Уроки истории. Закономерности развития цивилизации за 5000 лет
Эту книгу хорошо дополняют:
10 лидеров, которые объединили мир
Джеффри Гартен
История Сингапура (1965–2000)
Ли Куан Ю
Как институты определяют нашу жизнь
Александр Аузан
Миф о свободной торговле и секретная история капитализма
Ха-Джун Чанг
О смелости, воображении и становлении современного Израиля
Шимон Перес
Информация от издательства
Издано с разрешения Simon & Schuster, Inc.
На русском языке публикуется впервые
Книга рекомендована к изданию Ярославом Поночовным, Филиппом Астраханцевым и Юрием Шеметило
Дюрант, Уилл
Уроки истории. Закономерности развития цивилизации за 5000 лет / Уилл Дюрант, Ариэль Дюрант; пер. с англ. Арсений Черный. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2020.
ISBN 978-5-00146-309-2
Собрание эссе двух выдающихся мыслителей нашего времени, охватывающее более 5000 лет истории человечества.
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© 1968 by Will and Ariel Durant
© 1996 by Monica Ariel Mihell and Will James Durant Easton
© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2019
Вступление
Чтобы сыграть заключительный аккорд, сначала необходимо проиграть вступление. Окончив на 1789 годе нашу «Историю цивилизации» и окинув взглядом все десять томов[1], мы все больше укреплялись во мнении о необходимости нового издания с исправлением ошибок и неточностей — как фактических, так и типографских. За время работы над переизданием у нас накопилось изрядное количество заметок, набросков и комментариев, по тем или иным причинам в основной текст не вошедших, — в них мы пытались прояснить настоящие и возможные грядущие события и рассмотреть природу человека и государства. (Ссылки в тексте на тот или иной том «Истории» носят не обязательный, но поясняющий характер.) Покуда работа над текстом не была окончена, мы всеми силами старались воздержаться от вынесения собственных суждений, однако, несомненно, наш взгляд на события и действующие лица в любом случае определялся выбором примеров. В результате всего перечисленного появилось настоящее собрание наших эссе. В них мы подчас повторяем и самих себя, и тех, кто высказывал те же идеи до нас; тем не менее смеем заметить, что нашей целью была вовсе не оригинальность, а всесторонний охват не наших личных прозрений, но исторической совокупности человеческого опыта.
Спешим в очередной раз искренне поблагодарить за поддержку и помощь нашу любимую дочь Этель.
Уилл и Ариэль Дюрант
Глава 1. О сомнениях
Подходя к конечной точке своих исследований, историк встречается с рядом непростых вопросов. Был ли в твоей работе прок? Было ли в ней что-либо еще помимо увлекательного изложения взлетов и падений тех или иных народов и пересказа «преданий о смерти королей»[2]? Удалось ли узнать что-то новое о человеческой природе или случайный прохожий на улице, не читавший твою книгу, знает о проявлениях оной ровно столько же? Пролил ли ты хоть немного света на события настоящего? Вынес ли ценные наставления, благодаря которым мы укрепимся в наших решениях и поступках? Указал ли, как лучше подготовиться к грядущим превратностям и невзгодам? Нашел ли ты в событиях прошлого то, что поможет предсказать судьбу людей или государств? Быть может, в конце пути все же выяснится, что «у истории нет никакого смысла»[3] и она ничему нас не учит? А что если все наше богатое прошлое было лишь утомительной чередой ошибок, которые нам предначертано повторить с еще большим размахом?
Подчас так и кажется: нас захлестывают волны сомнений, и мы рискуем бесславно пойти ко дну. И все же давайте разбираться: знаем ли мы на самом деле, каким было прошлое, о котором мы говорим, или же история — эдакая «басня», о сюжете которой мы так и не можем «договориться»[4]? Без сомнения, наше знание прошлого всегда неполно и, вероятно, неточно; оно омрачено то двусмысленностью свидетельств, то предвзятостью самих свидетелей, а порой искажено в угоду нашим религиозным или патриотическим устремлениям. «Большая часть истории — гадание; остальное — предрассудки»[5]. Даже если историк вознамерился быть абсолютно беспристрастным по отношению к своей стране, расе, конфессии или классу, он все равно выдаст себя — в первую очередь выбором материала для исследования, да и манерой говорить о предмете. «Историк всегда стремится к упрощению: он любит иметь дело с небольшим количеством легко обрабатываемых фактов и в спешке отворачивается от огромного количества живых людей и событий, всю сложность взаимосвязей и действий которых он никогда не сможет ни описать, ни постичь»[6]. Опять же, с ускорением развития, со всеми произошедшими переменами наши выводы — от изучения прошлого до прогнозов на будущее — становятся все более и более категоричными и потому рискованными. В 1909 г. Шарль Пеги[7] утверждал, что «за последние тридцать лет мир изменился больше, чем со времен Христа»[8]. Пожалуй, какой-нибудь молодой физик в наши дни прибавил бы к этому, что с 1909 г. в его области знаний стало известно больше, чем за все предшествующие столетия. Каждый год, а порой — например, во время войны — каждый месяц совершаются открытия, появляются изобретения, вводятся в оборот новые методы, что требует свежего взгляда и новых моделей поведения. Более того, мы все яснее видим, что как в проводимости металлов, так и в образе жизни людей принимает участие элемент случайности, а быть может, и свободы. Ныне мы уже не столь уверены, что атомы и еще более мелкие частицы всего сущего в будущем начнут вести себя так же, как в прошлом. Электроны, подобно Господу в известном гимне Купера, «изыскивают тайные пути, творя свои дела»[9]. Что уж говорить о людях, черты характера которых или же случайные обстоятельства могут в одночасье нарушить равновесие политических сил, как произошло, например, в 323 г. до н. э., когда Александр Македонский взял да и напился до смерти и вся его огромная империя рухнула; или когда во время Семилетней войны Фридрих Великий вместе со всей Пруссией стоял на краю пропасти и лишь внезапная смена власти на русском престоле уберегла и короля, и державу от катастрофы.
