Полумрак

Пролог

Сильнее! Надо выдавить! Выцарапать!

Я пишу на своей руке то, что я не хочу забыть! Чтобы не забыть!

Не забыть…

Не забыть, что?

Вера в лучшее

– … и укроют они бетонным одеялом нас, грешных, во веки вечные…

– Аминь! – раздался голос Ваньки, что стоял за дверью в коридоре. – Опять, чтоль, молишься?

– Да, завтра дежурство. Не хочу, чтоб меня демоны пожрали.

– И за меня помолись! – дверь слегка приоткрылась, и мой друг сунул свою обросшую бородой морду внутрь.

– Уже помолился. Ты сегодня выступаешь?

– Да, ротация пала на сегодняшний день, хотя тихо было почти что две недели. Ты-то как? Выспался? Голова не болит?

– Бля, болит. Еще как болит… – я закрыл маленькую затертую книжку и положил в углубление в стене. Это специально для книжки я сделал. Мой маленький алтарь. Тут есть все: древнее писание, свечи, и пара амулетов на удачную дорогу.

– Это хорошо, что ты вообще проснулся. Я ключи от цеха принес, – Ванька швырнул мне связку. – Там шнек оставили немытый, но ты уж это… извиняй. Не ко мне вопрос.

– Да чтоб тебя… – боролся я с безумным похмельем, с трудом ворочаясь в своих шести квадратных метрах.

Моя комната была маленькой. Ровно настолько, насколько и должна быть. Тут есть кровать, туалет и… все. Нишу в стене я сделал уже сам. Кровать вообще когда-то была двухъярусной, но сосед помер в прошлом году на дежурстве, а нового так и не подселили. Ярус забрали для каких-то других целей.

– Ты, мало того, что пьешь как дикий зверь, так еще и ругаешься. Ты точно верующий?

Я швырнул пыльный ботинок в дверь. – Дуй отсюда!

– Иду-иду. Ты вообще можешь меня завтра не увидеть, хоть удачи бы пожелал, – отдалялся голос, продвигаясь вдаль по коридору.

– Удачи…

Ванька сегодня выходит за пределы города, туда, где тоннели становятся узкими и темными. Тут, внутри бетонной сферы, тоннели тоже бывают узкими, но темными – никогда. Сколько себя помню, обслуживанию коридоров и переходов уделяли особое внимание. Здесь, глубоко под землей, это один из самых важных пунктов плана по выживанию.

Выковыряв из-под кровати пластиковую бутылку с водой я жадно ее осушил. Поспав всего пару часов перед рабочей сменой я, не то, что не выспался, скорее – устал. Сон был тяжелый и болезненный. Полный кошмаров и разочарований.

Пока я собираюсь, надевая не себя свою гражданскую одежду, состоящую из черной робы и серых штанов, за дверью начинает гудеть система оповещения. Утро началось, пора собираться. Следующий гудок ознаменует начало ночной смены в Заслоне. Заслон – дом. Мой, и миллионов таких же как я. Огромный комплект сообщающихся тоннелей и шахт. Спрятанный глубоко под землей и накрытый бетонной сферой, толщиной в несколько десятков метров.

Старики никогда не рассказывали про то, что за пределами сферы… нет, за пределами той толщи земли, под которой мы находимся. Не рассказывали потому, что не помнят. Память поколений очень странная штука. Избирательная. Люди из уст в уста передают то, как делать настойку на дохлых крысах, а вот почему мы под землей – хоть убей, отказываются вспоминать.

Историки ссылаются на великие катаклизмы. А я думаю иначе – нас всех в Ад сослали. В противном случае: откуда тут так много демонов, что так и норовят забраться под сферу, в Заслон, и пожрать тут все? Уж явно не ради настойки на крысах. Не ради полчища собак, что блуждают по коридорам, иногда попадаясь на съедение.

Звуки шагов за дверью стали громче, а значит общая масса плетется на работу. Я встал и отворил дверь в жилой тоннель. Кучи черных курток. Мелькали и серые, и синие, но в основном – черные. Черный был очень практичен. Грязь и сажа от обогрева помещений не так были видны на черном, как, например, на синем. Вот я и хожу в одного и того же вида одежде. Как и многие тут. В плане гардероба раздолья нет. Но одежда, все-таки, есть.

Толпа людей поволокла меня вперед, по тускло освещенному тоннелю жилых задворок Заслона. Крутая лестница, с наспех выдолбленными ступенями, привела людей в тоннель побольше, посветлее. Тут стены не были похожи на неотесанную скалу. Каждый сантиметр породы был залит и обработан раствором, сглаживающим все неровности. Раствор, на самом деле, был нужен не для того, чтобы горожанин не поранился об острые камни. Так службы могли отслеживать трещины и расслоения между тоннелями, ведь если один тоннель рухнет, то он обрушит множество других, на уровнях ниже.

Я бреду по ровному бетонному полу, вытершемуся от времени. Люди обволакивают меня и мою больную голову. В темном отвороте перед перроном замаячил свет и с жутким ревом вылетел синий поезд. Дальше на нем.

Железнодорожная сеть города развита настолько, что каждый значимый уровень имеет в своем распоряжении несколько десятков поездов и собственное депо. Вагоны тут давно не производятся, но исправно ремонтируются и обслуживаются. Многие стекла от времени высыпались и теперь на их месте красуются листы железа, реже – деревянные фанеры. Все это на скорости гремит и трясется, через щели в обшивке видно, как стальные колеса высекают искры в темноту перегона, но мне все равно. Также все равно, как и другим пассажирам.

В голове крутится молитва. Я раз за разом прошу великую силу дать мне пережить еще один безумный день. Чтобы отмыть все свои грехи завтра, на дежурстве, уничтожая злых демонов.

Многие считают меня странным, но в чем странность? Каждую неделю я исправно хожу уничтожать уродливые исчадья лабиринтов. Демонов. Злых и кровожадных. Каждую неделю я вижу, как кого-то из моих содеружных ранят или съедают. Многие говорят, что Бога нет, но откуда тогда эти уроды? Бог есть, только он отлучился ненадолго. И все мы – маленькие дети в очереди за дотацией, которых родители попросили подождать. Сейчас мы дойдем до женщины, что раздает мясо и Бог… мать… появится, и решит все за нас.

Бог – громко сказано. Мои древние писания описывают Бога как некую силу, всезнающую и всемогущую. Отходя от концепции человека, религия пришла к тому, что Бог – это нечто. Не человек. Ведь человек ограничен в своих суждениях, а вездесущая сила – нет. Я прочитал все книги, что были в библиотеке и с уверенностью могу сказать, что Бог давно эволюционировал и отказался от примитивной гуманоидной формы. Но это не важно, пока он есть – надежда для меня не угаснет.

Я надеюсь истребить как можно больше уродов. Надеюсь дожить до завтра, чтобы надеяться дожить до послезавтра. Даже сейчас, пока двери вагона наспех отодвигаются в стороны, я надеюсь…

Я мечтаю прожить побольше. Попробовать вкусной еды, насладится пением птиц в парке. Встретить девушку мечты. Хочу завести собаку и приобрести комнату побольше. Хочу сына. Хочу денег. Хочу жить и чувствовать жизнь. Каждый вдох смрадного пыльного воздуха доставляет мне удовольствие. И я молю всем сердцем, приживая к груди медальон, чтобы головная боль от похмелья наконец-то закончилась. С ней жить как-то тяжелее.

Мрамор на стенах отразил свет ламп, и я вновь зажмурился. Чем дальше я от своего дома, тем светлее будет становится. Как же хорошо, что я работаю в такой дали. Еще пару лет в тех потемках, и я спокойно научился бы видеть в темноте.

