Ни слова маме

© Amber Garza, 2022

© Перевод. А. Ковальчук, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Все, что написано в этой книге, – плод авторского воображения. Любые совпадения с действительностью: события, имена героев, описываемые места – чистая случайность.

Посвящаю Эли, моему замечательному сыну, лучше которого нет.

«Такова природа зла Флорентийского Монстра. И такова природа зла в каждом из нас. В каждом из нас живет Монстр того же вида, различие лишь в силе»[1].

Дуглас Престон, Марио Специ «Флорентийский Монстр»

Глава 1

Он постучал в дверь, но я открываю не сразу. Глядя в дверной глазок, внимательно его рассматриваю. Рано или поздно – это лишь вопрос времени – совсем перестану его узнавать. Будет стоять передо мной все тот же человек, а я буду на него смотреть неузнающим взглядом. Как моя мать, что поглядывала на меня искоса и спрашивала, кто я.

Его темные густые волосы всклочены, такое ощущение, что он давно не ходил в парикмахерскую. Под пышной бородой совсем не видно рта.

Не зная, что за ним наблюдают, он смотрит по сторонам. Постучал еще раз, я отрываюсь от глазка и поворачиваю ручку. Распахнув дверь, неуверенно улыбаюсь. Наши взгляды встречаются. Поначалу он никак не реагирует. Лицо точно застыло, хотя, может, из-за густой бороды мне просто не видно улыбки.

Он шагнул вперед.

– Мама.

– Хадсон, – отвечаю я, уткнувшись ему в плечо. Пахнет древесиной, хвоей и слегка пряной гвоздикой. Чужой запах, выражающий все те годы, что мой сын провел вдали от дома. Но за этим непривычным запахом, за этой бородой и копной волос прячется мой мальчик. Малыш, которому на ночь я когда-то читала сказки и с которым, сидя на полу, часами играла в машинки. Малыш, который когда-то плакал у меня на плече и которого, держа за пухлую ручку, я переводила через дорогу. Слишком долго его обнимаю. Он сжимает меня уже не так крепко, потом совсем опускает руки, а я все держу.

Нехотя отпускаю. Прислонившись к дверному косяку, гляжу ему через плечо. У тротуара, напротив нашего крыльца, от которого вниз спускается завитком широкая лестница, стоит машина. Старенькая «Хонда-Цивик», серая краска выгорела и местами облезла.

– Бери вещи и заходи, – предлагаю я.

– Да, хорошо. – Он наклоняется, берет спортивную сумку, что стоит у ног, закидывает ее на плечо и проходит.

– Это все? – недоуменно спрашиваю я.

Он кивает; не понимаю, чему я удивляюсь. Последние пару лет он жил словно бродяга: ночевал у друзей, иногда снимал комнату у незнакомцев. Выражая презрение к брату, Кендра не раз говорила, что жить вот так она никогда не будет. И это правда.Так она не живет. Безопасность для нее – превыше всего. Но меня восхищает бесстрашие Хадсона, с какой легкостью он рискует.

Хадсон уехал от нас, когда ему исполнилось восемнадцать, будто только того и ждал, как бы оказаться от нас подальше. Но пропасть между нами образовалась задолго до этого.

Грудничком он улыбался лишь у меня на руках. Научившись ходить, все время вертелся под ногами. Началась школа, и все равно он ходил за мной хвостиком, тянулся ко мне своими вечно липкими ладошками. Но позже, когда ему исполнилось девять, всю себя я посвятила музыкальной группе «Танец сердец».

Я часто пропадала на репетициях, тогда Хадсон привязался к отцу. Но я его не виню: надеюсь только, что однажды он поймет, почему меня не было на его выпускном и школьном балу. Из-за больших амбиций можно многое упустить, и так часто бывает с мамами, которые много работают. Как несправедливо! Даррен умер пять лет назад, с тех пор мы с сыном мало общались, он приезжал всего пару раз. Будто ниточка, что нас соединяла, оборвалась. А, может, дело не в смерти Даррена, а в том, что я выбрала вместо сына работу, не занималась домом.

И все же я скучала по моему мальчику – по малышу, что садился со мной рядом на диване и накрывал ладошкой мою руку, словно пытался удержать меня.

Он приехал.

Мне нужно, чтобы Хадсон был рядом, и вот он здесь.

Пару дней назад Кендра с обидой сказала: «Конечно, ему же больше некуда пойти».

Я провела его в дом. Хотелось еще раз обнять сына – руки то и дело непроизвольно тянулись к нему, но близко к нему не подходила, борясь со своим желанием.

Я помню его угрюмым подростком с брекетами, как он постоянно повторял: «Мама, я уже не маленький!»

Ему пошел третий десяток, и я совсем не понимаю, как мне себя вести. С Кендрой такого не было. Уже в пять лет она начала строить из себя взрослую: всеми командовать, ни от кого не зависеть, брать на себя ответственность. Хадсону же, чтобы повзрослеть, потребовалось чуть больше времени.

– Располагайся, тебя ждет твоя комната.

Все никак не привыкну к мысли, что Хадсон вернулся. Вернулся в комнату, где он рос. С тех пор все так изменилось!

– Меня ждет комната? – Его спина напряглась, голова слегка склонилась набок.

– Да, что-то не так?

Я не знала, где еще его можно разместить. В комнате Кендры? В рабочем кабинете Даррена?

– Нет, все в порядке. – Он провел рукой по волосам, рукав футболки задрался, и я заметила вокруг правого предплечья татуировку. Но что на ней изображено – непонятно. – Просто… Ну… Я так давно там не был.

Он стал подниматься по лестнице, я хотела пойти за ним, но удержалась. Обхватив себя руками, прислонилась спиной к стене и смотрела на то, как он поднимается по ступенькам.