Совершенно очевидно, что описание исторических событий[10] не может быть научной дисциплиной. Оно является лишь ремеслом, родом искусства и философии: ремеслом — добывания фактов, искусством — привносить порядок в их разрозненный и бессмысленный ворох, философией — ищущей в них прозрения о будущем. Людям свойственно верить и надеяться, что «настоящее — это развернувшееся в действии прошлое, а прошлое — это развернутое для понимания настоящее»[11]. В философии мы предпринимаем попытку выхватить и понять часть в свете целого; в «философии истории» пытаемся разглядеть в свете прошлого момент настоящего. Нет сомнения, что в обоих случаях перед нами стоит задача, превосходящая человеческие возможности, поскольку бесконечная перспектива — оптическая иллюзия. Ведь мы не знаем результатов человеческой истории; мы даже едва знакомы с ее истоками — вероятно, существовало множество цивилизаций до шумерской и египетской! Поэтому мы вынуждены обходиться фрагментарным знанием и временно примириться с необходимостью оперировать вероятностями. В истории, как и в естественных науках или политике, все закономерности и формулировки могут быть опровергнуты[12]. «История открыто смеется над любой попыткой заковать свободное ее течение в рамки теоретических концепций или умозрительных закономерностей; история свирепым ураганом расшвыривает все наши обобщения, рушит устанавливаемые нами правила; история, подобно барокко, всегда неупорядоченна и причудлива»[13]. Пожалуй, исходя из подобного определения, мы сможем достаточно почерпнуть из истории, чтобы терпеливо переносить тяготы действительности и с уважением относиться к заблуждениям друг друга.
Человек — лишь миг астрономического времени, гость, ненадолго пришедший на просторы нашей планеты, но в то же время это представитель своего вида и рода, своей расы; это его тело, характер, умственные способности; он член семьи и общества, богоискатель или богоборец, верующий или неверующий; он часть экономической системы, возможно, что и гражданин или же военнослужащий — а значит, он действующее лицо (а также предмет исследования) соответственно астрономии, геологии, географии, биологии, этнологии, психологии, этики, религии, экономики, политики и военного дела. Что же может добавить от себя история о природе, нынешнем положении и дальнейших перспективах человека? Сжать тысячи и тысячи столетий человеческой истории до сотни страниц выводов, сотканных из гипотез и допущений, — занятие весьма сомнительное, достойное сущего дурака[14]. А потому — продолжим.
Глава 2. О Земле и истории
А теперь давайте, опираясь на тревожную двойственность истории, определим ее как фиксацию событий прошлого. В масштабах Вселенной человеческая история — лишь краткий миг, и этим она учит нас скромности. В любой момент какая-нибудь комета может пролететь совсем рядом с нашей крошечной планетой, играючи заставив ее в агонии вращаться вспять или попросту испепелив своим жаром всех людей, словно попавшихся в мухоловку насекомых. Или нашей планете повстречается небольшой улыбчивый астероид, мимоходом, по касательной, заглянувший поздороваться — подобно тому, как полагают многие ученые, который встретился ей пару астрономических мгновений назад, — и принесший с собой конец, полный страданий и мук. Мы принимаем все эти возможности и гордо обращаемся к космосу словами Паскаля: «Но пусть Вселенная и раздавит человека, он все равно будет выше своего убийцы, ибо он знает, что умирает, и знает превосходство Вселенной над ним. Вселенная ничего этого не знает»[15].
История, таким образом, является «служанкой», подразделом геологии. Каждый день море захватывает новый кусок суши или же часть суши оползает в море; города исчезают в толщах воды, и тонущие соборы оглашают окрестности грустным прощальным звоном. Повинуясь тревожному ритму эрозии, то воздвигаются, то проваливаются целые горы; реки, поднимаясь, выходят из берегов или пересыхают, а то и вовсе начинают течь вспять; цветущие долины обращаются в пустыни, а перешейки — в проливы. Геолог опытным взглядом смотрит на поверхность нашей планеты как на нечто непостоянное и изменчивое; человек на ней подобен утопающему Петру, пытавшемуся по волнам подойти к Христу.
Климат сегодня уже не столь жестко контролирует нас, как считали Монтескьё и Бокль[16], но все же накладывает свои ограничения. Впрочем, человек, благодаря своей изобретательности, часто может обойти подобные препятствия: к примеру, мы научились орошать пустыни и поддерживать температуру и влажность воздуха в Сахаре, сравнивать с землей и преодолевать горы, высаживать виноградники на холмах. Мы даже можем выстроить плавучий город, чтобы пересечь океан, или построить гигантскую металлическую птицу для воздушных перелетов. Однако торнадо может за час обратить в руины город, отстраивавшийся веками, а айсберг — перевернуть или распороть на лоскуты плавучий дворец, отправив тысячу праздных гуляк изучать, что же скрывается под его верхушкой. Или, скажем, дожди вдруг становятся чрезвычайно редки, и вот цивилизация Центральной Азии уже погребена в песках; или, наоборот, дожди бушующими потоками низвергаются с небес, и непроходимые джунгли душат цивилизацию Центральной Америки. Представим скачок средней температуры в благополучных странах на 20 °C, и весь цивилизованный мир вновь погружается в полулетаргическое, дикое состояние. Полмиллиарда жителей субтропических стран размножались со скоростью насекомых, однако изнурительная жара легко швырнула их к ногам завоевателей из более щадящих климатических зон. Люди, поколение за поколением, учились все лучше и тщательнее понимать и обрабатывать землю, но им было суждено лишь удобрить ее.
География — матрица истории, ее кормящая мать, дом, взрастивший и воспитавший ее. Реки, озера, оазисы и океаны испокон веков притягивали к своим берегам поселенцев, поскольку вода дает начало всякой жизни, в том числе городской, а также транспортной и торговой. Египет был, по определению Геродота, «даром Нила», а народы Месопотамии создали успешные цивилизации в Междуречье — меж двух полноводных рек. Индия — верная дочь Инда, Брахмапутры и Ганга. Китай обязан существованием (и связанными с ним бедами) своим великим рекам, имеющим привычку периодически бушевать и затапливать все на своем пути. Италия облюбовала живописные долины Тибра, Арно и По. Дунай взрастил на своих берегах австрийскую культуру, Эльба и Рейн — германскую, а Рона, Луара и Сена — французскую. Пустынные оазисы питали Петру и Пальмиру.
