По доброй воле
Дорогой друг!
Ты стоишь на пороге истории жизни одного, надеюсь, уже знакомого тебе вольника.
Ну, чего застыл? Проходи. Занимай место. Я расскажу тебе про путь Дэниела Стоуна в Гильдии фрилансеров.
На страницах книг черного цикла «Хроники Гильдии» тебя встретят уже знакомые и новые герои. Эти книги – приквел белого цикла «Ещё один…». Если не знаком с ним, рекомендую начать чтение с первой книги – «Ещё один вдох» – и пройти вместе с моими героями полный тревожных приключений и опасностей путь до того места, откуда я начну этот рассказ.
Приятного погружения в мир мужчин с черными браслетами.
Добро пожаловать в Гильдию.
Bene placito.
С любовью и уважением,
твой Автор.
N.B. В книге встречаются упоминания наркотических средств. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Я хочу сказать спасибо…
…всем, кто так или иначе принял участие в написании этой книги.
Моей маме, которая читала каждую главу до публикации и давала такие классные отзывы, что мне не терпелось вернуться к работе.
Виктории, которая довольно долго была моим «Хаммером».
«Ближнику», который терпеливо ответил на тысячу моих вопросов.
Ве́ро, благодаря которой я много лет назад полюбила итальянский язык.
Зое, которая научила моих героев материться по-французски.
Анне, которая помогала мне травмировать героев без серьезных последствий для здоровья.
Гунче, которая помогла мне вытащить одного из них с того света, когда «что-то пошло не так».
Каждому читателю, кто дошел до последних строк. Слишком много букв для одной книги, согласна! Радует, что вы оценили и полюбили мой труд.
С любовью и уважением,
ваш Автор
NB! Книга не пропагандирует употребление алкоголя, табака и наркотических средств. Употребление алкоголя, табака и наркотических средств вредит вашему здоровью.
Глава 1
ЗА ПАРУ ЛЕТ ДО ВСТРЕЧИ НА ПЛЯЖЕ
Я вел машину, часто моргая. Слезы размывали зрение. Дорога сливалась с тенями деревьев на обочинах. Лишь луч желтого света фар вел меня сквозь погрязший в беспроглядную тьму мир.
Я вдыхал сквозь стиснутые зубы. Воздух обжигал десны. Губы кривились в оскале, и мне начало казаться, что они застынут в этой уродливой гримасе. Впору быть орать, но я упорно душил крики, не позволяя себе слабости. И только спрашивал:
«Какого черта, Стоун? Как так вышло? Как ты пришел к этому?!».
Эта мысль не давала покоя с того момента, как я покинул чужой дом под покровом темноты. С того момента, как покинул Хоуп, снова став призраком.
Вопрос бился, но ответить на него не смогли бы ни окружающие меня деревья, ни я сам, ни труп на заднем сиденье автомобиля.
Труп моего бойца. Воспитанника. Друга. Сына.
Я зажмурился и дернул руль, заставляя автомобиль опасно выехать на встречную полосу, когда перед взглядом встали его глаза. Изумление, мелькнувшее в них за долю секунды до того, как он умер от моих рук. Он понял, что именно я сделал.
Джаспер успел понять, что тот, кому он вверил жизнь, убил его.
Диафрагму жгло так, что хотелось стащить с себя одежду и рухнуть в снег, чтобы хоть немного остудиться. Хотелось взять кусачки и избавиться от цепей, сковавших грудь и мешавших сделать полноценный вдох.
Бок пробила невралгия. Я вскрикнул от неожиданной боли, увел машину на обочину и вдавил педаль тормоза в пол, когда под колесами зашуршал гравий. Угнанный Ниссан замер. Я несколько секунд таращился на полосу асфальта, ведшую, казалось, в гребаный ад… и завопил. Пальцы, сжимавшие руль, побелели. Я изо всех сил ударил кулаком по обшитой кожей панели. Костяшку пронзила едкая боль, и это отрезвило.
«Руки тебе еще пригодятся, Стоун!».
Я бросил быстрый взгляд в зеркало на тело на заднем кресле… и рухнул на руль, заходясь в рыданиях. Прижимаясь покрытым бисеринками пота лбом к оплетке, пытался принять один чертов факт:
«Ты остался один, Стоун. Ты всех потерял. Все потерял».
***
Прохладный воздух приятно остужал разгоряченное лицо. Свежесть леса пьянила. Я стискивал челюсти и удалялся от брошенного на обочине автомобиля.
Идти было тяжело, хотя под ногами практически не было корней или ям, а в усыпанной хвоей земле выживали лишь редкие чахлые сорняки.
Над головой шумели деревья. Ветер сбрасывал сухие иголки на мои плечи, и каждая, казалось, пыталась вбить согнувшееся под тяжестью двойной ноши тело. На плечи давил труп Сына. На душу – вина.
Конечно, дело было не в иголках. Но казалось, что вселенная с издевательской ухмылкой бьет меня, пытаясь заставить упасть. Сдаться.
Лучше бы я сдох в порту, когда пуля снайпера вспорола кожу на виске, и боль выбила сознание из тела! Лучше бы чертов Паркер пристрелил меня. По крайней мере сейчас не было бы так больно…
Дьявол, как же больно!
Последние сто ярдов я тащился, борясь с дрожью во всем теле. Пот тек по лицу, заливал воспаленные глаза. Я устал. Вымотался. Я забыл, когда спал в последний раз!
Стоило Паркеру включить мой старый телефон и отправить на новый сообщение: «Я закончил в Бостоне, Хоуп нужна помощь в Портленде», я забыл про сон и покой и в то же мгновение отправился в путь. Недолгий, но трудный. Конечно, он уже не казался таким трудным, как последние несколько миль с телом, медленно, но верно обращавшимся в камень…
Дьявол, я едва успел! Еще пара минут, и он убил бы ее!
Перед мысленным взглядом встали подернутые мутной дымкой зеленые глаза. В сердце вгрызлась тоска. Я и ее потерял…
«Нельзя потерять того, кто никогда не был твоим, Стоун».
Но вакуум, образовавшийся в груди, говорил об обратном.
Когда я смогу увидеть ее? Когда смогу поговорить с ней? Смогу ли?!
Пейзаж изменился. Кедры сменились лиственными деревьями. Почва стала рыхлой. Я запнулся об кустик травы и едва не рухнул, лишь в последний момент сумев удержаться на ногах. Потом забрался в чащу деревьев, не пытаясь защитить лицо от веток. Тяжело дыша, огляделся и осторожно опустил тело воспитанника на землю. Обессилевший, опустился на колени и закрыл лицо ладонями, пытаясь подавить очередной горестный вопль. Удалось – с губ сорвался лишь хриплый шепот:
– Здесь никого нет…
Место хорошее. Ни дорожки, ни единого подходящего для кемпинга пятачка земли, вдали от проезжей части. Вряд ли кто-то найдет здесь Джаспера.
– Никто тебя… не потревожит… мой друг…
Сердце словно чья-то невидимая рука сдавила. Я заставил себя посмотреть на молодого бойца. Слишком молодого, чтобы умереть!
В голове проносились воспоминания. Сотни дней бок о бок. Тот день, когда Банди попросил меня стать его командиром. Он умолял меня взять его в отряд, потому что… считал… меня… лучшим.
Давление на плечи, избавленные от веса мертвого тела, стало невыносимым. В горле стоял ком. Невралгия нещадно лупила между ребер. После той ночи в порту мой вечный спутник словно анаболиков пережрал, и каждый новый приступ становился все сильнее.
Почти позабытый голос прошептал в голове:
«…когда-нибудь это тебя добьет, детка…».
«ПОШЛА ПРОЧЬ!».
Я уставился на труп. Нужно собрать остатки сил и сделать то, что должно.
Я должен похоронить его. Своими руками. Как это сделал бы хороший командир. Как это сделал бы Сапсан. Как сделал бы Хаммер. Как должен сделать я, чертов Авель.