Хадсон никогда не отличался болтливостью. Вот его сестра – болтушка. Я даже шутила по этому поводу: все слова, которые были в доме, она забрала себе, ничего нам не оставив. Но сегодня его молчание меня пугает.

Услышав, как он закрыл дверь в комнату, я выдохнула с облегчением. Оттолкнулась от стены и пошла на кухню заваривать чай. На ногах домашние тапочки. Под моими шагами скрипят половицы. На стене тикают часы. На заднем дворе лает Боуи. Не считая этих звуков, как всегда гробовая тишина. Женщина и пес – единственные обитатели этого огромного дома в викторианском стиле.

Впервые увидев этот дом, я почувствовала, как он меня притягивает. Зовет шепотом, манит костлявым указательным пальцем. Эффект сродни гипнозу.

Я стояла на тротуаре и как заколдованная смотрела на внушительную лестницу, закрытые ставнями окна, остроконечную крышу и вспоминала бабушку. Не потому, что у нее был точно такой же дом, а потому, что она была высокого роста, величественна, и на ее фоне все остальные меркли. Этот дом производил такой же эффект.

Дома по соседству были низкие, одной высоты, с парой ступенек ведущими к небольшим крылечкам. Тот дом возвышался над ними, к огромной веранде вело множество ступеней. Только у него было свое лицо.

– Только представь, сколько тайн хранит этот дом, – прошептала я.

Слова вылетели белым паром и рассеялись в воздухе, словно сигаретный дым. Даррен молча меня обнял, и мы, окутанные холодным январским воздухом, пошли к входной двери. Кендре было всего семь, а Хадсону – пять, их мы оставили с няней.

Нашему агенту по недвижимости Яну не сразу удалось открыть замок, пришлось повозиться. С каждой секундой Даррен нервничал все больше – на лице напряглись скулы, он крепче прижал меня к себе.

Даррену казалось, что я не замечаю его состояние, не выдержав, он раздраженно вздохнул. Я понимаю: мой выбор ему не по душе. Меня это не удивляет. Он говорил, что хотел бы дом поновее: с гранитной столешницей, потолочными плинтусами и современной техникой. Но когда мы смотрели другие дома, те, которые нравились Даррену, я в них словно задыхалась. Было не по себе. Я чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег.

Я мечтала о доме с историей. Чтобы слышать биение его сердца. Его голос. По словам Яна, за десять лет этот дом повидал множество владельцев, но последние несколько месяцев пустовал. И вот мы его купили. Он нуждался в любви, заботе и ласке – это было понятно. Местами краска потрескалась и облезла, а в одной из комнат висели странные обои: фон красный, а на нем черные круги, как будто летающие головы.

– Ну и старье, – произнес Даррен.

– А я в восторге! – возразила я.

Наш агент улыбнулся. Несмотря на все споры, связанные с покупкой этого дома, я обрела в нем покой. Уют. В его стенах я стала рыбой, наконец оказавшейся в воде, и теперь спокойно могла дышать жабрами.

К тому же я всегда хотела жить ближе к центру, так что все сложилось как нельзя лучше. Я только начала петь в новой музыкальной группе «Танец сердец», и в планах были концерты в местных барах и клубах.

Лишь после переезда я прочла в газетах, что в нашем доме пятьдесят лет назад при странных обстоятельствах погибла шестилетняя Грейс Ньютон. Упала с лестницы. Смерть от кровоизлияния в мозг.

В ходе расследования установили, что произошел несчастный случай, но многие соседи и друзья семьи думали иначе. Кое-где писали, что за несколько месяцев до смерти на теле девочки видели следы побоев. Кроме того судмедэксперт отметил, что синяки и порезы были давние. Падение с лестницы тут явно ни при чем.

Почти все вокруг уверены, что в нашем доме живет призрак Грейс. Она блуждает по коридорам, играет на чердаке, гуляет по заднему дворику.

Услышав впервые эти сплетни, Даррен назвал их чепухой. Но я сразу поверила. Как только мы переехали сюда, я стала чувствовать ее присутствие. Дыхание в затылок. Движение воздуха. Иногда, когда я фотографировала детей в комнате Хадсона, после проявки на кадрах появлялись белые пятна. Я не шучу. Вот почему я думаю, что Грейс когда-то жила в комнате Хадсона.

Над головой включается кондиционер – я пугаюсь. Крепче обнимаю себя руками.

Страшно подумать, что у Хадсона и Грейс так много общего. Оба младшие дети в семье. Судя по всему, жили в одной и той же комнате. Я видела фотографию Грейс: темные волосы, карие глаза, как у Хадсона. Очаровательная улыбка, та же ямочка на левой щеке. Но самое поразительное: жизнь обоим поломала смерть, такая преждевременная, такая загадочная.

На выходных мама повела нас в зоопарк. Больше всего мне понравились тигры. Один тигр прижался мордой к стеклу, я рассмеялся. Жаль, что в вольер не попасть, я бы его погладил.

– Нет, тигра лучше не трогать, – сказала мама, тихонько цокнув.

– Почему это? – спросил я, уставившись на маму широко раскрытыми глазами. – Он очень похож на Декстера, а Декстера я гладить люблю.

– Что еще за Декстер? – удивилась мама.

– Кот Клиффа. – Клифф – наш сосед. Его кот иногда приходит к нам во двор и гуляет по лужайке.

– Ах, да, точно. Но Декстер – кот, – сказала мама, – а это тигр.

Я уставился в стекло, стоял так близко, что касался его кончиком носа. Тигр не спеша прокрался мимо и потянулся, прямо как Декстер. На правой ноге начал сползать носок, поначалу я решил, что это жук ползет. Я нагнулся и хотел смахнуть его, но жука не увидел – подтянул носок.

– Тигр классный, – восхитился я.

– Классный – не значит не опасный, – ответила мама. – По своей природе тигр хищник.

