Охотники за пламенем

Глава 1

Люди выживали, потому что она убивала. И если для блага народа нужно бросать вызов самому Арзу, куда даже солнце боится заглядывать, значит, так тому и быть.

Иной раз, когда день стоял ясный, Зафира бинт Искандар невольно задумывалась о том, что она, верно, храбрее самого солнца. В другие дни она не могла дождаться, когда проклятие Арза наконец останется в прошлом, укоренив её на равнинах халифата, даамовом[1] снегу и всём, что там было.

День нынешний мало чем отличался, разве что оленьими рогами, беспрестанно царапающими ладони. Зафира, выбравшись из треклятой лесной глуши, притворилась, что вздохнула не по вине глубоко засевшего страха, а от удовлетворения выполненной задачей. Утреннее солнце приветливо расцеловало её щёки.

«И тебе marhaba[2], трусливое светило».

Халифат Деменхур славился чахлым солнечным светом, ибо небесная звезда не ведала, что делать со снегом, который должен быть песком.

Впереди раскинулось белоснежное море, гладкое и чистое, но, вопреки онемевшим от холода пальцам и носу, одинокое сердце Зафиры ненадолго преисполнилось радостью. В халифате, где подвиги женщин грозили обратиться против них же, притворяться мужчиной было непросто – тем более обладательнице женской фигуры, женского голоса и женской походки.

Выпуская в морозный воздух горячий пар дыхания, Зафира тащила тушу оленя, оставляя за собой жуткий багровый след. В воздухе витали надежды; в лесном покрове и шёпоте листьев таилось спокойствие.

«Не во мне тут и дело», – утешила себя Зафира, когда без всякого предупреждения наведалась тревога. Грядущая свадьба вызывала в душе целый калейдоскоп эмоций.

От гниющего ствола, к которому Зафира привязала Сахара, донеслось приветливое ржание. Белоснежный жеребец практически сливался с такой же снежно-белой накидкой. Пока девушка привязывала добычу к седлу, Сахар оставался непоколебимым и таким же милым, как и дарованное ему имя.

– Удачно поохотились, – похвалила Зафира коня, который ничем не помогал, после чего вспрыгнула ему на спину.

Не реагируя, Сахар пристально глядел вдаль на просторы Арза, как будто из самых глубин вот-вот выскочит ифрит[3] и проглотит его целиком.

– Трус, – с улыбкой на немеющих губах обронила Зафира.

Так или иначе, когда дело касалось Арза, никто не славился храбростью. Каждый из пяти халифатов, образующих Аравию, страшился обступающего их леса. Все они одинаково трепетали перед проклятием, которое легло на их земли непомерным грузом и напрочь лишило волшебства. Баба[4] учил Зафиру не бояться Арза, убеждая, что во многих смыслах тот ничем не отличается от обычного леса. Баба наказывал дочери извлекать пользу из даров Арза, полагая, что Зафира сумеет его приручить. Увы, Арз не подчинялся Зафире. Никому не подчинялся.

Гибель отца – прямое тому доказательство.

Зафира, выведя коня из леса, направилась к поляне, в глубь Деменхура. Арз, однако, из раза в раз требовал последнего взгляда, поэтому Зафира остановилась и напоследок обернулась.

Проклятый лес глядел в ответ. Дышал. Тощие деревья, окутанные клубящейся тенью, тянулись к ней искривлёнными ветвями словно пальцами.

Ходила молва, что Арз поедает людей, как стервятники питаются падалью. И всё же, вопреки слухам, Зафира возвращалась туда день за днём, охота за охотой. Она прекрасно понимала, что каждая вылазка может стать последней, и, пусть клялась, что не трусит, всё-таки страх потеряться в лесу сделался для неё одним из самых глубоких.

В то же время глубоко в душе Зафира упивалась охотой в самом сердце тьмы. Она ненавидела Арз. Она настолько его ненавидела, что в его отсутствие начинала тосковать.

– А-х-х, даамов Арз, сколько же можно тобой любоваться? – дрожащим голосом спросила Зафира. – Пора возвращаться, Сахар. Опоздаем к свадьбе – Ясмин снимет нам головы.

Сахар, как видно, особо не тревожился. Зафира, цокнув языком, подтолкнула коня вперёд, и по мере отдаления от Арза напряжение в его теле начало иссякать.

Спокойствие, впрочем, длилось недолго. Совсем скоро в воздух закралось тяжёлое ощущение чужого присутствия.

Крошечные волоски на шее Зафиры приподнялись. Всадница обернулась, бросила через плечо настороженный взгляд. Арз глядел в ответ, как будто затаив дыхание. Нет, не лес стал причиной тревоги. Нет, кто бы ни находился поблизости в Деменхуре, он имитировал тишину почти так же умело, как сама Зафира.

Почти.

Единственное, чего Зафира страшилась больше, чем потеряться на просторах Арза, – это попасться в руки человеку, который раскрыл бы её тайную личность. Доказал бы народу, что она не охотник, а семнадцатилетняя охотница, скрывающаяся под отцовским плащом с тяжёлым капюшоном. Случись подобное, её начнут сторониться, над её победами станут потешаться. Одна только мысль об этом заставила сердце Зафиры сжаться от ужаса и поневоле ускориться.

Вопреки настороженности Сахара, Зафира развернула его в сторону Арза и едва слышной на ветру командой отправила в галоп.

– Yalla![5] – настойчиво поторопила всадница жеребца.

Сахар, встряхнув гривой, без возражений бросился вскачь.

На подъезде к лесу тьма постепенно сгущалась. Странно, но при первых признаках смертельной опасности Зафира неизменно держала путь в сторону неизвестности.

Мороз кусал щёки Зафиры. Внезапно справа мелькнуло чёрное пятно; второе пронеслось слева. Лошади. Прикусив губу, девушка направила коня между ними и тотчас пригнулась, чтобы не врезаться головой в преграду.

