстремистских лидеров руководящего звена.

Как вспоминал управляющий Иркутской губернией П. Д. Яковлев, волостные советы он заменял на земские управы «почти без персональных изменений». Опередив военных, Яковлев создал гражданские следственные комиссии, которые в ближайшие недели освободили всех тех большевиков, за которых мог «хоть кто-нибудь поручиться», причем поручителей (обычно фиктивных) никто не проверял до самого конца 1918 года. Поэтому большинство арестованных в Иркутской губернии уже через три месяца вышло на свободу75. Управляющий Семиреченской областью в 1919 году назначил ряд бежавших из России совдеповцев на административные посты, не проведя их через следкомиссию76.

В Якутии основных большевистских активистов просто выслали за пределы области, а прочие разгуливавшие по Якутску деятели красной уголовщины усердно запугивали население скорым возвращением большевиков77. Пресса сообщала, что разбежавшиеся комиссары осенью 1918 года достаточно свободно чувствовали себя, например, во Владивостоке, где были узнаны Я. Д. Янсон и экс-военком Иркутского военного округа Т. М. Стремберг78. Благовещенская газета возмущалась, что «полумухинское» правительство эсера А. Н. Алексеевского (ушел в отставку с 11 ноября 1918 года) дает возможность оставшимся в городе красным требовать и кричать на площадях, угрожая возвратом совдеповщины, а убийц, на которых показывают родные жертв страшного мартовского погрома, не преследуют якобы «за недостатком улик» и «не розыском»79.

Б. Н. Мельников (впоследствии один из организаторов разведок Генштаба РККА и Коминтерна) был освобожден в декабре 1918 года в Хабаровске. Арестованный в Енисейске подпольщик П. Ф. Москалёв (будущий второй секретарь Бурят-Монгольского обкома партии) с августа по декабрь 1918 года пробыл в Енисейской и Красноярской тюрьмах, после чего оказался освобожден под залог80. Осужденный к смертной казни М. П. Мельников (в 30‐х годах – председатель Камчатского облисполкома) в декабре 1918 года был освобожден из Балаганской тюрьмы на поруки как якобы психически больной. Будущий секретарь Приморского обкома ВКП(б) К. Ф. Пшеницын, арестованный семёновцами в августе 1919 года на станции Маньчжурия КВЖД, в январе следующего года был освобожден за выкуп81. Список уцелевших крупных функционеров РКП(б) очень велик.

Рядовых пленников белые зачастую освобождали в массовом порядке после нескольких недель или месяцев заключения. Чехословаки в начале июня 1918 года отпустили красногвардейцев, взятых в плен под Мариинском, потребовав от рабочих Судженских копей слова, что «освобожденные красногвардейцы не будут, как прежде, заниматься грабежами и насилиями и не будут выступать против идеи народовластия и против чехословаков»82. Большевичка с 1917 года (и будущая легендарная разведчица) Елена-Августа Бердникова, арестованная в Новониколаевске, через два месяца была освобождена, в марте 1919‐го снова задержана и пять дней спустя бежала. Из воспоминаний красногвардейца Е. Новиченко следует, что сдавшиеся в г. Свободном Амурской области отсидели 4,5 месяца в Хабаровской тюрьме, после чего были освобождены83.

Любопытно выглядит эпизод с советским отрядом под руководством Д. И. Бойко-Павлова (будущего партизана), оставленным 4 сентября 1918 года в Хабаровске для охраны его от поджогов и мародерства. На следующий день отряд из 130 уссурийских казаков атамана И. Калмыкова вошел в Хабаровск. Однако только 16 октября отряд Бойко-Павлова был расформирован, сдав 25 винтовок и 20 шашек. В архиве сохранилось и требование отряда к городским властям о выплате жалованья за сентябрь и октябрь, хотя в литературе принята точка зрения, что это уже время жестокого калмыковского террора84. В эти месяцы Калмыков занимался укомплектованием отряда, главным образом за счет красноармейцев, взятых им же в плен или находившихся под арестом, и к началу 1919 года довел численность своего Уссурийского полка до 2 тыс. человек85.