Мрамор огибал тоннель, смыкаясь на самом потолке. Закругленные своды выдавали следы древних проходческих машин. Тут лишь облагородили пространство, окончательно убедившись в том, что все надежно и безопасно. Красиво, ничего не скажешь…

С перрона люди переместились в огромный зал, посреди которого до самого потолка тянулась каркасная шахта лифта. Два этажа посадочных платформ были забиты людьми. Оставалось только встать в очередь. Зал был высокий, метров десять, может быть, пятнадцать в высоту. Неясно было, опирается потолок на шахту, или же металлическая паутина сама зацепилась за скалу.

Кабина вылетела снизу и остановилась в положенном ей месте. Двери на всех площадках открылись и люди начали забивать в и без того полные купе. Лифт юркнул вверх, оставив чернеющую дыру шахты.

– Мам, – раздался голос ребенка, прижатого к сетчатому ограждению пропасти. – а что там, внизу?

– Там тоже живут люди, – буркнул недовольный голос уставшей женщины.

– А под ними? На самом дне?

– Там тоже люди…

Ни хрена там нет людей! На самом дне – вода. Я тоже, когда мелкий был, допытывал батю такими вопросам. И он ведь не поленился – свозил меня. Посмотреть на это отвратительное и пугающее зрелище. То, что я там увидел, тронуло мое детское сердце так сильно, что эта вода, в бесконечно глубокой яме, снится мне в кошмарах до сих пор.

На самом дне жилых районов царит мрак. Лифт доходит до последнего этажа и едва касается затопленной шахты, оставляя мелкую рябь на черной воде. Там, внизу, под водой, нет даже привычного света, что висит в шахте каждые десять метров. Я помню, что, когда кабина скользнула вверх и дала разглядеть воду, я почувствовал ужас. Всем своим сердцем.

Тысяча метров вверх. И почти столько же – вниз. Я тогда и представить не мог, насколько это много. Даже сейчас не могу. Но под толщей черной воды скрывалась такая глубина, до которой человек никогда не смог бы добраться. Этот участок города был затоплен многие века назад, и уже давно оброс легендами и мифами. Эта, даже не основная, шахта, функционирует лишь на половину. Канаты давно укорочены и система работает исправно, но вниз она больше не ездит. Под воду не ездит.

Помню, как противовес плюхнулся в воду, разбросав черные мрачные брызги протухшей воды. Я до сих пор не могу отмыться от них. Я тогда даже уровень разглядеть не в силах был. Чувствовал, что холодно, а почему – даже не думал. Отца тоже это донимало, но он держался лучше, чем я. А потом мы сели в прибывшую кабину, оказавшись над бесконечной затопленной шахтой и я подумал: «Если канат порвется, как долго мы будет идти на дно? Мы ведь точно до этого не доживем»

Мне тогда было лет семь, может восемь. Я больше ничего в жизни так не боялся, как этого затопленного куска шахты.

– Эй, – кто-то аккуратно дотронулся до моего плеча. – Ты запачкался.

Усатый дед ткнул пальцем на мое предплечье, и в тесноте человеческих масс я кое как поднял руку к своему лицу. Я тут же оглянулся, потому что это было странно. Время от времени меня кто-то пачкает в этой толпе. Именно по утрам. На руке затертая полоска черного мазута или еще какой пакости. Я спустил рукав, чтобы тоже никого не запачкать.

– Спасибо… – отвесил я, но усатый дед что-то буркнул и начал расталкивать людей, пробираясь к второму ярусу посадочной платформы.

Зачем я вспомнил про этот затопленный участок? Ну вот зачем? Я забрался в купе и голову вновь прошибла боль, от осознания, что под моими ногами не только тысяча метров высоты, но и тысяча метров глубины, непроглядной воды, что сочилась в шахту многие века. Ком подступил к горлу, но в кабине было так тесно, что кадык не смог протолкнуть ком глубже.

Спустя десяток минут двери распахнулись и прибывшие начали распихивать тех, кто только ожидал посадки. Я всегда старался забираться в кабину на своем этаже последним, ведь моя остановка была ближайшей.

Словно одичавший я растолкал людей и спрыгнул с металлической посадочной платформы. И плевать было на недовольные возгласы. Я хотел уйти подальше от этой проклятой шахты. Холодное обволакивающее ощущение погружения в ледяную воду отступало.

Я оказался на нужном мне уровне. Это был один из самых больших торговых и сервисных уровней. Он был, как там его называют… коммерческий.

Заслон – вечный город

Уровней много. Я не бывал и на половине. Вся моя жизнь сводится к работе, дежурству и сну.

Не отходя далеко от темы: дежурство, как его называют в народе, это такой вид обязательных работ. Все дееспособные мужчины, а иногда и женщины, обязаны отдавать долг городу, выбираясь в катакомбы за бетонным заслоном. Демоны сами себя не истребят, и, чтобы не повторять «кризис демонического застоя», работы по истреблению теперь проводились не раз в пару-тройку дней, а ежедневно.

Работы хоть и были обязательными, но, как и в любом другом деле, можно было отвертеться. По здоровью, или же по должности, которую занимал человек. Хотя… с должностью я погорячился. Вот, например, старший хирург освобожден от дежурств. Но вот его ассистент в дежурства ходит в два раза чаще, чем кто-либо другой. Нарабатывает опыт, так сказать. И только когда он станет достаточно опытным и заменит старшего хирурга на его посту – будет освобожден. Такая себе перспектива, но как-то работает.

И если с дежурствами все понятно, то с работой будет еще проще. Я работаю в цеху по подготовке мяса. Работа не самая грязная, зато самая вонючая. Все двенадцать часов смены я рублю туши, разделывая их так, чтобы не пропал ни один грамм мяса. Работаю в самом обычном цеху, которых в городе с десяток-то точно наберется. Работа простая. Но и тут я успел наловить детских травм.

В первый же день моей работы с бойни пришел контейнер туш. Обычные собачьи туши, дохлые, тощие, слежавшиеся. Наставник разделал одну для примера: слил кровь, вырвал зубы, содрал шкуру… ну не суть. А следующую я уже должен был разобрать сам. Собак не резали на бойне, их душили. Каждая капля крови – ценный продукт, и уходит на бульоны или еще что похожее, так что проливать ее было нельзя. Да и с кровью внутри туша тяжелее, а значит продать ее можно дороже.

Черт меня тогда попутал начать зубы вырывать. То ли забыл, то ли не понял я про эти зубы… Так вот: начинаю я отрывать один из длиннющих клыков, и вдруг из пасти как хлынет кровь! Наставник насторожился, но, видимо, решил посмотреть представление до конца. Собака лежала на металлическом столе, разделочном, затертом, и внезапно завыла, моментально дернулась, вырвав морду из моих мелких рук. С чудовищными криками бедолага начала носиться по цеху, то и дело снося на своем пути различную утварь, ударяясь во всевозможные преграды.

Я тогда и про воду в тоннеле вспомнил, и про демонов, которых в те дни впервые повидал. Но это было не сравнить ни с чем. Я тут же плюхнулся на задницу. Даже не понял от чего заплакал, от обиды или от ужаса. Плешивая, избитая собака с окровавленной пастью кричала словно маленький ребенок. Я не понимал, но чувствовал, что она просила не трогать ее. Пощадить.

Наставник оглушил ее железной трубой. Сначала по хребтине дал, а потом и по голове. Собака замолкла…

– Вот поэтому надо было сначала кровь слить. Так и так сдохла бы, – вот что он мне сказал тогда. А я сидел обоссавшийся, на заднице, посреди вонючего цеха и поверить не мог, что взрослая жизнь будет такой дерьмовой.