«И когда это ты стал хорошим командиром? Даже если и был им все эти годы, не кажется, что ты ПРОСРАЛ статус, бросив отряд?!».
Я судорожно вздохнул. В глазах вскипели слезы.
«Ты не просто потерял их! Ты подвел их! Они погибли из-за тебя!».
Я вцепился пальцами в волосы.
«Каждого, Стоун. Каждого подвел! Чтоб ты сдох!».
ДА Я РАД БЫЛ БЫ СДОХНУТЬ! ПРЯМО ЗДЕСЬ! ВОЗЛЕ ВОСПИТАННИКА!
Но, видимо, вселенная еще недостаточно надо мной поглумилась…
Злость придала сил, вбросила в вены адреналин. Я запустил пальцы в почву и оторвал кусок дерна. Отложил. Потом еще один. Загреб первую горсть земли и отшвырнул. Бросив быстрый взгляд на лопату с короткой ручкой, привязанную к ноге Банди, загреб вторую.
Сухие листья и ветки кололи руки, рвали кожу. Запах влажной земли забил ноздри. Но я греб, вонзая пальцы в холодную почву, и повторял имена:
– Джон Марвин. Кайл Моррисон. Колин Ривер. Ричард Тревис. Крейг Мэнсон. Хэнк Губерг. Алекс Шутер. Джаспер Харрис. Марк…
Я зарычал, сжимая в кулаках влажную землю.
Чертовы идиоты. Пошли против Гильдии! Против Сапсана! Ломанулись в Бостон, в гущу событий! Даже если Беорн еще жив, он не жилец.
«А вдруг ему удастся?..».
Нет. Не удастся.
Я прошептал в темный воздух:
– Марк О’Доннелл.
И внезапно вспомнил Бенджи. Тот день, когда я обыграл его в дартс. Я таращился на деревья, но видел улыбчивого паренька, который щурился на правый глаз, когда улыбался, постоянно ерошил волосы и был… моим другом.
– Аарон Таппер…
Имя разнеслось по воздуху, и по шее побежали мурашки. Я вспомнил…
«Нет! Не сейчас! Только… не ты…».
Вздрогнув всем телом, я уставился на грязные руки.
«Копай, Стоун. Копай…».
Пальцы гребли холодную землю, а я все повторял имена. Когда руки засаднило, стукнул кулаком по земле и зашептал клятву, произносить которую больше не имел права, потому что нарушил каждое ее слово.
– Я клянусь… перед вами, товарищами по оружию, не терять цель и не подвергать… СОМНЕНИЮ ПУТЬ. Клянусь не жалеть сил и средств, ибо цель наша ясна и едина для нас.
Я снова вспомнил ночь в порту. Боль. Удар об землю. Темноту. Тот самый момент, когда моя цель перестала быть ясной. Когда я потерял связь с отрядом. Когда наше единство было уничтожено.
– Клянусь… я клянусь слушать, слышать и видеть каждого из вас. Клянусь защищать… ВАШУ ЖИЗНЬ… и честь своим духом и оружием. Клянусь быть бдительным… и справедливым.
Последние строчки вгрызлись в глотку, не желая звучать над окоченевшим телом моего воспитанника. Я зло загреб пальцами землю и отшвырнул ее. Крик полился из горла и вместе с ним наружу начали вырываться слова:
– Я КЛЯНУСЬ. ПРИНЯТЬ. ПОСЛЕДНИЙ. ВЗДОХ. КАЖДОГО. ИЗ. ВАС. ПОВСЮДУ. В ЛЮБЫХ. УСЛОВИЯХ. В МИРЕ. И. НА. ВОЙНЕ!
Я кричал, не боясь, что услышат, а выдохшись, повернулся к Джасперу и прошептал:
– Я принял твой последний вздох. Забрал его. Прости меня. Я не мог иначе.
Мужчина не ответил. Не пошевелился. Его веки оставались неподвижны. Глаза, привыкшие к темноте, различили, как сильно изменился мой Сын.
Его лицо становилось синевато-серым. Губы потемнели. Он стал похож на вырезанную из мрамора статую. Такой же безжизненный. Холодный. Навечно молодой…
***
Когда рыхлую землю закрыл последний кусок дерна, я без сил рухнул рядом с могилой. С трудом перевернувшись на спину, подставил перепачканное землей лицо прохладному воздуху.
Я выполнил последний долг и хотел одного – лежать вот так, на спине, в сраном лесу до тех пор, пока меня не покинет жизнь.
Мне больше не за что держаться. Мой мир разрушен до основания. Я потерял все и всех. И даже чертов Паркер не заставил бы меня подняться с земли.
Лучше бы он пристрелил меня в ту ночь. Ну, умер бы и умер. В этом случае я жалел бы лишь об одном. Что так и не попрощался с…
– Хоуп…
Глаза любимой женщины полыхнули в памяти зелеными искрами. Я словно наяву услышал ее звонкий смех.
Рука оторвалась от земли. Пальцы схватили воздух, но в воображении я касался лица девушки, стирая с щеки крупные слезы. В воображении Хоуп плакала, шептала, и я не мог разобрать слов.
– А я ведь так и не попрощался с тобой. До сих пор, да? Как ты там, а?
Жалкие остатки воздуха сорвались с губ хрипом и растворились в притихшем мире. Я закрыл глаза… и разозлился на самого себя. Уничтоженного, раздавленного! Готового сдаться! Сдохнуть! Да что со мной не так, дьявол раздери и разбросай по миру?!
Я втянул холодный воздух сквозь зубы и с трудом встал на ноги. Зажмурился и пошатнулся, когда голова закружилась. Снова увидел Хоуп.
Ее глаза искрили, и эти искры разожгли в моей груди нечто, что не обожгло, а согрело, заставило выпрямиться и тяжело зашагать через лес в сторону брошенного автомобиля. Во мне зародилось живое. Желание увидеть ее. Необходимость убедиться, что с ней все в порядке.
Я бросил последний взгляд на могилу товарища и прошептал:
– Прости меня, Банди. Когда-нибудь я приду к тебе и расскажу обо всем. Ты заслужил правду.
***
Я мчался в Портленд, считая удары сердца. Их было слишком много. Слишком сильно сраная мышца билась в ребра. Я боялся, что она разорвется!
Но я должен торопиться. Я слишком сильно нуждаюсь в стимуле жить.
«Ты кретин, Стоун. Она никогда не будет твоей».
Горькая ухмылка растянула губы.
«Это не важно. Я все равно буду рядом. Всегда».
Как же хочется, чтобы она знала об этом. Понимает ли она сейчас, что я жив? Что все еще хожу под гребаным солнцем, что то же самое небо давит на мои плечи. Узнала или она наконец, что произошло той ночью в порту?
Сомневаюсь. Сокол слишком осторожен, чем знатно бесит.
Как же сильно мне хочется дать ей понять, что я жив! Что рядом и забочусь о ней! Я должен дать ей знать. Но как?!
От внезапной идеи губы растянулись в улыбке, а в груди затеплилась надежда.
«Этот знак ты точно не пропустишь. Не сможешь проигнорировать».
***
Пост приемного покоя я прошел легко, словно невидимка. Призрак.
Шагая по коридору, я не поднимал головы и разглядывал свои руки. Пришлось сильно постараться, чтобы оттереть землю влажными салфетками. Но всю отмыть так и не удалось, как и с одежды.
Я прошел в нужный коридор, ругаясь про себя. И как узнать, в какой она палате?! Дьявол! Да как я вообще до этого…
Я скользнул за угол, заметив возле одной из палат полицейских. В венах вскипела злость.
Весь мир против меня! Весь гребаный мир!
Я осторожно выглянул… и принялся извиняться перед миром. Неуверенная улыбка тронула уголки губ, когда из палаты к полицейским вышла уставшая до смерти блондинка.