Запретив деятельность большевистских организаций, эсеровские власти на местах фактически оставили многим коммунистам возможность легальной работы в профсоюзах, кооперативных структурах и других подобных учреждениях. Сами эсеры не только практически открыто саботировали многие распоряжения колчаковских властей, но и вели прямую подрывную работу против белых. Через органы кооперации, где густо сидели эсеры, партизаны Восточной Сибири и Дальнего Востока часто получали и продовольствие, и охотничьи боеприпасы86. Полпред ВЧК по Сибири И. П. Павлуновский даже позавидовал конспиративному мастерству эсеров, рассказав в апреле 1920 года подчиненным о том, что видел в архиве Челябинской губЧК «дело об использовании кооперативов эс-эрами для борьбы с Колчаком». «В этом деле, – продолжал Павлуновский, – тактика технического использования [кооперативных] аппаратов была так ясно обрисована, что оно могло бы явиться руководством для нас»87. Репрессии в отношении кооператоров за пособничество коммунистам имели место88, но не были значительными.

После многочисленных внесудебных расправ и массового освобождения арестованных летом и осенью 1918 года количество политзаключенных на востоке страны было невелико и росло умеренно до самой весны 1919 года. В декабре 1918 года в Западной Сибири (Томская и Алтайская губернии, Акмолинская область) в местах лишения свободы находилось 4553 заключенных, считая и уголовных. В конце июня 1919 года в тюрьмах Тобольска содержалось 3 тыс. красных89, преимущественно военнопленных. Развитие партизанщины наряду с разгулом общеуголовной преступности в 1919 году резко увеличило численность арестантов. По данным Главного управления мест заключения, на 30 июля 1919 года в тюрьмах Сибири, рассчитанных на 15 тыс. мест, содержалось 31 903 человека. Из них 8935 были арестованы в связи со свержением советской власти, а 5098 являлись красногвардейцами и красноармейцами. Еще 2,5 тыс. содержались в тюрьмах без указания причины ареста. Таким образом, политические заключенные и военнопленные составляли несколько менее половины арестантов90, причем в значительной своей части не были сибиряками.

Однако, пытаясь оценить количество репрессированных при белой власти в 1918–1919 годах и опираясь при этом на произвольную экстраполяцию скудного статистического материала, Е. Г. Михеенков некорректно оценивает общую численность прошедших через пенитенциарную систему Западно-Сибирского региона – в 100 тыс.91 Обвиняя Колчака в массовых репрессиях и указывая, что за 1919 год через две томских тюрьмы прошло до 6,5 тыс. человек92, Михеенков не подозревает о причине такого оборота: он был достигнут не из‐за лавины арестов, а за счет массового перемещения в Томск заключенных из Тюмени и Тобольска. Даже в ноябре 1919 года, перед эвакуацией Омска, в губернской тюрьме из 894 заключенных политические составляли всего 41%, сходный процент давала и Бийская тюрьма. Но Михеенков, опираясь на статистику лишь Томской тюрьмы, где были сосредоточены почти одни только политзаключенные, выводит из нее крайне завышенные цифры соотношения политических и уголовных для всех тюрем конца 1919 года, причем на одной и той же странице удельный вес политзаключенных западносибирских тюрем оценен сначала в 60–70%, а затем уже в 70–80%93. На деле если он и превышал 50%, то не сильно.