А потом – ниче. Привык.

А зубы вырывают, чтобы зубной камень и различные бактерии не портили блюдо, которому просто суждено храниться долго.

Вот такие вещи происходят в цехах на коммерческих уровнях. Люди не видят всего этого. Они привыкли получать мясо в пакете, уже готовое к использованию. Мы заготавливаем мясо, а соседний ресторан его готовит. Соседний магазин его продает. Иногда приходят люди из управления и, сверившись с бумагами, забирают очередную партию, чтобы раздать по талонам и дотациям. Собаки – ходовой товар, их много, плодятся быстро.

Приходилось работать и с свиньями, и с кроликами. Но собаки – занимают первое место по количеству потребленных килограммов.

Вот вспоминаю все это и на работу идти уже не хочется. Отвратительно мне. Даже в книжках моих написано, что жизнь священна, а город проверяет мою веру, спрашивая, чья же жизнь священнее? Человека или собаки?

Человека.

Вот и весь ответ. Без тяжелых душевных терзаний. Вот только это ответ, который дают в школе, на работе. Этот ответ дают все родные и близкие. А я, систематически добивая еще живых зверей, не могу найти свой ответ. Ведь они тоже живые. Они тоже хотят жить. В отличие от нас, людей, их единственный интерес – сама жизнь. Они не пишут музыку, не печатают книги и не снимают кино. Они даже в сексе используют лишь одну позу. Им это не интересно. Им интересно жить: дышать, есть, размножаться.

Своды тоннеля стали выше, сливаясь с другим, более широким и парадным тоннелем. Все переходы и пути в Заслоне были разные. Датируются разной эпохой возведения, разными мастерами, разными надобностями. Те, что вырыты на скорую руку – жилы, те что получше – коммерчески, а вот уж совсем качественные и красивые – рекреационные и, по большому счету, правительственные.

Вот и я сейчас должен миновать «площадь», чтобы вновь продолжить идти по своему коммерческому тоннелю. И, если у входа в лифт, заведения умещались в два этажа по стенам коридора, то теперь я вижу и три, и четыре яруса построек.

Ах как здорово было бы сказать: «Красавица, пойдем ко мне, я живу на четвертом этаже Восьмого Парадного коридора».

А она такая: «Вау! Восьмой Парадный! Это же самый центр города! Выше нулевого горизонта! Оттуда до центрального парка – рукой подать!»

Но все это лишь в мечтах. Представить не могу, что нужно сделать, чтобы жить в таких местах. Вот, даже на этом безымянном уровне, проходя мимо фонтанов и разноцветных вывесок, я ловлю себя на мысли, что жить бы не смог. Не потому что я привередливый. Потому, что не положено.

Я до прошлого года делил шесть метров с мужиком, который постоянно кашлял и храпел. А тут – хоромы!

Тут пол выложен блестящей, пусть и затертой, плиткой. Стены с широченными мраморными панелями. Металлический потолок с вентиляционными каналами и россыпью софитов. Тут красиво и свежо. И это – безымянный коммерческий тоннель.

Я заикнулся про Восьмой Парадный. Ну так вот: это самый центр. Там тоннели такой высоты, что уместят в себя и десять ярусов апартаментов. Там потолки такие широкие, что по любой логике должны быть подперты колоннами. Но колонн нет. Голубой потолок такой просторный, что многие любуются лишь им одним. Вент каналы не исписывают голубизну вдоль и поперек, они аккуратно закреплены на стенах, прямо над жилыми секциями.

Люди катаются по Восьмому Парадному на велосипедах и самокатах. Горожане сидят на лавочках у фонтанов, что не просто брызжут водой вверх. Вода как ручей бежит от одного резервуара к другому, и в этой воде плавают птицы. Птицы иногда взлетают под самый потолок и садятся там, где им удобно, чтобы гадить на нас, простых смертных. Птиц много, они все разные. Яркие и цветные, водоплавающие. Там все другое. Там нет этих полудохлых собак, как на задворках Заслона. Там все звери ходят на поводке, вычесанные и вымытые. Вода в каждой комнате из личного крана и электричество…

А в довесок к электричеству еще и цифровые панели, что вещают фильмы в любой удобный момент.

Она говорила про парк, девушка из фантазий… Да! Там рядом есть парк! Такой же коридор, усаженный деревьями и травой. Яркие лампы обжигают глаза, но растениям это только на пользу. Там другой воздух. Там приятно дышать. Там белки прыгают по веткам, собирая орехи и хлебные корки, что суют им горожане. Стены украшены блестящим железом, а под ногами мягкая земля, на которую хочется лечь, и уснуть.

Жаль, что туда пускают лишь по пропускам и предписаниям медицинских комиссий.

Курорт…

И в Заслоне много таких необычных мест. Заслон – бесконечный город, который и задень не пересечь.

День живого человека

Я вытираю пот, что скапливается под белым комбинезоном, закрывающим мою голову. Ткань прилипает ко мне и не впитывает ни грамма влаги. Я прею, стоя на месте.

Чтобы ни один кусок мяса я не запачкал собой, приходится одеваться в спец одежду. Оно и к лучшему. Противно будет всегда вонять цехом, даже когда ты не на работе. Чувствую, что если бы носил домой провонявшие вещи, то однажды обнаружил бы собачий подкоп под своей дверью.

Я с трепетом снимаю шкуру, которая пойдет на переработку. Срезаю лапы, хвосты… Нет. Этого я рассказывать не буду. Это я и сам бы хотел пропустить.

В любом случае я провожу день как в тумане. Работа настолько въелась в меня, что я делаю ее машинально, умудряясь спать стоя с ножом в руке. Мне кажется, что многие профессионалы способны на такое. За десять лет работы в этом поганом цеху я настолько преуспел в своем деле, что могу работать с завязанными глазами.

Вот, задумался о том, что преуспел и понял, что топчусь на месте. Я, как попал сюда после школы, так и остаюсь тут. Что надо было сделать, чтобы оказаться на месте получше? Кем надо было быть? Я не хочу верить, что наша всезнающая система оценки знаний пропускает случаи вопиющего кумовства и коррупции, при которых дети правительства становятся правительством.

Да не. Бред какой-то…

Я закончил.

Комбез в стирку, ножи в печь. Надо отдохнуть перед завтрашним дежурством. Хочу быть полон сил, когда буду убивать злых демонов.

Я ненавижу этих демонов. И даже если самый страшный исход окажется правдой, и мы все уже давно в аду – я не на секунду не перестану желать убивать злых демонов.

– Эй! – окрикнул меня начальник цеха, седой мужик, который вот-вот должен помереть от переработок. – Там аванс пришел. Не просри все за день!

– Да, да… – отмахнулся я, думая о том, что когда он помрет, то его место, возможно, достанется мне. Дверь цеха захлопнулась, и я вновь оказался в коммерческом тоннеле.

Людей меньше не стало, и с минуты на минуту привалит еще партия работников. На смену нашей. День у людей начинается с работы. А мой начинается с магазина и продуктов, которые можно съесть в моей маленькой комнатке. Хотя нет! Я куплю полноценный ужин. Завтра важный день.

Микроволновки нет, поэтому я попытаюсь донести контейнер с горячим как можно быстрее, чтобы не сидеть среди этих хмурых лиц в столовой или кафе, а спокойно съесть еду дома. В тишине и уюте.

– Мне котлету из курятины и картофельное пюре, пожалуйста… – тычу я пальцем в меню и протягиваю свой пластиковый контейнер.