– Qif![6] – раздался вопль.

Но какой дурак стал бы повиноваться?

Разве что Сахар. Он резко застыл на границе Арза, дёрнув Зафиру в седле. Вот она, пощёчина. Напоминание, что он никогда не осмелится приблизиться. Запахи древесины и кислой гнили в одночасье обострили все притуплённые холодом чувства.

– Laa[7]. Laa. Давай же. Только не сейчас, трус! – прошипела Зафира.

Сахар кивнул, вот только с места не сдвинулся. С замиранием сердца Зафира глядела в приглушённую мглу. Арз – не то место, к которому можно повернуться спиной; не то место, где позволительно попадать впросак и…

С руганью на устах Зафира развернула коня, не обращая внимания на его протесты.

Завывал ветер, промозглый и резкий. В страхе Зафире чудилось, будто Арз дышит ей в спину. Но секунду спустя она заметила в четырёх шагах двух фыркающих лошадей. Могучие тела скакунов покрывали кольчуги и накидки, чёрные, как ночное небо.

Боевые лошади.

Таких разводили в одном-единственном месте: соседнем халифате Сарасин.

Или, возможно, в Крепости Султана. Узнать наверняка, кому принадлежат лошади, было сложно, ибо в недалёком прошлом султан Аравии хладнокровно расправился с халифом Сарасина, незаконно присвоив власть над землёй и армиями, в которых сам не нуждался. Халифы существовали ради баланса, и султан не должен был их убивать.

Обнажённые руки всадников играли мускулами; лица не скрывали суровости. Кожа их знала солнце, приливы и отливы пустыни, которых так жаждала Зафира.

– Пойдём с нами, Охотник, – отчеканил крупный мужчина, будто обращаясь к скотине на пастбище.

Взгляд девушки упал на саблю в его руках.

Если Зафира и сомневалась, откуда нагрянули гости, тембр голоса всадника развеял все сомнения. Дыхание перехватило. Одно дело – попасться в лапы деменхурцу, который распустит сплетни, и совсем другое – нападение сарасинцев.

В надежде скрыться под капюшоном Зафира опустила голову. Множество раз ей доводилось бросать вызов тьме или убивать кроликов и оленей, но никогда прежде она не стояла перед лезвием сабли.

Однако, несмотря на видимую мощь, люди Сарасина держались на расстоянии. Даже они остерегались Арза.

Зафира гордо подняла подбородок.

– С какой стати? – протянула она, перекрикивая внезапный свист ветра. Её возвращения ждали голодные люди и прекрасная как луна невеста, с которой предстояло попрощаться.

«Зачем им я?»

– Тебя ожидает султан, – гаркнул воин поменьше.

«Султан? Святые небеса». Этот злодей отрубал пальцы чаще, чем стриг собственные волосы. Поговаривали, что в былые времена он слыл хорошим человеком, вот только в сказки Зафире верилось с трудом. Султан являлся сарасинцем по рождению, а сарасинцы, как ей всю жизнь твердили, рождались без добра в сердцах.

Страх вспыхнул в груди ярким пламенем, однако Зафира понизила голос:

– Если бы султан желал меня видеть, почтил бы письмом, а не своими собаками. Я не какой-то преступник.

Низкорослый сарасинец открыл рот, чтобы возразить столь дерзкому сравнению, но спутник его в тот же миг вытащил саблю и шагнул ближе.

– Это не просьба. – Повисла пауза. Воин осознал, что страх перед Арзом не позволит ему двигаться дальше. – Yalla. Ступай сюда.

«Нет. Нельзя вот так сдаваться». – Зафира поджала губы.

Если и славились сарасинцы чем-то, кроме варварства, так это гордостью.

Зафира прошептала Сахару нежности. Наверное, дело было в воинах или, может, в боевых лошадях, могучих и устрашающих, но верный конь вдруг отступил на шаг. Это было самое близкое расстояние, на которое за всё время Сахар приблизился к Арзу. Вот только мучения его на том не закончились. На потрескавшихся и, вероятно, бесцветных от холода губах Зафиры появилась ухмылка.

– Тогда поймайте меня.

– Тебе некуда деться.

– Ты забыл, сарасинец. Арз – мой второй дом.

Зафира, погладив гриву Сахара, взяла себя в руки и направила жеребца в лесную тьму.

И та поглотила её целиком.

Зафира пыталась, пыталась и пыталась не осознавать зловещее приветствие леса, не слышать ласкающий уши шёпот. Не обращать внимания на бурление крови. На голод в жилах.

Жуткие и тёмные деревья с острыми блестящими листьями стояли непоколебимо. Вдалеке слышался топот: сарасинцы кричали, шли по пятам. Пока под копытами Сахара хрустели лозы из хрупких ветвей, перед глазами всё сливалось в сплошное пятно.

Вопреки гнетущему страху, Сахар оставался милостиво тихим, позволяя всаднице слышать врага. Сердце в груди громко стучало. Хотя у сарасинцев и леденела кровь в жилах, они, движимые опасной гордостью, несмотря ни на что, следовали за Охотником.

Вскоре лес окутала тишина. Так случается, когда лезвие вырывается из ножен; когда после воя ветров наступает умиротворение.

Всадники исчезли.

Впервые Зафира оценила устрашающую и неизмеримую причудливость Арза, смывшую с пути сарасинцев. Теперь всадники могли находиться на расстоянии лиг, и ни она, ни они никогда о том не узнали бы. Таков был Арз. Вот почему многие люди, ступившие на здешние земли, никогда более не возвращались. Они просто-напросто не могли найти дорогу домой.

