Новая Ты

Размер шрифта: 13

Caroline Kepnes

HIDDEN BODIES

Cover design by Natalie C. Sousa

1

Я покупаю Эми фиалки. Не розы. Розы дарит тот, кто чувствует себя виноватым. А за мной нет вины. Я – идеальный любовник. И выбор я сделал правильный: Эми Адам живет здесь и сейчас, а не в виртуальном мире.

– Фиалки – символ Род-Айленда, – говорю я парню, заворачивающему цветы. У него грязные руки, и он небрежно мнет лепестки. Мои лепестки. Чертов Нью-Йорк!

– Да ладно? – Он хмыкает. – Чего только не узнаешь…

Расплачиваюсь наличными и выхожу на улицу. Солнце печет совсем по-летнему, хотя еще только май. Вдыхаю аромат цветов. Род-Айленд… Я бывал там. Прошлой зимой довелось съездить в Литтл-Комптон. Тогда я был не в себе от любви к Джиневре Бек (упокой Господь ее душу) и от ревности к ее эмоционально нестабильной подруге Пич Сэлинджер (упокой Господь ее душу)[1].

Мне сигналят. Приношу извинения. Сам виноват: задумался и вылез на мигающий сигнал светофора. А я не из тех придурков, что не способны признать свою ошибку.

Прошлогоднюю ошибку я тоже признаю. Прокручиваю ее снова и снова у себя в голове по сотне раз на дню: как спрятался в шкафу на втором этаже в загородном доме Сэлинджеров, как захотел в туалет и был вынужден отлить в кружку из-под кофе и как сбежал при первой же возможности, забыв ее опорожнить. С тех пор это не дает мне покоя.

Изменить прошлое нельзя, но из него можно сделать выводы. Теперь я стал гораздо внимательнее. Например, помню до мелочей, как Эми Кендалл Адам вернулась в книжный магазин – в мою жизнь. Вижу ее улыбку, непослушные светлые локоны и фальшивое резюме. Это было пять месяцев назад. Она заявила, что ищет работу, но ты и я, мы оба знаем, что она искала меня. Я нанял ее, и в первую же смену Эми явилась со списком редких букинистических книг, которые хотела бы увидеть. Еще она притащила контейнер с ягодами асаи и заявила, что если их есть, то можно жить вечно. Я возразил, что смерть приходит за всеми, и Эми рассмеялась. У нее милый задорный смех. А еще она принесла латексные перчатки. Я поднял одну с прилавка и спросил:

– Зачем это?

– Чтобы не повредить редкие книги.

– Послушай, от тебя требуется лишь расставлять новые поступления и сидеть за кассой.

– Ладно, поняла. А ты знаешь, что стоимость некоторых изданий «Алисы в Стране чудес» доходит до миллиона долларов?

Я рассмеялся:

– Не хочу тебя расстраивать, но у нас внизу нет «Алисы».

– Внизу? Значит, особые книги хранятся там?

Мне захотелось обнять ее за талию и затащить вниз, в клетку – в наше надежное укрытие. Запереть дверь, сорвать одежду и овладеть ею. Но я сдержался. Вручил ей анкету и ручку.

– Можем прошвырнуться с тобой по дворовым распродажам, – не унималась Эми. – Знаешь, иногда там попадаются настоящие сокровища.

Я улыбнулся:

– Хорошо, только если ты больше не будешь предлагать мне «прошвырнуться».

Эми улыбнулась. Она была твердо намерена развить бурную деятельность: ездить по распродажам имущества, следить за ликвидациями библиотечных фондов и копаться в коробках, оставленных на улицах, – вместе со мной. Потому что это лучший (и самый быстрый) способ сблизиться: вы спускаетесь вместе в покинутые, пропахшие плесенью комнаты и вместе вылетаете оттуда, чтобы глотнуть свежего воздуха, и хохочете, и соглашаетесь, что самое время выпить. Мы стали командой.

Какая-то старуха, ковыляющая с подпоркой по улице, кивает мне. Я улыбаюсь. Она показывает на цветы:

– Ты хороший мальчик.

Да, это так. Благодарю ее и иду дальше.

С Эми у нас все завертелось пару месяцев назад. Мы перебирали книги в кабинете только что преставившегося господина из Верхнего Ист-Сайда, и Эми потянула меня за лацкан темно-синего пиджака, который сама же мне и купила за пять баксов на гаражной распродаже. Она хотела, чтобы я выложил семь сотен за помятый том «Пасхального парада» с автографом автора.

– Эми, – шепнул я ей, – на Йейтса спроса нет и в обозримом будущем не предвидится.

– Я его обожаю, – простонала она. – Эта книга много для меня значит.

Ох уж эти женщины! Всегда идут на поводу у эмоций. Так денег не заработаешь, но и сказать «нет» Эми, глядя в ее огромные голубые глаза и ощущая запах ее длинных светлых волос, как из клипа «Ганз ‘н’ Роузез», было невозможно.

– Все, что хочешь, для тебя сделаю, – клянчила она.

Через час у меня в рюкзаке валялся никому не нужный «Пасхальный парад», а Эми отсасывала мне в туалете ближайшего «Старбакса», но это было ни капли не по́шло, а напротив, чертовски романтично, потому что мы сходили с ума друг по другу. Это был не вульгарный минет, нет-нет, друзья мои, а настоящая фелляция. Потом Эми поднялась, я сорвал с нее джинсы-«бойфренды»… и остолбенел. Нет, конечно, я знал, что она не любит бриться: не раз замечал щетину у нее на ногах и слышал ее разглагольствования про рациональное расходование водных ресурсов, – но к такому я был не готов. Она притянула меня к себе.

– Добро пожаловать в джунгли.

От одного воспоминания об этом я расплываюсь в улыбке. Я счастлив. Мы с Эми сексуальнее, чем Боб Дилан и Сьюз Ротоло на обложке его альбома «The Freewheelin’ Bob Dylan»; изобретательнее, чем Том Круз и Пенелопа Круз в «Ванильном небе». И у нас есть общее дело: мы скупаем все экземпляры «Случая Портного» Филипа Рота. Это наша любимая книга. Мы даже перечитывали ее вместе. Эми исчеркала весь свой экземпляр маркером, выделяя избранные отрывки. Я попросил ее быть аккуратнее и использовать что-нибудь менее яркое, а она заявила:

– Ненавижу блеклую аккуратность!

В этом вся Эми. Она сама страсть. И с ума сходит по «Случаю Портного». Я хочу скупить все изданные желтые томики и спрятать их у себя в подвале, чтобы только мы могли к ним прикасаться. Конечно, с точки зрения бизнеса это неоправданное расточительство, но я обожаю трахать Эми рядом с внушительной стеной из желтых корешков. Филипу Роту такое понравилось бы. Когда я рассказал об этом Эми, она расхохоталась и предложила написать ему письмо. Да, ей не откажешь в творческой дерзости.

У меня звонит телефон – электромонтер из «Глистон бразерс» по поводу установки увлажнителя. Подождет. На электронную почту пришло письмо с новостного сайта «БаззФид» о том, что они составляют список самых модных независимых книжных магазинов Нью-Йорка. Потом. Всё потом! В жизни нет и не может быть ничего более срочного, чем любовь, – когда хочется просто идти по улице и представлять свою девушку обнаженной на кипе желтых книг.

Подхожу к магазину, открываю дверь. Звенит колокольчик. Эми смотрит на меня и скрещивает руки. Может, у нее аллергия на цветы. Может, фиалки – отстой.