– С вас сто десять, – говорит грузный мужик в сетке на голове. На лысой голове. Я, как работник похожей отрасли, знаю зачем эта сетка выдается. Вот только на лысую голову надевать ее смысла маловато. Лучше бы он натянул эту сетку на свои усы.

– За вынос скидка. Новенький что ли?

– Умник, что ли? – мужик нажал пару клавиш на калькуляторе. – Давай сто.

Терминал оплаты пропищал, как только я поднес бумажку со своим штрих кодом. Я, честно говоря, понятия не имею сколько у меня там на счету денег. Да и проверять совсем не хочется, ведь это нужно идти на уровень экономического обеспечения и стоять в очереди для проверки баланса. А я… как-то забываю про это… Даже если там уже огромный минус, то тут ничего не поделать, я и так живу без лишнего шика.

Котлета плюхнулась в пластиковую миску и укрылась одеялом из картофельного пюре. Я закрыл крышку и обмотал все только что снятой спецовкой.

– Эй, пацан! – окрикнул меня продавец. – Ты побрякушку-то спрячь. Не гоже всем на нее глядеть.

– Спасибо! – я убрал свой медальон с прозрачным камнем под футболку и слегка прижал его свободной рукой. Совсем расслабился…

Этот камушек мне еще мать оставила. Перед тем как умереть от туберкулеза. Она говорила, что он обозначает ту силу, которой я молюсь по утрам и перед сном. Маленький жук, застывший в желтом камне. Он уже давно мертв, но навечно отпечатался в пространстве и времени. Я держу этот камень и молюсь, чтобы со мной происходили только такие редкие и удивительные вещи, как с этим жуком. Шанс оказаться внутри камня ничтожен. Шанс стать счастливым – тоже. Но вот только у жука получилось…

Я вышел из забегаловки и слегка размял ноги. Потянулся, прогнул спину под удивленные взоры прохожих, и побежал.

Я уворачивался от идущих людей, перепрыгивал собак, пролетал лестничные марши одним махом. Вскарабкался на посадочною платформу лифта и протиснулся в кабину тоже одним движением.

Десять минут движения вниз и снова бег. Только теперь до вагона поезда. Если ты успел на лифт, то и в поезд бегом добежать успеешь. Куда удобнее было бы если бы все настроили под спокойный прогулочный шаг, но видимо это не для нашей стороны города. Возможно, в районе побогаче, люди успевают и на лифт, и на поезд даже не запыхавшись.

Тоннели становятся темнее, лестницы хуже, а стены обрастают острыми камнями. Я сбавляю темп, забегая в свой коридор, и надеюсь, что сердце успокоится, как только я пересеку порог своего дома.

Так и есть. За триста метров спокойной ходьбы сердце замедляется и кровь больше не бьет в уши. Вот я и дома.

Я аккуратно положил миску с едой на изголовье кровати, а сам улегся, укутавшись толстым ватным одеялом. Комната, за целый день без человека в ней, успевает остыть и первое время я всегда прячусь под одеяло. Сейчас оно нагреется и можно приступать к еде.

Еще горячая… Я добрался до дома ровно за двадцать минут. Если бы я не спешил, те весь путь растянулся бы до полу часа, а то и больше. Десять минут это ерунда, но у меня еще столько дел перед сном, что не хочется терять и столь жалкие крупицы времени.

Я достал свой камушек и поднес его ко лбу.

– Спасибо.

Спасибо за еду, что оказалась в моем доме.

Спасибо за возможность есть и спать в тишине и покое.

Спасибо за шанс прожить еще один прекрасный день.

Внутри бетонной сферы.

В безопасности.

И пусть демоны не потревожат меня.

Я открыл контейнер, взял палочки и принялся жадно кромсать котлету на мелкие куски. Перемешав мясо и картофель, я начал проталкивать все это прекрасное порождение гастрономического гения в свой рот. Тщательно прожевывая и без того мягкую пищу я с упоением наслаждался вкусом мяса. Вкусом картофеля. Это не самое дорогое блюдо, но оно всегда стояло для меня особняком.

Когда я жил с родителями, мать часто готовила это для нас. Тогда и комнатка была побольше. И кухонный стол был всегда заставлен едой. Тогда даже Ванька приходил к нам, чтобы цапнуть мамкину котлету. Он не был из бедной семьи. Просто котлеты моей матери были вкусными.

Мне ее не хватает…

И отца – тоже.

Еда слегка притормозила в горле. Зачем я об этом думаю? Все же так хорошо начиналось! Я со второй попытки проглотил последний кусок и достал свою книжку.

Стих седьмой.

Смерть дарует покой и свободу.

Оболочка и все мысли, что таила она в себе, вернутся в вечное небытие.

Душа человеческая сольется с силой, что движет этот мир, став незримым проводником для живущих.

И лишь чистые помыслы позволят вести страждущих.

Они точно за мной наблюдают, отец и мать. И ведут меня сквозь все тяготы и невзгоды. В противном случае я уже давно подох бы на дежурстве, сожранный демонами. Или меня бы загрызла обезумевшая тварь на отшибе города. Или я заболел бы…

Я жив и здоров потому, что они предпочли следить за мной с того края, оттуда, куда я еще не добрался. Однажды и я там окажусь. Присмотрю за Ванькой, начальником. За людьми в лифте, чтобы они не рухнули в чернеющую воду. Придержу фанеру в вагоне, чтобы она не оторвалась на ходу. А пока я тут, и я лишь ведомый.

Грустные мысли тут же отступили. Я словно ощутил, как в теплые объятья родителей падает моя душа. Стало так уютно, и я уснул.

– Вот черт! – очнулся я и глянул на часы. До подъема на дежурство оставалось не более пяти часов, а я даже помыться не успел.

Я тут же схватил свое полотенце, сменное белье и вылетел из комнаты, с грохотом закрыв дверь.

– Вот угораздило же, – ругался я, звеня голосом в коридоре. Люди в других комнатах уже давно спали, а я один как дурак тащусь в помывочную!

Лестница с закругленными осыпавшимися ступенями спустила меня в умывальную комнату. Я должен был оказаться тут сутра, но похмелье испортило все мои планы. Я вновь посмотрел на часы. Для меня это была глубокая ночь, как и для всех, кто проживает вокруг. Я даже не был уверен, что горячая вода или пар до сих пор поступают сюда. Да и вообще открыто ли там?

Была – не была. Я толкнул набухшую деревянную дверь и зашел в светлое, уложенное мелким кафелем помешенные.

Воздух сырой и теплый. Пахнет плесенью и мылом. В такие часы тут, скорее всего, не стоит ответственный за разделение узла на мужское и женское посещение. Обычно, в течении двух часов после рабочей смены, идет время для девушек. Потом, час для мужчин. А потом, ответственный за разделение прибирает умывальную комнату и уходит.

Но почему тут открыто?

Звук льющейся воды донесся из комнаты с душевыми.

– Эй! – крикнул я во весь голос. – Есть там кто?

Ответа не последовало. Если и есть кто-то, то не слышит.

Ладно… тогда сначала в парную. Отогреюсь, и, быть может, дождусь, когда из душа уйдут люди. Не хочу их смущать.

Я открыл железный ящик и аккуратно сложил свою одежду и чистое белье. Полотенце, предусмотрительно, взял с собой.

Очередная деревянная дверь, что еле помещалась в дверной косяк, отворилась и в лицо ударил горячий воздух.

– Зашибись… – я расселся на деревянном полке и стянул с себя полотенце. Только так тело сможет расслабиться и прогреться полностью. Дернув вентиль подачи пара, я почувствовал, как воздух в комнате раскаляется до предела.

Пот ручьем начал стекать с меня, а дыхание перехватило. Нос жгло горячим паром и дыхание становилось чистым, но тяжелым.