В менее населенной Восточной Сибири количество арестантов в разгар партизанщины также было умеренным: в августе–сентябре 1919 года тюрьмы региона насчитывали до 6 тыс. заключенных, из которых половина концентрировалась в Александровском централе и Иркутской пересыльной тюрьме94, где опять-таки находились прежде всего арестованные из Западной Сибири, Урала и Поволжья. Летом 1919 года в Енисейской губернии заключенных насчитывалось 3200 человек, причем более 60% было арестовано за принадлежность к советской власти и связь с партизанами. В Красноярской тюрьме содержалось 1058 политзаключенных95. Таким образом, цифры арестантов вовсе не свидетельствуют о каком-либо массовом терроре, но при этом следует учитывать уничтожение в 1919–1920 годах нескольких тысяч узников, зачастую не политических, специально переданных семёновцам и унгерновцам для скорой и, по сути, бессудной ликвидации. Также распространенной формой казни были самосуды при конвоировании в тюрьму, замаскированные с помощью формулировки «убит при попытке к бегству».

Что касается расправ с участниками антиправительственных восстаний – восстаний, чья жестокость в Сибири превосходила карательные меры белой администрации96, – то наказания были обычно избирательными (за исключением террора Б. В. Анненкова и других атаманов). Среди белых попадались сторонники социальных чисток, вроде Р. Унгерна, но в целом белые власти, включая военных, использовали террор против военнопленных и участников восстаний, а расправы с заложниками были не столь частыми эпизодами. Изучение фактов белого террора показывает, что в советских данных численность его жертв обычно завышена, иногда на порядок. Архивные фонды региональных структур Общества содействия жертвам интервенции доказывают, что количество погибших от рук белых и интервентов было многократно ниже объявленного в советской прессе97.

В самых активных партизанских регионах погибло заметное число повстанцев и сочувствующих: в Енисейской губернии убито 1170 человек (без Хакасии), в Иркутской – 1789, в Бийском и Рубцовском уездах Алтайской губернии – 1141 и 198. В более спокойной Новониколаевской губернии погибло 579 человек, в насыщенном партизанами Мариинском уезде Томской губернии – 273. Весной 1920 года «секция помощи жертвам контрреволюции» установила, что в 36 волостях Томского уезда убитых белыми насчитывается 175 человек98.

К сожалению, новейшая литература о Гражданской войне продолжает пополняться упрощенными или искаженными оценками. Даже известные историки В. И. Голдин и В. В. Кондрашин, подводя итоги Гражданской войны (в 12‐м томе новейшего академического труда по истории России), использовали традиционный понятийный и парадигмальный аппарат, пытаясь соединить полярные мнения, с очевидным акцентом на советском дискурсе99. С их точки зрения, ВЧК боролась не с обществом, а только с «политическими противниками и контрреволюционными организациями», Сталин неоднократно получает высокую оценку, а общий вывод гласит: Гражданская война «выковала сталинизм как систему, осуществившую жизненно необходимую для подготовки грядущей войны форсированную индустриальную модернизацию». Удивляют и понятийные призраки советского прошлого: «…союз рабочего класса и трудового крестьянства стал одной из причин победы большевиков в войне». Сохранение памяти о противниках большевизма Голдин и Кондрашин не одобряют, ибо мемориалы «создают темы и точки социальных протестов»100.

Массу полезной информации, в том числе персональной, содержит первая многотомная энциклопедия по истории революции и Гражданской войны (2008), но в ней также немало устарелого и ошибочного, унаследованного от советских точек зрения101. Новейшая трехтомная энциклопедия «Россия в Гражданской войне 1918–1922»102 предлагает в целом весьма качественный материал, особенно в части пространных и насыщенных новой информацией биографий, включая многих партизан, однако нередко демонстрирует передачу устаревших и неточных сведений, а также досадное изобилие редакторских промахов, ошибок и опечаток. Статья В. В. Кондрашина «Партизанское движение в Сибири» при всем учете многих достижений современной историографии, подчеркивании в данном движении национального и сословного аспектов, а также влияния уголовно-погромных элементов, повторяет и мифы: «под идейным или организационным воздействием большевиков находилось большинство отрядов» (в реальности преобладали беспартийные либо эсеро-анархистские вожаки. – А. Т.); под контролем 140 тыс. партизан была четверть сибирского населения. И добавляет новые ошибки, вроде «раздвоения» В. П. Шевелёва-Лубкова на Шевелёва и Лубкова103.