С востока донеслось чуть слышное шипение, отчего Сахар замер на месте. Хотя в кромешной тьме Зафира едва различала белую накидку коня, годы опыта сделали слух острее любого клинка. На просторах Арза Зафира смотрела ушами.

В тиши раздался звук шагов; температура воздуха упала ещё ниже.

– Пора домой, – пробормотала Зафира.

Сахар, вздрогнув, устремился вперёд, ведомый рукой всадницы и торопливым шёпотом в её сердце. Он был рад выбраться из проклятого леса.

Тьма отступила, и на смену ей пришли нежно-голубое небо и далёкое солнце. Ноздри Зафиры ужалил мороз, сдобренный ароматом металла с ноткой янтаря. Сердце окутала зияющая пустота.

Похоже, сарасинцам не повезло. Как давно их троица переступила границы Арза? Казалось, прошло не больше двадцати минут, но положение солнца заверяло, что с тех пор миновало не менее часа.

Зафира не хотела знать, действительно ли султан послал за ней. А если это и так, то какова причина. Именно причина вызвала у Сахара внезапную тревогу. Он будто ответил ей: «Всему своё время».

Там, где ранее ждали боевые кони, снег стал ровным и…

Зафира дёрнула поводья.

На фоне белых равнин стояла женщина.

Худые плечи и длинный красный наряд скрывались под громоздким серым плащом – нет, то был не серый цвет, а цвет мерцающего серебра. Приподнятый капюшон едва покрывал жёсткие, белые как снег волосы. Багровые, почти кровавые губы искривились в улыбке.

Зафира могла поклясться, что секунду назад женщины на этом месте не было. Сердце в груди пустилось в галоп.

Арз развращает праздный ум.

– Кто бы знал, что ты так спешно убиваешь, – шёлковым голосом протянула незнакомка.

Неужели Арз даровал голоса своим иллюзиям?

– Я не убийца. Я бежала от них, – заверила Зафира, чуть позже сообразив, что не должна реагировать на мираж. Она ведь не убивала всадников? Или убивала?

– Умно. – После недолгой паузы женщина улыбнулась. – Значит, ты и правда выбираешься из леса в целости и сохранности.

Пока плащ женщины развевался на ветру, тёмные глаза поглядывали в сторону деревьев со странной смесью трепета и, святые небеса, обожания!

Женщина, то ли реальная, то ли нет, дрогнула, а затем снова застыла.

– Арз очень похож на Шарр, ведь правда? – Незнакомка покачала головой. Каждое её движение казалось продуманным.

При упоминании Шарра в жилах Зафиры закипел страх.

– О, что за дерзость с моей стороны, – продолжала женщина. – Тебе ведь не доводилось бывать на острове.

«Я, верно, грежу?» – хотела спросить Зафира, но вместо этого с губ слетел иной вопрос:

– Кто вы?

Сцепив голые пальцы, женщина одарила Зафиру сияющим взглядом. Разве жгучий холод не касается её рук?

Зафира крепче сжала поводья.

– Скажи мне, зачем ты охотишься?

– Чтобы прокормить народ, – выпалила Зафира. Спина уже болела, а от оленя начало смердеть.

Женщина, прищёлкнув языком, слегка нахмурилась, отчего Сахар задрожал.

– Брось лукавить. Разве не каждый из нас преследует собственные цели?

Зафира, должно быть, моргнула, потому что женщина неожиданно приблизилась. Ещё один миг (несмотря на все усилия не закрывать глаза) – и незнакомка отпрянула.

– Слышишь львиный рык? Внимаешь его зову?

«Откуда выползла эта сумасшедшая?»

– На рынке есть таверна, если ищете арак, – заявила Зафира, хотя её обычной прямоте и мешало сдавленное горло.

Женщина рассмеялась, и звон её голоса успокоил порывы ветра. Картинка перед глазами помутнела; снег укрылся тенью. Чёрная мгла стала просачиваться в белый покров, потянула к лодыжкам Зафиры свои щупальца.

– О, почтенная Охотница, подобные мне женщины не нуждаются в питье.

Охотница. Поводья выскользнули из рук Зафиры.

– Как… – Слова так и прилипли к языку.

Губы женщины дрогнули в улыбке, а вместе с ними – сердце Зафиры. Ухмылка будто кричала, что незнакомка знает секреты Охотницы. И знание это предвещало опасность.

– Ты всегда находишь обратную дорогу, Зафира бинт Искандар, – продолжила женщина. Она выглядела грустной, хотя в блеске глаз таилось что-то иное. – А ведь должна потеряться, проклятое дитя.

Незнакомка повернулась, сверкнув серебряным плащом, и Зафира, должно быть, снова моргнула.

Потому что женщина исчезла.

Сердце сжалось в груди. Её имя. Эта улыбка. И вот, спустя миг, не осталось и следа от чёрных теней или серебристого плаща. Снег вновь стал чистым; когти в сознании ослабили хватку.

И тогда Сахар бросился прочь.

Вскрикнув от неожиданности, Зафира нащупала поводья, чтобы не рухнуть на снег. Сахар продолжал безумный галоп, пока они не достигли вершины склона и наконец не остановились.

Зафира, ругаясь, дёрнула поводья. Сахар с гордым фырканьем склонил голову.

«Нужно успокоиться. Трезво оценить ситуацию».

Зафира ещё раз оглянулась на бескрайний лес, однако женщины и след простыл. Всё выглядело так, будто Зафире почудилась встреча.

Возможно, так всё и было. Зафира, зная Арз лучше остальных, отдавала себе отчёт, что никто и никогда не узнает его тайны. Поверить в его злобу – накликать мучительную смерть.

«Слышишь львиный рык?»

Нет, рык Зафира не слышала. Из темноты манило что-то иное. Что-то, что росло с каждым её появлением, как будто душа цеплялась за Арз и пыталась вернуться обратно.