Я сижу в парной каждый раз перед походом в душ. Нет смысла смывать с себя грязь, если грязь из тебя не вышла. Это древний ритуал. Сердечники и гипертоники им, конечно, не пользуются, но такие люди и в дежурства не ходят. Так что на каждый минус находится и плюс.

– Так, – произнес я, вставая с полка. В голове начало мутнеть, и я решил, что пора бы уже и помыться.

Я встал и дверь открылась. Мутным взглядом я увидел девушку, что прижимает к себе серое затертое полотенце. Она увидела меня и вдавила полотенце еще сильнее. А я дернулся за своим.

Дернулся и тут же споткнулся.

Падая я прикрыл срам, не думая о том, что это сейчас было не главное. Я скатился по стене и прислонился спиной к паровой трубе.

Вот клянусь! Я почувствовал, как кожа зашипела, жарясь на раскаленном металле.

– Ай, блядь! – взвыл я, совсем забыв, что не один в парилке.

– Господи! Ты в порядке? – девушка тут же подорвалась к мне и свободной рукой помогла отодвинуться от трубы.

Как только я отлип от железа, вновь воцарилась тишина.

– Эм… ты прости, я это… – мямлил я, пытаясь не стонать от боли. – Я думал тут никого. Точнее… я думал уйдут. Я крикнул, честно. Никто не ответил…

– Да… я… ты прости, что напугала… – девушка отшагнула от двери и я решил, что пора бы уже идти под душ. Холодная вода мне сейчас не помешает.

– Да ничего… я это… пойду.

– А… да, ага.

Это было самое глупое знакомство в моей жизни! Я пулей вылетел из парной и забился в самую дальнюю душевую кабинку. Как можно дальше от девушки. Мало того, что она видела меня голым, так еще и в таком идиотском положении…

– Вот бля… – выпускал я воздух вперемешку с ледяной водой.

А самое обидное это то, что я даже разглядеть ее не успел! Но внизу живота все равно зашевелились змеи. Я в помывочной наедине с девушкой. Я в помывочной… Наедине с девушкой!

В соседней кабинке включилась вода. – Болит?

Да что она творит то? Она одна в помывочной со мной!

– Немного, – еле сдерживался от смущения я.

– Я, правда, не хотела… – продолжала извинятся девушка и мне стало неловко.

– Да ничего. Это я виноват, что проспал часы посещения, – я сделал воду чуть теплее и спину зажгло огнем. – Ты иди, я не буду смотреть. Я постою тут еще немного.

– Да нет, я как раз по этому… – засмущалась она.

А вслед за ней засмущался и я.

Я выдержал паузу, пытаясь сконцентрироваться на своей спине. Обожгло, как назло, там, куда я физически не дотянусь.

– Я фельдшер, – сказала соседка по душу.

И я выдохнул. И расслабился.

– Тогда могу я попросить тебя о помощи?

– О, да! Да, только подожди, – она выключила воду. – Я вытрусь и принесу аптечку.

Я вновь сделал воду холоднее и вскоре продрог до костей. Сейчас бы в парную, но спина меня не простит.

Я надел трусы и, на всякий случай, обмотался полотенцем, чтобы сохнуть не в своих рабочих штанах. Сев на лавочку посреди раздевалки, я принялся ждать, пусть и не надеялся, что девушка-фельдшер вернется. Но она вернулась.

– Прости, бегала до комнаты. Не успела сдать инвентарь.

– Да не. Не извиняйся. Я сам во всем виноват, – я демонстративно, и чисто машинально, почесал затылок, – Глупо как-то вышло.

– Ладно, давай наклонись-ка, чтобы растянуть кожу. Только не переусердствуй, – девушка положила ледяную ладонь мне на лопатки. Внезапно стало легче.

– Так?

– Ууууу… – прозвучало протяжное эхо по раздевалке.

– Что там?

– Плохо там все. Я думала мазью отделаемся, – вдруг уверенно заговорила она. Она…

– Я Семен…

– Лиза, – девушка ковырялась в своем чемоданчике, полностью сконцентрировавшись на медикаментах.

– Ты на работе задержалась? – пытался я разбавить тишину, что придавала ситуации скомканности и неловкости.

– На дежурстве.

– Прости что отбираю у тебя драгоценный сон.

– Да ничего, я уже привыкла. Каждое дежурство так. То руки, оторванные собираю, то раны зашиваю.

– Не женское это дело.

– Ну уж лучше, чем винтовку в руках держать.

Ее голос был таким сосредоточенным, что мне становилось легче. Видимо мне повезло натолкнуться именно на нее. На врача. Будь на ее месте проститутка, то я, наверное, заработал бы что-нибудь не совсем полезное для здоровья.

– Хреного это…

– Угу…

Мы еще немного помолчали, а потом Лиза достала то, что так искала и вновь прикоснулась ко мне своей холодной рукой. Прямо к ране. Я стиснул зубы и решил отвлечь ее от своих страданий.

– А мне завтра на дежурство. Точнее – сегодня.

– Я думала служители не ходят на дежурство.

– А? А! Так ты про это? – я поднял свой камушек, что никогда не снимал с шеи и занес его над плечом. – Я не служитель. Это от матери досталось. Нет, не… я верующий, но я не служитель. Я как-то не думал о служении и прочем. Я просто… Эммм… Просто верю, что ли.

Слова валились из моего рта словно плохая выпивка, рвущаяся наружу. То ли от волнения, то ли от боли, но я не мог заткнуться.

– Я, вот, не верю. Если бы и существовало что-то поистине мудрое, то не было бы всех этих демонов и покалеченных людей…

– Да нет, это не так работает…

– Все. Я закончила.

Она прервала меня на полуслове, и я вдруг осознал, что только что чуть не испортил лучшее свидание в своей жизни.

– Футболку-то можно надеть?

– Нет. И спи сегодня на животе. Завтра надевать только чистое и…

– Что «и»?

Лиза вновь засмущалась и молча начала собирать чемоданчик.

Вытащив все свои вещи из шкафчика, я аккуратно сложил их на руке. Странно это было, но девушка, будто бы, ждала, пока я соберусь. Мы вместе вышли из помывочной и пошли по мрачному, слабоосвещенному коридору. К лестнице.

– Мне наверх, – остановился я у ступеней.

– Мне вниз. Я живу на два тоннеля ниже. Шестая комната слева от лестницы.

– Это ты…

– Я к тому, чтобы ты зашел завтра. Промоем ожог и снова помажем.

Да, это было ее «и». Я машинально улыбнулся. Вот прямо совсем чуть-чуть. На миллиметр!

– Не обольщайся, – подрезала она меня. – Я только помогу вылечить ожог.

Сказала она это и быстро начала пересчитывать ступени, направляясь к своему тоннелю.

А я стоял и крутил на языке: «Да, представляешь, на Восьмом Парадном. Будем смотреть на фонтаны по утрам и на чудных птиц»

Это было лучшее свидание в моей жизни, пусть во мраке коридора я так и не смог нормально разглядеть Лизу. Я крепко сжал свой медальон, в очередной раз убеждаясь в том, что на каждый минус найдется не меньший плюс.

Люблю этот ожог.

Выдающийся истребитель демонов

Опять эта паническая атака. Я стою посреди светлого коридора, в очереди на мед осмотр. Огромная стальная стена отделяет проход через бетонную сферу от нашего города. Я чувствую себя ничтожно маленьким, стоя посреди холодного кабинета врача. Его ледяные руки прикасаются к моей груди, а я лишь через тысячу лет чувствую их прикосновение.