В статье о красном и белом терроре И. С. Ратьковский относит на счет большевиков максимум 50 тыс. убитых, но, повторяя необоснованно завышенные оценки В. В. Эрлихмана104, говорит о 300 тыс. жертв белых, хотя данные Общества содействия жертвам интервенции (на июнь 1927 года) гораздо меньше – 111 730 человек – и многими историками считаются сильно завышенными105.

На небольшой авторский коллектив пришлась слишком значительная нагрузка, из‐за чего даже у такого видного специалиста, как В. И. Шишкин, повстанец Н. А. Каландаришвили фигурирует по устаревшей традиции как Каландарашвили (Т. 3. С. 347–348), приведены три версии наименования Крестьянско-рабочей партизанской армии Минусинского фронта (Т. 2. С. 224, 356, 357; Т. 3. С. 356), а ее численность указана в одном месте в 12–13 тыс. бойцов, в другом – в 15 тыс. (Т. 2. С. 224; Т. 3. С. 759–760)106. Сокращение, означающее «полномочное представительство ГПУ», расшифровано как «политическое представительство» (Т. 3. С. 759–760), а Тетюхинский рудник в Приморье фигурирует как Тютеха (Т. 3. С. 723). Статьи Д. И. Рублёва о Н. Каландаришвили, Г. Рогове и Я. Тряпицыне полны неточностей, искажений и умолчаний (Т. 2. С. 70; Т. 3. С. 62–63, 453–454). А С. Е. Лазарев уверяет, что убийца С. Петлюры «выстрелил в него зарядом цианида» (Т. 2. С. 737), хотя такой способ был выбран треть века спустя убийцей С. Бандеры.

Историки анархизма некритически относятся к героям своих исследований и в последние годы выпустили монографии, в которых заметна апология жесточайшего дальневосточного партизана-бандита Я. И. Тряпицына107. А очень авторитетный В. П. Булдаков мимоходом заявил, что «погубили колчаковцев не столько регулярные красные части, сколько сибирские партизаны, не говоря уже о сомнительной помощи чехословаков и союзников»108. Это преувеличение, поскольку главные успехи партизан были достигнуты только после развала белых фронтов под ударами Красной армии.

Другие исследователи до сих пор слепо верят всему, что было опубликовано советской прессой. Омский историк А. А. Штырбул указывает на связь осенью 1921 года повстанческого отряда подъесаула А. П. Кайгородова, действовавшего в Ойротии, с мифическими подпольными белогвардейско-эсеровскими организациями в Улале, Барнауле и Змеиногорском уезде. Также Штырбул – опять-таки ради обозначения связи белых с эсерами – цитирует как подлинное приводимое еще М. Е. Будариным109 «письмо» барона Р. Унгерна сибирскому публицисту и авантюристу В. И. Анучину (весна 1921 года) с предложением последнему возглавить общесибирскую власть110.

Однако многие историки России111, и, в частности, Сибири и Дальнего Востока, активно работают над преодолением устаревших концепций советского прошлого. Особо следует отметить вклад в борьбу с мифологией Гражданской войны на востоке России А. П. Шекшеева (Абакан), Н. С. Ларькова, А. Н. Никитина (Томск), П. А. Новикова и Г. И. Хипхенова (Иркутск), В. М. Рынкова, Д. Г. Симонова, М. В. Шиловского, В. И. Шишкина (Новосибирск), А. В. Мармышева и А. Г. Елисеенко (Красноярск), В. И. Василевского (Чита), Н. А. и Н. Д. Бутениных (Владивосток), Ю. А. Тарасова (г. Свободный Амурской обл.)112. В своей большой итоговой работе, посвященной органам госбезопасности113, А. П. Шекшеев, ранее опубликовавший десятки статей114 и книгу с огромным фактическим материалом о региональном повстанчестве и его активистах, дал ценный материал о взаимоотношениях бывших енисейских партизан и с обществом, и с властными структурами. Три малотиражные монографии Ю. А. Тарасова о партизанах Амурской области, Приамурья и Приморья, появившиеся 10 лет назад, дали свежий и гораздо более точный взгляд на дальневосточную партизанщину, но пока не привлекли внимания исследователей115.