Подруга Хоуп. Я видел, как она входила в дом, прежде чем смылся с трупом на заднем сиденье.
Девушка обняла себя обеими руками и кивнула мужчинам. Один из них мотнул головой в сторону коридора. До меня донеслись обрывки фраз:
– …я все сказала.
– Мисс Хардман, мы должны…
– …сколько можно…
– …шесть трупов!
Я мысленно поторопил полицейских, умоляя их задержать девушку. А когда выглянул из-за угла в следующий раз, увидел спины удалявшихся мужчин. Подруга Хоуп понуро плелась за ними.
Я проскользнул в палату и запер дверь на замок. Неблагоразумно. Если кто-то решит заглянуть и обнаружит, что дверь заперта…
Впрочем, если меня здесь СЛУЧАЙНО обнаружат, проблемы тоже будут!
В глубине палаты тихо пищали приборы. Слабо светились мониторы – бледный свет отражался в окне. Больничная кровать была скрыта от взглядов бумажной ширмой.
Я застыл как вкопанный и вспомнил другую палату. Визит к другому Грину.
«Она теперь тоже Грин, Дэнни».
Я нервно сжал стебли роз. Шипы впились в кожу. Я поморщился и скользнул взглядом по цветам.
Большие красные бутоны на длинных стеблях. Точно такие же розы я оставил в кабинете Хоуп в один из дней, когда… Дьявол, как же это было давно! Она тогда отдала их своей помощнице, чем знатно меня рассмешила. И расстроила, нужно признать…
Глубоко вдохнув, я медленно двинулся к бумажной ширме.
Сердце билось так сильно, что ныла диафрагма. Мне хотелось сорваться с места и броситься к кровати, но я шел, с трудом переставляя ноги, не готовый увидеть то, что прятала за собой бумага молочного цвета.
Я снова вспомнил тот день в другой палате. Почти такую же ширму. Почти такой же страх, что сейчас наверняка плескался в моих глазах. Но в других глазах, в моих любимых, зеленых с золотыми искрами.
Я вспомнил все те чувства, что рвали сердце, ужас, что вмораживал мои ступни в пол. Тогда я едва успел вытащить друга из горящего здания. И сегодня я тоже едва успел. И шел, посыпая голову пеплом и молясь всем известным богам, чтобы моя любимая была в порядке. Насколько это вообще возможно после пережитого ею.
Когда в поле зрения появились ноги, скрытые больничным одеялом, я судорожно вдохнул, но продолжил идти и выдохнул лишь тогда, когда увидел круглый животик.
Она все еще носит ребенка. Все еще готовится стать матерью.
Я сжал розы так крепко, что один стебель переломился, а шипы вонзились в ладонь так глубоко, что на коже выступила липкая кровь.
Хоть что-то я не испортил. Хоть что-то не похерил. И сейчас по моим щекам бежали слезы облегчения. Потому что те ужасы, что я нарисовал в своей голове, стали лишь игрой воспаленного, измученного воображения. И я смог вдохнуть полной грудью. Без боли. Без спазмов.
Я сделал еще несколько шагов… и застыл, глядя на бескровное личико любимой. Хоуп лежала на боку лицом к двери. Из ее носа торчали трубки, из руки – капельница, и она была жива. Дышала. Ей снились сны…
Я обошел кровать и оставил розы на тумбе. Потом достал из крафтового хрустящего пакета сладости и картонный стаканчик с горячим мятным чаем и поставил их рядом с алыми бутонами. Окинув взглядом получившуюся композицию, слабо улыбнулся.
Она поймет. Точно поймет, что я был здесь. Будет знать, что я жив.
Это так жестоко! После всего, через что пришлось пройти, моей любимой предстояло узнать, что тот, из-за кого пострадали ее близкие, жив! Жестокое знание.
Но эгоизм победил. И он же зашептал гадким голоском:
«Ей мало знать, что ты жив! Она должна узнать кое-что еще…».
Я горько усмехнулся.
«Ты действительно думаешь, что она не знает? Действительно веришь в это? ДА ВСЕ ЗНАЮТ! ВСЕ ЭТО ПОНЯЛИ!».
Непонятная злость рванула в груди, и я дернул подбородком.
Не важно. Плевать. Пусть будет уверена в этом! Я должен признаться…
Я оглядел палату и заметил черный маркер на планшетке с бумагами. Обойдя кровать, взял его и вернулся.
Время замерло, когда из-под узла маркера на боку картонного стаканчика начали появляться буквы. Они складывались в слова, слова – в предложения. Но они не выражали и трети чувств, что я носил в себе все эти месяцы.
Это было мое признание. То, которое я уже произнес вслух, но… услышала ли меня Хоуп? Поняла ли, что именно я сказал, прежде чем отключилась? Вряд ли.
Я поставил стаканчик и перевел взгляд на спину девушки. Прядь ее волос запуталась в завязках больничной рубашки, и я несмело протянул руку, чтобы убрать ее.
Хоуп вздохнула во сне, когда мои пальцы коснулись ее шеи. Я вдруг подумал, что мои грубые, исцарапанные, грязные руки с забившейся под ногти землей на фоне ее бледной кожи и белого пододеяльника казались… чем-то враждебным. Они не должны были касаться девушки. Словно я мог испачкать ее! Запятнать. И совсем не землей…
Дыхание стало поверхностным. В ушах гудела кровь. Я сжимал челюсти так сильно, что скрипели зубы. Виски ломило, но я дышал. Думал. Жил.
Не в силах унять дрожь в руках, я коснулся локтя Хоуп. Кожа теплая, нежная…
– Как ты, детка? Надеюсь, в порядке? Вы обе.
Я провел пальцами по руке девушки и осторожно обхватил запястье, слушая приборы. Хоуп спокойно спала, не зная, кто наведался к ней в гости.
Рот заполнила горечь.
– Детка, мне так жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Я тоже виноват в этом, Хоуп. Прости меня!
Поддавшись порыву и чувствуя себя лишним, ненужным и неуместным, я улегся на больничную кровать, прижимаясь к слабому телу с самым сильным духом, который я когда-либо встречал.
Стоило теплу Хоуп проникнуть в мою грудь, усталость навалилась с новой силой. Веки стали неподъемными. Я с тоской подумал про запертую дверь и людей, могущих войти в палату в любой момент. Но судьба была на моей стороне. Видимо, я заслужил несколько минут блаженного покоя за ее непрекращающиеся удары.
Я закрыл глаза и открыл все шлюзы, позволяя боли оглушить, ослепить меня. Я прижимался лбом к затылку Хоуп и шумно дышал в ее шею. И вместе с воздухом наружу выходили все переживания последних месяцев, все страхи последних дней, весь ужас последних часов. Вся боль, которая черным дымом клубилась между ребер и мешала дышать.
Мне хотелось занырнуть как можно глубже в омут отчаяния и выть раненым зверем. Так было бы проще. Но тепло женского тела вытаскивало меня на свет. Рядом с Хоуп я исцелялся.
Моя ладонь покоилась на ее руке, такой тонкой и хрупкой, такой теплой. Я обхватил пальцами сгиб ее локтя и слабо улыбнулся.
Я ощущал усталость каждой мышцей, каждым суставом, каждой связкой. Мне хотелось уснуть, замереть в этом мгновении. Мне хотелось верить, что, даже если Хоуп внезапно проснется, первое, что она сделает после того, как придушит меня за то, что я все это время был жив – улыбнется. Ее глаза сверкнут, и она тихо скажет мне те слова, которые однажды уже разбили мое сердце: ты у меня под кожей…
Я нежно поцеловал спутанные волосы. Их аромат перышком пощекотал горло.
– Ты гораздо глубже, Хоуп Грин. В самой сердцевине моих гребаных костей.
Хоуп Грин.