Когда греков стало слишком много для того, чтобы всем им дружно жилось в единых границах, они начали основывать колонии вдоль побережья Средиземного моря (теснясь «словно лягушки вокруг болота», по словам Платона[17]), а затем и Черного. С тех самых пор, на протяжении двух тысячелетий, начиная с битвы при Саламине в 480 г. до н. э. и заканчивая разгромом Непобедимой армады в 1588 г., северные и южные берега Средиземного моря были предметом раздора между стремящимися к владычеству белыми людьми. Но почти в то же время — с 1492 г. — морские открытия Колумба и Васко да Гамы призвали всех потягаться силами с Океаном. Важность средиземноморских торговых путей была поставлена под сомнение: Генуя, Пиза, Флоренция и Венеция постепенно пришли в упадок; вскоре стал клониться к закату и весь европейский Ренессанс. Цивилизация взяла курс на Атлантику, вскоре распространившую свое влияние на добрую половину земного шара; «На запад путь империи лежит», — чутко уловил веяния времени Джордж Беркли в стихотворении, написанном в 1726 г. Но что же дальше? Ляжет ли этот курс и далее через Тихий океан? Принесет ли он европейские и американские торгово-промышленные практики в Китай, как ранее наводнил ими Японию? Не обернется ли освоение плодородным и обильным Востоком новейших технологий Запада упадком последнего?
Развитие самолетостроения вновь заставит нас перерисовать карту цивилизаций. Торговые пути станут все менее зависимы от рек и морей, а грузы и людей все чаще будут доставлять по воздуху. Такие страны, как Англия и Франция с их обширными морскими границами, будут терять накопленное годами кропотливой работы коммерческое преимущество. Россия, Китай и Бразилия, всегда страдавшие от громадности собственных территорий и потому малой доступности побережий, компенсируют это неудобство за счет воздушного транспорта. Приморские города потеряют существенную долю доходов от транспортировок грузов с корабля на поезд и наоборот. Когда море окончательно уступит свое могущество воздуху, перед нами развернется очередная историческая революция.
С развитием технологий ослабевают географические факторы. Характером местности задается ее пригодность для сельского хозяйства, добычи угля или руды, развитой торговли и прочего, однако лишь богатое воображение и смелая инициатива лидеров и правителей, а также их усердных последователей может превратить возможности в реальность. Только наличие подобного слаженно работающего механизма (как, скажем, в современном Израиле) дает возможность культуре раскрыться и обрести подлинное величие, несмотря на тысячи преград. Именно человек, а не земля творит цивилизацию.
Глава 3. О биологии и истории
История — фрагмент биологической картины мира: жизнь человека — частный случай страдания морских и сухопутных организмов на нашей планете. Гуляя летним днем в лесу, мы наблюдаем мириады бегающих, прыгающих, лазающих, ползающих, летающих и иных существ. При нашем приближении все они стремятся скорее спрятаться: птичья стая россыпью взмывает в небо, рыбы расплываются кто куда. В такие минуты неожиданно ясно осознаешь, что наш род — лишь опасное меньшинство среди населяющих планету живых существ; мы ощущаем себя так, как, очевидно, видят нас все эти в тревоге попрятавшиеся зверьки, — чужаками, без ведома и приглашения вторгшимися в их дом. И тогда вся история и все достижения человечества вплетаются в общую историю всего живого; наша экономическая конкуренция, стремление к дружбе и любви, голод, страдания и войны — все это сродни тому, что борется, ищет, сражается и страдает под поваленным деревом, в пруду, среди листвы и ветвей.
Отсюда следует, что законы биологии представляют собой фундаментальные уроки истории. Мы — фигуранты эволюции, приговоренные к борьбе, в которой выживают сильнейшие. Если кто-то перестает участвовать в процессе и прекращает борьбу, он не погибает за счет того, что индивида защищает группа; сама же группа обязана в целях собственного выживания и выживания своих членов бороться непрестанно.
Итак, первый урок, который биология преподносит истории, заключается в следующем: жизнь — это соревнование, то есть всеобщая ревность по отношению к жизненно важным ресурсам. Когда еды вдоволь, оно протекает мирно, если же ртов становится больше, чем ложек, — принимает жестокие и кровавые формы. Животные поедают друг друга без зазрения совести; цивилизованные люди истребляют себе подобных в установленном законом порядке. Сотрудничество вполне возможно и способствует общественному развитию. Однако это происходит за счет того, что оно также является инструментом и формой соревнования: мы сотрудничаем в рамках нашей группы — семьи, сообщества, клуба, церковной общины, партии, расы, народа и так далее — в целях ее усиления в соревновании с другими группами. Соревнующиеся между собой группы обладают теми же качествами, что и входящие в них индивиды: жаждой накопления и наживы, воинственностью, предвзятостью, тщеславием. Наши государства — это мы же, рассмотренные в огромное увеличительное стекло, и потому они функционируют таким же образом, как и мы, лишь резче и ярче прорисовывая, благодаря гигантскому масштабу, злое и доброе в нас. Это мы жаждем наживы, мы алчны, мы желаем войны, потому что в наших жилах течет память тысячелетий погонь и схваток ради выживания ради того, чтобы насытиться сейчас же из страха, что в скором времени этого больше сделать не удастся. Война — способ насыщения народов. Она до предела развивает сотрудничество, поскольку является предельной формой соревнования. Покуда наши государства не станут членами одной большой группы, стремящейся их защитить, они всегда будут вести себя подобно соперничающим охотничьим кланам.
Второй урок: для выживания организма или группы необходима селективность, или отбор. Соревнуясь за пропитание, партнера или влияние, некоторые организмы преуспевают в этом, другие же терпят неудачу. К схватке за существование одни подошли более подготовленными, чем другие. По причине того, что Природа (будем подразумевать под этим понятием совокупность всей жизни на планете) не слишком внимательно читала Декларацию прав человека, все мы рождаемся на свет не свободными и не равными: мы с самого начала заключены в темницы физиологической и психологической наследственности, обрядов и традиций групп, к которым принадлежим. Мы совершенно в разной степени наделены физическими и умственными способностями, личностными качествами и чертами характера. Природа очень любит разнообразие, поскольку оно помогает осуществлять отбор, а с ним — эволюцию. Поэтому даже между однояйцевыми близнецами обнаружатся сотни различий и никогда не найдется двух абсолютно идентичных капель воды.
Неравенство — не только естественное, наследуемое от рождения качество; оно также приобретается и увеличивается по мере развития цивилизации. Наследуемое неравенство порождает неравенство искусственное и социальное. Любое изобретение или открытие совершается неким отдельным, выдающимся человеком (или группой) и призвано усилить сильное или же еще более ослабить слабое. Экономическое развитие распределяет людей — согласно их навыкам и способностям — исполнять ту или иную функцию, закрепляя их неравноценность для группы. Если бы были досконально известны качества и возможности всех живущих людей, из них можно было бы с легкостью отобрать примерно 30% тех, чьи совокупные качества и возможности перекрывали бы таковые у оставшейся части. Жизнь и история заняты именно этим, проводя свой план в жизнь путем великой и жесточайшей несправедливости, напоминающей Бога Жана Кальвина[18].