Энди оттолкнулась от стекла и отошла от вольера:

– Не хочу больше смотреть тигров! Я их боюсь, – она глядела на маму глазами, полными слез, нижняя губа тряслась. Сжала коленки вместе, кружева на гольфах зашуршали, словно листва на ветру.

– Маленькая моя, не плачь. – Мама обняла ее, и они пошли в другую сторону.

Нехотя пошел за ними. Мы завернули за угол, тут сестра показала на обезьян и запищала:

– Пойдем туда!

Мне это не понравилось. На обезьян мы смотрели уже два раза. Почему бы не пойти к тиграм?

Энди повернулась ко мне и показала язык. Я злобно на нее посмотрел, и в этот миг в моей голове пронеслись мамины слова: «Классный – не значит не опасный».

Глава 2

Готовлю ужин, на стене висит календарь, напоминая, почему я попросила Хадсона приехать. И от этого напоминания мне дурно. Каждый день расписан. Отмечен каждый шаг, как бы чего не забыть. Весь холодильник увешан яркими стикерами – где я оставила ключи, сумку, во сколько выпить таблетки.

Но не всегда так было.

Началось все с малого. Вот хотела что-то сказать – раз и забыла. Не вспомнить больше. Потеряла ключи, спустя несколько часов нашла, но как их там оставила – не помню. Не туда клала вещи. Убирала в места, где их точно быть не должно. Пару раз забывала покормить Боуи.

Насколько все плохо, я поняла месяц назад.

Примерно в шесть вечера мне в ужасе позвонила Кендра:

– Ты еще дома? – спросила она, тяжело дыша.

Подогнув под себя ноги, я сидела на диване с бокалом вина.

– А где мне еще быть?

– Мам, ты серьезно? – в голосе проступило негодование. – Мы же договорились: сегодня ты сидишь с Мейсоном.

– Неужели? – Поставив бокал на край стола, я слезла с дивана и быстрым шагом направилась на кухню.

– Да, у меня занятия, а Тео работает допоздна, – раздраженно сказала она, словно такое повторяется не раз. Но я об уговоре совсем не помню.

Останавливаюсь у настенного календаря. Кендра уговаривала меня освоить календарь в телефоне, но я предпочитаю по старинке. Мне нравится, что он висит напротив, его можно потрогать. Кендра наверняка ошиблась. Может, она просто забыла попросить. При взгляде на сегодняшний день, во рту пересохло.

«Мейсон, 17:30». Мой почерк.

– Вот же! – стукнула я себя по лбу. – Совсем забыла. Скоро буду!

Хорошо, что выпила всего один бокал вина.

– Не стоит, – раздался в трубке тяжелый вздох. – На занятия все равно уже опаздываю.

Попрощавшись, положила трубку; меня охватил ужас. Этим все не кончится. В списке разочарований Кендры теперь на один пункт больше. Когда ей нужно доказать свою правоту или просто меня задеть, она все припоминает.

Можно с уверенностью сказать, что дочь на меня не похожа. Мы совсем разные. Но меня это не беспокоит. Кендра выросла настоящей женщиной, я горжусь ею. Хорошая жена, прекрасная мама чудесного малыша. Не говоря о том, что она параллельно ходит на курсы медсестер и учится ухаживать за больными.

Такая жизнь все-таки не по мне, но это не значит, что я не уважаю выбор дочери. Чего не скажешь о Кендре. Она меня не понимает.

Помню, что я так же не понимала свою мать. И кстати, мне кажется, что Кендра на нее очень похожа. Жаль, что мать потеряла рассудок раньше, чем Кендра успела с ней толком познакомиться. Когда у матери выявили раннюю стадию Альцгеймера, мне было за тридцать, ей – за пятьдесят.

Никогда не забуду, как она впервые спросила, кто я. О болезни я знала, но на тот момент она лишь теряла вещи и не запоминала, где их оставила, спрашивала, где она и как сюда попала, заходила в комнату и не помнила, зачем пришла. Людей она все еще узнавала. По крайней мере самых близких. Как-то я пришла проведать родителей, с весенним букетом в руках, в нем были фиолетовые и розовые цветы, – мамины любимые. Я сказала: «Привет», протянула букет и поцеловала ее холодную щеку. Она, поджав губы, отпрянула и вытаращила на меня глаза, полные ужаса.

– Кто вы?

– Мама, я Валери, – не растерявшись, ответила я, – твоя дочь.

Похоже, мой ответ еще больше сбил ее с толку.

У меня перехватило дыхание, словно я нырнула в ледяную воду. Душа ушла в пятки.

Болезнь превратила мою умную, дееспособную маму в сбитого с толку ребенка. И это необратимо. Вот почему я отказываюсь ходить к врачу, несмотря на все уговоры Кендры. Я знаю, что это, и я знаю, что со мной будет. Лечения нет, не изобрели еще волшебной пилюли.

Оторвавшись от календаря, повернулась и заглянула в духовку – там лазанья. Жар ударил в лицо, по кухне разнесся аромат сыра и томатной пасты. Когда Хадсон был помладше, он обожал лазанью. Надеюсь, ничего не поменялось.

Он просидел в комнате весь день. Слышно было, как шумит телевизор – где-то в глубине души я пожалела, что поставила его туда.

Хотелось пообщаться с Хадсоном. Последние дни я так переживала, что он приедет, что наконец в доме появится еще кто-то. А вместе с ним шум. Суматоха. Беспокойство.

Даррен умер, и с тех пор тишина для меня невыносима. Я просыпаюсь по утрам и все еще надеюсь уловить в воздухе запах кофе, услышать, как он тихонько возится на первом этаже. Прошло пять лет, а к тишине никак не привыкну. Вот поэтому я и завела Боуи, коричневого лабрадора. Последние годы этот дружелюбный пес стал моим лучшим другом. Благодаря ему я сохранила здравый ум.