Я невольно хмыкнул, ощутив себя лишним на чертовом празднике жизни. Чужой праздник. Чужая жизнь. Чужая жена. Чужой ребенок. Все чужое. Все это никогда не стало бы моим.
«Прости меня, Логан. Видимо, нам суждено всю жизнь шагать рядом. Незримо, неосязаемо, но бок о бок. Прости, мой товарищ, за то, что я здесь. Но мне это нужно».
Я скользнул пальцами по теплой руке девушки. Она не шевелилась, погруженная в глубокий, исцеляющий сон. Она ровно дышала и казалась умиротворенной. Беззащитной. Хоуп сейчас была так же одинока, как я.
Нет. Не так же. За ее плечами муж, друзья… семья. А за моими… За моими плечами маршируют молчаливые призраки.
«Перестань жалеть себя! Сам выбрал этот путь! Прекрати ныть и набирайся сил».
Да. Мы одиноки по-разному. Но она тоже одинока прямо сейчас.
Я криво улыбнулся, стараясь не соскользнуть в сон.
«Ладно, Грин, лови такую отмазку. Ей сейчас тоже нужна компания. Ей нужен друг. Помнишь, я ведь был рядом с тобой, когда ты был так же одинок?».
Воспоминания ворвались в голову яркими образами…
ЗА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ДО ЭТОГО
Я вошел в палату к мужчине, которого многие годы считал… Кем? Сейчас я уже не мог вспомнить, кем был мне Логан Грин все эти годы.
Лучшим врагом? Заклятым другом?
Я больше не понимал, не мог вспомнить, к чему была та глупая вражда, наша идиотская игра в счет. Ничего интереснее не выдумали, чем пытаться грохнуть друг друга каждый раз, когда предоставлялась возможность. И спасать друг друга каждый гребаный раз…
Мы шли по жизни бок о бок. Шли разными путями, но они постоянно пересекались и в итоге сплелись в тугой узел, который мы не смогли разрубить.
Я шел по палате и пытался понять, почему сердце бьется так ровно, хотя меня разрывало на части от тревоги за мужчину, которого я ненавидел так долго, что уже не представлял себе жизни без него в любой роли.
Неужели, чтобы помириться, нам нужно было пройти через гребаную мясорубку? Неужели одному из нас нужно было пострадать так сильно, чтобы другой наконец признался в собственном идиотизме и попросил прощения?
Я задумался на мгновение – а пришел бы Логан ко мне в палату, если бы я был на его месте?
Перед взглядом сразу же встала другая палата. Визит моего товарища. Давний, но не забытый разговор. И обещание, которое я дал ему в тот день…
Сейчас, наблюдая за тем, как из-за ширмы появляется бесчувственное тело… друга… я был уверен – он пришел бы. Сделал бы то же самое для меня.
Едва в поле зрения появились голубые и белые трубки, я тихо выругался:
– Дьявол, Грин. Даже спрашивать не буду, как ты. Сам вижу – дерьмово.
Я обошел узкую койку и встал лицом к двери, не в силах отвести взгляд от уродливого агрегата, который помогал Логану дышать. Кажется, впервые с той самой ночи, когда уставший хирург выдал страшный диагноз, я поверил в него. И ужасно перепугался, что Логан не выкарабкается. Потому что…
Перед взглядом встали глаза Хоуп. Остекленевшие, безжизненные. Ее поникшие плечи. Уголки пухлых губ, упавшие вниз.
Если Логан не выкарабкается… Что будет с Хоуп, если ее мужчина умрет в этой палате? Или останется «овощем». Она наверняка будет ждать его, теряя драгоценные дни жизни.
Не отдавая отчета в своих действиях, я схватил друга за руку и сжал ледяные пальцы.
– Грин, сукин сын, ты должен выкарабкаться. Ты не имеешь права сдаться, дьявол тебя раздери! Слышишь меня?!
В груди всколыхнулась ненависть, в глазах потемнело. Я сжал пальцы мужчины еще сильнее, надеясь, что от боли он очухается и высвободит руку.
– Если ты, ублюдок, после стольких лет бросишь меня, клянусь, Грин, я найду тебя на том свете. Ты и после жизни будешь бегать от меня! И на этот раз – до скончания веков! Ты охереешь от того, что я сделаю с тобой там, если сдохнешь здесь! Ты понял меня?!
Я сжал его пальцы почти до хруста в суставах… но друг не отреагировал. Ни один прибор не просигналил, что он слышит и что-нибудь чувствует.
От размеренного гудения аппаратов заболела голова. Тошнота поднялась к горлу. Я судорожно вздохнул и выпустил ледяную руку. Она безвольно упала на кровать, и это безжизненное движение отозвалось в груди болью. Вина обожгла щеки, сдавила виски.
Дьявол, если бы я не запер Хоуп в кабинете, если бы отдал ее Беорну и приказал увезти домой, если бы одолел эту девчонку, если бы мне хватило духа противостоять ее чарам, если бы хватило сил оставаться профессионалом, Логан не поперся бы на верхние этажи. Он вытащил бы большого босса из офиса и отправился дальше по жизни под руку с девушкой, которая крепко сжимала мое сердце в своих тонких острых пальчиках.
И я был бы… счастлив за них. Потому что ЧЕРТОВ УБЛЮДОК ГРИН СТАЛ МНЕ ДРУГОМ! После стольких лет вражды он снова стал другом, которым я считал его до того рокового дня в чужой жаркой стране.
– Дьявол, Грин. Какого черта все так сложно у нас с тобой вышло? К чему нужны были годы порознь, если сейчас, когда мы снова стали заодно, ты просто… что, умрешь? Оставишь Хоуп? Меня? Нахрена все это было?
Взгляд затуманился из-за воспоминаний, настолько ярких, словно все произошло вчера…
ОКОЛО ДВЕНАДЦАТИ ЛЕТ НАЗАД
Мозг не хотел думать. Даже не пытался запустить мыслительный процесс.
Сильные обезболивающие превращали меня в зомби. Я мог только смотреть на противоположную стену и пускать слюни по подбородку, чем и занимался уже три недели. Слюней, правда, с каждым днем становилось все меньше. А вот боль не ослабевала ни на секунду.
И речь не о той боли, которая жгла разорванные мышцы и сломанные кости. Победить эту боль помогал пульт в моих пальцах. Чуть посильнее нажать на кнопку – и становилось легче.
Пули не задели внутренние органы, но нанесенный выстрелами урон казался непоправимым. По крайней мере мне. Доктора строили прекрасные теории и выдавали просто охренительно чудесные прогнозы. Я слушал их, вяло кивая, и не чувствовал правую руку. Абсолютно. Словно ее оторвало взрывом.
Нет. Тогда меня мучили бы фантомные боли. А сейчас… нихрена не было. Я словно родился без правой руки. Хренов Грин взял на себя роль матери-природы и лишил меня доминантной руки двумя точными выстрелами.
Первая пуля пробила лопатку и вырвалась через грудь с осколком ребра. Вторая расколола ключицу. И сейчас, после очередной операции – я легко разобрал бы слово «остеосинтез» на соревнованиях по спеллингу – внутри меня накопилось столько металла, что я должен пищать в чертовых рамках на входе в аэропорт.
Врачи продолжали лить мне в уши медицинские термины, в которых я давно и бесповоротно запутался. И мог только кивать, вяло, безжизненно, практически не реагируя внешне, но разрываясь от злости и отчаяния внутри.
Инфекции, наросты, мозоли… Каждое слово врачей было подобно гвоздю, который крепко-накрепко забивал крышку гроба с моей карьерой военного.
Самый стабильный диагноз – восстановление подвижности с возможным ограничением объема движений и снижением силы. Прекрасно. Замечательно, я «за», вот только пока что лишь левой рукой! Верните правую, и я буду «за» ОБЕИМИ! И верну объем! Силу! Только руку мне верните!