Природа смеется над нашими утопическими союзами, основанными на принципах «свободы и равенства», ведь свобода и равенство — вековечные и заклятые враги: успех одного означает неминуемый крах другого. Дайте людям полную свободу, и их природное неравенство возрастет практически в геометрической прогрессии, как было, например, когда в Англии и Америке в XIX столетии вовсю пропагандировались идеи laissez-faire (лесе-фэр)[19]. Чтобы справиться с ростом неравенства, необходимо принести на жертвенный алтарь свободу, как случилось в России после 1917 г. Впрочем, неравенство возрастает, даже будучи притесняемо: лишь находящийся за чертой бедности жаждет равенства, уверенный же в своих превосходящих силах и возможностях вожделеет свободу. Верх в конце концов одерживают превосходящие силы. Утопии равенства обречены на неудачу биологически, и лучшее, на что может рассчитывать доброжелательно настроенный к людям философ, — это условное равенство, даруемое законом и общей образовательной системой. Таким образом, общество, дающее шанс развиться и проявиться всем потенциальным способностям своих членов, получит серьезное конкурентное преимущество перед другими во всеобщей борьбе за выживание, которая, с учетом влияния прогресса на уменьшение расстояний, будет обретать все более и более ожесточенный характер.
Третий урок таков: и организмы, и группы — строго говоря, все живое — обязательно должны производить себе подобных; в противном случае они не представляют для Природы никакого интереса и попросту вымрут. Природа страстно жаждет количества как необходимой предпосылки для отбора наивысшего качества. Природе по нраву обильные помёты, доставляющие ей удовольствие лицезреть борьбу за выживание самых упорных индивидов. Без сомнения, она с большим воодушевлением следит за тем, как тысячи сперматозоидов, все как один, спешат оплодотворить одну яйцеклетку. Природа намного более заинтересована в видах, нежели в конкретных индивидах, и потому не усматривает большой разницы между цивилизацией и варварством. Ее мало тревожит, что быстрый рост рождаемости зачастую сопровождается весьма низким уровнем культурного развития, в то время как спад является признаком высокоразвитой цивилизации. Природа (здесь подразумевается процесс рождения, вариативности, соревнования, отбора и выживания) хлопочет о том, чтобы народы с низким уровнем рождаемости периодически отрезвлялись под воздействием плодовитых и жизнеспособных групп. Галлы пережили германское нашествие при помощи римских легионов во времена Цезаря — а также английских и американских в наши дни. После падения Рима в Галлию пришли франки, где основали государство Францию; если бы Англия с Америкой пали, то Франция, где уровень рождаемости остановился на показателях XIX в., вполне могла снова оказаться захваченной.
На случай, если людей станет чрезмерно много, у Природы, чтобы прокормить всех, есть три товарища, служащие ей для восстановления равновесия: голод, эпидемия и война. В знаменитом «Опыте о законе народонаселения» (1798) Томас Мальтус[20] указывает, что без этих периодических встрясок уровень рождаемости уже давно превысил бы уровень смертности и появление такого количества голодных ртов свело бы на нет любой успех пищевой промышленности. Несмотря на то что Мальтус был священником и вообще добрым человеком, он все же отметил, что фонды помощи и поддержки способствуют ранним бракам и безответственным беременностям среди необеспеченных слоев, что еще более осложняет дело. Второе издание своего труда (1803) он снабдил советом воздержаться от соития, если не планируется зачатие, осудив, однако, прочие методы контроля рождаемости. Мало, впрочем, надеясь на то, что его благочестивый совет услышат и воспримут, он предсказал, что численное равновесие между ртами и количеством пропитания в будущем станет поддерживаться голодом, эпидемиями и войной.
Однако развитие сельского хозяйства и методов контрацепции в XIX в. опровергли прогноз Мальтуса: в Англии, США, Германии и Франции количество продовольственных ресурсов успешно соответствовало темпам рождаемости, а повышение уровня жизни положительно сказалось на возрасте вступления в брак и размерах семьи. Увеличение потребителей отозвалось увеличением производителей: новые «руки» стали обрабатывать новые земли, обеспечивая нужное количество продовольствия. Недавний пример того, как Канада и Соединенные Штаты экспортировали миллионы бушелей[21] зерна при отсутствии даже малейшего намека на голод или эпидемию, пожалуй, является ответом Мальтусу от лица самой жизни. Если бы существующие сельскохозяйственные знания применялись повсеместно, наша планета смогла бы прокормить и население вдвое большее против нынешнего.
Мальтус, естественно, ответил бы возражением, что эти меры лишь отсрочивают неизбежную катастрофу. Известны пределы плодородности почвы, и любое улучшение сельскохозяйственных технологий рано или поздно будет сведено на нет уровнем рождаемости, превысившим уровень смертности. Параллельно с этим развитие медицины, улучшение санитарных условий и распространение благотворительности лишают смысла и закон селективности, помогая выживать тем, кто неспособен к воспроизводству, — а между тем их число продолжает увеличиваться. Стоит надеяться, что расширение производства, урбанизация, развитая система образования и повышение уровня жизни произведет на страны, угрожающие ныне миру своими темпами рождаемости, тот же эффект, что в свое время на Европу с Северной Америкой. А пока баланс между производством и воспроизводством лишь ожидается, наиболее гуманно было бы разнести по этим странам весть о новых средствах контрацепции. В идеале деторождение должно стать привилегией здоровья, а не побочным продуктом сексуального просвещения.
Известны ли доказательства того, что контроль над уровнем рождаемости пагубно сказывается на генетике и, соответственно, понижает уровень интеллектуального развития народа, осуществляющего такой контроль? Судя по всему, к этой мере скорее прибегали более интеллектуально развитые люди, чьи устремления просветить население перечеркивались обильным потомством тех, кого наставить на путь истинный не удалось. Однако же большая часть совокупности качеств, которую мы называем интеллектом, есть результат самостоятельного образования, использования возможности получить тот или иной опыт и так далее. Доказательств же тому, что подобные интеллектуальные приобретения передаются генетически, у нас нет. Даже детям докторов наук приходится учиться вместе со всеми остальными, совершать типичные ошибки, зубрить правила и постигать разные — измы. Также мы не имеем возможности оценить, какой потенциал скрывается в хромосомах больных или родившихся в бедных семьях детей. С биологической точки зрения вполне возможно, что физические качества, здоровье человека, полученные при рождении, обладают большим весом по сравнению с его интеллектуальным генетическим багажом; Ницше, к примеру, считал, что лучшая немецкая кровь течет в жилах крестьян. С точки зрения биологии он был, вероятно, прав: философы — вряд ли наиболее подходящий материал для создания новой «расы».