Дальневосточные авторы Н. А. и Н. Д. Бутенины выпустили целый ряд важных статей и определенно заявили о необходимости ставить вопросы изучения партизанского насилия в повестку дня116. Обобщающая статья Н. С. Ларькова и В. И. Шишкина117 в основном не использует критический материал о партизанщине, данный современными авторами, идеализирует повстанцев118, но среди актуальных проблем указывает на необходимость исследования масштабов партизанского террора. Недавно выпущенный С. А. Папковым большой биографический справочник демонстрирует партизанское происхождение значительной части сибирской номенклатуры119. Целый ряд статей по различным аспектам данной темы в последние годы был опубликован и автором настоящей книги, включая биографии 80 партизанских вожаков Сибири и Дальнего Востока120.

Борьба с мифологическими построениями остается остроактуальной, ведь описания хода и следствий партизанщины начали подвергаться сознательным искажениям очень рано. Как показал В. И. Шишкин, уже в 1920 году К. М. Молотов ложно привязывал начало партизанского движения в Сибири к инициативе коммунистов-подпольщиков, благодаря которым к концу 1918 года якобы насчитывалось несколько «фронтов» и отрядов численностью до 15 тыс. бойцов, «питающихся средствами и силами из партии»121. В 1926 году А. А. Ширямов утверждал, что «с первого выстрела» борьба партизан организовывалась коммунистами «на всем протяжении Сибири…»122. Член Сибкрайкома В. Д. Вегман в 1930 году осудительно заявил: в печати все еще держится мнение о стихийности партизанского движения, что большевики «примазались» к этому движению, и отрицающее роль рабочего авангарда как организатора, руководителя и вдохновителя партизанщины123. Тогда же историк А. Ансон (Абов) в установочной статье подчеркивал, что якобы в каждом отряде была «достаточно большая прослойка партийцев, бывших красногвардейцев, рабочих, большевизированных фронтовиков»; а критикуя работы Е. Колосова и особенно В. Эльцина, заявил, что они недалеко ушли от «оценки всего партизанского движения как бандитского»124.

Эта точка зрения сильно повлияла на мемуаристику. В 1932 году приморский партизан Г. М. Шевченко заявил видному историку С. А. Пионтковскому о несогласии с публикуемыми описаниями партизанщины («не так все было»), заметив: «Теперь уверяют[, что] всё партия, партия, а как рассказывал мне Шевченко, когда он начал свое движение[, комиссар] Постышев отказался принимать участие в движении до тех пор, пока у Шевченко не будет хорошего отряда и хорошего снабжения»125. На всю армию Е. М. Мамонтова имелось всего 15–20 большевиков, в иных крупных забайкальских отрядах их совсем не было. Комячейка среди многочисленных тасеевских партизан В. Г. Яковенко оформилась только в ноябре 1919 года126.

Б. З. Шумяцкий, бывший агент Разведуправления РККА в белой Сибири, бойко сочинял фантастику о том, как уже в начале 1919 года подпольщики Новониколаевска установили связь с партизанами Томской, Алтайской и Енисейской губерний, нелегально покупая патроны у интервентов, чтобы потом переправлять их (вместе с директивами ЦК партии) «партизанским отрядам Щетинкина, Кравченко, Плетнёва, Быкова, Зыкова»127 и добиваться «установления большего партийного руководства» над ними128. В реальности Шумяцкий просто воспользовался ликвидацией белыми основной части видных подпольщиков Новониколаевска, чтобы приписать им руководство партизанами.