После маловероятного, но все же озвученного осложнения под названием «стойкие боли» меня порой накрывала паническая атака. В голове рвались снаряды, в ушах гудело, и я не мог вдохнуть. Я хватался левой рукой за шею, словно пальцы могли нащупать удавку и сорвать ее, но нихрена там не было.
В тот день, когда я услышал про боли, впервые ударила невралгия. Она согнула меня пополам, заполняя мышечные волокна адской болью. Словно тысяча острых копий вонзилась в мой бок, и я взвыл от неожиданности. Но именно эта боль победила панику. И я смог вдохнуть. Выдохнуть. И снова, по кругу…
Я потянулся левой рукой к стакану на тумбе возле больничной кровати и как обычно сбил его на пол. Цокот пластика прошелся по нервам ржавой пилой. Горькая обида сдавила глотку. Я зажмурился, сдерживая злые слезы.
Физическая боль… это не страшно. Как оказалось, совсем не страшно. Я даже хотел этой боли! Хотел, чтобы у меня болела правая рука! Чтобы каждый день начинался с боли и ею же заканчивался. Но каждый гребаный день начинался с того, что я с ужасом понимал: не чувствую ее, все еще не могу шевелить ею. И с одного и того же вопроса – а смогу ли когда-нибудь?!
Чертов Грин лишил меня всего двумя точными выстрелами. Человек, которого я считал лучшим другом, надежным товарищем, БРАТОМ… выстрелил мне в спину. В спину, дьявол его раздери!
Я зарычал, вспомнив рассуждения врачей. О том, как сильно мне повезло.
ПОВЕЗЛО, ЧТО ПАРЕНЬ, КОТОРОГО Я БРАТОМ СЧИТАЛ, СТРЕЛЯЕТ МЕТКО! ЧТО ОН НЕ УБИЛ МЕНЯ! ДЬЯВОЛ!
Я стукнул кулаком по кровати. Вялость прошла. По венам побежал адреналин. Дыхание стало отрывистым. Воздух со свистом вырывался сквозь сжатые зубы вперемешку с рыком.
Я снова и снова вспоминал тот день.
Наш спор. Вес оружия. Крик Грина. Выстрел. И второй следом. И боль. Адская, всепоглощающая боль.
Шум. Грохот. Мой крик.
Ад, который разверзся вокруг нас.
Руки Грина, волокущие меня куда-то.
Его голос, врывающийся в сознание, замутненное болью.
Я помнил все так ясно, словно это случилось вчера. Запах пороха, пота и крови. Пыль, забивающую ноздри. Оглушающе громкие взрывы. Стрельбу.
Воспоминания резали нервы лезвием бритвы. И боль, которую я каждый день носил в себе, баюкал, словно она была ребенком, нуждающимся в ласке, кормил своей кровью и своими снами, стала невыносимой в тот день, когда военный суд решил…
Я застонал, ударяясь затылком об твердую подушку.
Военный суд решил, что Грин невиновен! Три мужчины решили, что это нормально – стрелять в спину боевого товарища, который всего лишь выполнял задание! «Человеческий фактор», – сказали они! – «Тактическая необходимость. Решение, принятое в трудных условиях!».
ДА КАКОГО ДЬЯВОЛА?!
Как же просто им было прикрываться человеческим фактором, когда они САМИ допустили ошибку, отправив нас не туда! Как просто было спереть все на человеческую природу, которой свойственны ошибки, сидя в мягких удобных креслах! Как просто было судить тех, кто рисковал жизнью на поле боя, прикрывая спины друг друга… и стреляя в них.
Я вспомнил визит ребят в черных дорогих костюмах без погонов в тот день, когда суд принял решение. Они появились несколькими часами позже…
Очевидно было, что ребята делу нашему обучены. Судя по выправке, поведению и движениям, они были прекрасными бойцами, но я не мог понять, в каких войсках они служат. И пришли не за тем, чтобы мне помочь.
Они предложили деньги. Очень большие. Точно знали, сколько будет стоить лечение, которое мне предстояло пройти. Добавили курс реабилитации. Умножили сумму на два. Уставились на меня одинаковыми серыми глазами, не выражая эмоций, и ждали ответ.
А я судорожно соображал. И понял, что попал в безвыходную ситуацию.
Нет, выход есть всегда! И даже тогда у меня было два выхода. Продолжить борьбу за свою честь или… взятку получить.
Да, Грин купил свою свободу. Уж не знаю, чем он заслужил таких друзей, какую услугу оказал, но… он купил меня. Лишь бы я заткнулся и не рыпался.
Дьявол…
Я продался, как шлюха…
Дверь в палату открылась, и я крикнул:
– Я НИКОГО НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ!
Но в этой больнице такое не срабатывало. Не с моим хирургом, нет.
Рядом раздались шаги. Я с трудом заставил себя открыть глаза. Мужчина в возрасте за сорок слабо улыбнулся.
– Не в духе, да?
Его обычно сверкающие глаза потухли. На лбу блестели бисеринки пота. Видимо, он только что вышел с тяжелой операции.
– Делай что нужно.
Я отвернулся и прикрыл глаза, ожидая прикосновений к мертвой руке, но их не последовало. В палате повисла тишина, нарушаемая гудением больничных аппаратов.
Наконец я не выдержал и повернул голову. Доктор Стивенсон сложил руки на груди и покачивался на пятках. Спокойно ждал, когда я перестану рычать.
Опять эта идиотская игра в гляделки. Какого хрена ему нужно?
Я стиснул челюсти, глядя в голубые глаза мужчины, который был невиновен в том, что я оказался в этой палате, и делал все, чтобы я поправился. Который нашпиговал меня металлом покруче Грина и сидел рядом, когда меня атаковала паника. Который слушал меня и молчал, давая то, в чем я нуждался сильнее всего – облегчение. Пусть недолгое, но живительное.
Я ненавидел его за прогнозы, но он был единственным человеком, который пытался со мной говорить. Я вел себя с ним как редкостный скот. Но он не сдавался и приходил снова. И каждый раз его игра в гляделки заканчивалась разговором. Серьезным, по душам.
«Не сегодня, пожалуйста. Меня кроет, сильно кроет!».
Впрочем, как и каждый день в этих гребаных стенах…
– Док, я не хочу разговаривать. Серьезно, давай сегодня без копаний в моих кишках.
Мужчина грустно улыбнулся и указал взглядом на край кровати. Я тяжело вздохнул. Док сел, расправил форменные брюки и стянул с себя шапочку. Помял ее в руках, потер пальцами шею. Я нахмурился.
Мужчина выглядел по-настоящему паршиво. На его идеально выбритом лице, расчерченном морщинами и шрамами, лежала тяжелая печать горя. В мудрых глазах разливался мрак. Широкие плечи поникли, а спина сгорбилась так, словно он гору принес в мою палату.
Нехорошая догадка посетила голову.
– Кто?
Мужчина помолчал немного и тихо ответил:
– Один из ваших.
«Нет, док, не из наших. Не из моих. Больше не из моих, спасибо одному ублюдку».
– И что с ним было?
– Ему повезло не так сильно, как тебе. Осколок кости задел артерию при транспортировке. Я не смог это исправить. Сам дьявол не сумел бы, если бы встал со мной за один стол и взял в руки чертов скальпель.
Он покачал головой и провел ладонями по лицу.
Мне захотелось позволить себе нечто невообразимое – потрепать его по плечу, похлопать по спине. Но он сидел справа от меня. А я все еще не чувствовал чертову руку.
– Мне жаль, док, но ты не виноват в этом.
Мужчина грустно засмеялся.
– Я знаю, Дэниел. Но скажи, кто виноват? Те, кто пытался доставить его сюда? Те, кто привез его в итоге? Те, кто грузил его на носилки? Кто, Дэниел?
В груди забурлила ярость, пытавшаяся обратить меня в зверя. Однорукого раненого зверя, дьявол меня раздери.
– Стрелок, док, тот, кто в него выстрелил.