Кончики моих пальцев трогают медальон, но я не понимаю, сжал я его или нет. Сердце колотится так медленно и так тяжело, словно проталкивает по венам не кровь, а желе.

– Следующий, – громко кричит врач, и я забираю свою одежду.

Меня осмотрели. Я здоров. Но как я могу быть здоров, когда меня по рукам и ногам сковывает мандраж? Меня вот-вот вырвет. Прямо на железный пол, замытый от крови так плохо, что я все еще вижу ее, будто она затирка между панелями из стали.

Надо взять себя в руки.

– Ваш паспорт, пожалуйста, – холодно прозвучал интендант. Для него провожать через стену – обычное дело.

– Да, без проблем, – я протянул все тот же клочок бумаги со штрих кодом. Он затертый и помятый, но нового получить я сейчас не могу. Срок годности не вышел. Некоторые умельцы собственноручно дорисовывают полоски на своих бумажках, но шанс, что чернила поплывут в разные стороны и лишать тебя твоего документа и средства оплаты – слишком велик.

– Да, вы в списке. Проходите в оружейную.

Я вижу этого мужика каждую неделю, словно он работает тут без выходных. В какой бы из дней я тут ни появился – он тоже тут. И каждый раз он так же холоден. Я даже его имени не знаю, а хотя видимся с ним чаще, чем я встречаю своих редких, но хороших друзей.

– Сегодня мы чем будем заниматься? – решил я завязать разговор, пока за мной не появился следующий.

– Иди в оружейную, там все расскажут, – вновь холодно ответил он.

Сказано – сделано. Проходя через огромную буферную зону, которая спокойно могла отправить на разведку тоннелей несколько автомобилей, я уткнулся в собранный из толстых листов металла куб. Это и есть оружейная. Винтовки и боеприпасы хранятся за кучей замков и доступ к ним строго ограничен. Не больше одного человека на вход. Один вышел – другой зашел. Следят за выдачей инвентаря трое. Пока один из них выдает, двое других, обычно, стоят с пулеметами наперевес.

– Добрый день! – поприветствовал я присутствующих.

– Ночь на дворе, какой день? – усмехнулся тот, что сидел за столом. – Паспорт давай.

– Вот, пожалуйста.

Мужик просканировал бумажку и аппарат противно пропищал. Бумажка вскоре улеглась в сейф. Стандартная процедура. Пока я не сдам все, что взял – паспорт не получу.

– Такссс… Стандартный набор… Укороченный ТВС… – мужик достал с ближайшего стенда короткую винтовку.

– Есть, – ответил я, крепко сжав ее в руках.

– Фонарь… и… шесть магазинов к винтовке.

– Есть!

В руки мне лег фонарь с специальной магнитной защелкой, для крепления его на шлеме. Еще теплый. Только что с зарядки.

– Тут самоспасатель, одежда и ботинки. Шлем сегодня только открытый. Закрытые в обработке.

– Ничего страшного. Главное, чтобы был.

– И нож.

– Судя по набору – я в штурмовой группе? Авангард?

– Верно мыслишь. Ты в составе звена «Альфа» будешь проводить зачистку новообразованного тоннеля. Следом идет группа прикрытия. За ними – кабельщики. Потом арьергард и медики.

– Кабеля для света или для взрывчатки?

– Как пойдет. Нынче вешаем и то и другое.

– Не подорвемся?

– Не должны.

Я сгреб в охапку все, что получил и направился в буферную зону. Там, на железных скамейках, плохо протертых от крови, я начал снимать с себя все, что было моей гражданской одеждой и вдруг понял, что страх прошел, стоило только взять в руки оружие. С ним я чувствую себя куда спокойнее, находясь в такой близости от злых демонов.

Штаны с кучей мелких, сшитых между собой пластин из пластика и металла. Наколенники, защита голени. Сверху садятся высокие кожаные ботинки на крепкой шнуровке, что моментально снимается с крючков на обуви и становится импровизированным жгутом. Нательное белье, что впитывает влагу, и куртка.

Куртка – произведение искусства. Огромное количество различных фиксаторов, куча липучек для подсумков. Перевязи для медикаментов, различной оснастки и электроники. Пластины брони тут были из карбона и куда крупнее и массивнее, чем на штанах. Куртка защищала все самое важное. Если прокусят ногу – ничего страшного, заживет. Если прокусят легкое – смерть от асфиксии, болезненная и неприятная, потому что медики не всегда способны оказать соответствующую помощь под очередями выстрелов.

Я затянул шнурки и встал во весь рост. Ярко желтая куртка с кучей светоотражающих элементов застегнулась под самое горло. Жесткий воротник оказался поднят и подбородок утонул в нем. Шесть магазинов я развешал так, чтобы было удобно их доставать. Два легли горизонтально на левый бок. Два вертикально на грудь и два, снова горизонтально, под правым плечом.

Почему под плечом? Когда прижимаешь к ним руку – удобнее гасить отдачу. Да и винтовка располагается под небольшим углом. Гильзы летят так, что не отскакивают от стены тебе в голову. Бывало, по-первости, горячие гильзы залетали даже за воротник, заставляя терпеть их во время боя.

Эта такая же мелочь, как и крепить бочку самоспасателя за спиной, а не вешать на лямку через плечо. Самоспасатель, хоть и важная штука, но пригождается один раз на тысячу. Штука несет в себе запас кислорода, рассчитанного на десять часов. Полезно при завалах и обрушениях, однако: обрушения очень редки. Да и, оказавшись под завалом, ты скорее умрешь придавленный тоннами грунта и скалы.

И винтовка… ТВС. Тактическая винтовка специальная. В длину не больше локтя. Но если разложить приклад, то такой уж маленькой она не кажется. Толстый ствол оснащен штатным глушителем, чтобы грохот в тоннелях не вызывал осыпание пыли и сход сыпучих пород. Пыль… она, ведь, если поднимется, то ни черта же не видно. Но я говорил о винтовке: ты пристегиваешь ее к кольцу подмышкой один раз за смену. И отстегиваешь – тоже один раз. Иначе потеряешь.

Все эти хитрости показали мне те, кто воевал тут еще до меня. Это не безоговорочная истина. Это лишь смекалка людей, что пробыли на передовой дольше меня.

– Построиться! – прозвучал командный голос.

Я обернулся и увидел человека с красной повязкой на правом плече. Это авангард. Мне к нему.

Затянув покрепче свою повязку и, закрепив бочку самоспасателя на поясе за спиной, я трусцой подбежал к командиру звена.

– Быстро ты, – грубый голос проходил через закрытый шлем, попутно отражаясь от высокого воротника.

– Стараюсь, – встал я напротив и положил руки на ТВС.

Командир обошел меня и удовлетворенно кивнул. – Молодец. Сколько у тебя было вылазок?

– Пятьсот сорок три!

– Сколько тебе лет, сынок? – командир поднял забрало шлема, показав исписанное шрамами лицо, что белели на грубой синей щетине. Мне, даже, показалось, что у командира нет одной ноздри. Суровый мужик попался. Никогда его тут не видел.

– Двадцать семь.

Мужик достал самокрутку и поджог ее прямо тут, в буферной зоне. Складывалось такое ощущение, что он тут главнее всех, хоть и ходит в зачистку.

– Это, выходит, что ты не пропустил, почти, ни одного дежурства?

– Ни одного.

– Игорь, – командир протянул руку, – Я с северных ворот. Сегодня командировали сюда. Рад, что буду в авангарде с таким ответственным бойцом.

– Рад служить, – я растерянно пожал ему руку, так и не поняв, чем же приглянулся.

К тому моменту, как самокрутка Игоря начала плавить его щетину, подоспели еще трое. Командир выплюнул уголек на блестящий пол и приказал построиться. Снова.