Контроль над уровнем рождаемости сыграл свою роль и в античной истории. К примеру, Юлий Цезарь объявил, что многодетные семьи получат награду, а бездетным женщинам отныне запрещено пользоваться для передвижения носилками и надевать драгоценности. Ту же кампанию 40 лет спустя (и так же неудачно) будет вести и император Август. Контроль рождаемости вновь вышел на первый план, когда численность переселившихся германцев, греков и семитов сравнялась с населением всей Италии[22]. Вполне вероятно, что подобное изменение этнического состава также внесло свою лепту в ослабление общего желания проявить стойкость и сопротивление как некомпетентному управлению, так и атакам на само государство извне.
Низкий уровень рождаемости среди англосаксонского населения Соединенных Штатов Америки уменьшил их экономическое и политическое влияние; в то же время высокие темпы рождаемости среди католических семей страны позволяли прогнозировать, что к 2000 г. Римско-католическая церковь станет доминирующей политической силой как на муниципальном, так и на общегосударственном уровне. Схожим образом католичество восстанавливается в правах во Франции, Швейцарии и Германии; родные земли Вольтера, Кальвина и Лютера в скором времени вполне могут вернуться в лоно папской церкви. Таким образом, уровень рождаемости, как и война, способен влиять на конфессиональные вопросы, подобно тому как поражение арабского войска в битве при Пуатье в 732 г.[23] удержало Францию с Испанией от того, чтобы сменить Библию на Коран, дабы более организованные, добропорядочные и многодетные католики могли потом положить предел Реформации и Просвещению. История — воистину лучший в мире юморист.
Глава 4. О расах и истории
На нашей планете проживает примерно 2 миллиарда цветного населения и около 900 миллионов белого[25]. Тем не менее, когда граф Артюр де Гобино[26] объявил в «Опыте о неравенстве человеческих рас», что род человеческий на самом деле соткан из разных расовых лоскутьев, обладающих от рождения совершенно разными физическими и ментальными свойствами и даже чертами характера. Это произвело настоящий фурор среди бледнолицего населения. Превыше всех прочих Гобино ставил расу «арийцев».
Все, что есть на земле великого, благородного, плодотворного, что составляет такие человеческие творения, как наука, искусство, цивилизация, — все это происходит из одного корня, из одной идеи, принадлежит к одному семейству, различные ветви которого правили во всех обитаемых уголках вселенной.
<…>
Вот чему учит нас история. Она показывает, что всякая цивилизация берет начало от белой расы и ничто не может долго продержаться без ее участия, что общество может быть великим и процветающим лишь в той мере, в какой оно сохраняет сотворившую ее благородную группу, и что сама эта группа принадлежит к самой развитой ветви нашего рода[27].
Подъем цивилизации нельзя объяснить сугубо ландшафтом и климатом, утверждал Гобино: плодородные земли близ крупных рек, взрастившие великие цивилизации Древнего Египта или Междуречья, не сделали того же, скажем, для индейцев в Северной Америке. Нельзя приписывать заслугу цивилизации и какому-либо конкретному строю, поскольку успеха добивались абсолютно разные, порой совершенно полярные политические системы вроде египетской монархии и афинской демократии. Таким образом, единственное, что оставалось везде и всегда и чему цивилизации обязаны своими взлетами и падениями, — врожденные расовые качества и свойства людей. Далее Гобино говорит о вырождении цивилизации, то есть ее постепенном закате и окончательном упадке, уточняя: «Народы деградируют лишь в результате и пропорционально степени смешения их кровей»[28]. Зачастую так происходит в результате смешанных браков между сильными представителями расы захватчиков и более слабыми — расы захваченной. Таким образом, демонстрируется превосходство белых людей, населивших Соединенные Штаты и Канаду (не вступавших в браки с индейцами), над белыми в Латинской Америке (охотно вступавшими). О равенстве рас, о том, что «все люди братья»[29], склонен говорить лишь тот, кто сам — плод такого «надломленного древа». Человек, обладающий сильным и мужественным характером, всегда печется о своей расе, инстинктивно отвергая саму возможность вступить в брак с представителем другой расовой группы.
Чуть позже, в 1899 г., Хьюстон Чемберлен[30] — англичанин, всю жизнь проживший в Германии, — издал на немецком языке работу, озаглавленную «Основания XIX столетия», в которой он прослеживал созидающую мощь от арийской расы к тевтонцам. «Истинная история начинается в тот миг, когда германцы сильной рукой берут наследие древности»; лицо Данте Чемберлен находит типическим, характерно германским; он безошибочно улавливает германские нотки у апостола Павла в Послании к Галатам и, хотя и не имеет абсолютной уверенности в том, что Спаситель был также германцем, но все же указывает, что «тот, кто утверждает, что Христос был евреем, либо невежествен, либо лжив»[31]. Современники, даже не согласные с такой точкой зрения, весьма сдержанно и корректно пытались ему возразить, постоянно оговариваясь при этом; Трейчке[32] и Бернгарди[33] признавали, что немцы — величайший из народов современности, Вагнер наполнил этой теорией свою музыку; затем Альфред Розенберг провозгласил германскую кровь и почву вдохновителями «мифа XX в.»[34]. Все это способствовало приходу к власти в Германии Адольфа Гитлера, развязавшего в Европе кровавую бойню.
Американец Мэдисон Грант в изданной в 1916 г. работе «Конец великой расы» заявил, что заслуга в создании цивилизации принадлежит родственной арийцам расовой ветви, которую он называл «нордической». Нордиками были скандинавы, скифы, балтийские немцы, англичане и американцы англосаксонского происхождения. Закаленные суровыми холодами племена светловолосых и голубоглазых «бестий» хлынули через Русь и Балканы на полусонный и вялый юг континента, сметая все на своем пути, знаменуя восход новой истории. Согласно Гранту, племя «саков» (неких пращуров скифов?) завоевало Индию и даровало индоевропейской семье санскрит в качестве общего праязыка, а также установило кастовую систему, дабы предотвратить вырождение вследствие смешанных браков с невежественными местными племенами. Киммерийцы через Кавказские горы ринулись в Персию; фригийские племена хлынули в Малую Азию; ахейцы и дорийцы — в Грецию и на Крит; умбрийцы и тосканцы — в Италию. Везде и всегда нордики были отважными воителями и авантюристами, обращая более слабые народы в подданных и рабов. Так, результатом смешения нордиков с праздной «средиземноморской» расой и покорной «альпийской» стали Афины времен Перикла и Римская республика. Мужественные дорийцы реже поддерживали смешанные браки в своей среде, и от них произошли спартанцы — воинственная нордическая каста, постепенно обратившая неконфликтных средиземноморцев в рабов-илотов[35]. Смешанные браки ослабили нордиков Аттики, что привело к поражению, нанесенному Спартой Афинам в Пелопоннесской войне, и покорению Греции более чистой ветвью нордиков из Македонии и Рима.