– В чем дело? – спрашиваю я, замирая. Неужели это оно – начало конца, когда девушка из сексуальной милашки превращается в капризную суку – словно из купленной тачки выветривается опьяняющий запах новизны.

– Цветы? – Она фыркает. – Знаешь, чего я действительно хочу?

Мотаю головой.

– Ключи! Только что заходил парень, интересовавшийся Йейтсом, и если б у меня были ключи, я показала бы ему книгу.

Швыряю букет на прилавок.

– Притормози. Ты записала его телефон?

– Джо! – Она топает ногой. – Книги – моя страсть. Я обожаю этот магазин. Думай обо мне что хочешь, но тут вся моя жизнь. Пожалуйста! Дай ключи.

Я ничего не отвечаю. Мне надо запомнить этот момент, спрятать его, как сокровище, в недрах памяти: тихая музыка, «Sweet Virginia» от «Роллингов», приглушенный свет. Дверь не заперта. Висит табличка «Открыто». Я огибаю прилавок, обнимаю Эми и припадаю к ее губам. Она отвечает на поцелуй.

* * *

Раньше никому и никогда ключей не давал. Но это должно было случиться. Жизнь требует перемен. И я к ним готов. В моей кровати достаточно места, и теперь, когда появилась достойная девушка, я рад впустить ее к себе. Я – хозяин своего будущего. И я даже приплатил, чтобы дубликат ключей сделали розовым в цветочек.

Когда я вложил это великолепие в ладонь моей Эми, она сначала оцепенела, а потом принялась осыпать ключи поцелуями.

– Я понимаю, как много для тебя это значит. Спасибо, Джо. Буду беречь как зеницу ока.

Вечером она пришла ко мне, и мы смотрели ее любимый дурацкий «Коктейль» с Томом Крузом (увы, никто не идеален!), занимались любовью, заказали пиццу, а потом у меня сломался кондиционер.

– Надо сообщить хозяину? – забеспокоилась она.

– К черту! Грядет Великий день, Эми.

Я улыбаюсь и заваливаю ее в постель. Небритые ноги царапают меня, но я уже привык. Мне даже нравится. Она облизывает губы.

– Ты о чем, Джо?

– Иди домой и пакуй вещи. Я умчу тебя сегодня на красном кабриолете.

Кусаю ее в шею.

– Ты меня похищаешь?

Если ей так хочется, то да.

– У тебя два часа. Быстро!

2

Она побрила ноги. Я знал, что она понятливая. И я свое слово сдержал. Теперь мы – те самые засранцы, которые колесят по курортам Род-Айленда на красном кабриолете, вызывая всеобщую зависть. Мы – ваш худший ночной кошмар. Мы переполнены счастьем. И нам нет до вас никакого дела: думайте что хотите, делайте что хотите. Я за рулем шикарной тачки, рядом девушка моей мечты. Никаких забот. Никаких тревог. Наконец-то. Только любовь.

Верх поднят, мы поем «Goodbye Yellow Brick Road» Элтона Джона. Я хочу отмотать все назад, хочу вернуть очарование вещам, отравленным болезненной порочностью моей бывшей девушки Джиневры Бек (теперь-то я понимаю, что она страдала пограничным расстройством личности, а это – увы! – не лечится). Бек и ее ненормальные друзья надолго лишили меня привычных радостей жизни. Весь город долго напоминал мне о ней. Я думал, что не смогу больше гулять по Нью-Йорку и наслаждаться музыкой сэра Элтона, потому что его песня звучала, когда я убивал Пич.

Эми гладит меня по плечу и показывает на хищную птицу, парящую в небе. Я улыбаюсь. Какое счастье, что она не из тех дур, которые тут же прикручивают музыку и принимаются нудно обсуждать скрытый символизм увиденного! Она классная. И любит меня. Все чудесно. Но факт остается фактом.

Я забыл опорожнить кружку!

И это меня гложет. Я боюсь последствий. В той ситуации у меня не было выбора: организм требовал своего. Но я не могу простить себе последующей безалаберности. Как можно было оставить свой биологический материал на месте преступления, словно легкомысленная девица – трусики у случайного кавалера? Это оплошность. Сбой системы. Доказательство моего несовершенства, вопреки обычной аккуратности и педантичности. А хуже всего, что у меня даже нет запасного плана, хотя в новой счастливой жизни с Эми я должен быть чист. Кристально чист.

Она протягивает мне свои солнечные очки, покрытые царапинами.

– Ты за рулем – тебе нужнее.

Бек так никогда не поступила бы, а Эми заботится обо мне.

– Спасибо, малышка.

Она нежно целует меня в щеку. Неужели все это происходит со мной? Я не сплю? Любовь преображает мир. В моем сердце не остается ни капли ненависти. Эми, моя целительница, мой очаровательный антисептик, уничтожила ненависть подчистую. Раньше я нередко зацикливался, некоторые даже могут обвинить меня в одержимости. Но Бек была в полном раздрае, так что ради ее же блага мне приходилось обыскивать ее квартиру, читать почту, контролировать «Фейсбук» и «Твиттер», переживать по поводу ее навязчивой писанины, ее противоречий, ее лжи. Однако я усвоил урок. С Эми у нас все чудесно, потому что виртуальная жизнь ее не интересует. Она вне системы. Ее нет ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни в «Инстаграме». У нее даже электронной почты нет. Она пользуется одноразовыми мобильниками, и мне приходится чуть не каждую неделю забивать в память ее новый номер. Она на сто процентов аналоговая. И мне она идеально подходит.

Поначалу эта ее особенность меня ошарашила и насторожила. Как можно не пользоваться Интернетом? Она что, напыщенная дура, возомнившая себя неизвестно кем? Или лгунья?

– Как же переводить тебе зарплату? – поинтересовался я тогда. – Мне нужен номер банковского счета.

– У меня есть подружка в Квинсе. Я выписываю чеки на ее имя, и она мне их обналичивает. Мы все так делаем. Она никогда не подводит.

– Все?

– Ну да, мы все – кто предпочитает жить офлайн. Я не одна такая.

Тупые овцы из Интернета мнят себя феями и снежинками. Они хотят, чтобы им непрерывно твердили, как они уникальны, необычны и неповторимы, и чтобы Принс пел «Nothing compares» (да бедняга скорее в гробу перевернется!). Все эти богини «Инстаграма»… «Ах, посмотрите, как я мажу маслом бутерброд!» Наконец-то (хвала Господу!) нашелся кто-то совершенно иной. Эми ничего из себя не строит и не оригинальничает. Мне не приходится в гнетущем одиночестве следить за обновлениями ее статуса и разглядывать постановочные фоточки фальшивого веселья. Когда мы вместе – мы вместе. А когда она уходит, я могу быть спокоен, что она идет туда, куда сказала.

(Конечно, я следил. И телефон ее время от времени проверяю. Должен же я убедиться, что она не врет. Хватит с меня лжи!)

– Кажется, я чувствую запах моря, – замечает она.

– Нет, еще рано.

Эми кивает. Она не спорит по мелочам. В нет той злобы, что была в Бек – в этой маленькой хронической лгунье, которая обманывала самых близких людей: меня, своих товарищей по учебе… Она соврала мне, что ее отец мертв (хотя он живет и здравствует). Она утверждала, что, как и Пич, ненавидит фильм «Магнолия» (хотя в письме заявляла обратное, я своими глазами видел).