Никогда не думала, что нуждаюсь в общении. Я всегда гордилась своей независимостью.

Но постоянная тишина, особенно по ночам, будит во мне жуткие воспоминания.

Скорая помощь. Носилки, накрытое безжизненное тело.

Не знаю почему, но когда Боуи по ночам лежит рядом и я чувствую его тепло, воспоминания не так сильно меня мучают. Голоса в голове становятся тише.

Из серванта достала несколько тарелок с цветочным узором по краям – достались по наследству от бабушки. Давно не брала их в руки. Поставила тарелки на большой обеденный стол и хорошенько подумала. Стол рассчитан на восьмерых. Так сложилось, что в столовой мы ели только по семейным праздникам или когда собирались компанией. Для меня и Хадсона слишком торжественно.

Быстро взяла тарелки и, вернувшись на кухню, расставила их на столике.Так-то лучше.

Вытащила из духовки лазанью, открыла бутылку вина и поставила ее в центр стола. Положила на тарелку несколько кусочков хлеба. Заправила салат. Все готово – быстрым шагом поднимаюсь на второй этаж, иду по коридору к комнате Хадсона. Стучу несколько раз, он открывает.

– Ужин готов, – говорю я и думаю, что некогда воспринимала эту простую фразу как должное. Обязанность, которая меня, пожалуй, даже тяготила. Каждый день от меня требовали материнского тепла, семейного уюта. Но сегодня приглашение к столу разлилось во мне сладким сиропом.

– Иду, – кивнул Хадсон: волосы взъерошены, на щеке след от подушки. Вот он, мальчик которого я помню: заспанный взгляд, зевок. В эту секунду показалось, что он никуда не уезжал, словно мы перенеслись в прошлое.

Будь это возможно, я бы все изменила. Не совершала бы тех ошибок. И начала бы я с того дня, когда вышел первый альбом «Полета сердец».

Альбома я ждала много лет, чувствовала: это будет лучший день в моей жизни. В группе я начала петь, когда Хадсону было пять, а Кендре – семь. Тогда я зарабатывала деньги тем, что мы выступали по выходным и праздникам. Мы исполняли джаз-фьюжн, но с музыкальным направлением определились не сразу. Гитарист Мак, тяготеющий скорее к року, основал группу вместе с другом детства Кевином, клавишником и саксофонистом. Кевин познакомил Мака со своим другом Тони, барабанщиком. Примерно в то же время, что и я, к группе присоединился басист по имени Рик. Мы оба откликнулись на объявление и прошли прослушивание. Только когда меня поставили на вокал, группа обрела уникальное звучание. Мак считал, что во мне есть что-то от Джони Митчелл[2]. Потом я стала на клавишные: Кевин теперь мог играть только на саксофоне.

Чем больше мы выступали, тем шире становилась у нас аудитория. Мы давали концерты по всему городу и вскоре поехали в первый успешный тур. Именно после него мы и записали свой первый альбом.

Выход альбома отмечали в баре «Таверна полной луны», им владела моя подруга Сюзанна. Место, где состоялся наш самый первый концерт. Даррен задерживался на работе, он позвонил и сказал, что опоздает. Работал в государственных органах, и недавно его повысили до управленца. Как это ни странно, но я не разозлилась. Можно спокойно пообщаться с ребятами из группы, не думая о том, как лучше представить им Даррена.

Я надела красное облегающее платье, леопардовые туфли, сделала прическу. Детей мы, как всегда, решили оставить с девочкой-подростком Эшли. И, как всегда, Эшли опаздывала. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, я стояла у окна и выглядывала ее. Меня ожидал главный вечер в жизни, а тут заминка. Ребята, должно быть, уже собрались в «Таверне» и опрокинули первые стаканы.

Тяжело вздохнув, я отошла от окна и поспешила на второй этаж. Кендра была в своей комнате: лежа на кровати с учебником по математике, считала на калькуляторе и делала пометки в блокноте. В ее возрасте я была совсем другой. Не такой ответственной. Прислонившись к дверному проему, засмотрелась на нее.

Оторвавшись от уроков, она подняла голову и взглянула с удивлением:

– Что?

– Эшли еще не пришла, а я опаздываю.

– Тогда поспеши. – И Кендра снова принялась считать, словно наш разговор ей наскучил.

В надежде услышать стук в дверь, я раздумывала, как поступить. Даррен убьет меня, если дети останутся одни. Но он даже не узнает. Уверена, с минуты на минуту появится Эшли. Я уйду, и она тут же появится. Хотя Кендре всего одиннадцать, она намного больше развита, чем ее сверстники, которых я знаю. К тому же она целый день присматривает за Хадсоном. Пока живу в своем собственном мире: я играю на фортепиано, сочиняю песни или пою.

Приняв решение, отталкиваюсь от дверного косяка:

– Я пошла. Когда Эшли придет, скажи ей, что деньги на кухне: вдруг захотите пиццу.

– Ладно, – ответила она, не поднимая головы.

Подхожу к комнате Хадсона, дверь закрыта.

– Хадсон. – Я постучала, через пару секунд он открыл.

На его коже выступил пот, щеки красные. За ним на полу в ряд выставлены фигурки.

– Почему не за уроками?

– Уже сделал.

Не уверена, что обманывает. Даррен наверняка бы проверил, но сейчас у меня нет времени. Поэтому я просто вытянула руки:

– Давай обнимемся, и я пойду.

Хадсон замер, скосил глаза в коридор:

– Эшли уже пришла?

– Нет еще, но скоро будет.

– Ты что, оставишь нас одних? – запищал он голосом, слишком высоким для своих девяти лет.

– Эшли сейчас придет, – ответила я, потрепав его по голове.

– Почему ты ее не подождешь?

– Я бы с радостью, но мне бежать надо.

Он крепко обнял, будто не желая отпускать.