– Вошкаетесь как насекомые в волосах у бабы, – недовольно фыркнул он, оглядывая звено. – В тех волосах, что между ног.

Все виновато молчали, а я пристально смотрел в его серые и пустые глаза. Сколько он сделал вылазок? Тысячу? Нет, мало… я на полпути к тысячнику. Может полторы? Нет, полуторники не шутят шутки. Две или три тысячи? Или лучше измерять его вылазки в часах, а не штуках? Игорь был не из мяса. Он был железный. Из мяса был я. А ребята рядом со мной и подавно из чего похуже. Стоят и трясутся. Ни мешок для пустых магазинов не подготовили, ни винтовку не закрепили.

– Ладно, дурачье, бросьте свои винтовки вперед! – усмехнулся он. – Если винтовка пролетит больше метра от вас – сотня отжиманий. Если она еще и выстрелит при этом, то это тюрьма. Готовы?

Блядь! Я отчетливо слышал, как щелкнул чей-то предохранитель.

– Бросай!

Моя винтовка осталась висеть. Остальные полетели вперед. Слава Богу – ни одна не выстрелила.

– Разминка началась. Взяли свои винтовки и начали отжиматься, – Игорь вновь достал самокрутку. – И молитесь! Каждый должен молиться перед выходом! Если молитва из ваших уст затихнет – назначу штрафное дежурство. Поняли?

– Да! – с отчаянием в голосе произнесли другие ребята.

– Выполнять!

Я остался стоять и слушать, как пацаны коверкают абсолютно все строчки из самых распространенных молитв. Один, так вообще повторял только «…да помоги мне вернуться живым в мой кров…»

– Ты проходил специальную подготовку? – командир протянул мне папиросу, и я послушно ее взял.

– Нет. Я наблюдал за старшими. Специальная подготовка это не для меня.

– Эт почему еще?

– Я всю жизнь был верующим, как и вся моя семья. Никто даже не допускал мысли, что я перейду на постоянную основу. На службу.

– Пути неисповедимы, – вырвал из контекста священного писания Игорь. – В этом мы похожи. Я тоже из религиозной семьи. И тоже не хотел становиться постоянным боевым командиром. И начинал как ты. Возможно, в скором времени, и тебе доверят командовать. Только сначала: курсы, тренировки, дрессировки…

В этом он был не прав.

Может мы и начали с очень похожих позиций, но я таким становиться не собираюсь. Как бы сильно я не ненавидел демонов, знаю, что ненависть в жизни не главное. Если отдаться ей целиком – потеряешь человечность. В жизни столько хороших вещей, что места для ненависти в ней должно быть совсем чуть-чуть, чтобы насладиться всем остальным. Истреблять демонов для меня – хобби. Не работа.

Странно звучит… Хобби. Люди в страхе трясутся перед выходом. А я не пропустил ни одного дежурства. Я с трепетом прижимаю к себе ТВС, выжидая минуты до того, как прозвучит серена и стальные ворота откроются.

Я молюсь каждый раз, чтобы вернуться целым и невредимым. И каждый раз возвращаюсь. Почему? Потому, что несу великую волю того, что стоит над нашим миром. Надо мной, городом, и Игорем из стали, у которого, по-видимому, даже колени не сгибаются, так уверенно он стоит на ногах.

– Что, задумался? – выдернул меня командир из размышлений. – Заманчиво, правда? Зарплата огроменная!

– Да, – солгал я. Толку-то от зарплаты, если ты, мало того, что тратить ее не успеваешь, так еще и сдохнешь в любую минуту.

Уклад есть уклад: исполняй раз в неделю свой долг и живи себе счастливо.

– Вы че к полу прижались, дебилы? – вдруг закричал Игорь.

– Так экипировка… – прошипел парень, что был ближе всего ко мне.

– Хрен с вами! Построиться! – к тому моменту как Игорь поднял бойцов все остальные звенья уже были готовы выступать. – Играем еще раз. В этот раз наказание будет жестче.

Карабинчики, что держат винтовки на куртках синхронно защелкнулись.

Игорь громко рассмеялся. Играть времени уже не было. За его спиной начали мигать сигнальные лампы и взревела сирена, что нагоняет жути на всех, кто оказывается в буферной зоне.

– Ну так что? Кто любит убивать злых демонов?

Улыбка растеклась по моему лицу, и все звено хором крикнуло. – МЫ!

Но Игорь ткнул пальцем только на меня. – Нет. Вот он любит. А вы так, еще только пробуете.

Огромные стальные ворота с диким скрежетом начали распахиваться в разные стороны. Привода, что тащили их за собой надрывались из последних сил, брызгали во все стороны маслом, но тащили сталь.

– Этот тщедушный, – Игорь указал ладонью на того, что был ко мне ближе всех. – остается тебе. За двумя другими пригляжу я. Так будет честно. Если я помру, то командиром будешь ты. Так как тебя там зовут то?

– Семен.

– Ну давай, Семен, с Богом!

Наше звено моментально перешло на бег и вылетело из светлой буферной зоны в мрачные и узкие тоннели. Катакомбы демонов никогда не отличались убранством и комфортом.

Остальные отряды пристально глядели на часы, отмеряя минуты до того, как пойдут следом.

– Бегом! Бегом! – бубнил командир в закрытое забрало. – Смена всего одиннадцать часов. Кто не успеет – будет ждать пересменки за закрытыми дверями!

Во мраке тоннелей

– Последний аванпост, ребята. Помашите видеокамерам на прощанье! – продолжал шутить Игорь.

Аванпост – это лишь название. Тут не было ни бойцов, ни укреплений. Тут только камеры видеонаблюдения и датчики движения, на случай, если свет от редких ламп окончательно погаснет.

– Командир, – обратился я, застегивая шлем покрепче. – Маршрут разведан?

– И да, и нет. Наш путь отмечен на карте, но вот ответвления – новые. Недавно прорыты, так что смотреть придется в оба.

– Понял.

Мы прошли две старые видеокамеры и начали углубляться в узкий тоннель. Мелкие осколки скалы хрустели под ногами, поднимая пыль, что слежалась с последнего похода людей. Группу, что должна была идти за нами, не слышно, а значит мы движемся верно. Плохо будет, если демоны нападут на кабельщиков. Они, ведь, не дежурят. Просто работают, куда пошлет городская управа.

Привыкнув к звуку шагов, я понял, что воцарилась тишина.

– Эй, – обратился я к тщедушному пареньку, что тратил все силы, чтобы сжимать в руках ТВС. – Тебя как звать то?

– Леха. А тебя?

– Семен, – протянул я ему руку, бросив винтовку болтаться подмышкой. – Тебе лет-то сколько?

– Восемнадцать. А вам?

– Мне двадцать семь. Можно на «ты», – поправил я парня. Вот смотрю на него и понимаю, что когда-то был точно таким же. Это, наверное, его десятая вылазка. Явно не больше.

– Семен, а какая у нас сегодня задача?

– Ты не спросил в оружейной?

– Нет, – скованно отвечал он. – Обычно, командир объясняет перед выходом.

– Не всегда. Старайся впредь узнавать сам. Командир не может думать за тебя постоянно. Так что… будь чутка ответственней.

– Ага, понял.

Да ни хрена он не понял. Такое хрен запомнишь, особенно, когда трясешься в страхе перед мраком тоннелей.

– Наша задача расчистить путь для кабельщиков… чтобы можно было заложить свет и взрывчатку в тоннелях. Свет – чтоб было светло, взрывчатку, чтобы подорвать тоннель, если демоны попрут толпой.

– То есть, за нашими спинами будут монтировать взрывчатку, пока мы охраняем коридоры впереди?