Эми – славная девочка и врет лишь незнакомцам из вежливости, а любимым людям – никогда. Например, сейчас на ней потертый топик с эмблемой университета Род-Айленда, хотя она в жизни в нем не училась. Она, как и я, вообще нигде не училась. Мне для этой поездки Эми припасла футболку Брауновского университета.

– Будем всем говорить, что я – студентка, а ты – мой профессор. – Она хихикнула. – Мой женатый профессор.

Она раскапывает подобную одежду в комиссионках. На ее груди постоянно красуются надписи и логотипы. Когда в магазине покупатели спрашивают, правда ли, что она училась в Принстоне, университете Массачусетса или в Нью-Йоркском университете, Эми всегда отвечает «да» (я сам слышал). С женщинами она любезна и вежлива, а мужикам позволяет думать, что у них есть шанс (хотя, конечно, нет). Ей просто нравится общаться, нравится слушать чужие истории. Она – мой маленький антрополог, мой исследователь.

Мы приближаемся к повороту на Литтл-Комптон, и когда мне начинает казаться, что жизнь прекрасна и лучше уже быть не может, в зеркале заднего вида я замечаю мигалку. Нас догоняет полицейская машина. Настойчиво. Быстро. Сирена ревет. Я выключаю музыку. Бью по тормозам. Сдерживаю дрожь в коленях.

– Что за черт?! – возмущается Эми. – Ты же не превысил.

– Вроде нет, – выдавливаю я, наблюдая в зеркало за выходящим полицейским.

Эми поворачивается ко мне:

– Что ты сделал?

Что я сделал? Убил свою бывшую девушку Джиневру Бек. Тело закопал в пригороде Нью-Йорка рядом с домом ее психотерапевта, доктора Ники Анжвина, которого и обвинили в убийстве. Перед этим задушил ее навязчивую подругу Пич Сэлинджер – меньше чем в пяти милях отсюда, на пляже рядом с загородным домом ее семьи – и обставил все как самоубийство. А до этого устранил ее лживого дружка-наркомана Бенджи Киза, торговавшего никому не нужной органической содовой; тело кремировал и спрятал в его же тайном хранилище. Семья даже не стала искать беднягу, решив, что он обкурился и утонул… Ах да. Еще была Кейденс, моя первая любовь, упокоившаяся в море. Никто на свете не знает, что во всех этих смертях виноват я. Так что вопрос Эми можно считать риторическим.

– Представления не имею.

Эми вытаскивает из бардачка договор аренды на машину и с силой захлопывает дверцу. Офицер Томас Дженкс подходит к нам, не снимая солнечных очков. У него покатые плечи, форма висит мешком.

– Права и договор, – требует он и опускает взгляд на мою футболку. – Возвращаетесь в университет?

– Едем в Литтл-Комптон, – отвечаю я и добавляю: – А что?

Он не обращает внимания на мой пассивно-агрессивный тон. Какого черта?! Я не превышал скорость. И я не тупой заучка (вот почему обычно не ношу университетские майки). Офицер внимательно изучает мои нью-йоркские права. Да сколько можно?

Эми покашливает.

– Офицер, что мы нарушили?

Он неторопливо поднимает на нее взгляд, переводит на меня.

– Не включили поворотник.

Он что, мать его, издевается?

– А-а-а… – говорю я. – Извините.

Дженкс заявляет, что ему нужна «пара минут», разворачивается и топает к своей машине, переходя на трусцу. Какого черта? Почему он так торопится? Я вспоминаю свои проступки, свои тайные деяния, и у меня перехватывает горло.

– Джо, расслабься, – шепчет Эми и гладит меня по коленке. – Это мелкое нарушение.

Она понятия не имеет про четыре трупа. Меня бросает в пот. Я слышал о таких случаях: человека задерживают за какую-нибудь ерунду, его имя загоняют в дьявольскую компьютерную систему, и выясняется, что он виноват во всех смертных грехах. Будь у меня пистолет, я застрелился бы.

Эми включает радио. Проходит двадцать минут, пять песен, а офицера Томаса Дженкса с моими документами по-прежнему нет. Если все дело в штрафе за невключенный поворотник, то куда он сейчас названивает? И что он так внимательно изучает в компьютере? Неужели все закончится прямо сейчас? На взлете? Хотя мой «Айфон» показывает, что будет ясно, небо над головой затягивается тучами. В прошлом году я уже сталкивался здесь с полицией, только тогда представился офицеру Нико как Спенсер. А если он узнает меня по фотографии? И позвонит Дженксу? И скажет: «Я знаю этого парня»? И…

– Эй, Джо, – окликает меня Эми (я уж и забыл, что она здесь). – У тебя паническая атака? Не переживай ты так. Ничего страшного.

– Знаю. Просто ненавижу копов.

– Понимаю…

Она хлопает меня по коленке и достает из дорожного холодильника бутылку содовой. Содовой! Черт бы ее побрал! Это добивает меня. Эми делает большой глоток, а я вспоминаю Бенджи, и Пич, и… кружку!

Ту самую злополучную кружку с мочой!

Чтоб ей сгинуть! Я представляю, как горничная, убираясь, ненароком задевает ее, а потом с отвращением вытирает тряпкой лужу и промывает пол с хлоркой, чтобы даже запаха не осталось. Представляю золотистого ретривера (люди, покупающие летние дома у моря, любят больших собак), который, унюхав кружку, случайно опрокидывает ее и убегает на зов хозяина, а улика просачивается сквозь половицы и исчезает; я в безопасности. Представляю кузину Сэлинджеров, мерзкую, беззаботную сучку, не вылезающую из мессенджеров и соцсетей, которая не глядя закидывает в шкаф свои драгоценные туфли от «Маноло Бланик» или сандалии от «Тори Берч», а потом слетает с катушек, заметив, что они пропахли мочой, и с омерзением выкидывает их в помойку – и я в безопасности.

Хлопает дверца. Показывается Дженкс. Сейчас он попросит меня выйти. Или начнет что-то врать. Или попросит Эми покинуть машину. Я чувствую запах его одеколона – запах неудачников. Он вручает мне документы.

– Извините за задержку. Новый компьютер барахлит.

– Да уж, технологии… – выдыхаю я. Свободен. Свободен! – Мы можем ехать?

– Только не забывайте про поворотники. – Он улыбается.

– Конечно, офицер, еще раз простите.

Дженкс интересуется, где мы живем в Нью-Йорке.

– Наверно, на Манхэттене? – с завистью тянет он.

Я отвечаю, что нам больше нравится Бруклин, там спокойнее. Гроза миновала. Господь хранит меня. От офицера несет не только парфюмом, но и большими надеждами. Я вижу его скучную жизнь как на ладони: все те мечты, что он не решился воплотить и никогда уже не решится – не из-за того, что он ссыкло или тряпка, а из-за того, что у него нет воображения. Он просто не способен представить будущее в красках, ярко и осязаемо, чтобы поднять свою задницу и начать действовать. Копом он стал лишь потому, что не надо думать, как одеться утром.

– Развлекайтесь. – Полицейский берет под козырек. – И будьте осторожны.

Я завожу машину и благодарю Господа за то, что этот чудесный день и моя жизнь продолжаются. Одна рука на руле, другая – на груди у подружки. Впереди поворот на Литтл-Комптон, и я не хочу впредь видеть ни одного полицейского. Никогда. Поэтому больше никаких ошибок.

Я включаю гребаный поворотник.

3

Тормозим у кафешки, берем по лимонному коктейлю со льдом и садимся на улице. Жизнь прекрасна. Эми делает глоток и кривится.

– Могло быть и лучше.