– Ну все, хватит, – я отцепила его руки. – Очень люблю тебя, но мне пора.

– Подожди, – крикнул он, когда я подошла к лестнице.

– Что? – резко и слишком грубо спросила я.

Хадсон опустил взгляд, теребя в руках пуговицу от рубашки.

– Ничего, – пробормотал он.

Пожалев, что сорвалась, я вздохнула. Но впереди меня ждал лучший вечер в жизни.Мойвечер. И я хочу на него попасть! Что в этом плохого? Да, Хадсон не такой самостоятельный, как его сестра. По ночам ему бывает страшно, и я знаю: если нас с Дарреном вечером нет дома, он это тяжело переносит. Ну и что, все в детстве через это проходят. Справится.

– Я скоро приду. Хорошо? – Не дожидаясь ответа, быстро спускаюсь и выхожу на улицу через переднюю дверь.

В «Таверне» Сюзанны из колонок играет наш альбом. А ее муж Джерри, он же бармен, поджидает меня с моим любимым напитком – яблочным мартини. Я пила уже второй бокал, когда наконец появился Даррен.

Наслаждаясь вечером, я и не думала взглянуть на телефон, что лежал на дне сумочки. Достань его, я бы увидела сообщение от Эшли: по пути к нам она попала в аварию и приехать не сможет. Но был звонок еще важнее – пропущенный от Хадсона: он звонил сказать, что жутко напуган и умоляет меня вернуться.

Зазвонил телефон Даррена, он ответил, но это были не дети, а полиция. Кто-то пробрался в дом. Пока я, позабыв о детях, пила и веселилась, они, напуганные до жути, были дома совсем одни и прятались от грабителя.

Когда мы вернулись домой, Кендра стояла в гостиной и спокойно, прямо как взрослая, отвечала на вопросы полицейского. Хадсон прятался на втором этаже, под своей кроватью, дрожал как осиновый лист, оторванный порывом ветра.

Почти ничего не украли, лишь пару моих украшений и телевизор. Полиция нашла какие-то отпечатки пальцев, но в базе их не было и преступника не нашли. Страховка покрыла ущерб; сломанное починили, купили новый телевизор.

С того момента Хадсон стал еще более тревожным: беспокойным и нервным, боялся оставаться дома один, вздрагивал от малейшего шороха. С той ночи он стал другим.

Изменились и наши отношения.

– Я приготовила лазанью, – мы шли с ним по коридору. Стены увешаны семейными фотографиями. Наша с Дарреном свадьба. Хадсон и Кендра, тут совсем малыши, а тут уже взрослые. Мы вчетвером в одинаковых свитерах. На моей любимой – мы в белых рубашках и темных джинсах стоим посреди поля. Помню, в тот день, Кендра капризничала из-за своей неудавшейся прически, а Хадсон над ней подтрунивал. Незадолго до того, как была сделана фотография, я на них рявкнула. Но по фото этого не понять: так широко мы улыбаемся и так крепко обнимаем друг друга.

Идеальная семья.

Глава 3

– Раньше ты обожал лазанью, – продолжала я, когда мы шли по лестнице. – Ничего не изменилось?

– Ага, – пожал он плечами, на лице никаких эмоций. – Лазанья – это хорошо.

Спустившись, услышала звяканье жетона на ошейнике Боуи и стук его острых когтей по деревянному полу. Я повернулась. Мчится к нам, уши развеваются.

– Привет, малыш. – Погладила его по голове. Шерсть жесткая, чуть пахнет травой. – Это Боуи. Хадсон, помнишь?

– Помню, – ответил он, не выразив никакого желания пообщаться с псом.

Боуи, виляя хвостом, подошел к нему, но Хадсон, плотно сжав руки, сделал шаг назад. Испугался?

И тут я вспомнила. Барбекю у соседей, дети еще маленькие, лето, мы только переехали. У Питера и Карен Грейнджеров, что живут через два дома от нас, стоял бассейн, дети плескались в нем целый день. К вечеру они наконец вылезли и, закутавшись в полотенца, ели фруктовый лед – все мордашки перепачканы разноцветным сиропом. Мы смеялись, я и Лесли, моя соседка и на тот момент лучшая подруга. Я потягивала пиво и жевала чипсы с соусом, как вдруг услышала громкий лай, затем глухое рычание. Оглянувшись, увидела собаку Грейнджеров, а в ее пасти – лицо мальчика. Хадсон был совсем рядом, он с ужасом на это смотрел.

– Боуи, нельзя! На место, – закричала я.

Пес ушел. Я перевела взгляд на сына.

– Кхм… – прокашлялась я. Почему так переживаю? Не понимаю, что говорить и как вести себя. Мои проблемы с памятью здесь ни при чем. Все, что связано с Хадсоном, я отлично помню. Просто сын вырос, отсюда все неудобство. Стал мужчиной, которого я почти не знаю. Последние пять лет мы почти не общались. За целый год перекинулись парой-тройкой слов, и то когда было нужно Хадсону. Его номер у меня есть, но когда набираю, абонент почти всегда недоступен – заблокирован из-за нехватки средств или еще почему-то. Месяц назад он мне позвонил и рассказал, что его бросила девушка, выставила за дверь. И тут же предупредил, что теперь позвонит не скоро. Не зная, чем помочь, предложила несколько месяцев оплачивать ему телефон. Я чувствовала себя все хуже – не хотелось, чтобы наша с ним связь прервалась. Рада, что хоть как-то помогла, иначе вряд ли бы он сегодня приехал.

Мы подошли к столу, и вдруг поняла: а я ведь даже не знаю, пьет ли сын вино. На всякий случай взяла бутылку, предложила налить.

– С удовольствием, – ответил он.

Энтузиазма в голосе не услышала, но я рада, что он не отказался. Из напитков в доме больше ничего нет. Даррен любил крепкий алкоголь: виски, джин, еще порой мог порадовать себя пивом, я же пью только вино, да и то нечасто.