Зафира вздохнула. Женщина, похоже, оказалась не чем иным, как последствием сильного изнеможения.

Теперь же Зафире грозило опоздание. Ощутив прилив раздражения, она развернула Сахара. Настала пора надеть платье и присоединиться к свадьбе.

Глава 2

Люди умирали, потому что он жил. И если для того, чтобы идти вперёд, нужно марать руки в крови, значит, так тому и быть.

Три ночи назад на соседний халифат Деменхур обрушилась суровая метель, и в Сарасине оттого стало прохладнее. Зной пустыни в совокупности со своенравным холодом сковывали кости, да только выбора всё равно не было. Так или иначе, Насиру приходилось оставаться вдали от родной Крепости – маленького клочка земли, откуда султан правил пятью халифатами Аравии.

Миссии в Сарасин всякий раз вызывали необъяснимую ностальгию. Родившись в этих местах, Насир никогда не жил здесь, и халифат казался ему одновременно знакомым и чуждым.

Насир заглядывал сюда лишь с одной целью: убивать.

Лейл, столица Сарасина, изобиловал вооружёнными людьми в тюрбанах лазурного цвета. На страже у ворот, ведущих в окружённый стенами город, стояли три здоровяка. Вместо плотно прилегающих штанов с бёдер свисали пышные шальвары; мускулистые руки блестели бронзой. В воздухе пустыни витал мускусный запах горячего песка; по ветру разносились болтовня детей да брань их родни.

Изучив часовых, Насир с тяжёлым вздохом соскользнул со спины кобылы. Какой смысл драться с ордой простолюдинов?

– Что ж, придётся идти длинным путём, – проворчал Насир, похлопывая Афью.

Кобыла лишь фыркнула в ответ и спустя миг была привязана рядом с сонным верблюдом. Лошадь, по праву принадлежащая матери, была названа в честь любимой Сестры, одной из шести Сестёр Забвения.

Забравшись на груду ветхих ящиков, Насир принялся перепрыгивать с навеса на навес, балансируя на выступающих камнях. В ушах до сих пор отзывались приказы султана. Голос Гамека напоминал змею, коварно проникающую в вены, наполняющую сердце ядом.

Насир перелез через стену, с присущей ему лёгкостью прыгнул на ближайшую крышу, обошёл раскинутый в центре богатый ковёр и разбросанные подушки цвета драгоценных камней.

Небо Сарасина, такое же мрачное, как и мысли Насира, во все времена было затянуто серой пеленой. Лишь грядущие верблюжьи бега внесли краски в столь хмурый пейзаж. Сама гонка Насира мало интересовала. Он прибыл в Лейл только ради удачного прикрытия. И человека, которого предстояло убить.

Насир перепрыгнул на очередную крышу и внезапно отпрянул, когда в лицо ему чуть не угодил острый клинок. Девочка лет тринадцати от роду, ахнув и отскочив назад, уронила на пыльный известняк один из своих парных скимитаров[8], тем самым прервав тренировку. Насир чуть было не выпустил из наруча выдвижной клинок… но передумал. Последнее, что ему было нужно, – убивать без надобности. Как будто надобность в убийствах вообще существовала.

Вместо расправы Насир лишь поднёс палец к губам, но изумлённая девочка не могла унять любопытство. В полном восторге она рассматривала многослойные чёрные одежды с узором из чистого серебра. Облегающие рукава заканчивались кожаными наручами. В складках таились клинки. Традиционный серый пояс на талии скрывался под широким кожаным ремнём, куда крепились ножи меньшего размера и сабля. Облачение наёмника. Костюм был создан в Пелузии – халифате, столь же развитом в механике, как и в сельском хозяйстве.

– Хашашин? – шепнула девушка, как будто ручаясь сохранить в тайне присутствие незнакомца. Змееобразная манжета охватывала её предплечье; голубые глаза сверкали, как драгоценные камни.

Насир хотел было ответить благоговейному голосу, хотел сказать, что жизнь наёмников благородна.

Прежде, когда хашашин танцевал, гибли нечестивые, приходили к власти купцы, торговля обращалась в прах. Вспышки клинков положили начало переменам. Когда-то хашашины считались поэтами убийств. Честью и верой жили они.

Вот только было это задолго до Насира. Нынче Насир не жил, он существовал. И никто не замечал разницы, пока бытие их не подходило к концу.

Девушка с белокурой чёлкой до бровей улыбнулась. По стандартам сарасинцев её волосы были слишком светлыми, но в здешних краях нередко доводилось встретить беловласых деменхурцев, особенно женщин. И неудивительно: ведь халиф Деменхура относился к ним предвзято и выносил бы обвинения даже за старость, если бы только мог.

Девочка подняла скимитар, продолжая достойные похвалы манёвры. Столь умелые руки гарантировали бы ей желанное место в доме убийц, однако Насир предпочёл смолчать. В его мире, где любой человек мог стать пищей для червей, слова – нежеланные попутчики.

Насир, поспешно скользнув мимо, перепрыгнул на следующую крышу, ведущую к домам из жёлто-коричневого камня. Если не считать редких верблюдов, улицы внизу пустовали. С карнизов свисали пыльные фонари; стёкла их давно разбились вдребезги.

Вскоре крыши закончились, и Насиру пришлось спуститься на главный рынок Лейла, на просторах которого раскинулись прилавки с шаткими ножками. Рваная ткань самых разных оттенков прятала товары от скудных солнечных лучей. В душном воздухе витал запах пота. Обнажённые по пояс уличные мальчишки шныряли под столами и между полосами ткани, пока немалочисленная толпа собиралась у прилавков. Здесь, на рынке, призрачный пейзаж заметно оживился.

В полдень людей прибавилось. Резкие запахи мускатного ореха и сумаха переплетались с ароматом мясного мартабака. Торговцы обслуживали рабочих, добывающих уголь и другие полезные ископаемые в одном из наихудших мест Аравии: пещерах Лейла.