Обожаю ее за прямоту.

– Курортники – народ не придирчивый, поэтому тут не парятся.

– Ну да, – она фыркает, – кто вечно всем недоволен, больше одной звезды и так не поставит, а кто по уши в комплексах, напишет про «лучший лимонад на побережье», чтобы все завидовали. Нация показушников.

Порой мне хочется, чтобы Эми могла познакомиться с Бек.

– Это прямо про мою бывшую.

Эми облизывает губы.

– Бывшую?

Мы на отдыхе, поэтому я даю себе волю и рассказываю немного про Бек, хотя это и не в моих правилах. Эми вскидывает брови.

– У тебя была телочка из Лиги плюща? Высокомерная, наверное?

– Совсем немного. Скорее, печальная.

– В престижных университетах одни психи. Они же все детство готовятся к поступлению. Тут любой свихнется! А жить здесь и сейчас не умеют.

Я бы оттрахал мою малышку прямо тут, на столе, – здесь и сейчас.

– В точку. Встречалась с кем-то оттуда?

Мотает головой и требует:

– Сейчас рассказываешь ты.

Она – сокровище. Нынешние женщины не умеют интриговать, сразу вываливают о себе всю подноготную. Эми не такая.

– Давай, – приказывает она, – выкладывай.

Я начинаю с того, как познакомился с Бек в магазине.

– На ней не было лифчика, – вспоминаю я.

– Понятно, искала внимания.

– Она купила Полу Фокс.

– Хотела пустить пыль в глаза. – Эми кивает, а я не могу сдержать восхищения: какая же у меня классная и необычная девушка. Другая на ее месте принялась бы перебивать или разразилась ревнивыми нападками. Эми не такая. Она вся превратилась в слух. Впитывает, как губка. Не зря мы сюда приехали: в Нью-Йорке так не поговоришь. Когда я рассказал, как Бек испортила наше свидание в баре отеля «Карлайл» своим твитом и как она тайком искала слово «солипсический» в словаре, Эми сразу ухватила суть. А когда я упомянул, что Бек называла Литтл-Комптон «ЛК», Эми выругалась. Она все поняла. От и до.

– Вы с ней здесь были? – Слегка повышает голос и смотрит на меня с подозрением.

– Нет.

В общем-то, это правда. Я не вру. Я следил за Бек, а не отдыхал с ней. Разница очевидна.

Рассказываю, как Бек изменила мне со своим психоаналитиком.

– Ужас! – сочувствует Эми. – Как ты узнал?

Запер ее в клетку, обыскал квартиру и нашел переписку в ноутбуке.

– Просто почувствовал, – отвечаю я (и это, в общем-то, не совсем ложь). – Потом спросил напрямую, она призналась. Вот и всё. Сразу расстались.

Эми гладит меня по коленке, а я прошу, чтобы она погуглила имя «Николас Анжвин». В первых же строках поисковик выдает броские газетные заголовки. Эми смотрит на меня с ужасом.

– Он ее убил?

– Да. – Я киваю (сработано было все очень чисто: про меня нет ни слова в Вики-статье об этом деле). – Задушил ее и закопал труп недалеко от семейного загородного дома.

Эми ежится, словно от холода.

– Скучаешь по ней?

– Ее мне, конечно, жаль, но о расставании я не жалею. А потом… может, это прозвучит жутко… потом появилась ты, и я вообще обо всем забыл.

Эми придвигается ближе.

– Как мило, – шепчет она и обещает никогда не изменять мне с психоаналитиками. Говорит, что вообще не доверяет врачам – «людям, которые наживаются на чужой боли».

Господи, как же я ее обожаю, такую проницательную и недоверчивую, такую милую и нежную… Мы целуемся.

– Я быстро, – шепчет Эми и поднимается. Смотрю ей вслед. Она оборачивается и подмигивает.

Как только за ней закрывается дверь туалета, я выуживаю ее телефон из сумочки. Уверен, что там не будет ничего крамольного. Просто мне нужно знать. Просто мне нравится наблюдать за ней, как тому милому парню из старого фильма нравилось наблюдать за Джулией Робертс, когда она примеряла шляпки и танцевала перед зеркалом под Ван Моррисона[2].

Беря в руки телефон Бек, я никогда не ждал ничего хорошего. С Эми все по-другому. С ней никаких сюрпризов. Первая же строчка в истории ее поиска – «Хендерсон – отстой». Она читает аннотации к выпускам ток-шоу «П@#уй нарциссизм», которое этот придурок ведет, а мы вместе смотрим и ненавидим. Гости там сидят за столом, а ведущий – развалясь, на кушетке, потому что он – нарцисс и хочет говорить только о себе, а гостю надо прорекламировать и впарить зрителям какой-нибудь очередной дерьмовый фильм. По мнению Эми, успех такого идиота, как Хендерсон, – неопровержимое доказательство неминуемого людоедского апокалипсиса нашей культуры.

– Что ты делаешь?

Я вздрагиваю и чуть не роняю телефон, на который ложится тень моей малышки. Виновато поднимаю глаза. Она стоит передо мной: руки скрещены, брови нахмурены.

Черт! Я сглатываю. Застукали!

– Эми, – начинаю я оправдываться, сильнее стискивая ее телефон, – знаю, это выглядит ужасно, но ты все не так поняла.

Она вытягивает руку.

– Дай сюда.

– Эми, прости.

Даже не смотрит. Я протягиваю телефон и пытаюсь усадить ее рядом, но она вновь скрещивает руки. В глазах стоят слезы.

– А я-то шла и думала, как мне хорошо с тобой…

– Прости.

– Что ты вынюхиваешь? Зачем все портишь?

– Все совсем не так… – бормочу я и протягиваю к ней руки.

– Нет. – Она отталкивает меня. – Ясно, ты мне не доверяешь. Да и с чего бы? При первой же встрече я расплатилась краденой кредиткой. Чтоб ее… Конечно, ты подозреваешь…

– Нет. Совсем нет. Я верю тебе! А в телефон полез, потому что с ума по тебе схожу. И скучаю ужасно, даже когда ты просто в туалет уходишь. – Я падаю на колени и умоляю: – Эми, клянусь. Я никого еще так не любил. Можешь считать меня сумасшедшим, но я хочу быть рядом постоянно. Мне даже минуту без тебя прожить невыносимо.

Ничего. Никакой реакции. Но только одно мгновение. Потом она вздыхает, ерошит мне волосы и велит:

– Вставай.

Мы усаживаемся рядом на скамейку. К кафешке подъезжает минивэн, из которого с шумом и смехом вываливается большое семейство. Пять минут назад мы обменивались бы с Эми шуточками в их адрес, а теперь сидим и угрюмо молчим.

– Мы росли совсем иначе, и это не наша вина. – Я вздыхаю. – Нам сложно доверять людям.

Эми смотрит, как мать натирает детей кремом от загара.

– Да, – откликается она, – ты прав. Насчет дерьмового детства и всего прочего.

Беру ее за руку, и мы вместе наблюдаем, как отец взывает к рассудительности своего безрассудного четырехлетнего сына, убеждая его, что если он выпьет еще стакан лимонада, то в животе не останется места для хот-догов. Подходит мать, обнимает малыша и спрашивает: «Солнышко, скажи, чего ты хочешь?», тот орет: «Лимонад!» Отец хмурится и заявляет, что мать портит ребенка, а она отвечает, что детей надо слушать и уважать их желания. Прямо как в телике.

Эми кладет мне руку на плечо.