– Я не имею права рассказывать это, но… Ты же не сдашь меня, да?
– Я – могила.
Док опустил взгляд на шапочку, которую сжимал в руках.
– Это был ребенок, Дэниел. Ребенок-солдат. Дитя войны.
Я вздрогнул всем телом.
Кажется, страшнее этого ничего нет. Дети-солдаты, под угрозами или по своей воле берущие в руки оружие и выступающие наравне со взрослыми. Это слишком страшно, чтобы хотеть вспоминать о том, что они вообще существуют, думать о том, что, возможно, и ты когда-нибудь встретишь их и… придется защищаться. А защититься от таких можно только одним способом…
– Этот парень… Его ранили, потому что он…
Док неопределенно повел плечами.
– Я не знаю деталей, но… Неужели ты скажешь, что этот ребенок виновен? Глядя на ситуацию только с нашей стороны. Скажешь?
– Это сложно. Это…
– Не скажешь. Совесть не позволит! И мне не позволяет! Это же ребенок, Дэниел!
Голос хирурга забренчал осколками стекла. Мужчина прикрыл глаза и болезненно вдохнул, прижимая пальцы к тронутым сединой вискам. Я смотрел на него с искренним сожалением и пытался подобрать слова, чтобы хоть немного утешить. Но в утешениях док не нуждался.
– Мы привыкли судить однобоко, имея в свидетелях мнение лишь одной стороны – нашей! Мы не можем быть объективными, когда дело касается нас и наших близких. Родители погибшего солдата наверняка скажут, что мальчик с автоматом виновен в том, что их сын мертв! В них заговорят гнев и горе. Они не зададутся вопросом, почему в руках того ребенка оказался автомат! Почему он выстрелил и лишил их сына! И избранница солдата не задаст этот вопрос! Но ребенок… Дэниел, видит Бог, я немало потоптал землю. Многое видел, многих людей встречал и слишком много историй слышал.
После пары секунд обмена напряженными взглядами я нехотя кивнул.
А вот и подводка к разговору по душам…
Док продолжил:
– Этому парню не повезло. Он стал жертвой страшной ситуации и… он мертв. А ты жив, слышишь? Ты можешь злиться на весь мир и продолжать запираться в себе, но так ты никогда не выздоровеешь.
Он склонил голову набок и окинул меня по-отечески теплым взглядом.
– Я вижу больше, чем говорю. И то, что ты до сих пор не можешь пошевелить ни одним пальцем правой руки, не связано с тем, что я – хреновый врач.
Я поспорил бы… да спорить не о чем. Не он первый, кто сказал мне это.
– Мне жаль тебя расстраивать, док, но я…
– Зол? Обижен?
– А что, у меня нет повода злиться и обижаться?! Меня всего лишили! Вместе с чертовой рукой тот парень отнял у меня… будущее.
Я почти шепотом сказал то, что боялся допускать даже в качестве промелькнувшей мысли. И вот признался. Себе. Ему. Миру.
Гребаный Логан Грин лишил меня будущего.
Доктор наклонился вперед, заглядывая мне в лицо.
– У тебя есть будущее. В отличие от солдата, что истек кровью, пока его везли ко мне, у тебя есть будущее. И не травма стоит между тобой и будущим, а ты сам. Упрямый, обиженный и злой. Заперся в панцире, спрятался от мира и людей, которым ты наверняка дорог.
Я понуро опустил голову.
Нет у меня никого. Ни семьи, ни… друга. Ни товарищей.
Настроение, и без того паршивое, упало до планки: «а застрелиться, кстати, не самый плохой выход».
– Чего ты хочешь, док? Добей меня и… давай разойдемся на сегодня.
Мужчина коснулся моей правой руки, и я проследил за его действиями взглядом. Тупая боль пробила грудную клетку, а губы скривились.
Я ничего не почувствовал. НИ-ЧЕ-ГО.
Слезы обиды грозили политься из глаз, и я до ломоты в зубах стискивал челюсти, останавливая их.
– Тот парень, Грин… звонит. Каждый день. Он хочет…
– Нет.
– …встретиться с тобой. Поговорить.
Я снова вспомнил парней в черных костюмах.
Продался как шлюха… И кто меня осудит?
– Я… не готов.
Док пару секунд смотрел на меня, потом встал и тихо ответил:
– Ты никогда не будешь готов. Поэтому… подумай о том, чтобы поговорить с ним. Не обязательно прощать его. Видит Бог, я понимаю, что ты чувствуешь, но… в отличие от тебя, вижу в этой ситуации и плюсы. Этот парень спас тебя от убийства невинных людей и избавил от груза вины, с которым жить очень сложно. Немногие с ним справляются. Я вот до сих пор учусь.
Он развернулся и вышел из палаты, а я смотрел ему вслед и сжимал кулак. Все еще один, левый. И плакал, облегчая душу.
***
Через несколько дней я лежал в той же палате, на той же кровати и смотрел на ту же стену. Ждал, когда придет боевой товарищ. Я поддался на уговоры и уже сто раз пожалел об этом.
Какого хрена я на это подписался? Знал ведь, что это плохая идея!
Прошлую ночь я провел практически без сна. Да еще и от обезболивающих по совету дока отказался. Ну, почти. Мне все еще было слишком больно, чтобы перестать нажимать на чертову кнопку совсем.
Казалось, что секундная стрелка стала минутной. Уж слишком долго она перемещалась по циферблату.
И это злило.
Как и недосып. Как и боль. Как и тот факт, что я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не хотел встречи. И причина была проста – я всей душой ненавидел теперь уже бывшего боевого товарища.
Неправ был док, хоть и был почти в два раза старше меня. Не нужен мне этот разговор. И чем меньше во мне оставалась обезболивающего, чем сильнее боль проникала в кости, чем глубже ее когти врезались в мышцы, тем яснее становилось одно – я не хотел разговора. Не хотел прощать. Не хотел смотреть В ГЛАЗА ТОМУ, КТО ПРЕДАЛ МЕНЯ.
Я хотел его страданий. Хотел видеть его лицо, искаженное мукой. Хотел его смерти. И мне было срать на то, что он собирался сказать. Уверен, это будет что-то типа: «Мне жаль», «Прости меня», «Я не мог иначе».
Кровь прилила к голове. Сознание на несколько секунд помутилось от сшибающей с ног ненависти. В груди разгорелся пожар, который с легкостью мог испепелить весь мир. И когда дверная ручка щелкнула, я медленно повернул голову, уничтожая остатки человечности в сердце.
Логан Грин нерешительно вошел в палату. Его взгляд прошелся по стенам и мебели, мазнул по краю больничной кровати, упорно огибая меня. Мужчина прикрыл дверь и застыл спиной ко мне, опустив голову. Его спина была неестественно прямой, плечи разведены чересчур широко.
Злая усмешка скривила губы, когда я понял – Логан Грин боится посмотреть на меня. Боится, что я что-то увижу в его глазах. Что-то прочту по его лицу. Или, может, боится ослепнуть от ярости в моем взгляде?
Он глубоко вдохнул, медленно повернулся и посмотрел на меня. Открыл рот, но не смог выдавить даже банальное: «привет». Просто стоял и смотрел.
Жгучая ярость взметнулась стеной пламени до самых небес, когда взгляд Логана скользнул по моей правой руке. Его брови изогнулись, придавая лицу почти страдальческое выражение. В глазах разлился океан вины.
– Дэнни. Я… Я…
Его голос едва заметно дрожал. Мой зазвенел гитарной струной.
– Тебе жаль.
Грин судорожно вздохнул и кивнул. По моей спине побежали мурашки. Волоски на шее встали дыбом. Перед глазами повисла красная пелена. Я практически не видел Грина, когда произнес:
– Ты не мог поступить иначе.
– Дэнни…
– Простить тебя?
Я дышал так часто, что горло пересохло. Нестерпимо захотелось пить.