Продавцы неугомонно нахваливали товар: яркие ткани, приглушённые тусклым небом; разноцветные пряности, достаточно пёстрые, чтобы разукрасить папирус; резные каменные тарелки с замысловатыми узорами, в которых Насир не видел никакого смысла.

Протиснувшись мимо группы женщин, Насир чуть не налетел на торговца солью. Окружённый мешками с ценным товаром, он сидел на ковре, скрестив ноги, и держал на плече зоркого сокола. Изнурённый мужчина с широченной улыбкой незамедлительно поднял глаза, взволнованный перспективой нового клиента.

Но стоило ему увидеть одежды Насира, как блеск в глазах превратился в страх.

Другие покупатели тоже обратили внимание на незнакомца, какая-то женщина уронила на землю только что купленный мешок с зерном. Насир, опустив голову, последовал дальше. В непосредственной близости от людей уши улавливали шёпот. Некоторые из покупателей даже осмелились бросить в его сторону любопытные взгляды. Они знали, зачем Насир явился в Сарасин в одеяниях хашашина.

А потому он сделал вид, что не заметил, как выронил мешочек с динарами. Серебро рассыпалось по пыльной дороге, лишившись всякого блеска.

Так будет лучше. В глазах мирных жителей следовало соответствовать жестокости султана Гамека. Впрочем, Насиру не приходилось притворяться. В каком-то смысле он действовал хуже.

Как бы то ни было, сарасинцы давно привыкли к сопровождающей их жизнь безысходности: их халифа только что убили, а земли неправомерно захватил султан. Тем не менее, вопреки всем трудностям, народ не выказывал излишнего беспокойства.

«Восстаньте же! – мысленно требовал Насир. – Бросьте вызов! Боритесь!»

Самоуничижение лишило его голоса.

«А сам-то? Сам-то бросишь вызов султану?»

Всех, кто осмеливался пойти против правителя, Насир собственноручно убивал.

Наконец он добрался до переулка, расположенного в противоположном конце рынка. Девочка, моргнув большими серыми глазами, поспешила спрятаться в тени, подняв за собой облачко пыли. Барханные котята с изогнутыми хвостами юрко сновали по песку. Осыпающуюся стену покрывал рваный папирус с романтическими стихами какого-то дурня, который возлагал на жизнь слишком большие надежды.

Мать Насира неустанно твердила, что человек без надежды – лишь тело без души. Потеря Сестёр почти столетие назад оставила людей без волшебства, от которого зависела вся Аравия. И здесь, где песок обратился золой, а небо никогда не прояснялось, давно уже не было надежды ни на кого, тем более на Насира.

Скрипя сапогами по песку, из темноты явился стражник. Насир с холодным безразличием уставился на обнажённую саблю.

– Стой, – приказал страж, выпячивая грудь, а затем и видный живот.

«Где эти дуралеи находят еду?»

– Поздновато для требований, – без лишней тревоги возразил Насир и тут же щёлкнул механизмом наруча.

– Ты оглох? Стой где стоишь! – рявкнул стражник с гордо поднятой головой.

Насир решил преподать ему урок. Во мраке сверкнуло лезвие клинка.

– Какие жалкие последние слова.

Глаза мужчины заметно округлились.

– Нет! Погоди-погоди… У меня сестра…

Насир, развернувшись на полный оборот, резко уклонился от меча стражника, после чего вонзил клинок прямо ему в шею. Мгновение спустя он оттащил кровоточащий труп в темноту, поправил одеяния и продолжил путь к переулку, скользя пальцами по шершавой каменной стене в поисках зацепов.

«Когда всё закончится, я стану стариком».

Добравшись по стене до крыш с северной стороны рынка, Насир принялся перепрыгивать с одной на другую, пока не достиг самого роскошного и высокого известнякового городского сооружения, квартала Дар-аль-Фавды. Владельцы верблюжьих бегов были одной из известных группировок, на которую покойный халиф из раза в раз закрывал глаза.

На бежевом каменном полу выстроились резные ширмы, за которыми виднелись пышные подушки нежных оттенков. В стороне, окружённый чашками без ручек, стоял традиционный кофейник далла. На посуде остались тёмные кольца. Повсюду валялись простыни и шёлковые платки. Насир знал, что происходило на этих крышах, и был рад, что правильно выбрал время.

Отбросив в сторону груду шёлковых подушек, Насир присел на корточки у края крыши. Серое небо ничем не выдавало истинного времени суток, но внизу, в вади[9], где вот-вот должна была состояться гонка, начинала собираться толпа: сарасинцы с тёмными волосами, смуглой кожей и печальными глазами. Его народ.

Глупые люди, которые пришли сюда, чтобы опустошить ларцы, сделав ставки на верблюдов.

С пренебрежительным вздохом Насир взглянул на шатры.

«Где же он?»

В поисках конфеты, оставшейся с прошлой ночи, Насир запустил руку в карман, да только вместо сладости нащупал прохладную круглую поверхность. Большим пальцем он погладил плоскую мозаику из верблюжьей кости. В одеждах Насира хранились солнечные часы, тусклые от старости, лазурные от окисла; стекло их давно треснуло. Когда-то они блестели на ладони султанши…

«Не время для воспоминаний, болван».

Насир, вздрогнув от эха отцовского голоса, вытащил мятую обёртку с финиковой конфетой.

При помощи маленьких радостей, как, например, отложенная на потом конфета или старые часы из прошлого, Насир напоминал себе о человеческих слабостях.

«Куда пропал треклятый мальчишка?»

К тому времени верблюдов уже вели в сторону арены, а Насиру следовало спуститься до того, как толпа станет непроходимой. Он нетерпеливо барабанил по камню, окутывая пальцы кремовой пылью.