– Ты мне нравишься.

– Больше не злишься?

– Нет. Я ведь такая же. Порой даже не верится, насколько мы похожи.

Я коченею.

– Ты тоже лазила в мой телефон?

Кейденс? Бенджи? Пич? Бек? Кружка с мочой?

Эми хохочет:

– Нет, но если оставишь без присмотра, непременно загляну. Доверяй, но проверяй, как говорится.

Киваю.

– Не хочу быть похожим на того папашу. Надеюсь, мы не станем такими, как они.

Эми сжимает мою руку.

– Никогда.

Я на седьмом небе. Такое единение – лучшее, что может быть на свете. Лучше секса. Лучше красного кабриолета. Лучше первого признания в любви.

– Точно? – спрашиваю.

– Точно, – кивает.

Все-таки я здорово придумал с поездкой. Берем еще по коктейлю в дорогу и запрыгиваем в машину. Мир перестает существовать, как после ядерной катастрофы, мы – единственные выжившие. Никогда не стоит торопиться с самоубийством: всегда есть шанс, что жизнь круто изменится, и вы вдруг обнаружите рядом с собой кого-то упоительно чудесного. Эми хохочет над моими шутками так, что лимонад вытекает у нее из уголков рта. Мы находим тихое местечко, и я удовлетворяю ее языком, а когда отрываюсь, ее сок стекает у меня с губ. Думаете, вы умеете отдыхать? Как бы не так! А я умею. Заслужил. Моя девушка застукала меня, когда я копался у нее в телефоне, и все равно с радостью раздвигает ноги.

Когда мы подъезжаем к отелю, она пищит от восторга.

Мы выходим на террасу нашего номера, и я сам еле удерживаюсь, чтобы не запищать. Конечно, я знал, что мы будем рядом, но не думал, что настолько. Дом Сэлинджеров, сияющий, подсвеченный иллюминацией, полный народу, лежит перед нами как на ладони. Интересно, нашли они мою кружку?

– Знаешь их? – спрашивает Эми.

– Это дом Сэлинджеров.

Рассказываю про порочную дружбу Пич, закономерно закончившуюся самоубийством. Эми обнимает меня – и если б мы были в мультике, моя рука дотянулась бы, как резиновая, до пляжа, до дома, вверх по скрипучим ступеням, в спальню, к кружке с мочой, схватила бы ее и вернулась обратно. И тогда счастье мое было бы полным.

4

На следующее утро мы отправились на пляж с полотенцами от Ральфа Лорена под мышкой. Устроились неподалеку от Сэлинджеров. Я решил рискнуть: попрошу между делом воспользоваться их уборной. Вернее, мы попросим. Никто не сможет отказать Эми. И пока она будет вести светскую беседу, я проберусь наверх. План, конечно, не ахти, но другого у меня пока нет.

– Ого! – фыркает Эми, прикрывая глаза ладонью. – Смотри-ка.

Я оборачиваюсь: на нас надвигается разъяренный мужик. Я леденею.

– Они еще хуже, чем ты рассказывал. – Она вздыхает.

– Тише.

Мужик настроен решительно. Свистит нам, потом орет:

– Это частные владения!

Удивительная штука – семейное сходство: Пич давно нет на свете, а ее нос, ее кучерявые волосы – вот они, снова у меня перед глазами.

– Вы должны быть на другом краю песка.

Идиот! У песка нет края. Эми стаскивает рубашку, как Фиби Кейтс в фильме «Беспечные времена в “Риджмонт Хай”».

– Очень жаль, – цедит она с улыбочкой. – Вы что-то еще хотели нам сообщить?

Он пялится на нее – ловко сработано! – а потом с позором ретируется к своей некрасивой жене. Эми смеется:

– Пойдем купаться!

– Я сначала погреюсь.

Надо оценить обстановку. Сэлинджеры тут повсюду: скачут как сумасшедшие на надувных батутах в воде и на пляже, как будто просто солнца, волн, песка и шикарного дома им недостаточно. Дети носятся и играют, мужчины в хлопковых шортах и в рубашках с короткими рукавами обсуждают дорогие шмотки, поля для гольфа в Ирландии и встречи выпускников. Женщины жалуются на продавщиц, официанток, нянь и других бессовестных сучек, которые только и думают, как бы увести их лысеющих, упитанных мужей. Глядя на всех этих радостных людей, и не скажешь, что совсем недавно они потеряли дочь, сестру, тетю. У них отпуск. И единственная их забота – отгонять прохожих от своих драгоценных батутов и своего личного песка. В жизни не видел более жадных сволочей. В дом сегодня мне уже не пробраться.

К черту!

Хватаю Эми и закидываю себе на плечо. Она визжит на весь пляж. Сэлинджеры пялятся и завидуют нам, молодым, бедным, влюбленным. Тащу мою малышку к воде – к той же самой, в которой упокоилась Пич, к тому самому берегу, к которому ее тело прибило месяцы спустя после трагического «самоубийства». Эми обвивает меня ногами, и все мужчины на пляже пялятся, вожделеют. Так мы и входим в океанскую могилу Пич, а когда выбегаем на песок, пляж почти пуст. Похолодало. Натягиваем свитера. Эми выуживает из своей сумки детскую книжку «Шарлотта и Чарльз» Энн Томперт.

– Моя любимая, – говорит она. – Можно я тебе почитаю?

– Конечно.

Эми прижимается ко мне и начинает.

Жили-были на пустынном острове великан с великаншей – Шарлотта и Чарльз. Великан был доволен, что кругом ни души, а великанша тосковала. Однажды на остров приплыли люди. Шарлотта ликовала, а Чарльз беспокоился. Он помнил, чем все закончилось в прошлый раз – люди чуть их не убили. Но он поддается уговорам подруги и соглашается не прогонять гостей. Чтобы защититься от звона людских колоколов, который для них смертелен, великаны вставляют в уши затычки. Начинается землетрясение, Шарлотта и Чарльз спасают людей, а сами уплывают на другой остров. На предпоследней странице великан и великанша сидят в обнимку и смотрят на звезды. Прошло несколько лет. Она снова мечтает, чтобы приплыли люди. Он пытается ее вразумить и говорит, что опять будут одни неприятности. Она соглашается, но все равно надеется на лучшее. В самом уголке картинки виднеется корабль. Это люди.

Эми с улыбкой закрывает книгу.

– Ну как?

– Муть какая-то.

Шлепает меня по коленке.

– Прекрати! – Заглядывает мне прямо в глаза. – Какие мысли?

Это похоже на тест. Вообще-то мы на отдыхе. Пожимаю плечами.

– Надо переварить. Не люблю, когда сразу просят высказаться по книге.

Эми наклоняет голову и смотрит на меня, как школьный учитель – на туповатого ученика.

– Ясно. Я ее с детства люблю и раз сто уже перечитывала.

Ее трясет, как от холода.

– Замерзла?

Она запихивает книгу в сумку, и мы уходим с пляжа. Я не сумел забрать кружку. Не сумел понять сказку. И песок забивается в кеды. Кто сказал, что ходить по пляжу приятно? Чушь!

В отеле мы вместе принимаем душ, и я загоняю своего «чарльза» в ее «шарлотту», а потом она помогает мне написать ответ для «БаззФид». Заказываем в номер пряные морские гребешки, булочки с омарами и канноли. Едим, занимаемся любовью, смеемся и засыпаем объевшиеся и счастливые.