Историки Н. А. и Н. Д. Бутенины отметили, что в современной литературе региона до сих пор преобладает восходящая к «Краткому курсу истории ВКП(б)» точка зрения на партизанское движение (отряды организовывались большевиками, опирались на рабочих и были за советскую власть)129, зафиксированная и в новейшем академическом труде130. Также Бутениными отмечено, что создание в Приморье партизанского отряда С. Е. Сержантом произошло в момент Тетюхинского (ныне – город Дальнегорск) восстания и никоим образом не осуществлялось большевиками. Сержант в 1932 году вспоминал, что партийцев в этот момент в районе не было, умолчав, что на деле в числе подозрительных лиц повстанцами был арестован коммунист с 1900 года А. А. Ширямов, крупный сибирский подпольный и советский деятель, который после поражения большевиков скрывался под фамилией Михайлов и работал бухгалтером. В нем повстанцы увидели провокатора, и один из помощников Сержанта настаивал на расстреле «Михайлова». Сержант лично переговорил с бухгалтером, а затем направил его в штаб, где тот написал воззвание к населению района131. Но и в современных биографиях Ширямов, успевший выпустить мемуары об упоминаемых событиях132, все так же значится организатором партизанского движения в Приморье133.

Целиком проигнорировано огромное значение партизанщины в разорении края новейшим исследованием о дальневосточном лидере Я. Б. Гамарнике134, хотя столичные историки на это обстоятельство в общем плане уже указали135.

Критикуя традиционную оценку крестьянских восстаний зимы–весны 1919 года против режима Колчака на Дальнем Востоке (согласно которой это было движение среднего и беднейшего крестьянства под руководством пролетариата и коммунистической партии, причем сразу же против интервенции и за советскую власть), Ю. А. Тарасов подчеркивает, что на деле самые крупные восстания произошли в наиболее зажиточных сельских районах края и начинались не под советскими лозунгами, а под лозунгами «народоправия» и Учредительного собрания. Основная масса повстанцев в указанных районах первоначально не только не выступала против интервентов, но и всерьез надеялась на их поддержку или нейтралитет. Наибольшую роль в подготовке и руководстве восстаниями на первых порах сыграли беспартийные лидеры крестьян из числа бывших фронтовиков, а также левые эсеры, эсеры-максималисты и анархисты-коммунисты. Лозунг «За Советскую власть!» стал господствующим среди повстанцев только с марта 1919 года, причем на Дальнем Востоке он означал возвращение к советам образца 1918 года, в которых не было большевистской диктатуры136.

Дальневосточные историки признают, что им еще «не удалось показать девиантное поведение части народа, растущую психопатологию массового сознания, ментальность и психологию масс, – а именно они позволяли „упасть“ или „удерживаться“ у власти той или иной политической верхушке»137. Развивает тему партизанщины недавняя книга В. Г. Хитрого, которая отмечает среди партизанских методов войны террор, взятие заложников, экспроприации, а также фиксирует перерождение ряда отрядов в бандитские138. Однако малоисследованными остаются, к примеру, проблемы участия в революционных процессах криминальной прослойки населения, столь заметной в Сибири и особенно на Дальнем Востоке.

Наконец, недавняя книга В. С. Земцова без обиняков провозгласила: «Давно назрела необходимость по-иному подойти к оценке роли партизанского движения и их вожаков на Дальнем Востоке… сказать о многих негативных явлениях, связанных с преувеличением их места в защите буфера, зачастую соседствующих с открытым неповиновением власти, командованию НРА, иждивенчеством, проявлением бесчинств к местному населению и махрового бандитизма»139. Книга Земцова написана на редкость безграмотно, с массой ошибок и чисто партийно-советским языком. Однако насыщена она такими яркими архивными документами, благодаря которым не умеющий связать двух слов военный историк в ряде оценок выглядит гораздо прогрессивнее, чем его профессиональные дальневосточные коллеги вроде Б. И. Мухачёва и Ю. Н. Ципкина, и идет при освещении ситуации в ДВР куда дальше этих известных исследователей.