«Я порву на куски этого…»

Неожиданно раздался скрип, и люк открылся. Насир повернулся к источнику шума. Спустя миг на крышу поднялся мальчик с острыми локтями. Барханный котёнок приветственно замяукал и принялся тереться о грязные ноги.

– Гляжу, ты не торопился. – Насир приподнял бровь.

– Я… Не серчайте, прошу. Фавда-эфенди меня не пускал.

Смуглая кожа мальчика-слуги была измазана грязью. Владельца Дар-аль-Фавды не считали уважаемым человеком, но раз мальчику вздумалось удостоить его титула эфенди, значит, так тому и быть.

– Всё готово, господин, – заверил мальчишка, как будто открыть тайну, где найти нужного Насиру человека, было грандиозной задачей.

Насиру понравилось, что мальчик не боялся разговоров. Страшился ли слуга самого Насира? Вероятно. Но разговаривать с ним не трусил.

Насир подыграл ребёнку, чуть кивнув.

– Благодарю тебя.

В ответ на благодарность мальчик выразил непомерное изумление, и, пока гордость раздувала его маленькую грудь, Насир любезно протянул финиковую конфету. Ахнув от удивления, юнец с потрескавшимися губами осторожно потянулся пальцами и с очевидным напряжением развернул восковую обёртку. Когда ребёнок слизнул сахар с грязных пальцев, у Насира сжался живот.

Всё, что ему доводилось видеть раньше, не выходило за рамки крови, слёз и тьмы. Но теперь… Надежда в глазах мальчишки; грязь на его лице; выступающие кости…

– Вы не могли бы… оказать ещё одну милость?

Насир моргнул, не веря ушам. Никогда прежде он не слышал, чтобы кто-то просил его о милости.

– Дети – рабы этих гонок, – осмелился мальчик. – Вы можете дать им свободу?

Насир бросил взгляд на вади, на детей.

– Не погибнут в гонках, так умрут в другом месте, – безразлично ответил он.

– Вы это не всерьёз, – заявил мальчик после долгой паузы.

С удивлением Насир обнаружил вспыхнувший в тёмных глазах гнев.

«И пусть сей огонь никогда не потухнет».

– Спасения ждут лишь герои-глупцы. Угощайся, ребёнок, и не думай ни о чём.

Своему же совету Насиру стоило последовать ещё много лет назад. Он повернулся, не сказав больше ни слова, и спрыгнул с крыши на землю.

Рядом слонялись стражники, одетые в шальвары и чёрные тюрбаны. Старшие из них носили простые таубы[10] до щиколоток и щеголяли густыми усами. Насир никогда не понимал столь ужасной моды на усы без бороды, зато эти вояки решили, что чем длиннее, тем лучше.

Недолго подождав в тени финиковой пальмы, Насир пригнул голову и слился с группой пьяниц, держащих путь на скачки. Они прошли мимо букмекеров, сидящих на низких стульях, и болельщиков, проклинающих заработанные гроши, которые ради азарта недолговечной игры пустили на ветер.

Лёгким шагом верблюды двигались в сторону вади. Дети в пыльных шальварах не отставали. Пальцы Насира дёрнулись, когда мужчина внезапно ударил мальчика кнутом. Пока из обиженных глаз струились слёзы, ребёнок потирал покрасневшее плечо.

Только в Сарасине месть воспитывалась с самого рождения.

Очень немногие возражали против участия детей в скачках, ведь чем легче всадник, тем быстрее верблюд. Поэтому жестокость по отношению к детям неумолимо продолжалась. Кровь в жилах Насира начала закипать, однако он успокоил дрогнувшие пальцы.

Чудовища не несут обязательств перед невинными.

Как только его пьяные спутники наконец-то достигли толпы, Насир, стиснув зубы от зловония, ускользнул прочь. Он протискивался мимо ликующих людей, обходил стороной барханных котят и детей, ищущих объедки.

Наконец Насир добрался до шатров.

Те немногие, куда он заглядывал, оказались пусты. Внутри располагались традиционные места с подушками для частных переговоров или личных мероприятий. Но вдруг Насир заметил оставленный мальчиком красный платок. Он лежал на камне возле седьмого шатра.

Рука потянулась к сабле.

Насир не знал свою жертву. Человек мог быть молодым или же стоять на пороге естественной смерти. У него могли быть дети, которым предстоит смотреть в безжизненные глаза и взывать к душе, что никогда не вернётся.

У жертвы есть имя.

И оно нацарапано на спрятанном в карман клочке папируса.

Насир скользнул в шатёр. Бежевые стены придавали внутреннему убранству мрачный вид затерянной пещеры. В свете, струящемся сквозь прорехи в ткани, вихрилась пыль. На грязном от песка ковре всюду валялись свитки и книги, а над ними, склонившись и что-то выписывая при свете фонаря, сидел седовласый мужчина.

Гам и возгласы толпы усиливались. Скачки начались, перекликаясь с кряхтением верблюдов и криками детей.

Мужчина тёр бороду, бормоча что-то под нос.

Насир нередко задавался вопросом, почему он вдруг перестал сожалеть о людях, на убийство которых его посылали. В какой-то момент сердце прекратило воспринимать всю чудовищность деяний, и даже тьма, омывающая земли Аравии, не имела к тому причастия. Таков был выбор Насира.

Он сам очернял своё сердце.

Наблюдая за спокойным поведением мужчины, Насир решил убить его, не поднимая шума. Однако заметил на свитках тексты, написанные на древнем сафаитском языке. Среди них был даже рассказ об умершем Ночном Льве, человеке смешанных кровей, который в надежде на трон Аравии устроил кровавую резню.

Историк. Мужчина, сидящий перед Насиром, был всего лишь историком. И за это его ждала погибель?