Логан опустил голову, а я терпеливо ждал, когда он скажет те самые слова, которые вобьют последний гвоздь в крышку гроба нашей с ним дружбы. Я почти молил его произнести их. И он ответил на мои молитвы.
– Прости меня.
Планета перестала вращаться. Секундная стрелка остановила свой ход. Тишина, повисшая между нами, заполнила весь мир. Ее нарушал только бой моего сердца. Больше не было ничего. Ничего больше и не было нужно. Только этот бой, который уверял меня в том, что я жив.
С трудом разлепив пересохшие губы, я спокойно ответил:
– Если когда-нибудь наши пути пересекутся, я убью тебя. Обещаю.
Грин стиснул челюсти. На долю мгновения его лицо исказилось от боли, но тут же окаменело, не выдавая ни единой эмоции.
Я всегда восхищался этой его способностью – держать лицо даже перед смертельным врагом, коим я только что себя назвал.
– Будь уверен, Грин, к следующей нашей встрече я не просто встану на ноги, не просто верну то, что ты у меня отнял. Я сделаю все, чтобы убить тебя.
Он прищурился на один короткий миг, медленно кивнул.
– До встречи, Дэниел.
Потом развернулся и вышел из палаты. А я откинулся на подушки и закричал, выпуская плавящую внутренности ярость на свободу.
Глава 2
ЧИКАГО. ГОД СПУСТЯ
Алессандра счастливо засмеялась.
– Дэнни, ты молодец!
– Ты кофе много пьешь или все итальянцы с рождения такие жизнерадостные?
– Иди к черту и повтори! Давай, детка, порадуй меня моторикой!
Я не сдержал легкую улыбку, глядя на хлопающую ресницами девушку. Она восторженно улыбалась, наблюдая за тем, как я перекручивал карандаш пальцами правой руки, одновременно вращая кистью. Ее карие глаза светились от удовольствия, но следили за моими действиями внимательно.
Ничто не могло укрыться от этого пристального взгляда. И потому я прилагал титанические усилия, чтобы рука не дрожала. Не хотелось попасть на внеочередную ментальную порку.
– Уже год прошел. По-моему, это ожидаемый результат за такой срок постоянной работы, нет?
Алессандра подняла на меня вмиг потяжелевший взгляд, и меня обдало холодом.
– Это мне решать, такого результата мы ждем или нет. А с учетом того, как плохо ты выполнял мои рекомендации в первые месяцы, гробя труды хирургов, я удивлена, что ты можешь нормально шевелить рукой! Ты в курсе, что такое неполноценное сращение костной ткани, Дэниел?
– Если начнешь грузить меня осложнениями, вероятность которых составляет несколько гребаных процентов…
– ТЫ ЕДВА НЕ ПОПАЛ В ЭТИ ГРЕБАНЫЕ ПРОЦЕНТЫ, ДЕТКА!
Звонкий голос ворвался в мои уши, и я невольно поморщился, крепко сжимая карандаш. И с тоской понимая, что кисть дрожит. Едва ощутимо, почти незаметно, но дрожит.
Девушка скрестила руки на груди и мотнула головой, отбрасывая упрямую прядку каштановых волос со лба. Ее взгляд, обычно искрящийся от смеха, теплый, как кофе с молоком, прожигал насквозь.
Снова. Она снова отчитывает меня, как мальчишку! Да мы почти ровесники! Мне – двадцать пять! Ей – не больше двадцати восьми! Какого черта она снова это делает?!
– Алессандра…
– ДЕТКА! ТЫ МЕНЯ БЕСИШЬ!
Я выдохнул, сжимая карандаш уже откровенно дрожащими пальцами.
– Ты меня тоже! Достала со своим «детка»! Какого черта ты так меня называешь?!
Девушка засмеялась и запрокинула голову, чтобы собрать каштановые волосы до плеч в пушистый хвост.
– А ты попробуй! Тоже понравится! Что у нас с тремором?
«Все кошмарно».
– Все прекрасно.
Алессандра скептически выгнула бровь, но я лишь улыбнулся.
– Неужели я буду врать своему доктору?
Я театрально вздохнул и положил карандаш на белый столик. И в тот самый момент, когда предмет почти коснулся пластиковой поверхности, перенапряженный запястный сустав подвел. Пальцы словно ток пробил, и я выронил гребаный карандаш. По кабинету разнесся такой грохот, словно рядом бомба взорвалась. Я выдохнул сквозь стиснутые зубы и прикрыл глаза, матерясь про себя всеми известными словами.
КАКОГО ЧЕРТА ПОДВОДИТ ЗАПЯСТЬЕ?! У меня была сломана ключица! Почему запястье ходит ходуном?!
«Не только ключица. Еще лопатка. И ребро, если ты вдруг забыл».
Тишина, повисшая в кабинете, разъедала нервы похлеще кислоты. Я уже почти молился, чтобы Алессандра начала орать. Но она поступила хуже.
Тихий голос прошелся по нервам пилой:
– Дэниел Николас Стоун, ты самый отвратительный пациент, которого можно пожелать.
Я нервно огрызнулся:
– Если думаешь, что я так долго мучаю тебя, потому что ты прекрасна и восхитительна, и я нуждаюсь в твоем обществе…
Алессандра засмеялась весело. Будто ничего смешнее не слышала! Тонкие пальчики опустились на мое правое плечо, погладили шрамы от пуль сквозь футболку. Меня передернуло – я ненавидел, когда кто-то прикасался к ним. И она знала об этом. И специально тискала меня.
– Поверь, детка! Последнее, чего я жду от такого засранца, это симпатия.
Я искоса глянул на Алессандру. Она улыбалась так искренне и душевно, что мне стало стыдно. Вот только непонятно, за что и почему. Я повел плечом, пытаясь сбросить теплую руку, но не тут-то было. Алессандра вцепилась в него еще крепче, заглядывая мне в лицо.
– Послушай, детка…
– Твое «детка» меня бесит!
– Живи с этим!
Я раздраженно закатил глаза, и Алессандра хлопнула меня пальцами по лбу.
– Я буду бесить тебя! Постоянно! Потому что злость и раздражение – единственные живые и настоящие эмоции, на которые ты способен! И если они помогут тебе выздороветь, я буду бесить тебя и терпеть твое дерьмо, детка!
Я снова дернул плечом. На этот раз Алессандра отпустила меня и сложила руки на коленях.
– Мне нужно бесить тебя. Потому что только в моменты, когда удается пробиться, я вижу тебя! Живого человека, которому страшно и больно, а не робота, который вошел в этот кабинет, сгорая от ненависти и сжигая всех вокруг! Ты так сильно хотел вернуть руку и ждал, что это произойдет… через сколько? Через три сеанса? Через пять?
Ее голос устало дрогнул, опускаясь почти до шепота.
– Это так не работает, Дэнни. Ты пришел с очень серьезной травмой! У тебя было сломано три кости! И одна из них, ключица, уникальна! Ты пришел с легким покалыванием в пальцах и рефлекторными движениями на раздражители, убитый и опустошенный, ведомый лишь злостью! Да я вообще не должна была принимать тебя без заключения психолога… или психиатра, видят боги, мне порой хочется засунуть тебе в глотку пару седативных пилюль! Но я взялась за тебя! И сразу объяснила, насколько трудным и долгим будет наш путь! Три кости, Дэниел! Ты что же, ждал, что я прошепчу заклинание, и ты снова ломанешься крушить мир? Нет, детка! Чтобы выздороветь, нужно работать!
Каждое слово Алессандры вонзалось в мозг ледяной иглой.
Нужно работать. Эти слова стали моей мантрой. Я повторял их каждое утро, глядя в зеркало. Каждое мгновение, когда вспоминал тот день. Выстрелы.
Девушка осторожно коснулась моего бедра. Я вздрогнул и отвернулся, когда теплый воздух скользнул по моей щеке, путаясь в волосах на виске.