Мы трахаемся в душе, в джакузи и на балконе (там ей нравится больше всего – она сама так сказала, когда мы ели чернику в постели), а еще на кресле и на диване. Ее счастливое лицо, трепещущие губы, сладкий стон, распахнутые ноги, приоткрытый рот… О этот чудесный маленький ротик! Лучшего места в мире мой член не знает. И я вталкиваю в приоткрытую щелку блестящую ягоду.

– Меткий выстрел. – Она подмигивает.

Мы живем здесь и сейчас, как герои блюза гребаного Джона Майера. И шутим, что руководству отеля придется превратить наш номер в мемориал безудержного секса. Моя любовь растет с каждой минутой. И я не стесняюсь об этом говорить – плевать на все правила! – потому что Эми другая, не такая, как остальные.

– Удивительно, обычно в отношениях раздражение копится, а у тебя, наоборот, уменьшается.

Швыряю в нее подушку.

– У меня его вообще нет!

Она пожимает плечами с хитрой улыбкой, и начинается бой подушками. Потом Эми усаживается на меня верхом и кормит черникой. Я целую ее ртом, полным ягод. Завожу разговор про «Чарльза и Шарлотту», но она только отмахивается, и я покрываю все ее тело сочными черничными поцелуями. Простыни придется выкидывать. Кончая, она стонет на весь этаж и разбрасывает подушки. Одна вылетает через окно с балкона.

– Так вот он какой – подушечный оргазм…

На мгновение у меня перед глазами встает Бек верхом на своей зеленой подушке. Шлепаю Эми по заднице.

– К вечеру нам и спать будет не на чем… – шепчу, снова готовый в бой.

– Эй, потише. – Она отодвигается. – Надо прогуляться.

– Никаких «надо», мы в отпуске.

Как же чудесно было в древности: ни тебе ресторанов, ни купонов на скидку, придуманных, очевидно, с одной гадкой целью – прервать наш восхитительный секс-марафон.

– Вот! – кричит Эми. – Кафе «Портовые шлюпки» с живой музыкой.

– Доставка у них есть? – делаю я последнюю попытку. Впустую! Эми вылезает из кровати, уверяя, что я ей еще спасибо скажу. Нет, это точно любовь. Как иначе объяснить, что я покорно натягиваю брюки, симулирую восторг по поводу предстоящего ужина со «свежайшими» устрицами и «непринужденной» музыкой, хватаю ключи и следую за моей малышкой?

В «Портовых шлюпках» творится страшное: парковка забита, официанты похожи на укурков, за столиками одни идиоты. На сцене доморощенная кавер-группа терзает «What’s Love Got to Do with It» Тины Тернер под шум, доносящийся с кухни, капризный визг избалованного засранца за ближайшим столиком и пререкания его избалованных родителей по поводу жареных гребешков. Мы не забронировали столик, купон на скидку сегодня не действует, нам предлагают подождать в баре. Час. Может, два.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, однако Эми удерживает меня и кивает на расфуфыренную пару за барной стойкой. Мужчина потягивает вино, дама пьет что-то синее. У меня нет никакого желания заводить знакомство, но стоит Эми шепнуть «делай, что сказала» – и я уже на все готов. Люблю такие игры. Она подкрашивает губы.

– Давай притворимся приличными людьми и поужинаем за их счет.

– Ты серьезно?

Она кивает, глаза сверкают.

– Ты будешь Кевин, а я – Лулу.

Черт, как же мы с ней похожи! Я тоже обожаю выдуманные имена, правда, использую их только в экстренных ситуациях – как получилось тогда с офицером Нико. Он решил, что меня зовут Спенсер Хьюитт, а я не стал отрицать.

– Ну, не знаю… – тяну я. – Лулу – дурацкое имя, какое-то ненастоящее.

Она хлопает от радости, и мы решаем, что будем Кевином и Минди из Квинса.

– Я – шеф-повар, а ты – начинающий актер.

– Актер?

Мне обидно. Почему не режиссер? Не врач?

Она берет меня за подбородок:

– Кем же еще работать такому красавчику?

Затащить бы ее в туалет для инвалидов и оттрахать хорошенечко прямо здесь и сейчас!.. Эх, она уже двинулась к паре. Если женщина решила пообщаться, ни один пенис не остановит ее от бестолкового трепа об автокоррекции на «Айфоне» – «Блеять! Ахаха!» – и о геморрое с арендованной машиной. Слово за слово – так мы и сошлись с Эпштейнами. Оказалось, они тоже из Нью-Йорка – «обалдеть, да!» – оба юристы и вообще милые ребята.

– Привет, я Ноа, это Перл. Мы настоящие евреи – какими их изображают в голливудских фильмах, – представился Ноа, пожимая мне руку.

Болтаем о Вуди Аллене, а потом к нам присоединяются Гарри и Лиам Бенедиктус. Гарри – уменьшительное от Гарриет. Она – финансист, он – брокер. Подавляем зевок. У них двое маленьких детей, и они заметно нервничают, но на любезности не скупятся. Лиам помешан на кинематографе и хочет, чтобы я рассказал о своей работе. Мы болтаем о всякой забавной чепухе из серии «старенькие родители и новые технологии». Я рассказываю, как моя чудаковатая мамаша шлет мне сообщения с рецептами для скороварки. А Эми говорит, что ее мать твердо уверена, будто «ЛОЛ» не может значить «ржунимагу» и расшифровывается «люблю, очень люблю». Все смеются и считают нас удивительно веселыми.

Временами разговор заводит нас в жуткие дебри, вроде колебаний котировок на американской фондовой бирже; тем не менее мы держимся. Никогда еще мы с Эми не были так открыты и честны друг с другом, как в этом говенном баре, под вымышленными именами. Каждая ложь делает нас ближе – практически единым целым. Эми врет, будто отец шлет ей кулинарные статьи Рейчел Рей. Нам самим хочется верить, что у нас нормальные родители, которые пишут забавные сообщения, звонят, любят нас и просят помочь с электронной почтой.

Подходит официантка и говорит, что освободился столик с диваном; если мы хотим, то можем попробовать на него втиснуться. Я хочу втиснуть Эми между ног кое-что другое, но она смеется. Она обожает диваны. Как и все женщины.

Пока мы пробираемся по залу, Эми шепчет:

– Правда здорово?

– Ага, – я киваю, – просто бомба!

Садимся рядом, бок о бок. Эми стучит по столу и начинает:

– Давайте сыграем.

Все мужики в зале хотят ее и с радостью променяли бы своих унылых телок на мою малышку. Но она моя!

– Любимая постельная сцена в кино. Я называю первой! У меня из «Города воров».

Я и так знаю: Эми не раз говорила, что лучше бы Бен Аффлек остался с Блейк Лайвли. Запускаю руку ей под юбку, она не против. Залезаю в трусы и хватаю за задницу.

Ноа восторгается новым британским актером с HBO – кто бы мог подумать?! – и отправляет на кухню недоваренные морские гребешки. Перл случайно опрокидывает на скатерть бокал шабли и сетует, что она совершенный шлемазл. Гарри мастерит украшения и продает их на «Итси». Официант возвращает гребешки, я пробую и киваю.

– Идеально, блеять.

Все хохочут над моей дурацкой шуткой. А я думаю, что мы могли бы дружить по-настоящему. Даже начинаю жалеть об обмане, хотя в глубине души понимаю: знай они, что мы – неудачники без высшего образования, работающие в торговле, в жизни не сели бы с нами за один стол. Крепче хватаю свою малышку за задницу – уж этого-то у меня никто не отнимет.