Раньше я пила почти ежедневно и больше всего любила коктейли, но когда Даррену, крепко подсевшему на алкоголь, поставили рак печени, я завязала. Лишь недавно стала позволять себе иногда выпить. Так я себя успокаиваю.

Из морозильной камеры достала лед. Загудел холодильник. Налила каждому по полбокала вина темно-бордового цвета. Похоже, нам обоим не помешает выпить. Надеюсь, чувство неловкости пройдет.

Я села; скрипнул стул. Хадсон уселся напротив и сделал глоток вина. За раз он осушил почти весь бокал, это напомнило мне времена, когда он был маленький. В считанные секунды он залпом выпивал стакан апельсинового сока и за пару укусов съедал целый сэндвич.

Откинувшись на спинку, я попробовала вино. Во рту остались терпкие нотки.

– Не стоило заморачиваться, – сказал Хадсон. – Я бы мог что-нибудь заказать.

Его слова прозвучали грубо, но я знаю, он не хотел меня задеть. Будь на его месте Кендра, это точно был бы укол в мою сторону: она бы припомнила мне все те блюда, что я не приготовила им в детстве. Уверена, Хадсон просто за меня волнуется.

– Не переживай. Мне в радость накрыть на стол, – ответила я, а потом, подмигнув, добавила: – А то забуду еще, как это делать.

Сказав так, разнервничалась: неподходящая шутка. Глупая.

Но впервые за все время Хадсон рассмеялся. И я тоже, на душе стало спокойно. Не припомню, когда в последний раз по-настоящему смеялась. Вот почему я так ждала сына. Он всегда приносит радость. Беззаботность. Он любит шутить и над всеми подтрунивать.

Мы ели лазанью, пили вино, а я в это время думала, о чем поговорить. В голове кружились, словно в парке аттракционов, десятки вопросов.

Что произошло между тобой и твоей бывшей?

Где ты был, когда расстались?

Кем работаешь?

Слышно ли о повышении?

Чем думаешь заняться?

Но задать их не решаюсь. О его бывшей я знаю немного, лишь то, что ее зовут Наташа. А может, Наталия? Натали? Ну вот, даже этого не знаю. Помню, звонила ему, просила приехать, пыталась завести разговор о расставании, но тему он тут же закрыл. И работа, похоже, для него больной вопрос. Не стоит заводить неловкие разговоры за первым ужином. Не хочу давить на сына и устраивать допрос.

Так что ужинаем молча.

Первым доедает Хадсон. Я не наелась, но все же кладу вилку, снова наполняю бокалы и приглашаю сына пройти в гостиную.

– Давай уберу, – предлагает он, бросая взгляд на стол.

– Потом, сама справлюсь, – махнула я рукой и вышла из кухни.

Плюс одиночества в том, что могу делать все тогда, когда захочу. Даррен на дух не переносил беспорядок. Если в раковине посуда, то ее надо помыть, если стол грязный – надо протереть. Все нужно делать сразу. Я же к этому отношусь спокойно.

Из всех комнат мне больше нравится гостиная. Не одно утро я просидела в кресле у окна, наслаждаясь рассветом с чашкой кофе в руках. За последние годы в гостиной появились старые, антикварные вещи; моя любимая – диван с изогнутыми подлокотниками, обитый синим бархатом; я купила его год назад на распродаже в центре города.

Даррену бы мои перестановки уж точно не понравились.

– Что это? – подойдя к роялю в углу комнаты, спросил Хадсон. Он осмотрел коробку и папки с файлами, которые громоздились на крышке, в воздух поднялась пыль – постоянно там собирается.

– Это? – Я подошла к роялю, поставила бокал и взяла папку. – Всякое о нашем доме.

– Что за «всякое»? – Хадсон достал из коробки пару газетных вырезок.

– История дома.

– Все они о смерти Грейс Ньютон, – заметил он.

– Да, я пыталась узнать что-нибудь новое.

– Удалось?

– Честно говоря, нет. Лишь то, что полиция сначала подозревала отца, потом мать. Кто-то даже обвинял старшего брата. Но в итоге установили: несчастный случай. Ну, ты знаешь.

На лбу Хадсона выступили волнистые линии морщин:

– Почему тебя это так волнует?

Такой же вопрос мне задавала и Кендра. «Стремно, что ты решила жить в этом доме. Что за нездоровый интерес к этой жуткой истории?» – спрашивала она из года в год, только вопрос формулировала по-разному.

Я пожала плечами:

– Это мой дом. Мне интересна его история. И притом я пять лет живу тут на пару с Грейс. Должна же я знать о ней все, – в шутку сказала я и подмигнула.

Хадсон даже не улыбнулся, выражение лица стало еще более неопределенным.

Добродушно поддела его плечом:

– Ты чего. Я же шучу. – Я открыла папку. – Посмотри, я изучила родословную, и мне удалось определить первых владельцев дома. Всегда думала, что это родители Грейс, а оказалось, бабушка и дедушка, они построили его в 1910 году. Потом дом по наследству достался родителям, следом – их детям. Интересно же!

– Наверно. – Хадсон положил статьи обратно в коробку, взял бокал и, сев на диван, отпил вино.

– Вот мне интересно! – Нахмурившись, я закрыла папку, из-за его безразличия почувствовав себя глупо.

– Да нет, мне тоже интересно, – возразил он, хотя по голосу так не скажешь. – Просто я удивился. Думал, может, в коробке новые песни…

– Шутишь? – Я села на диван рядом с сыном. – Нет, я не сочиняю.

– Совсем забросила музыку?

– Да, не до нее.

– Почему?

Молча думала, что ответить, водила по зубам языком. Не представляю, насколько Хадсон в курсе того, что происходило. Дети понимают намного больше, чем мы думаем. Когда группа распалась, он был уже подростком. Но в то время он с головой погрузился в собственную драму, имя которой Хезер. Вдобавок его отцу поставили диагноз.