– Я видела, как ты старался в самом начале, каким огнем горели твои глаза. Как тебе хотелось поправиться. А потом… Помнишь, что случилось потом?
На плечи словно небо рухнуло, когда я вспомнил… приступ. Состояние аффекта.
Это действительно страшно, когда злость настолько порабощает, что не оставляет в тебе ничего человеческого.
Стыд сжал сердце в тугой комок мышц. Я с сожалением посмотрел на девушку.
– Да, Алессандра. Помню.
Она грустно улыбнулась.
– И я помню.
– Прости меня…
– Прощаю… детка.
– АЛЕССАНДРА!
Я взбеленился и развернулся к ней всем телом. Девушка весело засмеялась и снова вцепилась в мое правое плечо невероятно острыми пальцами.
– Дыши, Дэниел! И прекрати мне врать. Я не дура. Все вижу.
Я глянул на карандаш так, словно он мог ожить и вонзиться мне в глотку.
– Я просто… задолбался.
– Знаю.
Я ответил на ласковую улыбку обреченным вздохом.
– Сколько еще будет длиться лечение?
Алессандра опустила взгляд на мою правую руку и задумалась. Я ждал ответ с искренним страхом.
Она права. Я сам похерил шанс на скорое восстановление. Начал херить еще в госпитале, когда вместо физиотерапии пускал слюни и пялился на стену. Сначала было больно. Потом была инфекция. Много таблеток. Антибиотики. Иммуностимулирующие. Кальций. Много возможных осложнений, которых я чудом избежал несмотря на то, что нихрена не делал. Кости срастались правильно, наличие винтов в лопатке и скоб в ключице перестало пугать. И когда я оказался у Алессандры, злой и готовый бороться за будущее – за возможность свернуть Грину шею обеими руками – мне пришлось на собственном опыте узнать, что значит выражение: спешка дурака – не скорость.
Спустя всего два месяца, стоило понять, что быстро с тремором, ограниченной подвижностью и выводящей из себя слабостью в конечности не справлюсь, я пришел в такую ярость, что разгромил кабинет Алессандры, умудрившись сломать даже то, что в теории сломать было нереально. В том числе я едва не сломал едва сросшуюся ключицу во второй раз. На этот раз – в акромионе.
Возможно, до того момента я действительно верил, что хватит заклинания или пяти сеансов. Но ведь прошел уже год! Чертов год!
«И ты умудрился обосраться в самом начале пути…».
Кажется, я еще никогда так сильно не нуждался в человеке, который скажет: «эй, все будет в порядке, ты поправишься, восстановишься и сделаешь то, чего так сильно желаешь! Ты сумеешь! Я в тебя верю!».
Впрочем, Алессандра в избытке сыпала на меня эти фразы с первого дня. Но ей я почему-то не верил…
Бодрый голос вырвал меня из раздумий.
– Если перестанешь врать и халтурить, думаю, мы управимся довольно быстро и…
Она постоянно так говорила, не обозначая точные сроки. И это злило до багровых пятен перед глазами.
– Я не халтурю.
– Ой, да брось ты! Детка…
Девушка снова засмеялась, когда я едва слышно зарычал.
– Направь то, что жжет тебя внутри, наружу. Только не на меня, очень прошу. Обрати это в упорство. И начни уже наконец работать в полную силу.
Выпустить, значит. Обратить в упорство. Да как бы это не сожгло мир…
– Прекрасный совет… детка.
Алессандра засмеялась так звонко, что я отшатнулся. Она тут же схватила меня за плечо и вернула на место, игнорируя раздраженное ворчание.
– Я же говорила, что тебе понравится!
Я вздохнул, ощущая приятное тепло в груди.
Алессандра была практически единственным человеком, с которым я контактировал за последний год. И она мне нравилась. Не как женщина, хотя ее экзотическая внешность и дикое поведение притягивали внимание мужчин.
Она завораживала. Самого изящного среднего роста, со спортивной фигурой без следов лишних физических нагрузок, с плавными линиями плеч, мягкими окатами форм, она много жестикулировала, размахивая хрупкими лишь на первый взгляд руками. На узком личике с острым подбородком и высокими скулами весело сверкали присыпанные золотым песком карие глаза в обрамлении невероятно густых ресниц. Ее брови не задерживались на одном месте надолго, то взлетая к линии роста волос, то сходясь на переносице, и ее кожу уже изрезали морщинки. Она вечно улыбалась, растягивая полные губы нежнейшего розового оттенка. Густые темно-каштановые волосы она неизменно собирала в прыгающий при каждом шаге пушистый хвост.
Сильная, упорная, дерзкая, уверенная в себе, она сбивала меня с ног, доводила до приступов бешенства… и не переставала верить в меня.
Поддавшись порыву, я накрыл ее пальцы своими и заглянул в глаза.
– Спасибо, что не бросаешь меня… детка.
Девушка улыбнулась и ответила в свойственной ей манере:
– Бросишь тебя, как же. Признай, Стоун, ты запал на меня. И потому халтуришь.
Я засмеялся. Кажется, впервые за очень долгое время – искренне.
– Нет, детка, все дело в том, что я – идиот.
«Который так сильно хотел отомстить, что похерил все шансы уже на первом этапе».
Тепло глаз Алессандры окутало меня мягким пледом. Я смотрел на нее и не верил, что мне так повезло – встретить человека, готового вынести мой характер, справиться с моими приступами… помочь мне.
– Алессандра, я…
Громкий стук в дверь заставил нас обоих вздрогнуть. Девушка резко обернулась и нервно выкрикнула:
– Секунду!
Она повернулась ко мне, дыша чуть чаще, чем дышит спокойный человек.
– Что?
Я повел плечом, сбрасывая ее руку.
– Нет, ничего.
Я успел уловить разочарование в карих глазах, прежде чем отвернулся. Девушка резко выпрямилась, разворачиваясь к двери.
– Войдите! На сегодня мы закончили. Возвращайся через неделю, хорошо? И помни – все зависит от тебя, Стоун. Ну и чуть-чуть от меня.
– Я запомнил, поверь.
Алессандра кивнула и двинулась к вошедшему.
– Здравствуй, Аарон. Честно – не рада тебя видеть! Сколько можно?!
Я обернулся в тот момент, когда вошедший мужчина крепко обнял девушку левой рукой и нежно поцеловал в щеку. Алессандра обняла его за шею, совершенно не по-докторски прижимаясь к его груди.
Дружелюбие доктора Коппола не знало границ. Личных – в том числе.
Девушка отстранилась от молодого мужчины и легонько стукнула его кулаком по левому плечу. Его правая рука была в гипсе.
– Время отличных историй, или ты разучился ровно ходить?
Мужчина хрипло засмеялся, слегка щуря правый глаз.
– Нет, Эйс, не повезло подвернуться под отрез металлической трубы.
Его взгляд, еще мгновение назад теплый, метнулся ко мне и стал ледяным. Аарон дружелюбно улыбался, но от меня не скрылась его настороженность.
Я развернулся на пятках и быстро обошел парочку.
– До встречи, док.
Алессандра успела схватить меня за запястье и остановить уже в дверях.
– Эспандер забыл!
Она прошла к рабочему столу в глубине кабинета и принялась переворачивать бумаги.
– Да куда же я его…
– У меня уже есть эспандер.
– Не верю!
Я сложил руки на груди, чувствуя на себе пристальный взгляд серых глаз. Аарон разглядывал меня, словно экспонат в музее, нисколько не стесняясь. Его настороженность ушла, сменившись искренним любопытством.
Я медленно повернул голову и вопросительно приподнял брови.
– Что-то подсказать?
Мужчина улыбнулся уголком рта и протянул мне левую руку.
– Для начала – имя. Аарон Таппер.
Я смерил его большую ладонь скептическим взглядом, но пожал. И прищурился, когда мужчина сдавил мои пальцы гораздо сильнее, чем того требовали прав