Важным представляется появление книги Ю. П. Соловьёва об истинном облике РККА140. В ней рассказано о принципе отрицательного отбора военных кадров в пробольшевистские вооруженные формирования – для создания армии карателей, которой, в целях осуществления мести, официально позволялись «общепринятые для красноармейцев сценарии ареста, грабежа, мародерства, убийства, погрома». Показано также, что и в 1919, и в 1920 годах все эти навыки были вполне актуальны для «регулярных» красноармейцев, которые свой устоявшийся поведенческий инструментарий «обратили против самих большевиков, оставшись при этом по образу действий и мировоззренчески все теми же красными карателями»141.

В исследованиях общего характера проблематика партизанского насилия проработана весьма поверхностно. В. Л. Телицын в монографии о крестьянском бунте, доказав, что это бунтарство не сводилось к классовой борьбе, а было результатом переплетения рационального восприятия событий с многообразными иррациональными мотивами, уделил партизанщине периода белой власти минимальное внимание142. В. П. Булдаков в «Красной смуте» дал ценный документальный материал о краснопартизанских бесчинствах143. Также он плодотворно исследовал феномен революции в парадигме «красной смуты», выдвигая концепцию буйства черни, затопляющей левым экстремизмом всё и вся. Автор выделяет иррациональные причины варварски жестокого поведения людей, в связи с чем, по его определению, «в данной работе на передний план выступают эмоции, иллюзии, поверья, страсти». В интересующей нас партизанщине хорошо видно то «буйство „коллективного бессознательного“», которое ряд западных исследователей и В. П. Булдаков наблюдают в русской революции, выводя на первый план особое, болезненное состояние психики и ментальности больших масс людей. Булдаков проницательно отмечает, что если «на Западе преходящий психоз толпы означал возвращение пришедших в себя бунтарей к индивидуальному началу, то в „красной смуте“ он был возвращением к традиционной патриархальной общине, которая сама квазитолпа»144. Предпосылки стихийного террора, его применение в годы Гражданской войны описаны автором на внушительном, в том числе архивном, материале.

Ряд интересных, современно выглядящих положений о партизанщине периода Гражданской войны изложили в своих новейших статьях и монографиях О. М. Морозова145 и А. В. Посадский146. Темы революционного подполья и террора, психологии белых и красных новаторски представлены в яркой монографии Т. Ф. Ермоленко и О. М. Морозовой «Погоны и будёновки: Гражданская война глазами белых офицеров и красноармейцев»147, опирающейся на богатый архивный материал и затронувшей эпизоды, относящиеся к Сибирскому региону.

В рамках крупного исследовательского проекта А. В. Посадского «Народные вожаки 1918–1922 годов» журнал «Клио» опубликовал материалы заочного круглого стола, в котором 26 авторов представили мнения относительно способов исследования и возможностей интерпретации той весьма неоднородной и отличающейся по регионам среды, которую образовали вожди атаманского типа – люди, выдвинувшиеся снизу в условиях Гражданской войны и сумевшие возглавить пореволюционные массы148. Отметим, что вожди атаманского типа при демонстрации лояльности очень активно использовались до середины 30‐х годов в сфере спецслужб, где были востребованы волевые личности с организаторскими способностями, имевшие боевой опыт и сноровку в истреблении врагов режима.

Последние обобщающие работы о сибирской партизанщине достаточно определенно, но кратко говорят о ее деструктивном начале. Так, Н. С. Ларьков отмечает: «Стихийный крестьянский анархизм содержал в себе элементы отрицания всякой власти вообще, нередко выливался в акты самосудов, бессмысленных разрушений, грабежей, а иногда и настоящих погромов. <…> Немалый вклад в усиление стихийности, в дезорганизацию партизанского движения вносили деклассированные и уголовные элементы»149. В новейшей коллективной монографии о крестьянском протесте периода революции и Гражданской войны �