Эми утверждает, что я непременно покорю Голливуд, и Перл соглашается, находя, что у меня «как раз такое лицо». Ее муж смеется. Глаза Эми сверкают. Пожалуй, она сегодня немного обгорела. Боже, вот бы нажать сейчас на «паузу» и остановить мгновение! Гаснет свет, бегут титры… Именно то чувство, о котором поется в песнях, – когда вдруг понимаешь, что нашел своего человека и обратного пути нет.

Эми подмигивает мне и поднимается с дивана, чтобы заказать песню «Paradise City» от «Ганз ‘н’ Роузез», однако неудачники на сцене ее не знают. Она хмуро возвращается и не произносит ни слова, пока наши новые суррогатные друзья обсуждают меню.

Целую ее в щеку.

– Моя сладкая.

– Ты чего?

Ласкаю ее и пробираюсь туда, где раньше были «джунгли».

– Я понял намек.

– Какой намек?

– «Paradise City» – как в наш первый раз, когда ты пригласила меня в джунгли.

Никакой реакции. Перл спрашивает, что мы будем: кальмары или мидии. Эми отвечает: всё. Она не помнит! Не помнит… Ладно, в конце концов, не всем же быть такими внимательными, как я. Может, и хорошо, что мы немного разные.

Наконец все выпито и съедено. Просим официанта принести чек. Эми тихонько выуживает парковочный талон у меня из кармана и говорит, что ей нужно припудрить носик. Я делаю вид, что мне звонят, и выхожу на улицу. Моя малышка уже ждет, официант подает кабриолет, мы падаем на сиденья в обнимку и уносимся в закат.

– Что-то мне не по себе. – Я успел проникнуться к Перл, Ноа, Лиаму и Гарри.

– Да брось, – отмахивается Эми. – Когда приходится делить чек, даже удобнее, если кто-нибудь свалит.

В номере мы снова забираемся в кровать с блюдом черники, и она ласкает меня черными от ягод губами, а я размазываю сладкий сок по ее груди. Мне хочется поговорить про нашу ложь, наших родителей, «Шарлотту и Чарльза», но она настаивает, что пора спать – завтра возвращаться в город. И в общем, она права, хотя мне жаль тратить на сон даже секунду нашего счастья.

Эми тихонько сопит, я выбираюсь из-под одеяла и иду на террасу. В доме Сэлинджеров горит свет. К черту кружку! Я больше не боюсь. У меня теперь есть партнер, и я готов идти дальше.

5

Возвращаться всегда труднее. Мы оба слегка обгорели и перепили накануне. За лимонадом не заезжаем – настроение не то. Застреваем в пробке. Смеемся над вчерашними друзьями и вспоминаем, что так и не узнали марку простыней в отеле. Эми то и дело берет меня за руку, словно не веря самой себе, что я реальный, что я рядом, что я с ней. Это любовь. Это воскресенье. Когда мы въезжаем в город, она гладит мою шею и спрашивает:

– Не будешь сердиться, если сегодня я переночую дома?

– На тебя невозможно сердиться.

Сворачиваем на ее улицу. Я включаю поворотник. Эми смеется. То, что сначала парализовало ужасом, обернулось весельем: теперь мы всегда будем вспоминать, как нас оштрафовали на шикарном красном кабриолете. К старости у нас накопится целая куча таких шуток… Дождаться не могу! Въезжаю на парковку.

– Спасибо, – шепчет она и целует меня. – Ты – просто чудо, знай это.

Обнимаю свою девочку и вдыхаю ее запах. Сзади сигналят. Отмахиваюсь от нетерпеливых придурков. Эми вылезает.

Когда я возвращаю машину, парень за стойкой спрашивает, не было ли с ней проблем. И я с нескрываемым удовольствием отвечаю, что у нас вообще никаких проблем не было. Он смотрит на меня как на сумасшедшего, но я не обижаюсь, потому что действительно безумно влюблен.

На следующее утро лечу в магазин как на крыльях – чтобы скорее увидеть мою Эми. И рассказать ей, что нашел Перл, Ноа, Гарри и Лиама в Интернете. И спросить, смотрела ли она вчера «П@#уй нарциссизм», и если да, то что она думает о Кевине Харте. Мне не терпится узнать, какие на моей малышке сегодня трусики и побрила ли она ноги.

Ускоряю шаг, подхожу к магазину… Музыка в моей голове резко обрывается. Дверь приоткрыта. Когда Эми приходит раньше, всегда запирает дверь. Мистер Муни давно не показывается. Рывком открываю, вхожу. В воздухе кружится пыль. Втягиваю в себя запахи. Все чувства напряжены. Нас ограбили. Черт! А у меня было такое хорошее настроение после выходных…

Фиалки, которые я подарил Эми, валяются на полу, измятые и засохшие. Ваза вдребезги. Всюду разбросаны бумаги и книги. Моего ноутбука нет. Осторожно обхожу прилавок и достаю мачете. Тяжелое, тяжелее, чем я помню.

В полицию я не звоню – не все там такие растяпы, как Дженкс. Не стоит играть с огнем. Крадусь вдоль стеллажей, мимо разделов «Беллетристика» и «Биографии». Дверь в подвал распахнута. Тишина сводит с ума. Похоже, никого уже нет. Но если эти гады еще не успели убраться, я порежу их всех. Бесшумно спускаюсь вниз. Медленно, осторожно, крепко сжимая в руке мачете. Но когда ступаю на последнюю ступеньку, не могу сдержать вскрик и роняю его на пол. Защищаться не от кого.

Тот, кто был здесь, уже ушел, зато оставил контейнер с черникой. На полу, там, где совсем недавно была стена из желтых корешков, теперь ничего, зияющая пустота.

Эми!

Она унесла всего Филипа Рота, не оставив мне даже одного экземпляра. И первое издание Йейтса забрала – то, за которое она отсасывала мне в «Старбаксе», с которого все и началось. Зато лежит «Шарлотта и Чарльз» в сладких черничных пятнах. Прямо у моего компьютера. Вместе с розовыми в цветочек ключами.

Я хватаю телефон и набираю ее номер. Конечно, абонент недоступен.

Падаю на колени и кричу от бессилия. Она ушла. Бросила меня. Обокрала. Обманула. Как последний идиот, я сам отпустил ее вчера. Купился на ее ложь. А она… Она, как только я отъехал, заявилась сюда. Швыряю чернику в стену. Сука!

Поднимаю с пола ее грязную книжонку про великанов. Теперь-то я понял, о чем она. Нельзя доверять женщинам. Никогда! Открываю – и на первом же развороте ее каракули:

«Прости, Джо. Я старалась. К сожалению, мы и вправду слишком похожи. Оба пытаемся держать себя в руках. Теряем контроль. Храним тайны. Всего хорошего. С любовью, Эми».

* * *

Общий ущерб составил около двадцати трех тысяч долларов. Точный список я пока не составлял, но думаю, выйдет не меньше. Эта сука знала, что брать. С первого же дня знала. А я поверил… Расстрелять меня мало за такую тупость. Надо же так облажаться! «Мы слишком похожи». Чтоб меня! Чтоб ее…

Заморочила мне голову своими латексными перчатками и блядскими глазками. Никакая это была не любовь – ни здесь в клетке, ни в моей постели, ни в Литтл-Комптоне. Эта мерзкая паскуда прокралась сюда только ради того, чтобы обмануть меня. А я ей верил. Ключи сделал…

Хватаю ноутбук, захлопываю гребаную клетку – доверчивый болван! – взбираюсь по ступенькам, запираю подвал – идиот несчастный, себя там запри! – и замечаю еще недостачу. Эта сучка порезвилась в моем самом нелюбимом разделе – «Театр» – и прихватила с собой пособия по актерской игре:

«Работа актера над собой»;

«10 способов покорить Голливуд»;

«Как пройти пробы»;

«Монологи для женщин», том IV.