Меньше знает – крепче спит.

Поэтому я не стала углубляться, бросив:

– Не будем об этом сейчас.

– А мне кажется, самое время, – Хадсон издал странный звук, похожий на усмешку.

– Неужели? – ошеломленно спросила я.

– Да. В смысле у тебя сейчас полно свободного времени.

Провожу пальцами по ножке бокала, кожа цепляется за малюсенький скол. Появляется небольшая капля крови. Вытираю ее.

– Ошибаешься. Ты даже не представляешь, что у меня происходит. Тебя рядом не было.

– И тебя тоже. Все наше детство.

– Ну знаешь ли! – Подобного упрека я ожидала от Кендры, но никак не от Хадсона. – Я работала. И одних вас никто не оставлял. С вами сидел отец.

– Хах, – он усмехнулся. – Отец…

Моя мать всегда говорила: «О мертвых либо хорошо, либо ничего».

Я понимаю, на что он намекает, но у меня нет настроения заводить разговор об отце. Тем более что мы уже говорим на повышенных тонах. Меня и раньше обвиняли, мол, проводишь время не с семьей. Такие упреки чаще всего слышала от всяких мамочек.

«Она постоянно где-то пропадает», – перешептывались они у школы или продуктового магазина достаточно громко, чтобы я услышала.

«Бедняжка Даррен, он все делает для детей!»

Неправда. Да и что с того? Даррен их отец. Делай он для детей всё, что в этом такого? Тем более он сам так мечтал стать отцом.

Все эти годы на оскорбления я не отвечала, но терпению пришел конец.

– Я не буду извиняться за то, что шла к своей мечте, – огрызнулась я. – Но тебе меня не понять.

Его губы дернулись. Бровь поднялась, вена на лбу запульсировала.

– Прости, – сказала я. Жаль, слова не вернуть обратно.

«Валери, тебя все время заносит. Сыпешь соль на больную рану» – так, помню, отвечал Даррен. И хмурился.

Вообще-то Хадсон прекрасно меня понимал. Раньше у него была мечта. Он очень хотел стать профессиональным бейсболистом. Как и я, он делал для этого все возможное, и выходило неплохо. Даррен осторожно советовал выбрать что-нибудь более практичное, но я упрекала его за неверие в сына. Мои родители точно так же не верили в мою мечту стать профессиональной певицей. Годами я просила, чтобы на Рождество мне подарили уроки по вокалу или игры на фортепиано. Но просьбы не были услышаны.

Представьте себе, я начала копить деньги, что мне дарили на Рождество и дни рождения, и в десять лет купила свой первый синтезатор. Дальше я сама разучила аккорды. А в старших классах устроилась на работу в пиццерию, заработанных денег хватало на частные уроки. Родители твердили, что моя мечта глупа, что следует спуститься с небес на землю. Отец хотел, чтобы я пошла в колледж или «школу красоты» (он так говорил, не я). Мама – чтобы вышла замуж за богатого мужчину. Но меня это не интересовало, я грезила о дне, когда смогу доказать свою правоту. Показать, что мечта моя не глупая. Что музыкой заниматься стоит. Но когда вышел первый альбом «Полета сердец», мама ничего не помнила. Отец был еще жив, но мой успех он так и не признал. Думаю, до последних дней считал, что я выбрала не тот жизненный путь.

Именно поэтому я не могла допустить, чтобы сын потерял мечту. Поддерживала его как могла: оплачивала частные уроки, возила на тренировки. Но случилось то, что случилось. В старшей школе, после всего того ужаса, его жизнь сломалась, и от мечты он отказался.

Конечно, он ни в чем не виноват. Мне жаль, что наговорила лишнего.

– Пойду, наверно, спать, – сказал он, вставая с дивана.

– Стой, подожди. – Я тоже встала и взглянула на остатки красного в бокале. – Допей хотя бы.

– Ладно. – Он залпом осушил до дна. – Бокал оставлю в раковине, – он торопливо вышел из гостиной.

Со вздохом снова села на диван и допила вино. Бокал пуст – тишина, не считая сопения Боуи, размеренного тиканья часов и скрипа половиц под моими шагами. В этом доме бессмысленно ходить на цыпочках. Пол скрипит, скрежещет, как кости старухи. Честно говоря, когда дети были маленькие, меня это бесило: только уложишь их спать, выйдешь из комнаты, заскрипит половица – и они просыпаются.

Теперь же этот шум меня успокаивает. Привычная симфония. Саундтрек моей жизни.

Хотя в этом саундтреке есть и минорные ноты. Когда мы с Яном осматривали дом, снаружи на двери в комнату Хадсона я заметила крючок и петлю (зачем от тут? тем более снаружи), но решила Даррену не говорить. Только мы въехали в дом, я сразу же их сняла. Но крючок никак не выходил из моей головы.

Кого там запирали?

И главное – почему?

В первые ночи, проведенные в этом доме, мне снилась девочка, запертая в комнате, она стучала и звала на помощь. В своих кошмарах я слышала, как она кричит; порой казалось, что это все наяву.

Когда дети разъехались, а Даррена не стало, я решила сделать ремонт на свой вкус – тогда-то я и заметила в доме другие странности. На чердаке на стенах были выцарапаны слова, почерк детский. Надпись не разобрать, прочла только два слова: «ПОМОГИТЕ» и «ЗЛО». Еще на двери детской гардеробной с внутренней стороны были следы, будто там кого-то закрыли и он пытался выбраться наружу.

Именно тогда зародилось мое непреодолимое желание изучить историю дома.

Бокал из-под вина отнесла на кухню и ополоснула в раковине. Убрала со стола: лазанью сложила в контейнер, а остатки салата и зачерствевший хлеб выбросила. Тарелки замочила в раковине – завтра помою. Вытерла руки и закрыла боковую дверь. На пути к выключателю замечаю в окне напротив движение.