Следующей волной нашествия нордиков — готов и вандалов из Скандинавии и Северной Германии — была повержена и Римская империя; англы и саксы завоевали Англию, подарив ей новое имя; франки захватили Галлию и также даровали ей новое название. Чуть позже нордические норманны, в свою очередь, захватили земли и Франции, и Англии, и Сицилии. Нордические ломбардцы с длинными бородами завоевали часть Италии и, постепенно смешиваясь с местными племенами, подвигли Милан и Флоренцию на Возрождение. Нордические варяги пришли в русские земли и правили ими вплоть до 1917 г. Нордические англичане колонизировали Америку с Австралией, завоевали всю Индию и взяли под контроль практически каждый крупный порт Азии.
В наше же время, сокрушается Грант, нордическая раса практически полностью растеряла былую удаль, позабыв свое великое дело. Нордическая поступь, по его мнению, стала менее уверенной начиная с Великой французской революции 1789 г.; достаточно вспомнить пламенные воззвания Камиля Демулена[36] в Кафе-де-Фуайе о том, что революция — это восстание исконных галлов против тевтонских франков, пленявших их со времен Хлодвига[37] и Карла Великого[38]. Крестовые походы, Тридцатилетняя война, Наполеоновские войны, Первая мировая война ослабили нордиков, истощив до предела их возможности противостоять высокой рождаемости средиземноморцев и альпийцев в Европе и Америке. Если к 2000 г. ничего не изменится, предрекал Грант, то нордическая власть окончательно падет, а с нею и вся западная цивилизация, смытая потоками новых варваров, бьющими снаружи и изнутри. Грант отдает должное средиземноморцам: пусть они и уступают нордикам и альпийцам в силе, но превосходят тех в интеллекте и искусстве, и именно им мы обязаны классическими культурами Древней Греции и Рима (на которые, впрочем, также в большой степени оказал влияние и приток нордической крови).
Некоторые слабые места расовых теорий совершенно очевидны с первого же взгляда. Скажем, китайский ученый напомнил бы, что его народ создал самую несокрушимую в нашей истории цивилизацию, известную политическими деятелями, изобретателями, художниками, поэтами, учеными, философами и святыми, берущую начало во II тысячелетии до н. э. и существующую поныне. Мексиканский ученый указал бы на величественные строения майянской, ацтекской и инкской культур доколумбовой Америки. Ученый из Индии, признавая, конечно, вклад ариев в культуры Северной Индии примерно за 16 столетий до новой эры, отметил бы, что и в южной ее части дравиды создавали великие памятники зодчества и поэзии (включая поражающие воображение храмы Шиве в Ченнаи, Минакши в Мадурае и Ранганатхи в Шрирангаме). Не менее величественное впечатление производит и гигантский кхмерский храм Ангкор-Ват. Словом, история, страдая дальтонизмом, вполне умела создавать цивилизации руками практически любого цвета.
Даже если подобные теории ограничиваются лишь описанием «белой» цивилизации, расовые вопросы по-прежнему сложны. Семиты припомнят Вавилон, Ассирию, Сирию, Палестину, Финикию, Карфаген и исламские государства. Евреи даровали Европе Библию и христианство, равно как и большую часть Корана мусульманам. Мусульмане также могут представить длинный список правителей, поэтов, ученых и мыслителей, каждый из которых по-своему очаровывал белых людей от Багдада до Кордовы, пока Европа на ощупь пробиралась сквозь Темные века (VI–X вв.)[39].
Древние культуры Египта, Греции и Рима являлись в большей степени результатом совокупности географических, экономических и политических факторов, нежели расовых возможностей. Стоит, однако, отметить, что эти культуры весьма многое переняли от Востока[40]. К примеру, из Малой Азии, с Крита, из Финикии и Египта греки позаимствовали стили искусства и алфавитное письмо. Во II тысячелетии до н. э. греческая культура была «микенской», частично заимствованной у критян, которые, по всей видимости, принесли ее из Малой Азии. Пришедшие через Балканы «нордические» дорийцы в 1100 г. уничтожили большую часть протогреческой цивилизации, и лишь спустя довольно значительный период в несколько столетий на этой земле произросла великая греческая культура со Спартой Ликурга, Милетом Фалеса, Эфесом Гераклита, Лесбосом Сапфо и Афинами Солона. Начиная с VI в. до н. э. греки распространили свою культуру по всему Средиземноморью: в Дуррес и Таранто, Кротону и Калабрию, Сиракузы и Неаполь, Ниццу и Монако, Марсель и Малагу и так далее. Из греческих городов на юге Италии и, вероятно, азиатской по своему происхождению Этрурии родилась цивилизация Древнего Рима, давшего начало и всей цивилизации Западной Европы, откуда она перекочевала в Северную и Южную Америку. Начиная с III в. уже нашей эры различные кельтские, тевтонские и азиатские племена опустошили и практически полностью уничтожили классические культуры на территории Италии. В сумме мы имеем вот что: Юг создает цивилизации, Север их завоевывает и, разрушая, черпает из них и распространяет далее.
Попытки вывести зависимость успехов цивилизации из соотношения размеров и веса мозга либо из физиогномических данных той или иной расы также мало способствовали успешному решению проблемы. Да, конечно, чернокожим в Африке под нещадно палящим солнцем не удалось создать великую цивилизацию (интересно, насколько успешно справились бы с этим на Черном континенте представители белых рас?). В то же время обратите внимание, какое огромное количество афроамериканцев, несмотря на тысячи и тысячи социальных препон, сумели за прошедшее столетие достичь высоких постов, получить ученые степени и обрести успех в искусстве.