Ты что, сука, издеваешься? Мерзкая, лживая, волосатая воровка!

Голова идет кругом. Не вела она никакие социологические исследования, не интересовалась реакцией общества на одежду с университетскими логотипами. И суррогатным друзьям в Литтл-Комптоне не врала. Она, мать ее, играла. Играла! Иначе зачем ей красть эту макулатуру?

Сажусь за прилавок и включаю ноутбук. Гнусная лгунья уверяла, что она вне системы и не смыслит в компьютерах, однако сумела-таки, мразь, удалить историю поиска. Аж зубы свело, как представил ее здесь за этим занятием. Думала перехитрить меня, сучка, но «Хром» не так-то прост. Она, похоже, тиснула первую попавшуюся кнопку, не обратив внимания, что стирает записи только за последний час. Я проматываю журнал, нахожу свои запросы – букинистика и мотели в Литтл-Комптоне – и читаю, что искала она:

«Импровизационный театр “Бригада народного гнева”, портфолио дешево, портфолио бесплатно, занятия в БНГ дешево, Бен Аффлек, самая дорогая букинистика, продам редкие книги, Филип Рот, цена прослушивания, кастинг, прослушивания для блондинок, снять квартиру в Голливуде».

Загрузки дура безмозглая тоже не удалила, так что я сразу нашел ее заявку на участие в мастер-классе по основам импровизации в БНГ и сценарий идиотской короткометражки со ссылкой на объявление в Интернете. Все ясно. Сучка решила попытать счастья в Голливуде. А звучит-то как противно – «попытать счастья в Голливуде»! Хуже, чем «активный серийный убийца» или «редкая неизлечимая болезнь». Мне не терпится поймать ее, чтобы втолковать, какая она наивная дура.

Распечатываю историю ее поиска. Нет ничего унизительнее – понять, что тот, кто лучше всех тебя знает, меньше всех любит. Жалеет даже. Эта хитрая мразь видела, что я был одинок и подавлен. И мечтал о минете и подружке так сильно, что готов был разрешать ей снова и снова смотреть гребаный «Коктейль» в моей постели. Готов был дать ей ключи. Впустить в свое сердце. И ведь впустил. Исправить эту ошибку уже нельзя. Зато найти паскуду ничто мне не помешает. Найти и устранить.

Она за все ответит. Я не из тех, кого можно поиметь и заткнуть детской книжкой про великанов. Я целовал ее соски, ласкал волосатую щель, а она использовала меня, злая, порочная сучка, не способная любить. Она просто-напросто опасна. Она – психопатка. Потому и телефоны постоянно меняет. Она – преступница.

Только вот с мозгами ей не повезло. Какой же надо быть тупой, чтобы решить, что достаточно стереть один час… Нет, детка! А кто тогда сотрет у меня из памяти украденные дни и ночи?

Она думает, что лучше быть вне системы. Хорошо. Пусть забирает жалкую чушь с собой в могилу. Сука!

Звоню в авиакассу и покупаю билет.

Прости, Эми. Ты проиграла.

6

Если меня и научил чему-то похотливый шарлатан доктор Ники Анжвин со своей чокнутой пациенткой-любовницей Джиневрой Бек, так это тому, что нельзя контролировать поступки других людей. Можно контролировать лишь свои мысли. И раз уж в моем доме снова завелась мышь, то и истреблять ее мне.

Я не сижу сложа руки. Сразу позвонил в БНГ, представился Адамом и попросил проверить мою регистрацию. Мне ответили, что имя в списке есть. Значит, Эми Адам на мастер-класс записалась.

Потом уведомил хозяина об освобождении квартиры – этой отстойной дыры, не видевшей ни одной нормальной женщины, только фригидных потаскушек, у которых вместо сердца холодный камень. Пора уносить отсюда ноги, пока я не превратился в одного из городских сумасшедших, пережеванных и выплюнутых Нью-Йорком. Не собираюсь больше сидеть за прилавком и ждать, когда новая смазливая тварь заявится в магазин и примется строить мне глазки. Хватит!

За окнами июнь, раскаленный город плывет в бессмысленном фекальном мареве. В Лос-Анджелесе сейчас тоже жарко, но солнце там не изнуряет, а ласкает, покрывает кожу золотистым загаром, как у «Бич бойз», кружит голову и не досаждает в тени.

Сажусь в душный, вонючий вагон метро и еду к мистеру Муни. Можно было, конечно, просто позвонить или написать ему, но все-таки нас многое связывает. Я чувствую, что должен попрощаться лично. Наконец моя остановка, я выхожу, оставляя позади горланящих мексиканцев и шалав, делающих селфи.

Из магазина на углу вылетает парень в костюме, радостный, возбужденный, полный надежд, с розами. Идиот! Захожу к мяснику и беру любимых сосисок мистера Муни. Надеюсь, он не станет реветь. И не вздумает запереть меня у себя в подвале. Поворачиваю за угол и стучу в дверь.

Он не здоровается и не улыбается.

– Только не говори, что нас снова обокрали.

– Увы, нет, мистер Муни, – смеюсь я.

В прошлый раз, когда я позвонил и сообщил ему об ограблении, он откровенно обрадовался и заявил, что «нет ничего в мире чудеснее страховки».

– Тогда что случилось?

– Ничего. – Я снова улыбаюсь и протягиваю ему сосиски. – Хотите есть?

Он распахивает входную дверь и впускает меня внутрь. В доме пахнет кошачьей мочой и старухами, хотя ни домашних животных, ни жены у него нет. На плите жарится яичница, орет радио. Мистер Муни закидывает сосиски в старый холодильник и спрашивает:

– Будешь кофе с молоком?

Нет.

– Конечно.

Он берет банку и трясет ее, потому что содержимое давно слиплось в один комок. Ставит передо мной обитый стакан и бубнит что-то про подушку, которую купил, поведясь на рекламу, а потом не смог вернуть в магазин, так как прошло уже тридцать дней. Жалуется, что яйца на рынке жутко подорожали, потому что их, видите ли, возят с местной фермы.

– Наоборот, они должны были подешеветь, – кипятится мистер Муни и трясет морщинистой рукой.

Не хочу оказаться таким, как он, – одиноким, ворчливым сквалыгой, покупающим никчемные подушки в «Магазине на диване» и жарящим яйца на вонючей кухне. Но и представить себя снова влюбленным я не могу.

Мистер Муни выключает плиту и садится ко мне за стол. Яичница у него в тарелке пережарена и блестит от жира. Масла он не жалеет, а сковороду не мыл, похоже, с 1978 года.

– Чем обязан такой чести?

Делаю глоток кофе, усилием воли сдерживая рвотный позыв.

– Ну… Я решил переехать в Лос-Анджелес.

Он рыгает, из рта вылетают слюни и ошметки яиц.

– Как ее зовут?

– Кого?

– Девчонку. За которой едешь.

Я теряюсь на секунду, а потом рассказываю про Эми и про то, как она скрыла от меня свои планы стать актрисой. Про кражу, естественно, умалчиваю.

– Без девицы не обошлось. – Кивая, мистер Муни собирает пальцем кетчуп с тарелки и облизывает.

Продолжить чтение