– Ага. Не очень обнадеживающе, но казусов, обычно, не случается.

– Эххх… – выдохнул вдруг Леха. – Угораздило же меня…

– Отмазаться хотел?

– Угу… Вы только не обижайтесь, но не мое это, – он, вдруг, начал шоркать ботинками. – Я, ведь, в местном оркестре играю. На фортепиано.

– Ноги поднимай.

Он вдруг оцепенел.

Не плохой парень, сразу видно, но витает в облаках. Быть может я смогу его чему-то научить. Меня же научили.

– Леха! Поднимай ноги, говорю. Не слышишь? – вдруг одернул я его за плечо. – Чем меньше шума издаешь, тем раньше заметишь опасность. Ступай мягко. Ребром стопы. Вон, смотри на командира!

А тот, и вправду, шел беззвучно. Даже земля под ним не проминалась. Если меня раздражает шорканье ботинок, то Игорь, наверное, просто в ярости.

– Фига се! – возбудился пацан. И тут же начал пробовать. Получалось неуклюже, но очень неплохо.

– Так. Давай-ка пробежимся по интересным моментам. Ты, наверное, не успевал все подметить, но оно все и не сразу приходит, – я слегка оттянул ремешок, что держал шлем, уж больно он челюсть натирает. – Видишь, как я разместил магазины? Делай так же.

Треск липучки заставил командира обернуться. Но не более. Паренек смекнул на ходу и расположил все на своей куртке так же, как и я. В тоннелях становилось темнее, и Игорь отдал команду включить фонари.

Я щелкнул выключателем на лбу и свет озарил спины впереди идущих.

– Семен, а зачем правые магазины так?

– Опора для плеча, чтоб не болталось. И не натираешь предплечье железом, что болтается на боку. Чувствуешь, что рука увереннее держит винтовку?

Он вскинул оружие, не направляя ствол в спины ребят. – Ага. Теперь понял. Только чуть боком.

– Об этом не заморачивайся. Носи так.

– Может еще что-то важное есть? – заинтересовался пианист.

– Ну, например…

– Приклады! – крикнул Игорь.

Все звено моментально разложило оружие и уперло его в плечи. Те, что впереди, спокойно отнеслись к приказу. Леха замешкал. Он явно самый зеленый. И зачем командир повесил его на меня?

Я, не дожидаясь приказа, включил подствольный фонарь и упер свет в землю. Мы шли в полной тишине, в напряжении. Я вглядывался под ноги долго, пытаясь понять, что же тут не так.

– Командир, – приглушенным голосом окрикнул я Игоря. – Земля ровная.

– Я заметил. Вытоптали, твари.

Леха вдруг вклинился в разговор, – Семен, а почему вы ненавидите демонов?

– Они убили моего отца. Точнее – сожрали, – я даже не задумывался тогда над ответом. Не до этого было. Будь это обычный разговор – я бы отвертелся. Но не сейчас. Голова занята была другим.

Тоннель становился уже. Я специально не светил фонарем по сторонам, чтобы Леха не видел следы когтей, что выцарапали этот проход в скале. Я ловил это краем глаза, представляя, какие же здоровенные лапы были у тех уродов, что копали тут землю. Да какую землю! Скалу!

Я уже обмолвился о том, что гильзы имеют свойство скакать по тоннелю, отталкиваясь от стен. Так вот это были не просто слова. Мы шли с Лехой в ряд, и места для двоих становилось все меньше, видать, порода здесь была крепче обычного, и демоны не заморачивались. Тут установят заряд. Но до того, как это произойдет, неровен час будет стычка. И тогда скала, что находится от меня в полуметре, начнет возвращать мне раскаленные гильзы прямо в лицо.

– А демоны, они какие? – вдруг спросил меня пианист.

Я остановился.

Командир тоже.

Мы смотрели на Леху глазами полными испуга. Нам, вдруг, стало еще страшнее, чем ему. Даже те, ребята, что молча шли рядом с командиром, тоже обернулись. Эта новость стоила того, чтобы остановиться.

– Что за бардак у вас на восточном выходе? – обратился ко мне Игорь.

Я и не знал, что ответить. Промолчал.

Для меня это тоже было в новинку. Меня сунули в авангард только после трех столкновений. После рапортов командиров и всего прочего.

Мы прошли уже с километр. Обратно идти не было смысла. Дождаться группу прикрытия и обменять его? Нет, ерунда. Они откажутся.

– Наверное, разведка доложила, что встречи не предвидится, – вдруг вырвалось у меня.

– Сам-то в это веришь? – шипел в забрало Игорь, стараясь не повышать голос. Пианист сжался.

Нет. Я в это не верю.

– Блядь! Разведка! Да ваша разведка совсем под ноги не смотрит, чтоль? Тут же пол часа назад шли уроды!

Игорь был прав. Земля была ровная и утоптанная. Даже если тут и проходили люди, сотня демонических лам утрамбовала и их следы, а с последней смены минуло всего два часа.

Я сделал шаг. Игорь все понял и тоже повернулся по направлению чернеющего тоннеля.

Свет ламп закончился быстро, и чувствуется, что где-то за спиной электрики уже тянут новый кабель, наращивая линию освещения. А мы находимся в кромешной темноте. Фонари выгрызают клочки тоннеля, но не дают общей картины. Белые пятна судорожно дергаются на стенах, потолке, на полу, но как бы они не старались – впереди чернота. Мы прошли еще с километр.

И Игорь остановился на развилке. Один тоннель уходил перпендикулярно нашему. И был очень узким. И очень свежим. Следы когтей белели на камне, и я провел по ним рукой.

– Пыль тонкая, – подметил я.

– Свежак. Дальше идти – плохая идея.

– Почему? – ворвался в разговор пианист.

– Потому, что нас отрежут, – раздраженно ответил командир. – Что будешь делать, если на нас нападут с двух сторон?

Тот виновато промолчал. Видно было, что понял. Снова испугался.

Я приставил палец к губам, и все замолкли. Даже двигаться перестали.

Я вглядывался в черноту нового тоннеля, ловя легкий ветерок. Ветер был теплый, и я затянулся им еще сильнее. Никаких запахов. Ветер не нес с собой ничего. Ни смрада, ни звуков.

– Там пусто, – вдруг вырвалось у меня, хотя я и право-то не имел говорить такое.

– Это ты как так? – удивился Игорь. – Они, если притаились, то не услышишь.

– Да нет. Вони нету, – уверенно сказал я. – Они же смердят как дохлые.

– Давно пора бросить курить. Может проживу подольше, – усмехнулся командир, и вместе с ним все выдохнули. – Уверен?

– Да. Уверен.

– Идем дальше, – скомандовал Игорь и пристально посмотрел на меня. – Это будет на твоей совести.

Как легко он скинул ответственность. Или не скинул, а просто уверен, что выживет. А может и сам уже давно понял, что ответвление пустое. Странный мужик. Явно лишнего не скажет. Мне начало казаться, что он хочет посоревноваться со мной. Вот только я не понял, какой в этом смысл.

Игорь был намного опытнее меня. Намного сильнее и свирепее. Я не видел его в деле, но это чувствовалось. В том, как он идет, как держит оружие. В том, как говорит. И если он вдруг решил найти себе приемника, то явно обратился не по адресу. В моем сердце ненависти к демонам хватает ровно на одну вылазку в неделю.

Отца сожрали. Но ведь тут у половины населения кто-то умер на дежурстве. Я не первый такой. И уж точно не последний.

– Командир, а вы за что ненавидите демонов? – решил проверить я свою теорию.

– Хм… – он вдруг опустил оружие и достал сам