Раса играет в истории скорее подготовительную, предваряющую роль, нежели созидающую. Различные племена и кланы проникают в одну местность разными путями и в разное время, перемешивая свою кровь, традиции и изменяя маршруты друг друга, подобно тому как смешиваются два разрозненных набора генов при зачатии. Такой этнический «коктейль» по прошествии времени может породить неизвестный ранее тип людей, составляющих новый народ. Например, кельты, римляне, англы, саксы, юты, даки и норманны, переплавившись в едином тигле, выковались в англичан. Обретая форму, новый человек производит на свет уникальные культурные средства ее выражения; таким образом создается новая цивилизация — иная физиогномика, характерные черты и особенности людей, язык, литература, религия, этические установки и искусство. Вовсе не расы куют цивилизации, но сами цивилизации выковывают и людей, и народы: географические, экономические и политические условия порождают культуру, которая формирует затем новый тип человека. Англичанин куда в меньшей степени создает английскую цивилизацию, нежели она сотворяет его самого. Если он всегда и везде носит ее с собой, скажем, переодеваясь к обеду, даже находясь в Тимбукту, это вовсе не означает, что он создает цивилизацию заново, — скорее он признаёт ее владычество над своей душой и телом. На длительном этапе подобные различия в традициях имеют свойство поддаваться влиянию окружающей среды: северяне, долгое время живущие в тропиках, в избытке перенимают характерные черты южан, а внуки южан, перебравшихся с залитых солнцем полей и холмов в холодные северные земли, включаются в более стремительный темп жизни.
С этой точки зрения американская цивилизация все еще находится на стадии расового смешения. Между 1700 и 1848 гг. белые американцы, селившиеся севернее Флориды, были преимущественно англосаксонского происхождения, а культура представляла собой культуру Старой Англии на почве Новой. После 1848 г.[41] для всех прочих белых народов двери в Америку распахнулись и начался новый этап выплавления, который, пожалуй, вряд ли завершится в ближайшие несколько столетий. Когда же в результате этой выплавки родится новый цельный тип человека, у Америки появятся и собственный язык (отличный от английского — подобно тому как различаются испанский с итальянским), своя литература и свое искусство; впрочем, эта тенденция прослеживается уже сейчас.
Несомненно, расовые антипатии в некоторой степени происходят от самых истоков этносов, однако намного чаще это лишь результат культурных различий — в языке, манере одеваться, поведении, этике, религии и так далее. Никакого иного противоядия от них нет и никогда не будет — помимо образования. История учит нас, что цивилизация — предприятие кооперативное, осуществленное сообща, свой вклад в которое внесли все люди. Вместе с правом наследования цивилизации мы одновременно накладываем на себя и обязательство бережно ее сохранять. Душа цивилизованного человека всегда выкажет себя в отношении к другому, пусть сколь угодно нижестоящему, как к представителю группы, внесшей посильный вклад в общее дело.
Глава 5. О личностях и истории
Основа общества — не идеальные представления человека, а его характер и природа; устроение и конституция человека задают строй и конституцию его государства. Но что понимать под конституцией человека?
Человеческую природу можно определить через фундаментальные стремления и совокупность его переживаний. Наиболее глубокие стремления человека будем называть инстинктами, оговариваясь при этом, что существуют разные мнения по поводу их действительной врожденности. Природу личности можно описать при помощи приведенной далее таблицы, раскрывающей шесть позитивных и шесть негативных инстинктов (в данном случае имеются в виду унаследованные черты) обычного человека. Назначение любого инстинкта — способствовать защите и выживанию индивида, группы или вида, к которым он принадлежит. В дружелюбных людях доминируют позитивные стремления, однако большинство индивидов «снабжены» и негативными инстинктами. Они нужны для того, чтобы в каждой жизненной ситуации индивид мог противостоять опасности или же избежать ее (в зависимости от настроения и условий), использовать подходящую возможность и так далее. Каждый инстинкт генерирует определенные привычки и модели поведения и сопровождается соответствующими переживаниями. Все перечисленное, взятое совокупно, и составляет природу человека.
Таблица черт характера
Но как сильно менялся человеческий характер по ходу истории? Теоретически, конечно же, некоторые изменения неизбежны; можно, пожалуй, с некоторой долей уверенности утверждать, что естественный отбор потрудился как над физиологией, так и над психологией человека. Тем не менее вся история демонстрирует, сколь незначительны подобные изменения. Греки времен Платона вели себя подобно сегодняшним французам; поведение римлян походило на манеры англичан — подобных примеров можно найти множество. Изменению подлежат орудия и средства, причины же и мотивы остаются незыблемы. Действовать или переждать, взять или отдать, сражаться или же отступить, искать союзников или стремиться к уединению, принять предложение или наотрез отказать, чтить родительскую опеку или же негодовать из-за ее чрезмерности… Несильно различаются в своих базовых чертах характеры представителей разных классов: в общем и целом бедные люди движимы теми же мотивами, что и богатые, с поправкой на меньшие возможности или навыки к их воплощению. Мятежник, одержавший победу, практически всегда возвращается к методам, присущим тому, кого он ранее осуждал и кого сверг, — история ни о чем ином так ясно не свидетельствует.
Эволюция человека (в рамках письменных культур) была скорее социальной, нежели биологической: ее двигала не изменчивость видов с наследованием одних черт и утратой других, она шла скорее путем экономического, политического, интеллектуального и этического развития, передаваемого от индивида к индивиду и от поколения к поколению при помощи подражания, традиций и образования.
Устои и традиции группы соответствуют наследуемому опыту вида и инстинктам каждого принадлежащего к нему индивида; это готовый механизм адаптации к типичным и повторяющимся ситуациям и реагирования на них. Появление новых ситуаций требует новых нетипичных механизмов. Отсюда следует, что характерной особенностью высших организмов является способность к эксперименту и инновациям, то есть социальному корреляту изменчивости и мутации. Таким образом, социальная эволюция представляет собой взаимодействие старых и постоянно возникающих устоев.
Индивид, способный на проявление инициативы, — «великий человек», «герой», «гений» — восстанавливается в своих правах «движущей силы истории». Однако он не совсем богоподобный герой Карлейля[42]; это дитя своего времени и своей земли, продукт и символ современных ему событий, а также их действующее лицо и глашатай. Ведь не будь нетипичной ситуации, требующей иного подхода, все новые идеи героя пришлись бы не ко времени и навсегда остались бы нереализованными. Герой — это воплощенное действие: всё в его времени, в его ситуации взывает к нему, наполняя деятельной энергией, которая в иные времена и в иной ситуации осталась бы на уровне идей и потенций. Но герой — не производное внешних обстоятельств, а участник и свидетель событий; его идеи и решения наполняют жизнью сам ход истории. Герою, как в случае с Черчиллем, подчас достаточно лишь красноречия, с лихвой заменяющего сотню полков; он может быть тактически и стратегически прозорлив, как Наполеон, шутя выигрывая сражения, кампании и перекраивая государства; возможно, что он пророк вроде Мухаммеда, способный мудрым и проникновенным словом ободрить бедняка или исцелить больного. Все Пастеры, Морзе, Эдисоны, Форды, братья Райт, Марксы, Ленины и Мао Цзэдуны были как следствием бесчисленных причин, так и причиной великого множества следствий, порождаемых их деяниями.