В доме за окном через дорогу стоит темная фигура, уставилась прямо на меня.

Лесли.

Она меня видит, сомнения нет, но даже не пытается отойти, укрыться от моего взгляда. Стоит как вкопанная, смотрит на меня, сзади горит лампа. Я тоже не отвожу взгляд. Кто сдастся первой?

Подходит к окну еще ближе. Мне страшно.

Трясясь всем телом, быстро закрываю окно – теперь меня не видно. Хоть жалюзи и опущены, она все равно стоит у меня перед глазами – никак не забыть темный силуэт: прическа до плеч, стройная фигура. Хватаюсь за столешницу и делаю глубокий вдох.

Через пару секунд раздвигаю жалюзи, сердце бешено стучит. Ушла. Там, где она стояла, шторы задернуты.

Под окном – дивные цветы, украшают все крыльцо и передний двор. Лесли всегда умела ухаживать за растениями. Пятнадцать лет назад, когда она только-только переехала, я смотрела, как она наводит перед домом порядок, сажает и подрезает цветы. Даррен уговаривал меня познакомиться, и где-то через неделю я неспешно пошла к ней в дом напротив, заранее купив подарок – сиреневый ирис.

Знала бы я тогда, что спустя пять лет, буду стоять на этом же самом месте и смотреть, как обезумевшая Лесли вырывает из земли мой ирис, разрывает его на кусочки и разбрасывает по лужайке яркие лепестки.

Смотрю на свою ошпаренную руку и морщусь: ярко-красный ожог, волдыри. Хоть мама и намазала рану всеми возможными мазями, боль не стихает. Пульсирует, словно сердце в груди. Лежу в кровати, долго, очень долго. Не могу уснуть, болит.

Это не случайность, я знаю.

Но мне никак не доказать.

Все произошло тем же вечером, мы с сестрой готовили ужин. Запеканку из тунца с яичной лапшой. Лапша сварилась, Энди попросила, пока будет сливать воду, подержать дуршлаг в раковине. Я не хотел, отнекивался, но она заставила.

– Если лапша упадет в раковину, она отправится по трубам. Ты этого хочешь? Что, струсил? – подначивала она.

Я покачал головой и, рассматривая под ногами клеточки линолеума, нехотя пошел к ней. Стал у раковины, взялся за ручку дуршлага.

Кипятком мне ошпарило кисть, и, взвизгнув, я отскочил назад.

– Ой, прости, – пожала плечами Энди.

Сжав руку, которая уже наливалась краснотой, я уставился на сестру.

На кухню влетел отец.

– Я не специально, – прохныкала Энди. – Я не хотела.

– Конечно не специально, – ответил отец, рассматривая ошпаренную кисть, на мои глазах выступили слезы. – Надо ее под холодную воду, ага?

Пока отец включал воду, я все смотрел на сестру. Она улыбалась.

Глава 4

Утро, Хадсона нет.

Дверь в его комнату открыта, внутри пусто. В груди что-то упало. Захожу. Все совсем не так, не как в детстве. Раньше стены были увешаны постерами с бейсболистами, а на полках – награды. Кровать застелена ярким зелено-желтым одеялом с эмблемой спортивного клуба. Теперь одеяло серое, и подушки на нем темно-серые. На стенах картины, что я годами собирала по антикварным выставкам и гаражным распродажам. Краски яркие, абстракционизм. Интересно, оценил ли их Хадсон?

Мои мысли перескакивают на вчерашнюю ссору.

«Но тебе меня не понять».

И зачем нагрубила? Зачем бросила в лицо гадкую неправду? Если б держала рот на замке…

За кроватью замечаю ремешок. Подхожу и вижу спортивную сумку. С облегчением выдыхаю. Слава богу, он не уехал. И как я могла такое подумать?

Куда же он делся?

Это я ему протянула руку помощи, хотя и сказала Кендре, что все наоборот.

– Ты живешь совсем одна, я переживаю, – сказала она спустя пару дней, как я забыла приехать к внуку. Ее вдруг осенило, она вытаращила глаза: – Слушай, а как насчет пожить у нас некоторое…?

Не успела договорить, как я уже закачала головой:

– Ни за что!

Она нахмурилась.

– Прости, – пробормотала я, почувствовав, что ответила слишком грубо. – Кендра, я ведь пока не дряхлая старуха. Мне нет и шестидесяти.

– Мама, дело не в возрасте, и ты прекрасно это знаешь, – вздохнула она.

– Дом я не оставлю, к тому же не хочу быть обузой.

– Но кто-то должен за тобой присматривать.

– Сама справляюсь, – ответила я.

– Я лишь хочу, чтобы рядом с тобой кто-то был. Ты знаешь, я сама бы с радостью, но не могу. О Хадсоне я даже не говорю, рассчитывать на него бесполезно.

– Если попрошу, он приедет, – возразила я.

– Ну да, конечно, – усмехнулась Кендра.

Я не говорила ей, что девушка Хадсона выставила его из дома. Насколько знаю, дети между собой общаются очень редко. Так, созваниваются на праздники и дни рождения. Кендра даже не догадывается: не позови я Хадсона к себе, он остался бы на улице.

Выйдя из комнаты, я пошла в свою. Сквозь открытые окна проник солнечный свет – воздух уже нагрелся. Обычно я просыпаюсь до рассвета. Но этой ночью спала плохо. Все время вертелась в кровати; не могла успокоиться из-за Лесли в окне. Засыпала, просыпалась, помню какие-то обрывки снов: Лесли плачет, по щекам течет тушь. Тычет на меня пальцем. Сыпет обвинениями. Руки по локоть в засохшей грязи, листва прилипла к ладоням, земля под ногтями…