Насир глубже погрузил ногу в хрустящий песок.

– Ах, вот и ты. Долго же ты искал меня. – Историк поднял глаза.

В груди Насира вспыхнуло раздражение. Редко когда жертва вступала в разговоры, даже не пытаясь сопротивляться.

– Я не охотник. Я убиваю по приказу.

Мужчина улыбнулся:

– Правильно, хашашин. Но стоит одной голове упасть с плеч, остальное – вопрос времени. Ты уничтожил халифа, и с тех пор, будучи его советником, я ждал твоего появления.

Глаза мужчины преисполнились теплом, и Насир вдруг осознал, что добрый взгляд предназначается ему. Он был как благодарность слуги на крыше, только в сто раз хуже.

Никто не должен проявлять доброту к своему убийце.

– Овайс Хит, – едва слышно промолвил Насир. Имя, которое покоилось в кармане.

Голос старика будто намекал на принятие финала, отчего горькая ненависть вонзила клыки в сердце Насира.

Овайс был здесь ради детей, которых пытался освободить. К сожалению, он вынашивал и другие планы. Те, которые не имели ничего общего с покойным халифом. Любопытство вспыхнуло в душе Насира, ибо речь шла о предательстве. А в Аравии, если ты неверен султану – смерть неминуема.

Историк кивнул:

– Что ж. Покончи со мной. Но знай, что на мне всё не закончится.

– Вы толкуете об измене. Вся ваша работа – измена.

Насиру не следовало проявлять снисхождение. Ему стоило убить старика прежде, чем тот поднял свои карие глаза, а любопытство взяло верх.

Что за измена в изучении истории?

– А кто вершит правосудие над предателем султаном? – спросил Овайс. – Гамеку не надлежало убивать халифа, каким бы жестоким он ни был. Султан не имел права захватывать землю и прибирать к рукам армию Сарасина. Мы – один из пяти правящих халифатов. Подумай об этом, мальчик. Если в его владении находятся пять халифатов и султанская гвардия, зачем ему армия? Люди хранят молчание, опасаясь, что налоги взлетят. Да, на время мир восторжествовал, но ради чего? Моя работа лишь раскрывала причину перемен. Я рассуждал о том, почему на месте доброго султана вдруг появился тиран. Наша султанша никогда не связала бы жизнь с таким тёмным человеком. Что-то шевелится в тени, мальчик. И совсем скоро смерть станет наименьшим из наших кошмаров. – Овайс приподнял подбородок, обнажив морщинистую шею. – Покончи со мной, но помни, что работа моя продолжится через других. Возможно, однажды она продолжится через тебя, и Аравия вернётся к прежнему великолепию.

Слова его казались невозможными, ибо с рук Насира давно не смывалась кровь. Сердце его оставалось таким же чёрным, как то, которое Овайс надеялся исправить. Чего бы этот старик и его соратники ни пытались достичь, жизни их продлятся недолго. Благодаря Насиру число их сокращалось с каждым днём.

Сабля Насира запела, когда он освободил её из ножен. Овайс, вздохнув, надел на голову тюрбан. Карие глаза, окружённые складками стареющей кожи, ярко сверкнули в блеске лезвия; на губах вновь засияла улыбка. В тот же миг Насир вспомнил султана и сложенный в его руке папирус; вспомнил предупреждение Овайса. Он понимал всю абсурдность убийства. Абсурдность убийства человека за чтение.

Но он никогда не оставлял работу незавершённой.

Холодный металл коснулся кожи старика, и дыхание его тотчас перехватило. То был последний всплеск эмоций, прежде чем рука Насира пришла в движение, и кровь историка хлынула из раны. Где-то дети теряли отца. Внуки теряли самую большую любовь.

Вытащив перо из складок одежды, Насир обмакнул его в алую кровь и положил на грудь мертвеца.

Любой, кто увидит перо, сразу узнает убийцу Овайса. Узнает и поймёт, что месть невозможна.

Хашашин присел на корточки, закрыл мужчине глаза, поправил тюрбан.

– Покойся с миром, Овайс Хит мин Сарасин.

В последний раз наполнив лёгкие привычным запахом крови, Насир направился прочь.

Шатёр он оставил открытым, чтобы люди знали о смерти историка. Это была единственная честь, которую он мог оказать им: он позволил достойно похоронить старика. Пускай люди никогда не сочли бы Насира союзником, но в тот момент хашашин чувствовал, что так оно и есть.

Они были правы, ненавидя Насира, ведь хашашин убил больше, чем мог сосчитать. Когда-то это имело значение, но теперь убийство превратилось в рутину. Ещё один взмах сабли. Ещё одна поверженная душа.

Для народа он не был Насиром Гамеком, наследным принцем Аравии. Нет. Он был чистильщиком.

Принцем Смерти.

Глава 3

Шесть Сестёр Забвения стали причиной, по которой в Деменхуре всегда и во всём винили женщин. Зафира знала истину, и она ранила её подобно незаживающей язве.

Это слово, Охотница… Точно шип оно вонзалось в рану, вызывая желание стиснуть зубы. Зафира всегда была Охотником; всегда называла себя Охотником. Пусть она и убеждала себя, что лишь вообразила женщину в серебряном плаще, иллюзия стала напоминанием: что бы Зафира ни делала, её всегда обвинят.

Точно так же, как обвинили Сестёр Забвения. Сестёр, которые поставили на карту собственные жизни, чтобы привести даамову Аравию к процветанию. Теперь же о них вспоминают лишь тогда, когда слагают притчи о позоре.

Будь Сёстры мужами, Аравия не лишилась бы волшебства. Будь Сёстры мужами, не легло бы на халифаты проклятие, и всё бы осталось по-прежнему. Так, во всяком случае, проповедовал халиф Деменхура.

Зафира же думала иначе.