В нашей таблице оригинальности противопоставлено подражание, однако в сущностном, жизненно важном смысле они выступают заодно, так же как в целях достижения порядка люди, склонные к подчинению, объединяются с теми, кто склонен к владычеству. Таким образом, чтобы адаптироваться к новым условиям в целях выживания, подражающее большинство следует за оригинальным меньшинством, которое, в свою очередь, идет за созидающим героем-первопроходцем. В целом история — это конфликт меньшинств; большинство всегда награждает овациями победившую сторону, поставляя человеческий материал для социальных экспериментов.
Отсюда вытекает, что интеллект служит необходимой силой для продолжения исторического движения. Эта сила, однако, принимает порой весьма обманчивые формы, грозя обернуться разрушительными последствиями. Из каждой сотни идей девяносто девять, если не больше, скорее всего, окажутся хуже тех, на замену которых они претендуют. Ни один сколь угодно светлый ум не в состоянии самостоятельно достичь такой полноты и объективности картины мира, чтобы с уверенностью судить и отметать устои и традиции, ведь это вековая мудрость поколений, выплавленная в горниле истории. Юнец от буйства гормонов негодует — с какой стати он не должен давать волю своим сексуальным желаниям? И если устои его группы, этические принципы и законы вовремя не удержат отрока, то он рискует искалечить свою жизнь еще до того, как хоть немного повзрослеет, чтобы понять, что секс — это пылающий поток, который необходимо заключать в суровые ледяные берега, поскольку в противном случае он обратит в хаос жизнь и частную, и общественную.
Отсюда следует, что консерватор, противящийся изменениям, вносит не менее ценный вклад в общее развитие, чем радикально настроенный бунтарь, эти изменения предлагающий; быть может, даже более ценный — подобно тому как корни питают дерево более, чем ветви. Несомненно, к новым идеям следует прислушиваться — ради тех крупиц золота, что таятся в этом песке; но столь же необходимо, чтобы они затем попали в плавильную печь возражений, споров и порицаний. Лишь таким образом, на деле доказав свою жизнеспособность, идея получает право на действительно всечеловеческий размах. Крайне полезно, когда старики противятся порывам юношей, а те, в свою очередь, сетуют на неповоротливость старцев: в результате их обоюдного напряжения, как и в случае с противостоянием полов или борьбой классов, рождается мощная созидающая энергия, обуславливающая движение и развитие.
Глава 6. О нравственности и истории
Нравственность — это свод правил, посредством которых общество призывает (подобно тому как посредством законов принуждает) своих членов вести себя в соответствии с принятыми порядками, не создавая угроз безопасности и развитию этого общества. К примеру, благодаря строгому морально-нравственному кодексу еврейские общины христианской Европы на протяжении шестнадцати столетий поддерживали внутренний мир и порядок, практически не прибегая к помощи официальных властей.
Обладая поверхностными познаниями в истории, кто-то может сделать вывод, что своды моральных и нравственных законов не так уж важны, поскольку они весьма различаются в зависимости от времени и места их применения, а часто и вовсе противоречат друг другу. Но если копнуть глубже, становятся очевидными универсальная значимость и необходимость для человека подобных этических кодексов.
Различия нравственных правил обусловлены тем, что они всегда приспосабливались к тем или иным историческим условиям и среде. Если рассматривать экономическую историю человечества в виде трех обширных стадий — охоты, земледелия и промышленности, — то, вероятно, следует также ожидать и смены нравственных законов при переходе от одной стадии к другой. Скажем, когда основной деятельностью людей была охота, каждому следовало быть всегда готовым к погоне, борьбе и убийству. Загнав добычу, охотник практически сразу же употреблял ее в пищу, наедаясь до отвала, поскольку никогда не знал, когда вновь удастся поесть; алчность — всегда порождение неопределенности. По-видимому, уровень смертности среди мужчин, столь часто подвергавших свои жизни опасности на охоте, был существенно выше, чем среди женщин. Поэтому некоторые мужчины брали себе более одной женщины, и каждая из них ожидала скорейшей помощи в зачатии. Воинственность, мужественность, жадность, сексуальная готовность — вот важнейшие человеческие качества той эпохи борьбы за существование. Вполне возможно, что нынешние наши пороки были некогда и добродетелями, внесшими весомый вклад в выживание наших предков, их семей и племен. Как знать, вдруг вообще грехи человеческие — скорее следы былой мощи, нежели символы его падений?
История не сохранила точной датировки перехода от охоты к земледелию; по всей видимости, это произошло в эпоху неолита, когда человек обнаружил, что зерно можно сеять и таким образом преумножать урожай дикой пшеницы. Резонно предположить, что столь радикальная перемена требовала наряду с появлением новых добродетелей смены отношения и к некоторым старым. Так, трудолюбие резко возросло в цене, в то время как смелость резко упала; бережливая исполнительность оказалась намного продуктивнее, чем жестокое насилие, и в целом мир одержал победу над войной. Дети стали рассматриваться как экономические активы, поэтому возникла необходимость поддерживать рождаемость. Семья превратилась в единицу производства, управляемую лишь волею отца семейства и временами года. Сыновья быстро мужали и вскоре могли сами себя прокормить; к пятнадцати годам они уже знали все, что могли бы знать и в сорок. Все, что требовалось для жизни, — кусок земли, плуг и руки, готовые вспахивать надел. Поэтому весьма ранние, практически «по зову природы», браки стали нормой, и молодым людям не приходилось слишком долго претерпевать муки добрачных запретов и ограничений. Что касается юных дев, то во главу угла теперь было поставлено целомудрие, так как его отсутствие грозило незапланированным материнством. Моногамия возникла вследствие приблизительного равенства между представителями обоих полов. Моральный кодекс аграрного общества, оберегавший целомудрие, ранние браки, моногамию и запрет на развод, а также многократное материнство, поддерживался в христианской Европе и ее «белых» колониях на протяжении пятнадцати столетий. То был строгий свод правил, и именно в условиях его господства родились самые влиятельные личности в истории.
Сперва постепенно, потом все более нарастающими темпами промышленная революция видоизменяла экономику, а с ней и принятые нормы морал