Стоя вместе с Сахаром на холме между родной деревней и Арзом, больше всего на свете она мечтала стать собой. Она верила, что негоже рассматривать женщин как недееспособных созданий, какими их видели мужчины Деменхура. Зафиру утешало лишь знание, что не все пять халифатов придерживаются столь извращённых взглядов. В Зараме, например, женщины сражались на аренах наравне с мужчинами. В Пелузии и вовсе правила женщина, окружённая Девятью Советницами.

Зафира нащупала капюшон. Покончи она с маскарадом, не слыхать ей больше похвалы. Разом все достижения обратятся в поводы для обвинений.

Дурное предчувствие грядущих трудностей не давало Зафире покоя.

«Что за мрачные мысли в столь светлый день свадьбы?»

В поле зрения появилась одинокая фигура, и Зафира испытала мимолётную тревогу, прежде чем разглядела мягкие черты лица и залитые солнцем локоны. Дин. Одна из четырёх душ, знающих о тайной личности Охотника Арза. Он ждал с клинком в руках, стоя непоколебимо против холодного ветра.

Зафира спешилась, толкнула Дина в плечо.

– Настанет день, и ты вместе со мной отважишься бросить вызов тьме.

Дин улыбнулся, не сводя глаз с Арза, а после произнёс излюбленную фразу:

– Но не сегодня.

Хлопья снега припорошили его кудри. Щёки с ямочками порозовели от холода; зелёный плащ вздыбился в области рук, накачанных за несколько месяцев в армии.

– Что так долго? – Дин сморщил нос. – Ясмин снимет тебе голову с плеч.

Зафира скривила губы.

– Точно не тогда, когда увидит оленя, которого я поймала к свадебному пиру.

Дин и его сестра Ясмин обладали одинаковой нежной красотой. Волосы, сияющие, как полированная бронза; округлые черты лица; тёплые карие глаза. Дин был красив как внутри, так и снаружи. Однако после смерти родителей он старательно изображал ненавистную Зафире улыбку, едва скрывая блуждающее в глазах мучение.

Красоту Дина омрачала лишь морщина на лбу. Зафира знала, что он плохо видит её лицо за капюшоном и шарфом, но, судя по его беспокойству, юноша видел достаточно.

– Ты в порядке? В лесу что-то случилось, я прав?

– Чуть напугалась, – ответила Зафира с улыбкой. Дин слишком хорошо её знал. – Тебе ли не знать, как это бывает.

Что-то промычав, Дин бросил взгляд в сторону тёмного леса.

– Он приближается?

Вопрос не требовал ответа. С каждым днём Арз становился всё ближе, острыми корнями расширяя границы, поглощая землю. Ежели деменхурцы полагали, что причиной погибели их станет бесконечный снег, – они глубоко заблуждались. Наступит день, и Арз поглотит их халифат, как и всё королевство, оставив за собой лишь шёпот кошмаров и чудищ.

– Прошлой ночью мне снился Шарр. Как будто я там очутился.

Зафира застыла. Шарр. Какова была вероятность дважды за утро услышать название этого заброшенного места? Шарр слыл островом зла, краем, от которого предостерегали в ночи при мерцании фонаря. Недосягаемым страхом, живущим по ту сторону Арза.

В прошлом, ещё до исчезновения Сестёр и волшебства, Шарр служил крепостью-тюрьмой. Нынче остров превратился в дикого, необузданного зверя со свирепствующими оазисами. Он тянулся к Аравии при помощи Арза, где каждое дерево воплотилось в стража его армии.

– Былые времена видел? Тюрьму?

Дин покачал головой. Взгляд стал отстранённым.

– Я попал в ловушку внутри громадного дерева. Мне грезилась тьма, похожая на дым. Шепчущие голоса. – Дин, сморщившись, взглянул на неё. – Много голосов, Зафира.

Она смолчала о шёпоте, который сопровождал каждое мгновение её жизни.

– Не имею понятия, что это значит, но зачем было являться ко мне именно сегодня? – Дин вздохнул.

– Сегодня, по крайней мере, у тебя появится отличный шанс отвлечься и не думать об этом. – Зафира коснулась руки Дина, и он обвил мизинцем её мизинец.

– Неужели я слышу оптимизм?

Зафира рассмеялась.

Стоило им свернуть к деревне, хрустя сапогами по льду, как лицо Дина тотчас обрело серьёзность.

– Помнишь Инаю?

– Дочь худого пекаря?

Никто в западных деревнях не пёк хлеб настолько отвратительно, как это делал худой пекарь. Его дочь обладала тихим голосом, настороженными глазами и густыми, как львиная грива, волосами.

Дин кивнул.

– Несколько дней назад пекарь неудачно упал, и, кажется, он больше не сможет ходить. Говорят, что Иная хотела продолжить дело отца.

У Зафиры сжался живот.

– Поутру, когда Иная открывала магазин, к ней нагрянули люди старейшины. – Челюсть Дина заметно напряглась, отчего Зафире захотелось снять напряжение пальцами. – Я был там, продавал шкуры старому Адибу. Один из них вытащил Инаю, другой тем временем швырнул за стойку человека, очевидно никогда не месившего хлеб.

– А через несколько дней Иная выйдет замуж и станет для него послушной женой, – закончила Зафира.

Дин что-то пробормотал, подтвердив предположение.

Старейшина в одиночку правил деревней. Впрочем, главы других деревень ничем от него не отличались. Все они слушали чепуху халифа, которую никчёмный султан Аравии должен был зарубить на корню, но почему-то не думал этого делать. В большинстве случаев Зафира не понимала, какой толк был от султана, если халифам всё равно дозволялось свободно командовать.

Хуже всего, что большинство жителей свято верили в каждое фальшивое слово. Если мужчины скажут, что жители деревни будут умирать от �